Annotation

Одиннадцатилетний Филип видит призрак своего отца, погибшего в автокатастрофе. Тот уверяет сына, что аварию подстроил его собственный брат, дядя мальчика. Призрак приказывает отомстить за свою гибель. Тем временем дядя Алан прибирает к рукам и семейный паб, и маму Филипа… «Клуб призрачных отцов» – это новое, провокационное прочтение «Гамлета» Шекспира с непредсказуемым финалом. Рассказчиком становится сам юный Гамлет (Филип), и на передний план выходят его внутренний мир и переживания. Помещая классический сюжет в современные декорации, Хейг не просто играет с классикой, щедро рассыпая по тексту «пасхалки», скрытые цитаты и остроумные перевертыши. Он открывает новые (и ошарашивающе актуальные) смыслы знакомой истории, показывает привычные образы в совершенно неожиданном свете.

- Мэтт Хейг

- Как я в первый раз увидел Отца после его смерти

- Король ЗАМКА

- Плохие Новости

- Муки

- Гуппи номер шесть

- Дядя Алан Опасен

- Щель в стене

- Вал Адриана

- Дискотека

- После дискотеки

- Микроавтобус

- Туктуктук

- Па-па

- Миссис Пейлфорт

- Редьярд Киплинг

- Рыбка-Ангел

- Человек, Который Разгромил Паб

- Варварство

- Sin[8]

- Мистер Фейрвью и Форель

- Четыре Слоя Земли

- Росс и Гари

- Добрый Пастырь

- Собачий шум

- Человек-паук 2

- Голодная Школа

- Сто Миль

- Регби

- Хэллоуин, Мажоры, Привидения и Терри-Сонный Глаз

- Молитвенная установка

- Молчаливый Партнёр

- Суббота в Boots

- Золотой Дом

- Танцующая Королева

- Призрачный Ветер

- Рыба в море

- Мистер Вормвуд и температура плавления металлов

- Рэй Рэй Гудвин

- Проводник перемен

- Убийство Гонзаго

- Рабы

- Цвета в аквариуме

- Викторина в Пабе

- Под H-воротами

- Столбование

- Бомба для Ванны

- Зонт из Звёзд

- Фурии

- Машина Времени

- Настоящий Дядя Алан

- Долгоножка

- Карманные Деньги

- Император Нерон и Мама Императора Нерона

- Кондомат

- Тикающие Часы

- Тик-Так Тик-Так

- Возвращение Домой

- Диазепам

- Смотрим с Мамой Телевизор

- Тикающие Дни

- Кап-Капы и Виндзорский Узел

- Свадьба

- Автосервис

- В Объятиях Морфея

- Голоса за Стеной

- Этот Ублюдский Город

- Плевать в Траву

- Призрачные Слова

- Ушёл и Умер, Ушёл и Умер

- Мистер Фэйрвью Заставляет Меня Сказать Правду

- Кое-Кто Зашёл Повидать Меня

- Бумажная Птица

- Стояние на Мосту

- В Реке

- В Белой Воде

- Лёжа в Иле

- Люди, Которые Приходят и Сидят в Кресле

- Первый Раз, Когда Я Проснулся

- Второй Раз, Когда Я Проснулся

- Птица за Окном

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

Мэтт Хейг

Клуб призрачных отцов

Matt Haig

The dead fathers club

Copyright © Matt Haig, 2006

© Мария Крупник, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство Лайвбук», оформление, 2020

Как я в первый раз увидел Отца после его смерти

Я спустился по лестнице, открыл дверь и сделал шаг в барный зал, в дымку. Все голоса тут же стихли, словно я был призраком.

Наша Барменша Карла наливала пинту. В ушах у неё были серьги-кольца, а в глазах – усталость. Она улыбнулась мне и только хотела что-то сказать, но тут пиво полилось через край.

Дядя Алан, брат Отца, сидел здесь же, в таком тесном костюме, что шея его словно переливалась через воротник, как пиво из кружки. Его большие руки всё ещё были черны от работы в Автосервисе, они накрывали руки Мамы. Её голова склонилась в печали, его голова тоже опускалась всё ниже, а потом он своим взглядом поднял мамину голову. Он продолжал что-то говорить Маме, а на меня лишь взглянул мельком, но ничего не сказал. Он снова перевёл взгляд на Маму и всё заливал ей, чтобы она забыла Отца.

Бабуля сидела на лавке в сторонке, со своими серебряными спицами, и пила красный, как кровь, сок из стакана.

Она сощурилась, увидев меня, и от этого её лицо стало ещё морщинистее. Её высохшая, как у скелета, рука позвала меня: «иди, иди сюда», – я подошёл и сел рядом, а она уставилась на меня и сначала ничего не говорила. Она оглядела всех вокруг и – ссссс – присвистнула от боли, как будто её прокололи, и воздух выходил из неё тонкой струйкой.

Чуть погодя, она сказала:

– Эх-х, дорогуша моя, не тужи. Всё как-то образуется, сынок.

Бабуля живёт в Сандерленде и говорит на сандерлендском. Мама тоже там когда-то жила, но она этот городок ненавидит. Называет его Городом-Призраком. Она не общается на сандерлендском, только иногда с Бабулей. Обычно она говорит нормально.

Бабуля сказала:

– Теперь ты не дитятко малое, сынок. Теперь ты хозяин в доме.

Мне одиннадцать, так что никакое я не дитятко, но и не хозяин, но я не стал ей возражать, только покивал слегка, и тут подошла Карла и принесла мне стакан «Пепси».

Карла произнесла своим лягушачьим голосом:

– Вот твой «Пепси», утёночек.

Поставила стакан на стол и улыбнулась мне тонкими губами. Она почесала свою шелушащуюся руку, улыбнулась Бабуле и отправилась обратно за стойку.

Бабуля ещё продолжала что-то говорить, а я просто пил свой «Пепси» и смотрел на людей вокруг. Думаю, большинство из них были рады, что Паб открыт. Они говорили громче, чем на похоронах. Похороны всегда заставляют людей говорить тише, а пиво – громче, так что теперь их голоса звучали примерно на уровне нормы.

Все завсегдатаи были на месте. Большой Вик и Лэс сидели у барной стойки, курили сигары «Гамлет» и болтали с Карлой.

Карла постоянно болтала с мужчинами с тех пор как развелась и перестала падать и набивать синяки. Мама говорила Отцу, что Карла – Старая Перечница, но она её любила. Не знаю, старше ли Карла Мамы – я учусь в одной параллели с её двойняшками, но выглядит она старше.

Лэс не выглядел особо радостным, но он никогда таким не выглядел, поэтому Отец и называл его всегда Les Misérable[1]. Когда я смотрел на них, Большой Вик поймал мой взгляд. Обычно, заметив меня, он говорил что-нибудь смешное, например:

– Эй, Филип, твой черёд всех угощать.

Но сейчас он отвернулся, едва только встретился со мной взглядом, как если бы смотреть мне в глаза было опасно или заразно, или будто мои глаза – лазеры, что могут разрезать его напополам.

Я посмотрел в сторону Мамы и Дяди Алана. Мне хотелось, чтобы Дядя Алан перестал уже держать её руки. И он перестал, когда к ним подошла Ренука и заговорила с Мамой. Ренука – лучшая мамина подруга, они ходят на степ по понедельникам и четвергам, где целый час скачут по платформе, чтобы подтянуть свои задницы. Ренука на этой неделе провела много времени с Мамой и заварила 700 чашек чая. Дядя Алан выглядел раздосадованным, потому что, когда говорит Ренука, никому и слова не удаётся вставить, она просто не оставляет шанса.

Я продолжал осматривать Паб, а Бабуля всё что-то говорила мне, и вот тогда-то я его и увидел. Тогда-то я и увидел впервые Призрак Отца.

Король ЗАМКА

Считается, что ты должен испугаться, когда видишь привидение, но я не испугался, потому что это ощущалось нормально, что странно, ведь я раньше никогда не встречал призраков. Он просто стоял там, в дыме сигары Большого Вика, и смотрел прямо на меня и не боялся моего взгляда в отличие от других.

Карла разливала напитки совсем рядом с ним, но не замечала его, и я оглянулся вокруг и понял, что кроме меня никто его не замечал. Закончив с напитками, Карла прошла сквозь Призрак Отца, чтобы взглянуть в зеркало, на котором было написано: «Замок и Сокол», потому что так назывался наш Паб.

Призрак был одет так же, как Папа, когда я видел его в последний раз. Это было за завтраком в тот день, когда он умер. Я тогда разозлил его, попросив купить PlayStation. Он был в футболке с надписью: «Король Замка», и слово «ЗАМОК» было написано красными заглавными буквами, такими же, как на вывеске нашего Паба. Только сейчас все цвета казались немного приглушёнными, потому что Папа был бледен и просвечивался, как призраки в Особняке с привидениями в Диснейленде, и по его волосам струилась кровь.

Бабуля спросила меня:

– Что случилось, котёночек?

Она повернулась, чтобы посмотреть, куда я уставился, но ничего там не увидела, а Призрак Отца теперь рукой звал меня следовать за ним.

Я сказал Бабуле, что мне нужно в туалет.

Я прошёл мимо стойки, и через весь зал к офису, куда Призрак Отца просочился сквозь дверь.

Я проверил, не следит ли кто-нибудь за мной, но никто не смотрел в мою сторону, и тогда я открыл дверь, потому что проходить насквозь я не умел. Призрак Отца стоял в углу у стола, и компьютер был включён, что было странно. Он кивнул на дверь, и я закрыл её, и потом он сказал: «Не бойся».

Я ответил, что не боюсь.

Его голос был прежним, только звучал по-другому, тише, как будто издалека, но я мог слышать его чётче, чем когда-либо раньше. Это может показаться странным, но так оно и было.

Второе, что он сказал, было: «Прости меня».

– За что? – спросил я.

«За всё», – ответил он.

И когда он это сказал, я подумал, что он говорит о прошлом, когда он был жив, но сейчас я в этом не уверен.

Я пересёк комнату и подошёл прикоснуться к нему. Моя рука прошла насквозь, и я ничего не почувствовал, разве что стало немного теплее, но, может, я это себе напридумывал.

Не думаю, что Призраку Отца это понравилось, но он ничего не сказал, а я так больше не делал.

– Ты призрак?

Это был глупый вопрос, но я не знал, что ещё сказать.

«Да», – ответил он.

– Где ты был? – спросил я.

«Я не всё время здесь. Я включаюсь и выключаюсь», – сказал он.

– Как лампочка?

Он грустно улыбнулся и ответил: «Да, как лампочка. Это трудно контролировать, но я стараюсь».

– А ты приходил в Паб раньше?

«Ты тогда спал», – кивнул он.

Потом я спросил, видит ли он других призраков, и он сказал: «В Ньюарке полно призраков, и к этому приходится привыкать, потому что они все из разных времён».

– Это, наверное, очень странно видеть всех этих призраков.

«Да».

Потом он помолчал секунду и сказал: «Филип».

– Что? – спросил я.

Если честно, я не хотел знать, что он ответит, потому что по голосу было ясно, он собирается сказать что-то плохое, как когда Дедушка умер.

«Я должен тебе кое-что рассказать», – сказал он, остановился на минуту и посмотрел на дверь.

Я не мог понять, почему он смотрит на дверь, и тут вошёл Дядя Алан, а он никогда не заходит в офис. Дядя Алан взглянул на компьютер и сказал: «Мама послала меня за тобой».

Он улыбался, и его большие руки держали стакан с виски на его большом животе. Он подошёл, взял меня за плечо и спросил:

– Ты в порядке, Филип?

– Да, – ответил я.

– Это был трудный день для всех нас, – сказал он.

– Да.

Мне хотелось, чтобы он поскорее убрал руку с моего плеча.

Я видел, как Призрак Отца смотрел на него. Смотрел так, как ни на кого никогда раньше не смотрел, и уж тем более на своего брата. Я понял, что ему не нравится присутствие Дяди Алана в офисе. Поэтому я сказал, что вернусь через минуту, только найду кое-что.

Дядя Алан вздохнул, и в воздухе сразу запахло виски, он ещё собирался что-то сказать, но он не был мне отцом, поэтому Дядя просто вышел и закрыл за собой дверь.

Потом я посмотрел на Призрак Отца, он мерцал и кричал, но почти неслышно, потом он вернулся и сказал: «Мне, похоже, недолго осталось».

Потом он растворился секунд на пять и вернулся.

Он пытался говорить, но всё, что я мог услышать «Это не был…»

Он пытался снова и снова.

«Это не был…»

«Это…»

«Это был…»

«Это не был…»

«Это не был слу…»

Он исчез.

– Пап, Папа, Пап! Вернись! Вернись! – закричал я.

Но он не вернулся.

Потом я услышал голос:

– Ох, Филип.

Это был мамин голос. Я не знаю, как долго она там была, и Дядя Алан теперь стоял за её спиной, положив руки ей на плечи. Она не чувствовала холода по спине так, как это чувствовал я.

Плохие Новости

Отец погиб, потому что его машина врезалась в ограждение моста на окраине Келхэма – деревни недалеко от Ньюарка. В East Midlands Today показали фото с места аварии. На снимке было видно, что машина зависла на краю моста, как будто собирается упасть в реку Трент. Все окна были разбиты и покрыты паутинами трещинок. Дикторша в новостях говорила, что мост теперь, наверное, закроют на два месяца, как будто мост имел хоть какое-то значение.

До того, как мы увидели эти новости, к нам заходил полицейский. Я знал его, он уже приходил в Паб поговорить с отцом. Лицо полицейского было похоже на пустую тарелку, и он долго открывал и закрывал рот, но ничего кроме воздуха из него не выходило.

Я подсматривал за ними с лестницы, так что меня никто не видел, а я не мог хорошо разобрать, о чём они с Мамой говорили, но я понял, что-то не так, по тому, как полицейский держал фуражку у себя на груди.

Потом они ушли в офис и закрыли дверь, и я ничего не слышал целую вечность, а потом услышал Маму. Она завыла, как ВОЛЧИЦА, и от этого воя у меня заболел живот, и я закрыл глаза, стараясь услышать, что говорил полицейский, но всё, что он говорил, было: «Простите…», и он всё повторял и повторял:

– Простите.

– Простите.

– Простите.

Я знал, что он не сделал ничего плохого, ведь он полицейский, а полицейские говорят «простите», только когда что-то очень плохое случилось. Уже тогда я понял, что это за боль засела у меня внутри. Я видел, как уходил полицейский, и фуражка уже была у него в руке, а не на груди, как будто он принес в ней Плохие Новости и выпустил их. Я увидел Маму, а она видела и не видела меня. Она забилась в угол зала, там, где батарея, сжалась в комок и плакала, обхватив голову руками, немного раскачиваясь, и бормотала:

– Нет, нет, нет, нет, нет…

Всё вокруг нас выглядело как обычно, но крупнее. Я хотел подойти и сказать, что всё будет хорошо, но это было бы враньём, поэтому я просто сидел там и ничего не делал.

Муки

Призрак Отца вернулся позже, когда все ушли из Паба, а я был в своей спальне.

Он замерцал, и сначала казалось, что ему слишком больно говорить, но потом он произнёс: «Филип, не бойся меня».

– Я не боюсь, – ответил я.

«Я должен тебе кое-что рассказать».

Он исчез и тут же появился снова.

«Это не был несчастный случай», – сказал он.

– Что? – сказал я.

«Это не был несчастный случай, сынок».

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

«Выгляни в окно», – сказал он.

– Что?

«Выгляни в окно», – повторил он.

Я выбрался из кровати, пролез под шторами и выглянул в окно на парковку. При свете уличных фонарей было видно, что парковка пуста, на ней торчала лишь одинокая Крошка Ка[2].

«Ты их видишь?» – спросил он.

– Кого? – спросил я.

«Там, у Контейнеров для Стекла», – сказал он.

Я посмотрел на три Контейнера для Стекла, которые Городской Совет заставил отца установить на краю парковки.

Слева была тележка из супермаркета с пакетом, намотавшимся на колесо, он трепыхался на ветру, как будто пытался вырваться и улететь.

«Справа от них», – сказал Призрак Отца.

Я посмотрел в другую сторону, но ничего не увидел, только стену с бетонными столбами и недостающей одной плитой.

«Они все там, неужели ты не видишь?» – спросил он.

– Кто? – спросил я.

«Клуб».

– Какой Клуб?

«Клуб Призрачных Отцов», – сказал он.

Я до боли напряг глаза, чтобы хоть что-то увидеть, но по-прежнему ничего не смог рассмотреть.

Я выбрался из-под шторы и спросил:

– Что такое Клуб Призрачных Отцов?

Я слишком громко это сказал, потому что услышал, как Мама заворочалась в соседней комнате, она всё ещё не спала.

– Филип, – позвала она.

– Что? – ответил я.

– Что ты там делаешь?

Я посмотрел на Призрак Отца. Он приложил указательный палец к губам и отрицательно качал головой.

Он сказал: «Мама не должна ничего об этом знать».

Я ничего не ответил.

– Постарайся немного поспать, – сказала Мама.

– Хорошо, – ответил я.

– Спокойной ночи, – сказала она.

– Спокойной, – ответил я.

Больше я ничего не говорил, просто слушал рассказ Призрака Отца о Клубе Призрачных Отцов.

Клуб Призрачных Отцов – это духи отцов из Ньюарка, которые встречаются у Паба, потому что большинство из них ходили в него при жизни, он ведь самый старый в городе.

Они не встречаются внутри, так как там призраки могут с большей вероятностью рассеяться, чем на улице, и если ты призрак, тебе в общем-то без разницы, где быть, ведь ты не чувствуешь холода и ноги у тебя не устанут от долгого стояния.

Я спросил шёпотом, чтобы Мама не услышала:

– Есть ли в Клубе Призрачных Отцов римляне?

«Римляне?» – спросил Призрак Отца.

– Ага, римские солдаты? – кивнул я.

«Нет, – сказал он, – но есть Викторианец».

– О!

Викторианцы – это, конечно, не римляне, но Призрак Отца, казалось, огорчился, что меня не заинтересовал их Викторианец, поэтому я спросил:

– Как его зовут?

«Никто не знает его имени, поэтому все зовут его просто – Викторианец», – ответил Призрак Отца.

– Почему бы не спросить у него имя? – спросил я.

«Он не разговаривает», – ответил он.

Я забрался в постель и снова спросил:

Ему отрезали язык?

«Нет», – ответил он.

Какое-то время Призрак Отца ничего не говорил, просто стоял там, а я смотрел на него и видел свой аквариум сквозь его живот.

Потом Призрак Отца произнёс: «Муки захватили его».

– Муки? – спросил я.

«Они ждут каждого призрака в конце», – ответил он.

Я натянул одеяло повыше и спросил:

– Что такое эти Муки?

Он рассказал мне о Муках, и когда он говорил, я чувствовал, как кровь леденеет у меня внутри. Закончив рассказ, Призрак Отца немного потускнел, замерцал, его лицо исказилось в крике, но самого крика я не услышал. Потом он сказал: «Большинство призраков страдают в одиночку, но гораздо легче, когда есть с кем поговорить».

Тогда я спросил:

– Для этого вам нужен Клуб?

Мне показалось, что он ответил «Да», но точно я не знаю, потому что он вдруг растворился и ушёл к Мукам.

– Папа? Пап? Папа? – звал я его, но он не вернулся.

– Филип? – позвала меня Мама.

Я не ответил, накрылся одеялом с головой, но никак не мог заснуть.

Гуппи номер шесть

Было раннее утро, а я думал о том, что Призрак Отца имел в виду, когда сказал, что всё это не было несчастным случаем. Я хотел, чтобы он вернулся и всё объяснил, но его не было. Я выглянул в окно, смотревшее на Контейнеры для Стекла, но его там тоже не было. В общем, я просто сидел на кровати и разглядывал своих тропических рыбок в аквариуме.

Я думал, что это должно быть странно – жить в аквариуме, плавать и ждать, когда сверху упадёт корм. Я не мог себе представить, приятно или нет быть рыбкой в аквариуме и ничего не делать. «Это должно быть приятно, – думал я, – ведь рыбки не дерутся и ладят друг с другом». Неоны, Гуппи, Моллинезии и Скалярии – они никогда не кусали друг друга. Я всё смотрел и смотрел, и вдруг понял, что что-то было не так, была там какая-то странность. Я сосчитал Гуппи.

Я искал ещё один большой хвост, но его не было видно, поэтому я поднял крышку и почувствовал на лице тепло от воды. Я увидел всплывшую вверх брюшком гуппи, она была совершенно белая, так происходит, когда гуппи гибнут. Цвет уходит, и остаётся тело, только белое тело. Остальные рыбки продолжали плавать внизу, их не тревожило то, что однажды и они вот так же всплывут на поверхность кверху брюшком и с них полностью сойдет цвет, и я спросил себя: «Куда же девается цвет?» Я этого не знал.

Я достал сачок и выловил Гуппи, и когда сетка оказалась в воде, рыбы напугались и быстро расплылись в стороны, им приходилось разворачиваться, ведь маленький аквариум не река, как, например, Амазонка, откуда они родом. Я достал Гуппи и позволил воде капать с сачка, как будто это дождь, как будто это слёзы, и я сказал:

– Всё хорошо. Сачка больше нет.

Все оставшиеся рыбки успокоились, когда я убрал сачок, и всё стало как обычно.

Сачок я отнёс в туалет, вытряхнул гуппи в унитаз, дёрнул цепочку, и теперь рыбка освободилась из своего аквариума и плыла к реке, пусть и не к Амазонке. Я вернул сачок на место. Втянул носом сопли и проглотил их. Я слышал, как Мама ворочается в постели, а через минуту зазвонил телефон, и я побежал вниз по лестнице, чтобы ответить, пока Мама ещё спит.

Я поднял трубку и сказал:

– Алё.

Женщина на другом конце говорила:

– Алё? Алё? Это Филип?

Я узнал этот голос, от него мурашки бегут, как будто тебе по шее пёрышком провели. Это была Миссис Фелл, учительница истории.

– Да, – ответил я.

Это был первый раз, когда я говорил с Миссис Фелл, после урока, на котором мы рисовали Семейное Древо.

Она сказала:

– Здравствуй, Филип. Это Миссис Фелл. Я просто хотела узнать, как твои дела?

Я соврал, сказав, что всё в порядке.

Было странно говорить с Учительницей по телефону. Даже с такой как Миссис Фелл. Страннее, чем говорить с Призраком Отца.

– Все беспокоятся о тебе в школе, – сказала она.

«Чего они беспокоятся», – подумал я, но не сказал этого.

– Мы очень ждём встречи с тобой, – сказала она.

Я не знал, что сказать, и только одно слово засело у меня в голове: «Да» – его я и использовал.

– Твоя Мама дома, Филип? – спросила она.

– Да, – ответил я.

Я хотел сказать что-нибудь о Римлянах, но промолчал.

Она заговорила таким голосом, как будто стояла на цыпочках:

– Она сможет со мной поговорить?

– Да, я схожу за ней, – ответил я.

Потом я позвал:

– Мам! Мам! К телефону!

Мама выбралась из постели и спустилась вниз с заспанным видом и растрёпанными волосами и взглядом спросила:

– Кто это?

– Из школы, – сказал я.

Мама взяла трубку и грустным голосом сказала:

– Алё? Да, да, конечно. Да. Нет. Да, мы стараемся. Нет. Нет, кажется. Нет. Да. Да, конечно, я думаю, он будет. Мне кажется, ему хочется. Мне кажется, это пойдёт ему на пользу. Да. Обязательно. Спасибо. А, это. Ох. Спасибо. До свидания.

Мама повесила трубку и сказала, зевая:

– Она только хотела проверить, что ты поедешь на экскурсию к Валу Адриана. Она считает, что поездка пойдёт тебе на пользу. Я сказала, что ты едешь, как и собирался.

– Но… – возразил я.

Только не придумал ничего, что можно было бы сказать.

Пока Мама приводила себя в порядок в ванной, я сидел и смотрел на пять гуппёшек и неожиданно увидел отражение в аквариуме. Это не было похоже на обычное отражение. Это было как бы отражение отражения. Я обернулся, и это был Призрак Отца.

– Папа? – вскрикнул я.

«Тише», – сказал он.

Он приложил палец к губам, а потом досказал мне то, что не успел раньше.

Он поведал о мужчине, что тоже был членом Клуба Призрачных Отцов, его звали Рэй Гудвин.

Рэй Гудвин был первым призраком, кого встретил Призрак Отца после того, как выбрался из машины, и он-то и рассказал ему о Клубе.

Рэй Гудвин был шахтёром, потерявшим работу и убитым одиннадцать лет тому назад, за год до того, как Папа купил Паб, в тот год ещё я родился.

Я спросил:

– Как его убили?

Призрак Отца помедлил минуту, будто не знал ответа, и ответил: «Я не знаю. Рэй говорит обо всём, кроме этого».

Я сначала не понимал, почему Призрак Отца рассказывает мне о Рэе Гудвине, но потом он сказал, что Рэй – это тот, кто рассказал ему всю правду о призраках.

ПРАВДА О ПРИЗРАКАХ

1. Только люди, которых УБИЛИ, становятся призраками.

2. Некоторые призраки, как Отец, узнают о том, что их убили, только после смерти, но они всегда узнают об этом.

3. Всех призраков ждут Муки.

4. Муки прекратятся только тогда, когда призрак перестанет быть призраком.

5. Призрак может перестать быть призраком, только когда свершится Месть.

6. Призрак Отомщён только тогда, когда его убийца будет убит.

7. Не все Живые могут видеть призраков, только некоторые из Живых, и обычно это дети призраков.

8. Если Живой не Отомстит Немедленно, призрак останется призраком навсегда.

Дядя Алан Опасен

Я промолчал, потому что не понял. Я просто уставился на Призрак Отца и смотрел, как чёрные Моллинезии и пять гуппёшек в аквариуме плавали вместе, как облачко.

Он сказал: «Все призраки были убиты».

Я слышал, как Мама выходит из душа. Она позвала:

– Филип? У тебя всё хорошо? Филип?

Призрак Отца сказал: «Скажи „да“, Филип».

– Да, – сказал я громко.

«Я должен тебе рассказать, Филип. Я должен сказать всё тебе, ведь ты единственный, кто может меня видеть», – сказал Призрак Отца.

– В новостях передали, что там никого не было, – прошептал я.

Он покачал головой: «Не было».

«Тормоза в машине не работали. Я выжал до упора, но ничего не было, пшик», – сказал он.

– Ох, – сказал я.

«Кто-то это сделал. Кто-то специально сломал мне тормоза, Филип. Кто-то, кто знает всё про машины», – сказал он.

Слова дважды вошли в меня. Сначала это были просто слова, а во второй раз, после того как Призрак Отца всё сказал, они звук за звуком ввинчивались в мой мозг.

Кто-

то,

кто

зна-

ет

всё

про

машины.

Последнее слово звучало громче, как если бы оно было из больших букв – МАШИНЫ.

А потом он сказал именно то, о чём я думал в тот момент, так что мне сперва показалось, что это голос в моей голове говорит, но это он произнёс: «Это был твой Дядя Алан».

Я сказал:

– Нет.

«Он хочет заполучить этот дом. Он хочет твою Маму. Он всегда завидовал», – сказал он.

– Нет, – сказал я.

И Призрак Отца сказал: «Я видел его. Я видел его, Филип. Я видел, как он просил прощения. Он говорил „ПРОСТИ“, Филип. Я видел его проезжающим через мост в поисках улик. Я знаю, что это был он, Филип».

Он посмотрел на меня и снова произнёс:

«Я знаю, что это был он».

«Ты должен верить мне».

«Я знаю, что это был он».

– Нет, нет, нет, – сказал я.

«Дядя Алан опасен, – сказал он. – Он убьёт всякого, кто встанет на его пути, Филип. Включая тебя, Филип. А что случится, когда Мама ему наскучит? Он убьёт и её, Филип».

Слова прилетали мне в грудь, как удары, и приходилось делать усилие, чтобы не забыть как дышать, и не оставить легкие без воздуха.

«Ты должен остановить его, Филип», – сказал он.

– Я расскажу всё полиции.

«Ты не можешь рассказать это полиции, Филип, у тебя нет доказательств», – сказал он.

– Но ты же его видел.

«Слова призрака не считаются доказательством».

– Я расскажу Маме.

Он очень рассердился: «Нельзя ничего говорить Маме, Филип. Это подвергнет вас обоих ещё большей опасности».

– Я скажу ему оставить нас в покое.

«Нет, нет, Филип, – сказал он. – Он не будет тебя слушать».

– Что же мне делать? – спросил я.

Он стоял там, и его лицо оставалось неподвижным целую вечность, как будто он был прозрачной фотографией, а потом заговорил голосом, от которого всё в моей груди сжалось ещё сильнее.

«Ты должен его убить, Филип.

Ты должен ОТОМСТИТЬ за меня».

Щель в стене

После того как Призрак Отца исчез, я спустился вниз и пошёл к книжным полкам в офисе и взял книгу «Самое Жуткое Убийство». Когда я выходил из офиса, Мама стояла на лестнице, она нанесла Макияж на лицо и надела узкие джинсы и белый топ с маленьким крокодильчиком.

– Что там у тебя за спиной? – спросила она.

– Это книга про Римлян, – ответил я.

Она хлопнула в ладоши и произнесла своим «Возьми Себя В Руки» тоном: «Так, пойдём, ты должен собраться. Нам надо снять тебе немного денег для поездки к Валу Адриана».

Я пошёл наверх к себе, спрятал книгу под кроватью и собрался.

Когда мы добрались до Щели в Стене, она набрала номер, что-то скрипнуло, и она снова набрала номер, и снова тот же скрип, она снова набрала номер и произнесла:

– Нет.

Я посмотрел на неё, а она шептала:

– Нет. Почему? Нет.

Тогда мы зашли в банк и встали в очередь, и ждали, пока не вышла огромная жирная тётка и не спросила:

– Кто-нибудь платит чеком?

Мама сказала:

– Нет, но банкомат только что съел мою карту.

Огромная жирная тётка сказала:

– Вам нужно обратиться в Справочную.

Мама сказала:

– Деньги поступили три дня назад, с картой всё в порядке.

Огромная тётка сказала:

– Вам смогут помочь в Справочной.

– Обычно это решается на месте, – сказала Мама.

Огромная жирная тётка сказала:

– Справочная там.

Она указала в сторону Справочной, и мы с Мамой направились к табличке, похожей на большой чёрный Чупа-Чупс. Мы ждали там довольно долго, потому что один старик в старом пальто ругался с сотрудницей, которая кивала ему и говорила что-то, что бесило его ещё больше.

Я разглядывал людей вокруг, и все они выглядели очень грустными, за исключением тех, что были за стойками, и тех, что смотрели с рекламных плакатов и буклетов. Все люди на постерах выглядели очень счастливыми, все они улыбались. За их спинами всё было бело, как будто они в Раю.

Мама подошла к стойке, где сидела сотрудница с глазами как у робота и широкой улыбкой.

– Банкомат только что съел мою карту. Не понимаю почему.

– Так, это ваш банк? – спросила сотрудница.

– Да, я пыталась снять деньги с моего…

У сотрудницы на именном значке было написано: Дженис Гринфилд.

– Так, я уточню несколько деталей и смогу проверить это в компьютере.

Дженис Гринфилд задавала вопросы, а Мама отвечала.

– Кэрол Нобл, верно? Миссис? – спросила Дженис Гринфилд.

– Да, – ответила Мама.

Дженис Гринфилд улыбнулась и ввела данные в компьютер.

– Так, да, вы превысили ваш лимит, – сказала она.

– Нет, я не могла, не, я… – сказала Мама.

– Так, согласно нашим данным, вы сделали ряд платежей и превысили ваш лимит, – сказала Дженис Гринфилд.

– Деньги поступили вчера, – сказала Мама.

– Так, – сказала Дженис Гринфилд.

Она допечатала ещё что-то в компьютере и сказала:

– Верно. Да, всё здесь. Только это по-прежнему не покрывает всех расходов.

Мама обернулась и посмотрела на очередь грустных людей и тихо спросила Дженис Гринфилд:

– Как я могу получить карту обратно? Она нужна мне сегодня.

– Так, ну, я посмотрю, если мы сможем втиснуть вас в очередь к Специалисту по работе с клиентами.

Она заглянула в большую книгу, покивала книге, улыбнулась Маме и произнесла:

– Да, если только вы согласитесь пройти за мной, Миссис Нобл.

Мы пошли за Дженис Гринфилд к каким-то креслам. Она ушла, а потом из двери появился мужчина со странными плечами и в очках.

– Миссис Нобл, – произнёс он, и Мама пошла за ним в комнату, а я остался сидеть один в кресле.

И тут Призрак Отца возник прямо передо мной в банке.

«Осталось мало времени», – сказал он.

– Для чего? – спросил я.

«Чтобы убить Дядю Алана», – ответил он.

– Почему? – спросил я.

«Каждый год моей жизни превращается в день», – ответил он.

– Как? – спросил я.

Мужчина с портфелем и длинным, как меч, зонтом прошёл сквозь Призрак Отца, посмотрел на меня, как на психа, и вышел вон из банка.

Призрак Отца сказал: «Это Время Небытия».

– Что такое Время Небытия? – спросил я.

«Это время, когда должна свершиться Месть», – сказал он.

– А что будет, если она не свершится? – спросил я.

Он сказал: «Мой Дух никогда не будет знать покоя, и я буду обречён на вечные Муки. Рэй Гудвин говорит, что они делаются всё хуже и хуже, пока каждый призрак не становится таким же безмолвным, как Викторианец. Рэй пытался избежать Мук, но не смог. Он невидим. Даже для его дочери. Но у меня есть ты, Филип. Ты можешь помочь мне избежать этого, Филип. Ты должен помочь мне Покоиться с Миром».

Я не хотел, чтобы Отца терзали Муки, и я спросил:

– Сколько длится это Время Небытия?

Он сказал: «До моего следующего дня рождения».

День рождения Отца был 10 декабря. Тогда было 25 сентября.

Призрак Отца сказал: «У тебя 11 недель, Филип».

– 77 дней, – сказал я, сосчитав в уме.

Отец ответил: «Да».

– Я еду на Вал Адриана, – сказал я.

Он кивнул и произнёс: «Ты должен поехать. Ты должен вести себя так, будто всё нормально. Иначе ты подвергнешь Маму большой опасности, Филип. Ты должен всё сделать, когда вернёшься. 10 декабря кончится наше время».

– 10 декабря, – повторил я.

Призрак Отца сказал: «Если ты когда-нибудь любил меня, Филип. Если ты только когда-нибудь любил меня, ты позаботишься о моём упокоении».

Я не хотел, чтобы Отец терпел Муки вечно, поэтому я ответил:

– Я всё сделаю.

Он сказал: «Ты хороший сын».

Тут Мама вышла из комнаты и спросила:

– Филип, с кем, чёрт ПОБЕРИ, ты разговариваешь?

Призрак Отца смотрел на меня и говорил: «Не говори ей, Филип, ей нельзя знать».

Я ничего не ответил, и она заглянула мне в глаза и увидела там что-то, от чего перестала на меня сердиться. Она вышла, и я пошёл за ней.

– Чёртов идиотский банк, – сказала она.

Призрак отца потух, когда мы дошли до нашей Крошки Ка, и Мама тоже как-то потухла и молчала.

Мы поехали не той дорогой, и я гадал, куда же мы едем, пока мы не остановились у Автосервиса Дяди Алана.

Дядя Алан владеет Автосервисом вместе с ещё одним человеком, которого зовут Мистер Фэйрвью. Мистер Фэйрвью – религиозный фанатик, он никогда не появляется в Автосервисе, потому что он не МЕХАНИК, как Дядя Алан.

У Дяди Алана много денег, как и у Мистера Фэйрвью, а когда у тебя много денег, ты дружишь с другими богатеями, тоже вроде как Клуб, получается.

Дядя Алан как-то хотел дать Отцу денег и получить половину «Замка», но Отец отказался, и они с Мамой поскандалили, и Мама даже разбила бело-голубой салатник, который они купили на каникулах на Майорке. На тех самых каникулах, когда мы катались на Катере с Прозрачным Дном и смотрели на рыб под водой.

Мама взглянула в зеркало в машине и сказала:

– Я на минутку, Филип.

Мне было страшно, что Мама пойдёт встречаться с Дядей Аланом – с убийцей, – но я старался вести себя как обычно, как мне велел Призрак Отца, поэтому я ответил:

– О’кей, Мам.

Маме нравится Дядя Алан, потому что он – Обольститель. Обольститель – это такой тип мужчины, что смотрит в женские глаза и улыбается только половинкой рта, обычно правой. Обольститель обычно разведён, и Дядя Алан развёлся с женой, которую звали Триша. Он её не убивал. Триша живёт в Девоне, и Мама говорит, что она принимает обезболивающее, даже когда у неё не болит голова.

Дядя Алан носит синюю униформу, и руки у него всегда чёрные из-за машин, и ему пятьдесят, то есть он старше Отца, и он крупнее Отца. Отец был среднего роста.

Я увидел, как Дядя Алан даёт что-то Маме, и там был ещё один человек в спортивном костюме, который копался в двигателе.

Мама вышла из Автосервиса через шесть минут, а не через одну. По пути обратно, когда мы остановились на светофоре, она вручила мне деньги на поездку к Валу Адриана. Она не сказала, что это было от Дяди Алана, но я знал, что это его деньги, и я надеялся, что Призрак Отца этого не видел.

Вал Адриана

Миссис Фелл рассказывала, что многие Римляне верили, что Вал Адриана где-то совсем рядом с краем мира, а в те времена люди думали, что земля плоская, и если зайти слишком далеко, то можно с её края упасть и умереть.

– Место, где мы сейчас находимся, было самой северной частью Римской Империи, соответственно, многим служившим здесь солдатам оно казалось страшным, – сказала она.

Было холодно и ветер присвистывал, словно играл на наших куртках, как на музыкальных инструментах, и мне казалось, что всем хотелось вернуться и согреться, даже Миссис Фелл в оранжевой куртке с надписью: QUIKSILVER. Но тут Шарлотта Уорд подняла руку.

– Да, Шарлотта, – сказала Миссис Фелл.

– А солдаты все были из Англии, или они были из Рима? – спросила Шарлотта.

Миссис Фелл поправила воротник куртки, который трепыхался на ветру и шлёпал ее по лицу.

– Большинство из них приезжали в Британию из других частей Империи, не только из Рима, но и из более тёплых провинций на юге. Представляете, каково им было? После многих лет, проведённых в теплых солнечных краях, пересечь суровый Английский Канал[3] и приехать в страну, которая была известна своей враждебностью? И дело было не только в ужасной погоде и холмистой местности, но и в том, что многие бритты ненавидели Римскую Империю и не хотели быть её частью, и кидали камни или овощи в новоприбывших солдат, или даже плевали в них, – сказала Миссис Фелл.

В этот момент я почувствовал чей-то плевок сзади на шее и потрогал его рукой, и обернувшись, увидел смеющихся Доминика Уикли и Джордана Харпера, они прикрывали рты руками. Миссис Фелл не могла видеть их хихиканье, но видела, как я обернулся.

Она произнесла своим мягким голосом, почти не слышно на ветру:

– Филип, что-то случилось?

– Нет, Мисс, – ответил я.

Ветер задувал её кудри на лицо, и она, отправив выбившуюся прядь за ухо, продолжила рассказ.

Доминик спросил:

– Эй, Шлем, как там твой Отец?

Джордан хихикнул за моей спиной, а Доминик продолжал шептать свой вопрос:

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Солдаты знали, что эта стена отделяет их не только от края земли, но и от одного из самых жестоких племён, о которых они когда-либо слышали.

Я вытер руку о джинсы. Тут Шарлотта Уорд опять спросила:

– А как давно это было, Мисс?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Эта стена протянулась через всю страну с востока на запад на восемьдесят миль, а в высоту она была пятнадцать футов, то есть в три раза выше меня, – продолжала рассказ Миссис Фелл.

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Как там твой Отец?

– Доминик, ты, видимо, хочешь чем-то с нами поделиться? – спросила Миссис Фелл.

– Нет, Мисс, – ответил Доминик.

Джордан аж пёрнул ртом от смеха.

– Там, где мы сейчас находимся, стояла одна из дозорных башен, – продолжила Миссис Фелл. – Видите камни в земле, образующие круг? Эти дозорные башни использовались для того, чтобы посылать сигналы в обе стороны вдоль стены, если приближались захватчики. Однако бульшую часть времени солдаты проводили мирно. Чаще им приходилось выполнять довольно скучную работу: чинить что-нибудь или проверять проезжающих. Как на паспортном контроле, когда вы едете отдыхать. В округе располагались деревни, и там солдаты находили еду и выпивку, только для них это по-прежнему было очень трудным – оставлять свои семьи, приезжать в этот суровый край и строить тут заново свою жизнь.

Этот

суровый

край.

Шарлотта спросила:

– Доводилось ли им снова повидать свои семьи?

– Иногда да, но солдаты были обязаны служить двадцать пять лет, после чего некоторые оставались здесь, а некоторые отправлялись домой. В Римское время мужчины в среднем жили до сорока одного, а служить нужно было как минимум до сорока трёх, потому что вступали в Римскую армию не раньше восемнадцати лет. Поэтому у многих из них просто не было шанса снова увидеться со своими семьями, Шарлотта, – ответила Миссис Фелл.

Она продолжала говорить, но я не слушал, я думал о том, что Отцу было сорок один, когда он умер, и мне это казалось очень странным.

Нас разместили в молодёжном хостеле в какой-то глуши в трёх разных корпусах. Одно большое здание было главным, и там нас кормили. Нам давали картофельное пюре, которое накладывали из нереально огромной сковороды, и на вкус оно было ОТВРАТНЫМ, да ещё и с комками.

Я сел за стол с Учителями, и Мистер Розен спросил:

– Всё в порядке, Филип?

– Да, – ответил я.

Там было ещё два здания, одно симпатичное, там спали девочки и некоторые из мальчиков, а вот второе – просто ужасное, хоть и сложенное из тёмно-коричневых брёвен. Оно когда-то служило конюшней. Там стояло восемь двухэтажных кроватей.

Миссис Фелл и Мистер Розен рассказали всем, кто где будет спать, и мне было назначено спать в конюшне, над Домиником Уикли. Я не мог заснуть целую вечность, и мой мозг продолжал работать в скоростном режиме, разные штуки мелькали в голове, как фотографии на экране. Мне виделся круг камней на земле и разные другие штуки, типа поля с коровами, мимо которого мы проезжали на нашем микроавтобусе. Я постоянно думал об Отце, о том, где он сейчас – с Клубом Призрачных Отцов или в Муках? Я волновался за Маму и надеялся, что Дядя Алан сейчас не был с ней, и что он не сделает ей больно.

И тут я стал засыпать, но это был не совсем настоящий сон. Это было где-то между сном и явью, и в какой-то момент я услышал, что я говорю, говорю какую-то ерунду, и очень быстро. То, что я говорил, звучало как келхэмвньюаркекелхэмвньюаркекелхэмвньюарке. В любом случае глупость полная, потому что Келхэм не в Ньюарке, а в двух милях от него, там, где погиб Отец. Только вот голос мой становился всё громче, но несмотря на то, что я себя слышал, остановиться я не мог из-за того, что не до конца проснулся. Тогда я услышал оглушительный хохот, это был Доминик, и я проснулся. Мне стало страшно от того, что он слышал и стал повторять келхэмвньюаркекелхэмвньюаркекелхэмвньюарке, и потом остальные мальчики засмеялись в темноте, и во всей ВСЕЛЕННОЙ не осталось ничего, кроме этого смеха.

– Шлем психованный, совсем двинулся, – сказал Доминик.

– Псих, псих, псих, – подхватил Джордан.

Но это был ещё не конец. Мои веки тяжелели, даже когда мозг лихорадочно соображал. Я снова провалился в сон, в плохой сон, в кошмар, и я не помню, о чём он был. Когда я проснулся, я стоял на деревянном полу, окно было разбито, на моих руках была кровь, я что-то орал, и свет был включён, и Мистер Розен держал меня за плечи и говорил:

– Филип, всё хорошо, успокойся.

Я оглядел лица вокруг, и у всех были испуганные глаза, даже у Доминика. Эти глаза множились и множились у меня внутри, ноги ослабли, и я рухнул на пол, и снова наступила темнота.

Дискотека

На следующий день Миссис Фелл спросила, хочу ли я вернуться домой. Она сказала, что звонила Маме, она волнуется, но решение оставила за мной и Миссис Фелл.

– Мама хочет, чтоб я вернулся домой? – спросил я.

Миссис Фелл подняла свои прекрасные глаза и сказала нежным, как пёрышко, голосом:

– Она сказала, что, если ты хочешь домой, поезжай.

Мне до конца не было понятно, хотела ли Мама, чтобы я вернулся, или нет.

– Тебе не придётся спать в конюшне сегодня. Ты можешь ночевать в другом корпусе с Мистером Розеном, – сказала Миссис Фелл.

Я думал об этом предложении, думал о том, что случилось бы, если бы я вернулся домой и пошёл в школу. А ещё я думал о римских легионерах, служивших двадцать пять лет без возможности вернуться домой. Я посмотрел на свою руку в пластыре с двумя коричневыми пятнами крови, как будто это были чьи-то глаза, и вспомнил, что Призрак Отца велел вести себя как обычно.

– Я остаюсь, – ответил я Миссис Фелл.

– Молодец, – сказала Миссис Фелл, улыбнувшись и потрепав меня по плечу, и мне это понравилось.

Она ушла к микроавтобусу, её кудри развевались на ветру.

Когда я присоединился к другим мальчикам, никто не разговаривал со мной, за исключением Доминика. Он продолжал дразнить меня Психом и спрашивать:

– Где находится Келхэм?

В одном из микроавтобусов я сел на сидение в первом ряду рядом с Мистером Розеном, заместителем директора, преподавателем Географии и Физкультуры.

Мистер Розен добрый учитель, у него волосатые руки и хорошие часы, только он строгий. Он иногда кричит и надувает шею, как Невероятный Халк, только у него шея делается красной и немного синей, а не зелёной, а ещё, когда он кричит, мелкие брызги слюны выпрыгивают у него изо рта, как будто они испугались его голоса.

Правда, со мной он был очень приветлив и сказал:

– Нет ничего постыдного в том, что ты ходишь во сне, Филип.

Он рассказал, что когда он был в моём возрасте, то тоже ходил во сне, и однажды пришёл в спальню своей сестры, взял там книгу и стоял у её кровати.

– Мне снилось, что я в библиотеке, – закончил он.

Я посмеялся, хотя прекрасно понимал, что это очень безобидно по сравнению с тем, как я разбил окно, думаю, и Мистер Розен тоже это понимал.

Мистер Розен замолчал, и я стал смотреть в окно. Стекло было покрыто дождевыми каплями, как маленькими мирами, а за стеклом была трава, и камни, и овечки, и холмы кругом, и я думал, видел бы Призрак Отца духов всех убитых здесь римлян, если бы был здесь? А ещё я гадал, как умер Император Адриан, был ли он убит, и возвращается ли он в эти края посмотреть на то, что осталось от стены, и расстраивается ли он, когда видит лишь обломки камней в земле, поросшие травой, да горстку желающих поглазеть на них людей, бродящих с картами и мечтающих поскорее вернуться домой?

Мы поехали в другое место, где тоже были Римские здания, их построили в 130 году до нашей эры, то есть через восемь лет после начала строительства Вала Адриана в 122 году до нашей эры.

У нас были планы зданий. Там были отмечены кухни, туалеты и спальни, но по камням в земле это совершенно невозможно было понять, только по планам. Миссис Фелл и Мистер Розен подробно рассказывали о них, но я не очень-то слушал. Мне было как-то странно, как будто моё тело было из воздуха, и всё было ненастоящим, и даже сердце билось как-то не так. Оно не стучало тук-тук тук-тук тук-тук, а делало тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук какое-то время, я даже подумал, что умру, но потом всё прекратилось, так что я никому ничего не сказал.

На ужин давали подгоревшие говяжьи бургеры, котлета была тонкой и резиновой, как подошва, и опять картофельное пюре из огромной КАСТРЮЛИ.

А потом была дискотека, ну как дискотека, просто включили CD-проигрыватель, который Миссис Фелл взяла с собой в поездку. Она ставила музыку, и это была Бейонсе, и все девочки танцевали, но никто из мальчиков не танцевал. Они танцевали только под рэп. Мистер Розен танцевал так же, как Отец когда-то, двигаясь как птица, которая не умеет летать, а вот миссис Фелл отлично умела танцевать, и она была с Макияжем, подвела глаза зелёным, это звучит странно, но получилось красиво. Я, видимо, долго её разглядывал, потому что она заметила, что я смотрю на неё, и помахала мне, приглашая присоединиться, она танцевала рядом с Шарлоттой Уорд в кружке из других девочек и Мистера Розена, поэтому я не хотел к ним идти. Но Миссис Фелл никогда не останавливается на полпути, так что она подошла и взяла меня за руку, и потащила танцевать. Джордан хихикал надо мной, и этот смех как огонь распространился на Доминика и даже на Сираджа, с которым я дружил до того, как умер мой Отец.

– Пойдём, Филип. Пойдём, потанцуем, – сказала Миссис Фелл.

– Я, я, я… – только и мог проговорить я.

– Пойдём, – позвала она.

Все мальчишки смеялись, но Миссис Фелл не слышала, она утащила меня в кружок девчонок танцевать, и моё сердце снова стало сбиваться. Я танцевал, хоть мне и не хотелось, потому что это была девчачья песня о мальчиках, и все пацаны пялились на меня, подначивали друг друга, и моё лицо горело ОГНЁМ.

Миссис Фелл была добра ко мне только потому, что ей казалось, что мне одиноко, но иногда такая забота хуже плохого отношения. Я танцевал, почти не двигаясь, только руки немного шевелились, и это было ужасно. Я видел лица всех собравшихся, и Мистер Розен хлопал своими крыльями и улыбался мне, и я думал, что лучше бы он злился на меня, а не проявлял заботу.

– Всё в порядке, Филип? – спросил Мистер Розен.

– Да, – ответил я.

Эта стоминутная песня наконец закончилась, и я сел рядом с мальчишками, но не вместе с ними. Началась песня, которая мне нравилась до смерти Отца, но сейчас она звучала отвратительно и глупо, как из робота. Пока она звучала, Доминик и Джейми Вестерн и Джордан устроили соревнование по отжиманиям, и Доминик победил.

Я посмотрел на Миссис Фелл, и мне показалось, что я её расстроил, потому что она продолжала танцевать как раньше, но уже не улыбалась. Мне было не по себе от того, что я её расстроил.

После дискотеки

После дискотеки пришло время ложиться спать. Я вышел и побежал под дождём в конюшню вместе с Мистером Розеном. Мистер Розен взял мою сумку, которая была очень ТЯЖЁЛАЯ, и мы побежали в здание, где мне предстояло спать.

Я ночевал в одной комнате с Мистером Розеном, а Миссис Фелл была в соседней комнате. Я слышал, как она ходит по полу и как раздевается. Как только я оказался в кровати, я притворился спящим, чтобы не разговаривать с Мистером Розеном, но, когда он готовился ко сну, я чуть-чуть приоткрыл глаза и увидел его спину, и она была очень волосатая, как у Росомахи, и мне стало интересно, будет ли моя спина когда-нибудь такой же волосатой, и я надеялся, что будет.

Мистер Розен сложил свою одежду на стул. Он делал всё очень тихо, стараясь не разбудить меня, хотя я и не спал, я подумал, что это было очень заботливо с его стороны, и я смотрел, как он забирается в кровать, и думал о том, что Учителя на самом деле обычные нормальные люди.

Он довольно быстро заснул и захрапел, но это был необычный храп. Он был похож на скрип открывающейся двери, и я лежал и слушал это тихо скрип тихо скрип, и я старался не думать ни о чём плохом, но было очень уж темно. Было так темно, что чернота казалась яркой, иногда бывает, что очень тихо, и тишина кажется громкой, но сейчас тишины не было из-за дождя с ветром и Мистера Розена.

Я ждал и ждал, долго. Может быть, прошло два часа, а может, всего пять минут, потому что в темноте время совсем другое. А потом Призрак Отца пришёл ко мне.

Призрак Отца вошёл через дверь, но дверь была такая чёрная, что показалось, будто он появился из ниоткуда, просто возникло сияние, которое выросло и приняло его вид.

Он подошёл ближе, прижимая палец к губам, на нём всё ещё была футболка с надписью: «Король ЗАМКА». Я хотел спросить его, как он сюда добрался, но его палец велел мне молчать из-за Мистера Розена. Он, наверное, догадался о моём вопросе по лицу, потому что он сказал: «Рэй Гудвин рассказал мне, как летать».

А потом он сказал, что прилетел из-за Мамы.

– Что ты имеешь в виду? Это из-за Дяди Алана? – спросил я.

Он приложил палец к губам и удостоверился, что Мистер Розен по-прежнему скрипит, и после этого сказал: «Маме сегодня грозит большая беда».

Он сказал: «Ты должен пойти и сказать ей уйти из Паба, потому что через четыре часа там случится беда. Ты должен ей позвонить».

Прежде чем я успел возразить, что у меня нет телефона, он сказал: «Телефон Мистера Розена прямо там, рядом с его кроватью. Ты можешь взять его и позвонить из туалета. Ты должен позвонить ей и сказать, чтобы она оставалась у Ренуки».

Это была полнейшая глупость, думал я, ведь Мама всё равно мне не поверит, и я не мог просто взять и украсть телефон Мистер Розена, но Призрак Отца сказал: «Мамина жизнь в опасности, Филип. Это очень важно».

Он произнёс слово «жизнь» как ЖИЗНЬ, и я подумал, что если всё это правда, я же могу потерять и Маму. Мне бы хотелось, чтобы Отец был Отцом, а не призраком, и мне совсем не хотелось, чтобы и Мама стала призраком. Поэтому я очень тихо вылез из-под одеяла и на цыпочках подошёл к месту, куда указывал Призрак Отца, и взял телефон.

Мистер Розен перестал храпеть и как бы зачавкал – клац, клац, клац.

Я замер и задержал дыхание, держа телефон в руке, и ждал, пока он перевернётся и снова захрапит во сне.

Я последовал за Призраком Отца в темноте, стараясь наступать на пол в унисон с храпом Мистера Розена, чтобы он меня не услышал. Я добрался до двери и приоткрыл её совсем чуть-чуть, потому что снаружи пробивался свет, проскользнул в коридор и закрыл дверь – клац.

Я пошёл по коридору за Призраком Отца, который стал бледнее при свете. На цыпочках прокрался мимо комнаты Миссис Фелл и двери, за которой спали Шарлотта Уорд и все девочки. Стены в коридоре были белые, а ковёр синий, как губка для мытья посуды Brillo. Я дошёл до туалета, и там была вода на полу, по крайней мере я надеялся, что это была вода. Там Призрак Отца сказал: «Филип, ты должен ей позвонить. Ты должен передать ей, чтобы она ушла из Паба. Кое-кто собирается туда прийти. Плохие люди».

Я стал набирать номер 01636 и спросил Отца:

– Что я должен сказать?

Он ответил: «Всё что угодно, лишь бы она ушла оттуда».

Я набрал оставшуюся часть номера 366520, и там был какой-то щелчок, и сердце зашлось – туктуктук.

Пошли гудки, и Призрак Отца спросил: «Что происходит?»

– Гудки, – ответил я.

После ещё трёх гудков послышался щелчок, и потом голос Мамы, такой высокомерный, как если бы она говорила с Учителями:

– Вы позвонили в дом семьи Нобл. Сейчас никто не может вам ответить. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала.

Потом бипнуло, и я спросил:

– Мам, ты там? Мама, это я, ответь! Ты должна уйти из дома, потому что кое-что должно произойти, я знаю. Что-то очень плохое.

И тут Отец сказал: «Попробуй другой номер».

– Какой номер? – спросил я.

Он ответил: «Тот, что в баре».

Я набрал номер бара. Когда шли гудки, я услышал шаги снаружи и положил телефон в карман пижамы, но это были девчачьи шаги, которые направлялись в другой туалет.

Я достал из кармана телефон, и там был голос Отца, его настоящий голос, не голос призрака. Он говорил: «Здравствуйте. Это „Замок и Сокол“. Ноттингхемширский дом НАСТОЯЩЕГО эля. Сейчас мы закрыты, поэтому, пожалуйста, оставьте сообщение после гудка».

Пиииип.

Должно быть, Мама забыла поменять это сообщение. Было так странно слышать голос Отца, стоя перед его призраком, что я забыл, что собирался говорить, но Призрак Отца кивнул мне, и я знал, что это значило, и я стал говорить тихо громким голосом:

– Мам. Мама. Ты меня слышишь? Мам. Мам. Это я. Тебе нужно идти к Ренуке, потому что что-то очень плохое сегодня произойдёт в Пабе. Мам. Проснись. Пожалуйста, проснись.

Я говорил и говорил, но Мама не проснулась, и я замолчал, когда услышал звук смывного бачка за стеной и девчачьи шаги, снова прошедшие мимо двери.

Я посмотрел на Призрак Отца и спросил:

– Что же мне делать?

Я боялся, что он замерцает и выключится, но он совсем не мерцал.

Микроавтобус

Призрак Отца смотрел на меня, и такого серьезного лица я никогда ни у кого не видел, разве что у Нормана Осборна в первом Человеке-Пауке, когда он вдохнул нервнопаралитический газ, перед тем как превратиться в Зелёного Гоблина. Призрак сказал: «Там рядом с телефоном были ключи».

– Что? – спросил я.

Он повторил: «Рядом с телефоном Мистера Розена лежали ключи. Это ключи от одного из микроавтобусов».

Моё лицо стало серьёзнее, чем у Призрака Отца. Я был здорово напуган тем, что он собирался сказать, и тем, что я собирался ответить. Это был тот случай, когда ты знаешь слова до того, как произнесёшь их, но ты их всё равно говоришь, как будто читаешь с листа. Так оно и получилось.

Он сказал: «Ты должен взять ключи».

– Почему?

«Тебе придётся вести микроавтобус», – сказал он.

– Я не умею.

Он сказал: «Я научу. Я буду говорить, что тебе делать. Ты же водил раньше. Помнишь, я показывал тебе раньше на парковке в маминой Крошке Ка».

– Тогда же была маленькая машинка, совсем не похожая на микроавтобус, и всего на десять минут, и у меня фигово получалось, это же угон, у меня будут неприятности.

Он ответил: «Иногда необходимо делать что-то неправильное, чтобы совершить что-то большое и правильное. Мама в большой опасности сегодня, Филип. У них бейсбольные биты, а у одного из них пистолет. Ты должен добраться до Мамы и защитить её».

– Я не успею.

Тогда он сказал: «У тебя будет время. Они придут в Паб в полпятого утра, когда на улицах тихо. Сейчас только полночь, и ехать нам всего три часа, если поторопиться».

Я думал, что ещё я могу сказать. Например, рассказать Учителю, но мне же не поверят. Позвонить Ренуке или Бабуле, но у меня не было их номеров. Я мог бы позвонить 118–118, чтобы узнать номер Ренуки, только его убрали из справочников, после того как она пожаловалась на левые звонки. Адрес Бабули я вспомнить не мог. Похоже, что Призрак Отца читал мои мысли, потому что он сказал: «Другого выхода нет».

Я пошёл обратно по коридору.

Тишина оглушала, и я добрался до двери, повернул ручку и задержал дыхание, как будто собирался нырнуть под воду. Я открыл и закрыл дверь, но не до конца. Призрак Отца прошёл сквозь меня, продвинулся вглубь комнаты и указал на пол, где лежали ключи. Мистер Розен храпел, и я наклонился, не дыша, дотянулся рукой вниз до ковра, и мои пальцы поползли по ковру, как ПАУК, и дотронулись до металла, я поднял ключи и зажал их в кулак – дзиньк. Я распрямился и двинулся вон из комнаты, по-прежнему словно в темноте под водой. Тут Мистер Розен повернулся и позвал меня по имени:

– Филип?

Я посмотрел на Призрак Отца, и тот велел: «Скажи ему, что ты идёшь в туалет». Так я и сделал:

– Я иду в туалет.

Мистер Розен пробормотал что-то похожее на «О’кей», засыпая. Призрак Отца указал на мои ботинки и свитер на полу, я поднял их и продолжал двигаться, и наконец вышел из комнаты, и закрыл дверь – клац.

Мы шли по синему губчатому ковру коридора быстро и бесшумно, и один ботинок всё норовил выскользнуть у меня из рук, видимо, он хотел сбежать, чтобы не впутываться в угон микроавтобуса. Я очень быстро миновал комнату Миссис Фелл, и туалеты, и комнату девочек, но в самом конце коридора ботинок с гулом грохнулся на пол. Я поднял его и толкнул дверь, стекло которой было похоже на обложку учебника математики, и затем повернул направо, прошёл мимо плакатов о Вале Адриана и форте Хаузстедс, мимо пожарной сигнализации, и добрался до двери на улицу с особенной ручкой, которую мне надо было повернуть, а Призрак Отца просто прошёл её насквозь.

Снаружи было ХОЛОДНО, так что я сел на ступеньку под фонарём и надел ботинки. В них было непривычно, ведь я вышел без носков. Я надел свитер, но всё равно мёрз, потому что на мне по-прежнему были пижамные штаны.

Призрак Отца был уже на полдороге к парковке и рукой звал меня поторопиться, и я встал и побежал, не боясь стука своих ботинок, чем дальше от здания и света фонаря, тем тише они звучали. Вдруг я увидел, как Призрак Отца побелел и превратился в странный сгусток из множества прямых линий, движущихся в воздухе, и линии быстро переместились в мою сторону, и я понял, что так летают призраки. Когда он приблизился и приземлился, он снова стал выглядеть, как Призрак Отца, и сказал: «Тут два микроавтобуса».

– Ага, – сказал я.

«Давай проверим ключи», – предложил он.

Я показал ему ключи, и он сказал: «Я думаю, они от красного, а не от белого микроавтобуса».

Я дошёл до парковки, но не мог найти красный автомобиль, потому что в темноте невозможно различить цвета. Я увидел белый, и понял, что второй микроавтобус должен был быть красным, к нему я и направился.

Туктуктук

Было очень ВЕТРЕНО, по краю парковки росли деревья, будто большие чёрные круглые головы на тонких шеях торчали из земли. От ветра они качали головами и их волосы развевались, как будто говорили: «Не делай этого. Не угоняй микроавтобус».

Я смотрел на здание, из которого вышел, и на другое, и на конюшню, думал обо всех, кто сейчас там спал. Меня мутило, но я подумал о Маме, и это было самое главное. Я добрался до красного микроавтобуса, вставил ключ в замок, мои руки дрожали, но не только от ХОЛОДА. Призрак Отца был прав, ключ подошёл.

Я посмотрел на небо, не знаю почему, и оно было затянуто облаками, как чёрным дымом, а в разрывах виднелись звёзды, как призраки, улетающие вдаль от Земли. Я забрался в микроавтобус, дверь оказалась тяжёлая, а Призрак Отца уже ждал внутри.

Сидение было высоким, мне пришлось вытянуть ноги, будто я был резиновым, но они еле-еле доставали до педалей. Призрак Отца указал на педали: «Это сцепление, это тормоз, а это газ, всё как в Крошке Ка».

Потом он рассказал мне о рычаге переключения передач, и как его использовать, он тоже был, как в Крошке Ка, только ОЧЕНЬ ТУГОЙ.

– Нужно ли мне включить фары? – спросил я.

Он ответил: «Нет, пока не выберешься на дорогу, подальше от зданий».

Я пристегнулся – клац. Призраку Отца ремень не требовался, я гадал, не вспомнил ли Призрак Отца мост в Келхэме, но даже если он и вспомнил, всё равно ничего об этом не сказал. Я повернул ключ, двигатель заработал, пошёл тёплый воздух, и я стал следовать указаниям Призрака Отца и повёл микроавтуобус. Руль крутился с большим трудом, потому что я не Доминик, я и один-то раз отжаться не могу.

Это было похоже на Гонки на Колесницах в Большом Цирке, когда римские рабы погибали, потому что не могли справиться с четвёркой лошадей.

Когда я поворачивал, Призрак Отца закричал: «ВПРАВО, ВПРАВО, ВПРАВО», потому что колёса уже ехали по газону парковки, и мы чуть не угодили в кювет. Призрак попытался схватить руль, забыв, что он призрак, и его рука прошла сквозь руль, но я заставил себя думать о Человеке-Пауке, и это сделало меня сильнее, и микроавтобус послушался, так что мы выехали на дорогу, узкую и извилистую, как змея.

В кабине ужасно шумело, и Призрак Отца сказал: «Для первой скорости мы едем слишком быстро».

Мне казалось, что мы отъехали уже на много миль, но хостел по-прежнему был недалеко, у нас за спиной. Тут мы услышали гул, как будто двигатель стал работать громче.

И тогда Призрак Отца произнёс: «О Боже!»

– Что? – спросил я.

«Погоня», – ответил он.

Я посмотрел в зеркало и увидел свет от фар белого микроавтобуса, он стремительно приближался и был очень ярким и лучистым, как Призрак Отца, когда он летал.

Призрак Отца сказал: «Жми на педаль, быстро!»

Нога до упора нажала педаль. Стрелка спидометра поползла по номерам 15, 20, 25, 30. Изгородь вдоль дороги стала смазанной, но огни не отставали, они теперь были очень близко и начинали обгонять. Когда автобусы поравнялись, я увидел Мистера Розена и Миссис Фелл, кричащих через окно. Мистер Розен был за рулём. Миссис Фелл в пижаме махала руками. Я не мог слышать их слов, но понимал, что они хотят, чтоб я остановился, и Миссис Фелл выглядела очень испуганно.

Я смотрел на их лица, а Призрак Отца говорил: «БЫСТРЕЕ», – и в этот момент микроавтобус слишком ушёл влево, и мы оказались на траве на обочине, и я не мог вывернуть обратно, и всё затряслось, я подпрыгивал на сидении, и Призрак Отца крикнул: «ТОРМОЗИ», – но мою ногу слишком трясло.

Потом нас подбросило, как будто земля была лошадью, мы опрокинулись, но не до конца, ведь вдоль дороги была живая изгородь, она поцарапала бок и остановила микроавтобус. От удара моя голова дёрнулась вперёд, и я потянул шею. Я посмотрел налево, Призрака Отца не было. Я слышал, как открывается дверь и голос Мистера Розена говорит:

– Филип, Филип, ты меня слышишь?

Я слышал его, повернулся и увидел Мистера Розена в двери. Он забрался в салон, освободил меня от ремня безопасностии спросил:

– Ты можешь встать?

– Да, я думаю, да, – ответил я.

Я увидел Миссис Фелл. Она стояла на дороге в темноте в пижаме, а за её спиной по полям призраки Римских солдат тянули деревянные тележки, гружёные камнями, и там был ещё один призрак, он стоял, держа руки на бёдрах, в форме, блистающей в ночи красным и золотым, с лицом грустным и строгим, как у Мистера Розена, с бородой, возможно, это был сам Император Адриан. Моё сердце стучало, как сумасшедшее: туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктук.

Па-па

Папа странное слово, если его произносить снова и снова: ПапаПапаПапаПапаПапаПапапа, звучит как выстрелы. Мама тоже странное. МамаМамаМама. Кажется, похоже на мумуму, как корова из книжки для малышей. Отец тоже странное – О-ТЕЦ, и Мать тоже М-АТЬ, и Папочка, или Папаша, или Папа-Ша…

Па

па

Па

па

Па

па

пал.

Если разобрать по слогам Ньюарк на нью и арк, что означает «новая арка», и переставить буквы местами, получится «орк ваняаа», а если взять город, то получится догор, только это ничего не значит.

Миссис Пейлфорт

С Мамой и Замком ничего не случилось. Призрак Отца наврал мне, и у меня были Большие Неприятности. Я разбил микроавтобус, из-за чего Мистер Розен и Миссис Фелл попали в немилость Миссис Пейлфорт.

Миссис Пейлфорт – Директриса школы, и она велела явиться к ней с Мамой, когда я вернусь после поездки к Валу Адриана. Так что мы пошли в её кабинет, это как входишь в школу, надо сразу повернуть налево, прежде чем увидишь коридор, который ведёт мимо библиотеки в главный зал, где по понедельникам, средам и пятницам обычно проходят школьные собрания.

Мама постучала в дверь: стукстук, и я увидел, что её колец не было на руке. Мы ждали, и Мама взглянула на меня, она была в чёрном Брючном Костюме, волосы собраны сзади в пучок, она закрыла глаза и выдохнула через нос. За нашими спинами слышалось хихиканье, взгляды и покашливание, которые жгли и выжигали меня изнутри.

Мы стояли и ждали за коричневой ДВЕРЬЮ и вдыхали неприятный запах намытого до блеска ПОЛА, который смешивался с Мамиными духами, и затем нечёткий голос из ниоткуда сказал:

– Входите.

Мама кивнула, чтобы я открыл дверь, что я и сделал. Комната раскрывалась постепенно, пока я не увидел Миссис Пейлфорт, сидевшую с наихудшим выражением лица, которое я КОГДА-ЛИБО видел. Её руки были сцеплены в ЗАМОК, образуя подобие церкви с колокольней, которая развалилась на части и теперь лежит по обе стороны от неё на столе.

У Миссис Пейлфорт тёмно-каштановые и местами светлые белые волосы, собранные в пучок, высокий лоб и большие квадратные очки, которые смягчали верхнюю часть лица, но нижняя половина оставалась совершенно неподвижной, словно её заморозили.

В другом конце комнаты стояли два пустых стула, Миссис Пейлфорт чуть заметно кивнула, качнув головой на миллиметр, – это означало, что мы можем сесть в них.

Миссис Пейлфорт произнесла:

– Итак, я уверена, что вам не нужно объяснять, почему я пригласила вас двоих на встречу со мной.

– Нет, не нужно, – ответила Мама голосом, претендующим на аристократизм.

После чего обе, Мама и Миссис Пейлфорт, обратили свои взгляды на меня и смотрели до тех пор, пока их воздействие не обрело такую силу, что я закачал головой.

После того как взгляд Миссис Пейлфорт сделал со мной то, чего она добивалась, она перевела его на Маму и сказала:

– Знаете ли вы, сколько детей в этом городе сейчас ездят в государственные школы за пределами Ньюарка?

– Нет, не знаю, – ответила Мама.

– Тысяча, – был ей ответ.

Затем Миссис Пейлфорт сказала:

– Можете ли вы себе представить, какой ущерб такой инцидент наносит нашей репутации? Половина абитуриентов с нашей территории уже уезжает в Линкольншир. Лучшая половина, будем откровенны. И нам точно не нужен семиклассник, угоняющий микроавтобусы во время школьных поездок за месяц до того, как у нас будет проводиться проверка из Управления. Вы понимаете?

– Да, я понимаю, – ответила Мама.

Миссис Пейлфорт что-то прошелестела и заперла свои слова во рту, и погрузилась в длинную паузу, примерно, как эта,

а потом она прервала своё молчание и сказала:

– В другой ситуации у нас не было бы иного выбора, кроме как исключить Филипа из школы временно или насовсем.

Когда она это сказала, Мама было начала что-то говорить, но Миссис Пейлфорт приподняла свой подбородок, как будто он карабкался через мамины слова, и сказала:

– Миссис Нобл, я понимаю, что данные обстоятельства являются исключительными, и что Филип всё ещё скорбит из-за утраты отца. Я также понимаю, что Филип, возможно, совершил это в состоянии сомнамбулизма или, по крайней мере, не вполне осознавал, что он делал. Вот почему он останется с нами на текущий момент. На особых условиях, конечно.

Мама растеряла весь свой аристократизм в голосе и спросила:

– Особые условия? Какие особые условия?

Я не расслышал начало особых условий, потому что разглядывал своё отражение в одном из кубков на настенной полке. Позже Мама сказала, что особыми условиями было то, что я должен посещать школьного психолога-консультанта раз в неделю, но это было не страшно, потому что им была Миссис Фелл, которая работала и психологом, и Учительницей.

Когда я перестал смотреть на выставленные на полке трофеи, я услышал, что Миссис Пейлфорт всё ещё говорит:

– Однако очевидно, что, если наши затруднения ПРОдолжатся, нам придётся рассмотреть возможность переводав ДИСЦИПЛИНАРНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ, что может означать, что Филип не сможет вообще посещать нашу школу. Но я уверена, что со временем Филип начнёт чувствовать себя лучше в нашей школьной среде, и я не сомневаюсь, что мы не увидим больше инцидентов с участием школьных микроавтобусов. Ты согласен, Филип?

Ей был нужен утвердительный ответ, и я ей его дал.

Редьярд Киплинг

Миссис Фелл рассказывала нам о Первой мировой войне и человеке, которого звали Эрцгерцог Франц Фердинанд. Его застрелили, и так началась Война, в которой погибли миллионы и миллионы человек, а это значит, что миллионы и миллионы призраков солдат бродят по всей Европе, и только один призрак Эрцгерцога Фердинанда, и я готов поклясться, что духи солдат ему не рады.

Миссис Фелл раздала нам распечатки с Фактами о Войне. На самом верху листа были написаны слова человека по имени Редьярд Киплинг, который знаменит своей «Книгой Джунглей», я смотрел её, когда был маленьким, но сейчас я уже не смотрю, потому что уже слишком взрослый, и она на видеокассете, а не на диске, и ещё там медведь Балу поёт: «Да, это правда, я хочу быть, как ты, да, ху-ху». А слова на листке гласили:

«Коль спросят, зачем мы погибли, скажи:

Причина – отцов упражнения во лжи»[4].

Общее

Эпитафии Войны (1914–1918)

Редьярд Киплинг (1865–1936)

Я не знал, что значит Эпитафии или Общее, но мне нравились эти слова, потому что отец солгал про людей, идущих в Паб. Я, конечно, не умер, но попал в БОЛЬШУЮ ПЕРЕДРЯГУ. Эти слова навели меня на мысль, что я должен рассказать правду – про то, что Призрак Отца врал мне и заставил угнать микроавтобус. В тот же день я снова встретился с Миссис Фелл, но теперь она была не Учительницей, а моим психологом-консультантом. Выглядела она так же, только когда она становилась психологом, сильнее склоняла голову набок.

– Почему ты это сделал, Филип? – спросила она.

– Потому, что мой отец солгал, – ответил я.

– Что? – спросила она.

И я процитировал: «Коль спросят, зачем мы погибли, скажи: причина – отцов упражнения во лжи».

Она долго смотрела на меня, склонив голову набок, но оставалась красивой даже со склонённой головой, особенно если одновременно морщила носик.

Миссис Фелл самая красивая Учительница, у неё зелёные глаза, которые смотрят прямо внутрь тебя, и чёрные волнистые волосы, и широкая улыбка, и верхняя губа у неё, как буква «М», только более плоская, а нижняя губа чуть полнее слева, чем справа, и она красится помадой, но не такой яркой, как Мама, и ещё у неё белая нежная кожа. Она носит красивые вещи, джинсы и розовую футболку с надписью: ATHLETIC, а ещё цепочку с маленьким золотым крестом, на котором Иисус распят гвоздями. Она родом из Оллертона, это недалеко от Ньюарка, и она не говорит с Ноттингемширским акцентом, а жаль, там интонация

так что слова её не падают, несмотря на то, что зовут её Миссис Фелл[5].

В общем, она смотрела на меня искоса, примерно так же, как я заглядывал в аквариум, чтобы проверить, не погибли ли рыбы.

После длинной паузы она произнесла очень тихо, как будто уши у меня были из яичных скорлупок:

– Это из стихотворения, Филип.

– Да, я знаю, но Отец на самом деле соврал мне, когда я был на Вале Адриана.

– Тебе очень трудно приходилось последнее время.

– Да, мой Отец умер.

– Да, – сказала она.

– Не сам Отец врёт мне, – сказал я.

Она улыбнулась, и её плечи опустились, но она перестала улыбаться, когда я сказал:

– Призрак Отца делает это.

Она сказала:

– Филип, когда мальчикам твоего возраста приходится иметь дело с чем-то настолько ужасным и трудным, как то, что случилось с тобой, это нормально, что какие-то вещи могут сбивать тебя с толку.

– Он приходит ко мне иногда, – сказал я. – Он говорит со мной, но он не всё время рядом. Он как бы включается и выключается, мерцая, как испорченная лампочка.

Она вздохнула и снова наморщила носик, глаза превратились в щёлки, и она произнесла:

– Филип, у тебя выдающееся воображение, и это хорошо, что оно такое, правда. Однако ты должен уметь отделять то, что реально, от того, что нет.

– Миссис Фелл, вы верите в призраков? – спросил я.

Её нос немного вздёрнулся, как будто вопрос был мячиком, брошенным ей в лицо.

– Нет, я не верю, – ответила она.

– Я тоже не верил, пока не увидел Призрак Отца.

– Филип, – произнесла она.

– Я не выдумываю.

– Я знаю это, Филип. После таких ужасных событий иногда трудно разобраться, что происходит в реальности, а что нет, – сказала она.

– Он сказал мне, что Мама была в опасности, и что я должен угнать микроавтобус.

Она записала что-то на бумаге и Долго смотрела на меня, она взяла золотой крестик большим и указательным пальцами, и провела им вправо и влево по цепочке. Потом она спросила:

– А когда ты вернулся, что случилось с Мамой?

– Ничего.

– То-то и оно, – сказала она.

– Он врал, – ответил я.

– Филип, ты должен постараться игнорировать такие вещи, потому что это игра твоего воображения, – сказала она.

– Я не могу.

– Нет такого слова «не могу», Филип. Ты должен с этим справиться, – сказала она.

– У меня нет выбора.

– У тебя всегда есть выбор. Жизнь полна выбора, Филип, она только из этого и состоит. Ты можешь проигнорировать всё, что ты решил проигнорировать, и оно уйдёт.

– А как же солдаты? – спросил я.

– Какие солдаты?

– В Первую мировую войну. Те, чьи отцы солгали.

– Это другое, – сказала она.

– Почему?

– Это История, Филип, а не воображение. Вернее, это стихотворение, так что это и то, и другое, – ответила она.

– То есть, когда я состарюсь и умру, и буду в Истории, я буду прав?

– Филип, ты очень скучаешь по Папе. Хочешь об этом поговорить немного? – спросила она.

– Нет.

– Хочешь поговорить о твоём Папе? О том, каким он был?

– Он говорил смешными голосами.

Её брови соединились, как тоненькие гусеницы, которые хотели поцеловаться, но не могли, и она спросила:

– Смешными голосами?

– Да. Когда он покупал мне новую рыбку, он изображал голоса рыб. Гуппи у него всегда говорили пафосныoми голосами, а Моллинезии звучали, как

* * *

Я изобразил ей Моллинезий, и она почти засмеялась.

– Но его призрак совсем не смешной, он только грустный и злой, – сказал я.

Я не хотел рассказывать ей о Клубе Призрачных Отцов или о Муках. Она не верила в призраков, так что она бы не смогла поверить в Клуб Призрачных Отцов и в Муки. И я не собирался ей рассказывать о том, что Призрак Отца сказал мне о Дяде Алане, потому что я не знал, была ли это ещё одна ложь или нет, а если он не солгал, она могла рассказать всё Маме, и это сделало бы Дядю Алана ещё более опасным.

Миссис Фелл спросила:

– Знает ли твоя Мама обо всём этом?

– Нет.

– Как ты думаешь, что она об этом подумает?

подумает

подумает

– Что я тупой, – ответил я.

– Почему же ты мне рассказал? – спросила Миссис Фелл.

Я посмотрел на её руку. На ней были морщинки и небольшой мягкий пушок, и мне хотелось прикоснуться к её коже, но я этого не сделал.

– Я не знаю, – ответил я.

– Ты сказал, что Призрак Отца злился? Как ты думаешь, из-за чего он злился?

Мне показалось, что это странный вопрос, ведь Миссис Фелл не верила в мой Призрак Отца, и было непонятно, как её вообще волновало то, почему он злился, но я не рассказал ей правды, просто ответил:

– Я не знаю.

А потом Миссис Фелл задала ещё один странный вопрос:

– Когда в последний раз ты видел призрак твоего отца?

– Я не видел его со времени поездки к Валу Адриана.

Она улыбнулась так, как будто я дал ей Правильный Ответ.

Рыбка-Ангел

Все рыбы одинаковые, и, по правде, ни одна рыба не лучше другой, но если выбирать лучшую рыбку, то это Рыбка-Ангел. Моя Рыбка-Ангел шести дюймов[6] в длину, у неё синие и жёлтые полоски на круглом и плоском туловище. Правильное название Рыбки-Ангела в моей книге по тропическим рыбам пишется как Holocanthus Ciliaris, это на латыни, на языке, на котором говорили римляне, но я зову её Герти, это сокращённо от ГЕРТРУДА, смешное такое имя.

Содержать Рыбку-Ангела нелёгкая штука, потому что они привередливые и им, чтобы выжить, требуется температура воды между 80 и 82 градусами по ФАРЕНГЕЙТУ[7], иначе они перегреются или замёрзнут. У меня только одна Рыбка-Ангел, что плохо, потому что им лучше быть в паре, ведь они выбирают партнёра и остаются с ним на всю жизнь.

Моя Рыбка-Ангел из

БАССЕЙНА РЕКИ АМАЗОНКА

в Южной Америке, там очень тёплая вода, как в моём аквариуме.

Рыбка-Ангел относится к семейству щетинозубых, или Chaetodontidae. Не думаю, что рыбки в курсе, что у них такие длинные имена.

Самое прикольное в Рыбах-Ангелах то, что даже когда они большие, они могут исчезать, потому что они настолько плоские, что когда поворачиваются к тебе лицом, ты не можешь увидеть их, несмотря на то, что они прямо перед тобой.

Человек, Который Разгромил Паб

Шум ворвался в мой сон.

Во сне я играл в футбол на холме, играл в одиночку против целой футбольной команды, и у меня так здорово получалось, как в Начальной Школе, да вот только наклон у поля становился всё круче, и каждый раз, когда я пинал мяч, он возвращался в мои ворота или в угол, и я проигрывал 20:0. Папа был рефери, и я пытался объяснить ему, что холм вместе с полем становятся всё круче, но он сказал: «Плохие футболисты винят поле, Филип. Плохие футболисты всегда винят поле».

А потом я услышал школьный звонок во сне, но это не был настоящий школьный звонок, поле накренилось ещё больше, как будто откинулась крышка люка, и я упал в него и приземлился на кровать.

Было ещё темно, будильник показывал 04:27, и я снова услышал шум. Он шёл снизу. Звук удара и звон, как будто кто-то разбил стекло.

Я спустился на несколько ступенек вниз, наступая на ту часть лестницы, что ближе к стене и не скрипит, и я продолжал спускаться, когда услышал ещё один удар, но это уже не было окно. Я остановился на лестнице и не знал, что делать, и тут увидел Призрак Отца, в первый раз после поездки к Валу Адриана. Он сказал: «Останови их».

– Как?

«Кричи».

– Я не хочу, – ответил я.

«Кричи».

– Я не хочу, – сказал я.

«КРИЧИ», – приказал он.

– Я НЕ ХОЧУ!!! – крикнул я.

Похоже, что люди, громившие Паб, услышали меня, потому что они сказали что-то, и я увидел одного их них через шаткое стекло в двери, он был во всём чёрном, даже на его лице было то, что называют

балаклава,

а потом они выбежали из Паба, а я застыл неподвижно, даже пальцем пошевелить не мог, а потом за моей спиной наверху лестницы появилась Мама, волосы растрепаны ото сна, рукой она держалась за горло, и лицо было испуганное.

Она сбежала вниз по лестнице мимо меня и Призрака Отца, не заметив ни его, ни меня, и секунду ничего не было слышно, а потом её голос за дверью произнёс: «Ублюдки, ублюдки, чёртовы ублюдки».

Призрак Отца ушёл, чтобы быть с ней, я тоже пошёл за ними, и увидел Паб так.

Он был весь разгромлен, все бутылки разбиты, и дверь тоже, касса была вскрыта и все деньги исчезли. Мама сидела под кассой на полу за барной стойкой.

Призрак Отца был там же, он сказал: «Скажи ей подняться».

– Почему?

Мама не заметила, что я разговариваю с пустым местом.

Призрак Отца ответил: «Она может порезаться о стекло». Тогда я сказал:

– Мам, поднимись. Ты порежешься о стекло.

Она посмотрела на меня, как будто не знала, что я всё это время был здесь, и потом она встала, её трясло.

Призрак Отца сказал: «Скажи ей позвонить в полицию».

– Мне позвонить в полицию?

– Нет. Нет. Я сама, – сказала Мама.

Она прошла между осколками стекла, босая, и когда она звонила, Призрак Отца сказал: «Видимо, они передумали».

– Что? – спросил я.

Он ответил: «Видимо, они отложили это на месяц. Но это точно были они, Филип».

– Да, – ответил я, и сказал себе, что с этого момента я буду верить в Призрак Отца.

Варварство

На следующий день, когда я вернулся домой, там был Дядя Алан, он вставлял фанеру в разбитое окно и забивал ее гвоздями.

– Всё хорошо, сынок, – сказал он.

От этого «сынок» у меня засвербело внутри, и я смотрел на черноту на его руках, которую он никогда не мог отмыть, и думал о том, что убить человека, у которого такие огромные руки и который так яростно забивает гвозди, будет трудно. Ладони у него такие же большие, как моя Королева Рыбка-Ангел, а ведь она относится к самому крупному типу Рыб-Ангелов, и она великовата для моего аквариума.

Я поднялся наверх, Мама заваривала чай в кухне.

Я старался вести себя как обычно, поэтому взял книгу Грэма Форчуна «Римляне в Британии», но смог прочесть только одно предложение:

«Для римского солдата Вал Адриана был больше, чем просто защита от Каледонских племён, он также служил разделительной чертой между понятным миром порядка и цивилизации и неизведанным миром хаоса и варварства».

Я не знал значения слова «варварство». По звучанию можно было подумать, что оно как-то связано со стрижкой в барбершопе, но было в этом что-то не то. Книжная иллюстрация изображала племена с длинными всклокоченными волосами, а римлян – с короткими волосами или в шлемах, так что я подумал, что варварство может всё-таки быть связано со стрижкой.

Читать дальше я не мог, поэтому пошёл кормить рыбок. Я только закончил кормить рыбок и наблюдал, как пять Гуппи поднимались на поверхность и выхватывали самые большие хлопья корма, которые были великоваты для них. А потом Неоны, плававшие под ними, подбирали кусочки, выпавшие у Гуппи изо ртов и медленно оседавшие вниз. Я сидел на кровати, смотрел на хлопья корма в воде, и старался стереть их запах об штаны, и тут увидел в стекле Призрак Отца.

Я обернулся, и он сказал: «Привет, сынок».

Его лицо было грустнее, чем раньше, и я догадался, что это потому, что он провёл всё это время в Муках.

Тут он сказал: «Прости меня».

– За что? – спросил я.

Он ответил: «За микроавтобус. За то, что я ошибся днём».

– Ничего, – ответил я.

Он продолжил: «Твоя Мама не была в беде. Даже прошлой ночью ты и твоя Мама были в безопасности».

– Люди разгромили Паб. Они могли и нас избить.

Он возразил: «Нет. Это не входило в его план. Он просто хотел вас напугать. Он видимо справился с системой видеонаблюдения. Он знал, что полиция ничего не сможет сделать».

– Их было трое, – сказал я.

Он продолжил: «Да. Только это была задумка одного человека. Двум другим он заплатил. Он, видимо, просто добавит что-то к их зарплатам. Они работают на него в Автосервисе».

– Нет.

Он продолжал: «Да. Мой брат. Моя кровь».

– Зачем?

Он ответил: «Он хочет заполучить Паб, Филип. Он хочет твою Маму». Призрак Отца стал мерцать, но я расслышал его последние слова до того, как он исчез. Он произнёс их своим самым серьёзным призрачным голосом:

страх

делает

его

уязвимым.

После этого Призрак Отца исчез.

Sin[8]

Мама позвала:

– Алан! Филип! Чай готов!

Мне не хотелось, чтобы Дядя Алан оставался на чай, но я ничего не мог с этим сделать. Он почти каждый день теперь пил у нас чай.

Мама приготовила chilli sin carne. Мама говорит, что chilli sin carne – это чили без мяса. Мамина кулинарная книга от программы Weight Watchers говорит, что SIN значит «без» на испанском, это язык, на котором говорят в Мексике, откуда и происходит это блюдо. А CON означает «с» и carne значит «мясо». Она готовит своё чили с тофу вместо мяса, потому что в нём меньше жира. Дядя Алан говорил не умолкая, всё слова, слова, слова:

– Тебе ОПАСНО быть здесь одной.

– Что если это случится снова?

– Брайан не хотел бы, чтобы ты была в ОПАСНОСТИ.

– Я бы мог ночевать в свободной комнате.

– Не думай о моей квартире, я могу её сдать.

– Будет больше денег.

– Видишь, в моём безумии есть последовательность.

– Лишние рабочие руки в доме.

– Я не буду мешаться у тебя под ногами.

– Я же в Автосервисе каждый Божий день.

– Я буду работать в Автосервисе днём и помогать в Пабе по вечерам.

– Это самое простое, что только можно придумать.

Призрак Отца стоял у плиты и смотрел, как Дядя Алан разбрасывает свои полуулыбки и проникает глазами Маме в душу.

Он сказал мне: «Вот он сидит, улыбается. Злодей, мерзавец, сидит тут и улыбается. Старается втереться в доверие, как червяк извивается. Улыбается, скалится, лыбится. Посмотри на него, Филип. Посмотри. Он улыбается, чёртов мерзавец».

Я смотрел на него, на его руки в черноте, и они покрывали мамины руки.

Мама заметила, что я смотрю, заглянула ко мне в тарелку и спросила:

– Ты не будешь это есть?

– Нет, – ответил я.

– Филип, ты так отощаешь.

– Ну-ка давай, Филип, делай, что Мама сказала. Доешь всё, – сказал Дядя Алан.

Я посмотрел на Призрак Отца, думал, что он скажет не есть, но он этого не сделал. Он сказал: «Ешь, Филип, тебе понадобятся силы».

В общем, я взял вилку и начал есть, и Мама улыбнулась Дяде Алану, думая, что это он заставил меня есть, и это меня взбесило, и Призрак Отца заметил, что меня это взбесило, а Мама не заметила, как будто настроение моё стало призраком. Да она и не могла увидеть этого, потому что прежде, чем я сам понял, что происходит, тарелка с чили син карне пролетела насквозь через Призрак Отца и разбилась о дверь, так что этот чили син карне разбрызгался по всему полу.

Комната вдруг превратилась в фотографию. Мама, Дядя Алан и даже Призрак Отца замерли. Они просто сидели или стояли, и рты у них стали похожи на букву О. Я вышел из комнаты и слышал, как Мама звала:

– Филип! Филип! Вернись!

Но я не вернулся. Я ушёл в свою комнату, и Призрак Отца пошёл за мной.

Я закрыл дверь своей комнаты, и Призрак Отца спросил: «Ты что творишь?»

– Я его ненавижу.

Тогда Призрак Отца сказал: «Ты должен успокоиться. Ты должен себя контролировать».

– Я не могу, я его ненавижу, я не могу.

Потом кто-то постучал в дверь, и Мама спросила:

– Филип?

Она открыла дверь и снова спросила:

– Филип, с кем, чёрт побери, ты разговариваешь?

Дядя Алан стоял у неё за спиной в своей голубой рубашке на кнопках. Он смотрел прямо на меня, и даже внутрь меня, но я не дал ему увидеть, что я всё знаю, а вот Мама позволяет ему читать по её глазам.

Мама сказала:

– Филип, что происходит? Это связано с отцом?

Я посмотрел на Призрак Отца и ответил:

– Не знаю.

И она стала задавать мне кучу вопросов, а я продолжал отвечать:

– Не знаю.

– Не знаю.

– Не знаю.

– Не знаю.

– Не знаю.

– Не знаю.

Пока она не сказала:

– Хорошо.

После этого она ушла обратно на кухню с Дядей Аланом, чтобы прибраться, и Призрак Отца ушёл присмотреть за ними, а я слушал у двери, но слышал только Отзвуки, но я знал, что эти Отзвуки обо мне.

Я знал, что Дядя Алан собирается остаться в пустующей комнате, и я знал, что Мама этого хотела, и я знал, что всё это из-за меня.

Я ничего не мог с собой поделать, и я вышел из своей комнаты и пошёл на кухню, и Призрак Отца был там, он качал головой: «Нет!»

Но я ничего не мог с собой поделать, и я сказал:

– Это он, это он, это он!!!

Я указывал на Дядю Алана, но не смотрел на него, и дрожал всем телом, и Мама держала меня, и слюна, стекала у меня изо рта. Я уткнулся лицом ей в свитер, закрыл глаза, и вдыхал её тёплый свитер, и это был приятный запах, цветочный.

Мистер Фейрвью и Форель

В школу я пришёл рано, раньше, чем кто бы то ни было из моей параллели, если не считать Найджела Кёртейна. Он живёт на ферме в пятнадцати милях от школы, и его Отец подвозит его по средам по дороге на Скотный Рынок.

До того, как я разбил окно, и орал во сне, и угнал микроавтобус, Найджел Кёртейн был излюбленной мишенью для насмешек из-за его школьных свитеров, которые ему вязала мама, а ещё из-за его кудряшек и манеры говорить низким голосом, не открывая рта, как будто слова выходили откуда-то ещё.

Сейчас, когда приходит автобус и привозит всех с Винтроп Роуд и Йорк Драйв, таких как Доминик Уикли или Джордан Харпер, я всегда один, и даже Найджел не разговаривает со мной.

В это утро, когда я увидел, что все приехали, я встал со скамейки и направился к основному корпусу школы, так как иногда меня пускают раньше. Я уже был на полпути, как кто-то схватил мою сумку, которая висела за спиной, потянул и стал раскручивать меня. Я видел, что кто-то смеялся, и я видел его цвета, его чёрную куртку Adidas, его розовое узкое лицо и рыбьи глаза, и его чёрные волосы, и это был Джордан Харпер, так я понял, что сзади меня схватил Доминик Уикли, они вечно ходили вместе. Доминик сильнее, чем Джордан, и крупнее, он хочет служить в армии и у него надпись: SAS[9] черными чернилами на рюкзаке. Я быстро крутился и просил:

– Пожалуйста.

Джордан согнулся от смеха, а Доминик спрашивал:

– Пожалуйста что?

– Пожалуйста, перестань, – ответил я.

– О’кей.

Он отпустил меня. Я пролетел вперёд и приземлился на руки, ободранные ладони горели, и я почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза, но смог остановить их вовремя. Доминик сказал:

– Я выдам тебе лопату, так что ты сможешь пожаловаться своему папочке.

Он плюнул на меня, а Джордан заржал.

Я встретился с Миссис Фелл, но не рассказал ей ни о Доминике Уикли, ни о том, как я швырнул чили син карне, ни о том, что снова видел Призрак Отца, но я рассказал о том, что наш Паб разгромили, и тогда она сказала, что я должен всё это записать.

Она сказала, что если всё записать на бумаге или на компьютере, то станет легче, но она считает, что на бумаге лучше. Я спросил, почему так, и она сказала, что если пишешь ручкой, то пишешь, как бы частью себя, а ручка, как дополнительный палец. Мне это понравилось, и я сказал, что тогда чернила превращаются как бы в кровь. Тогда она сказала:

– Они же голубые, значит, ты, должно быть, королевских кровей, как Принц Уильям.

Она ещё рассказывала, что писать иногда бывает легче, чем говорить, хоть и дольше. Это проще потому, что писать можно, оставаясь наедине с собой, и можно написать о том, о чём боишься говорить или что говоришь только себе. Но если ты разговариваешь сам с собой люди думают, что ты чокнутый, а если всё записывать, люди думают, что ты умный.

Мама забрала меня из школы, потому что шёл сильный дождь. Ренука сидела на переднем сидении в своём спортивном костюме и болтала со скоростью пятьсот миль в час. Они ездили до этого в спортзал, а я сидел сзади и смотрел на капли дождя, плавающие вместе, как рыбки, по стеклу, и я молчал, ведь я оказался прав, и Дядя Алан теперь оставался у нас в свободной комнате.

Я думал, что всё это нехорошо, но у меня всё ещё оставалось больше месяца, чтобы убить его, до того как Отец будет обречён на вечные Муки.

После чая Дядя Алан уселся в кресло Отца и, проглотив свою еду, сказал:

– Знаешь, сколько прибыли ты упускаешь здесь?

Мама этого не знала, так что Дядя Алан сказал:

– Я мог бы помочь тебе его изменить, правда, я могу.

Тогда Мама спросила:

– Что ты имеешь в виду?

Дядя Алан присвистнул своим волосатым носом и сказал на выдохе:

– К примеру, все эти Настоящие Эли.

– Что с ними не так?

Дядя Алан сложил ладони, всё ещё присвистывая носом, и сказал:

– Устаревшие, убогие, невыгодные.

– Но… – сказала Мама.

Дядя Алан поднял руку и сказал:

– Я знаю всё, что ты собираешься сказать, но факты говорят сами за себя. Люди хотят лагер. Они хотят марки, которые знают, и цены, которые они могут себе позволить.

– Но…

Дядя Алан прервал её:

– Послушай. Я не Билл Гейтс, но я кое-что соображаю в том, как заработать деньжат.

– Но…

Дядя Алан продолжал:

– Голова должна руководить сердцем. Не наоборот. Последнее, чего хотел бы Брайан, так это увидеть упадок этого места.

– Да. Да. Ты так это всё поворачиваешь.

– Мам, можно я пойду в свою комнату? – спросил я.

Дядя Алан продолжал:

– Всё, чего я прошу, дать мне зелёный свет на месяц. У меня масса идей.

Я повторил:

– Мам, можно я пойду в свою комнату?

– Что, Филип?

Мой вопрос постепенно дошёл до неё, и она ответила:

– Конечно, да, можно.

Я ушёл к себе.

Позже к нам зашёл Мистер Фейрвью.

Мистер Фейрвью – друг Дяди Алана, ещё он его Партнёр по Автосервису, но он там не работает, и у него нет черноты на руках, он носит одежду, как будто из машины времени, и прилизанные волосы.

Мистер Фейрвью и Дядя Алан были давними друзьями, они вместе рыбачили с ещё одним человеком по имени Терри, которого я не знаю. Дядя Алан посмеивался над Мистером Фейрвью за его спиной, потому что Мистер Фейрвью – Святоша и всё время говорит цитатами из Библии.

Он зашёл повидать Дядю Алана, было уже семь, и я сидел у себя, и Мама зашла и сказала:

– Пойдём поздороваешься с Мистером Фейрвью.

Но на самом деле она хотела, чтобы я встретился с Лией, дочерью Мистера Фейрвью, она в восьмом классе, то есть на год старше меня, и я не был с ней знаком, хоть и видел её на собраниях, она высокая, у неё длинные каштановые волосы с рыжинкой, а ещё при улыбке кончики губ опускаются вниз, и это красиво.

Когда я спустился в кухню и заговорил с ней, Мама и Дядя Алан округлили глаза, будто мы с ней были парень с девушкой, а Мистер Фейрвью просто смотрел на меня, и лицо у него было длинное и старое, и он походил скорее на её Дедушку, а не на Папу. Мама подвела свои тонкие, как ниточки, брови и вообще Макияж был ярким. Потом я заметил большую серебристую рыбину на кухонном столе.

– Посмотри, что Мистер Фейрвью принёс нам, Филип, – сказала Мама.

Я посмотрел на рыбину и на грустную улыбку Лии.

– Ньюаркская Форель прямёхонько из Трента. Ни в одной рыбной лавке в городе такую большую не найдёте, – сказал Мистер Фейрвью.

Мистер Фейрвью выглядит так, будто он уже родился взрослым, потому что сложно представить, что его лицо когда-то было мальчишеским, и кажется, что Бог дал ему кожу не его размера, потому что у него слишком много морщин, и она свисает с его щёк, как у собаки.

Глаза мёртвой рыбины уставились на меня, и от этого мне сделалось как-то странно, и я увидел, как её рот зашевелился и произнес: «Рыбная лавка», но я закрыл глаза, зажмурился, потом открыл, и я точно знал, что это моё воображение.

рыбная

лав-

ка.

Я заговорил с Лией, и она смотрела на меня, как будто я прикольный, и тут Мама сказала:

– Филип, а почему бы тебе не показать Лии твою комнату?

– Ступай, Ягнёночек, зачем тебе сидеть тут с нами, скучными взрослыми, – сказал Мистер Фейрвью.

Так что я повёл её к себе в комнату.

– Ух ты, у тебя рыбки! – сказала она.

Она присела и стала их рассматривать, а её волосы почти касались пола, и она указала на Рыбку-Ангела и сказала:

– Какая красивая.

– Это Рыбка-Ангел, – сказал я.

– Ты угнал микроавтобус?

– Да, – ответил я и покраснел, как тот микроавтобус.

– Прикольно, – сказала она, встала и засмеялась, а потом упала на кровать, а я сел на краешек рядом.

Мы говорили и говорили, и я рассказывал о том, каким был Отец.

– Мой Отец тоже НОРМ, только слишком часто говорит о Боге, и думает, что всё знает, и ещё очень любит звук собственного голоса, – сказала она.

Я думал, что каков отец, такова и дочь, но вслух этого не сказал, а она продолжала болтать про школу и говорить, что я прикольный, в те моменты, когда я вроде ничего такого и не делал, и мне это нравилось. Вдруг, когда мы уже очень долго болтали, она спросила:

– А ты когда-нибудь целовал кого-нибудь?

– Я не знаю, – ответил я.

– Ты прикольный, – сказала она.

Потом она предложила:

– Я покажу тебе, если хочешь. Закрой глаза.

– Зачем?

– Так делают, когда целуются.

– О’кей.

И я закрыл глаза и почувствовал, как её губы прикоснулись к моим, и это было странно. Мы открывали и закрывали рты, как рыбы, а потом она отстранила меня и сказала:

– Ты слишком быстро двигаешь ртом.

Так что мы повторили. Когда я её целовал, я старался не думать об Ужасных Фактах про рот, о миллионе маленьких существ, которые там живут, и о двух пинтах слюны, которые он производит каждый день. Мои губы двигались медленнее, и я думал о Человеке-Пауке, о Питере Паркере, целующем Мэри Джейн, мне было хорошо, и я гадал, целуется ли Миссис Фелл так же, как Лия.

Мы перестали целоваться, и она сказала:

– Ты мог бы стать моим парнем.

Я подумал о том, что должен убить Дядю Алана, и ответил:

– Я не знаю.

– По идее, тебе надо было сказать «да», отвечать по-другому неприлично.

Похоже, она немного расстроилась, и надула губки, и тогда я сказал:

– Да.

Мне казалось странным, что я ей нравлюсь, потому что большинству девчонок я не нравился, но и она отличалась от всех Семиклашек, да и от всех остальных девчонок школы, я думаю.

Она хлопнула в ладоши и сказала:

– Бери меня за руку.

– Зачем?

– Так ведут себя парень и девушка.

– Почему?

– Ты прикольный.

Мы сели на край моей кровати, держась за руки. Из окна было видно, как Призрак Отца в темноте говорил с кем-то невидимым, он был рядом с Контейнером для Стекла, поэтому я предположил, что он говорит с кем-то из Клуба Призрачных Отцов.

Тут Лия спросила:

– У тебя ручка есть?

Я достал ручку, которая лежала на домашке. Она закатала рукав школьного джемпера и написала на руке слова: ЛИЯ + ФИЛИП. А потом она сделала то же самое на моей руке. Ни с того ни с сего она сказала:

– Доминик Уикли – ничтожество.

– Что? – спросил я.

– Я знаю, он тащится от того, как гадко он обходится с тобой в школе, но он ничтожество. Он боится меня и не будет больше к тебе приставать.

Я задумался о том, действительно ли Доминик Уикли боялся девчонку. Даже если она старше. Я не очень-то в это верил, но я посмотрел на Лию и подумал, что, может, и вправду боится, и продолжал держать её за руку.

Четыре Слоя Земли

После того как умер Отец, Мама не пользовалась автозагаром и косметикой, но с тех пор как она стала чаще видеться с Дядей Аланом, она снова стала наносить автозагар по всему телу и наносила Макияж даже к завтраку. Она снова ходила в спортзал с Ренукой, а когда не ходила в зал, занималась дома по DVD, который назывался «Голливудская Тренировка с Нэнси и Бобби».

Перед тем как уйти в школу, я зашел к Маме, она лежала лицом на ковре, а руки и ноги были подняты вверх, и мускулистый Бобби в это время говорил:

– Это упражнение называется Супермен, потому что, когда вы поднимаете так руки и ноги, у вас ощущение, будто вы летите.

– Мам, сколько ещё Дядя Алан будет жить у нас? – спросил я.

Мама закашлялась в ковёр и ответила:

– Он очень добр к нам, Филип.

Это был ответ на другой вопрос, поэтому я переспросил, и она ответила:

– Филип, пожалуйста, у меня же тренировка.

Всю дорогу до школы я думал о том, как буду убивать Дядю Алана, потому что Время Небытия таяло день за днём.

Когда я добрался до школы, все уже были в курсе, что я Встречаюсь с Лией, и она оказалась права – Доминик Уикли не цеплялся ко мне, как и Джордан Харпер. Они поржали надо мной, но этим всё и ограничилось. Встречаться значило держаться за руки на перемене и сидеть на скамейке с подружками Лии, которые как Лия, но не такие симпатичные, и все считают, что я прикольный, даже когда я серьёзный. Особенно когда я серьёзный. Я думал, что все постепенно начинают забывать про микроавтобус, потому что теперь никто уже не называл меня Психом, а мальчики снова разговаривали со мной, не только Найджел Кёртейн, но и другие, например, близнецы Росс и Гари, сыновья Барменши Карлы. Росс и Гари хорошо играют в Футбол, и они абсолютно одинаковые, только у Росса шрам на брови.

Я играл с ними в навесы на обеде, а Лия смотрела, я не был так хорош, как они, но они не слишком ржали надо мной, а Лия вообще не смеялась. Гари дал мне послушать музыку в своих наушниках, то был Фифти Сент, нью-йоркский рэпер. Когда ты его слушаешь, нужно кивать головой, и я кивал.

Я не встречался с Призраком Отца весь день, так что он был либо в Муках, либо с Призрачными Отцами обсуждал призрачные дела, и это был лучший день в школе с тех пор, как он разбился в машине и погиб. В тот день у меня был урок Французского, и я узнал, что la bibliotheque – это библиотека, а la gare – вокзал, и ещё мы слушали песню с названием Quelle est la date de ton anniversaire? что переводится как «Когда твой день рождения?», и она на Фифти Сента совсем была не похожа. Cent значит «сто». А на уроке Географии с Мистером Розеном я узнал про четыре слоя Земли.

Всё, что мы видим, – это верхний слой, как корка на хлебе. Под слоем коры находится расплавленная горная порода, которая называется Магма, а под ней – слой твёрдой породы, очень-очень горячий. Третий слой – расплавленный металл, и в самой середине находится ВНУТРЕННЕЕ ЯДРО, состоящее из твёрдого металла, и это самая горячая часть планеты Земля. В общем, кора со всеми полями и морями, и зданиями – это как Макияж поверх раскалённых докрасна бурлящих горных пород и металлов прямо у нас под ногами.

Я шёл домой по этому Земному Макияжу с Лией, когда она сказала:

– Покажи-ка свою руку.

– Что?

Она расстегнула пуговицу и закатала рукав, чтобы увидеть руку, и там всё было в порядке. Она тоже показала свою руку, и там тоже всё ещё была надпись: ЛИЯ + ФИЛИП. Она ткнула меня кулаком за то, что я позволил надписи немного стереться, но это было в шутку, и она рассказала мне о своём брате, его звали Дэйн, ему стукнуло шестнадцать, он большой и мускулистый, и у него серьга в брови, бритая голова и зелёная майка Kappa[10].Он в одиннадцатом классе. Мы встретили его на углу Харкорт Стрит, он курил и щурил глаза, будто дым разъедал его изнутри, а ещё у него рубашка была наполовину навыпуск, а наполовину заправлена.

Лия попросила Дэйна быть со мной приветливым.

Дэйн спросил:

– Раскурим на двоих?

Он протянул мне сигарету, светившуюся красным на конце, как лава. Я сказал:

– Нет.

– Не парься, я пошутил, – сказал он.

Все замолчали, даже Лия, которая обычно довольно много болтает, но только не когда брат рядом. В этой тишине я думал, а что, если Призрак Отца ошибся насчёт того, что Дядя Алан его убил, потому что Лия и Дэйн хорошие, а это значило, что и Мистер Фейрвью мог быть тоже нормальным, а Мистер Фейрвью – лучший друг Дяди Алана, из чего можно заключить, что и Дядя Алан может быть хорошим человеком, а не убийцей. А потом я подумал про себя:

«Так, не будь тряпкой снова».

Дэйн спросил:

– Значит, ты тот, кто угнал микроавтобус?

– Да, – ответил я.

– Круто, крутяк, – сказал он. – Сочувствую по поводу Отца.

– Норм, – сказал я.

– У нас Мама умерла, – сказал он.

– О-о, – сказал я.

Потом Дэйн спросил:

– Какую музыку ты любишь?

Я не знал, что сказать, потому что я не слушал музыку с тех пор, как Отец умер, я просто смотрел на рыбок и делал домашние задания. Раньше я слушал музыку, которую любил Отец – Марвина Гэйя, но тут я вовремя вспомнил и сказал:

– Фифти Сента.

Дэйн кивнул, типа это был Правильный Ответ. Он рассказал мне, что в Фифти Сента стреляли, но он выжил, и рассказал мне про других рэперов – Эминема, который ненавидит свою Мать, и про Джей-Зи, который любит свою Маму, и про Канье Уэста, который, по его словам, хорош, но много рэпует про Иисуса.

Мы говорили, а Лия шла за нами. Мы проходили мимо газет, застрявших в кустах, и все они были от Дэйна, он подрабатывал Разносчиком Почты. Потом мы подошли к их дому, и они оба вдруг замолчали. Я думал, это будет шикарный дом, потому что Мистер Фейрвью был богат, дом и вправду оказался большим, но неказистым, и краска на его двери шелушилась, как кожа на руке нашей Барменши Карлы.

У окна стоял Мистер Фейрвью, он одёрнул штору и пристально посмотрел на меня, на Лию и на Дэйна. Когда Мистер Фейрвью ушёл, Дэйн отщёлкнул сигарету в палисадник, который совсем зарос СОРНЯКАМИ, и красная, как Магма, точка упала на землю, но не потухла.

Лия сказала:

– Увидимся завтра.

Дэйн сказал, как в фильме:

– Не обижай ее.

Я ответил:

– Да.

Росс и Гари

Близнецы Росс и Гари сидели за столом в Пабе с банками «Танго» и ждали свою маму. Обычно они игнорируют меня, и я просто иду к себе наверх, но сегодня они были моими друзьями, потому что они дали мне послушать их музыку в обед, и мы вместе играли в навесы.

Росс увидел меня, когда я вошёл, и рукой позвал: «иди сюда», а потом и Гари: «иди к нам». Я подошёл, и они оба вместе спросили:

– Ты в порядке?

– В порядке? – сказал я.

Голова Гари наклонялась вправо, а голова Росса наклонялась влево, они выглядели как зеркальные отражения друг друга, за исключением только шрама на брови у Росса.

– Жить в пабе, наверное, безумно здорово, – сказал Гари.

– Наверное, – сказал я.

– Ты чипсы тыришь? – спросил Гари.

– Нет, – ответил я.

– Вот если б я жил в Пабе, всегда бы тырил чипсы, – сказал Гари.

– А арахис ты тыришь? – спросил Росс.

– Я не люблю арахис.

– Не любишь арахис? – переспросил Гари.

– Да.

– Арахис клёвый, – сказал Росс.

– Да уж, арахис, арахис – вообще вышак… – сказал Гари.

Росс трижды рыгнул. Сначала тихо, потом средне, потом громко. Гари тоже рыгнул, и они засмеялись. Потом они посмотрели на меня. Я глотнул воздуха и попытался тоже рыгнуть, но не смог, и они засмеялись ещё громче, но потом посмотрели на бар, где были Карла и Дядя Алан, и перестали смеяться и улыбнулись мне, как будто я им нравился.

– Ты с Лией встречаешься? – спросил Росс.

– У неё фигура классная, – сказал Гари.

– У неё воняло изо рта, когда ты с ней сосался? – спросил Росс.

– Нет.

– Она с языком это делала? – спросил Гари.

– Нет.

– У тебя встаёт, когда она тебя целует? – спросил Росс.

– Не знаю.

Гари глотнул «Танго» и спросил:

– Она пердит?

– Нет.

– Что, вообще никогда не пёрнет? – переспросил Росс.

– Не знаю, – сказал я.

Гари сказал:

– Девчонки, которые пердят, это жесть.

– Ненавижу таких, которые пердят, – сказал Росс.

– Я однажды слышал, как Шарлотта Уорд пёрнула, – сказал Гари.

– Шарлотта Уорд? – спросил Росс.

– Да, это было на математике, – сказал Гари.

– Шарлотта Уорд пёрнула на математике? – переспросил Росс.

– Да, – сказал Гари.

– Я думал, что Шарлотта Уорд в жизни не пёрнет, – сказал Росс.

– А она пёрнула, – сказал Гари.

– Громко? – спросил Росс.

– Типа как писк. Как мышь, – сказал Гари.

Гари издал звук, похожий на писк.

– Пахло? – спросил Росс.

– Я был на задней парте, не могу сказать, – сказал Гари.

– Держу пари, что пахло цветами, – сказал Росс.

– Джейми Вестерн был близко, – сказал Гари.

– Ну и что он сказал, как пахло? – спросил Росс.

– Вроде как обычно, но не так сильно, – сказал Гари.

Росс спросил меня:

– А ты когда-нибудь слышал, как пердит Шарлотта Уорд?

– Нет, – ответил я.

– Это неправильно, когда девчонки пердят, – сказал Гари.

– Если бы я был Терри Блэром, я бы запретил всем девчонкам пердеть, – сказал Росс[11].

– Я бы тоже, – сказал Гари.

– И еще путом вонять, – сказал Росс.

– Ты слыхал, как пахнет Аманда Барнсдейл? – спросил меня Гари.

– Да.

– Она воняет, – сказал Росс.

– Мне пришлось сидеть рядом с ней в автобусе. Я всю дорогу не дышал, – сказал Гари.

– Всю дорогу? – спросил Росс.

– Ага, – ответил Гари.

– Там же двадцать две минуты езды, – сказал Росс.

– Вот столько я и держался, – сказал Гари.

– Ты не дышал двадцать две минуты? – переспросил Росс.

Гари ответил:

– Мне пришлось, или я был бы в нокауте. Тебе-то хорошо, ты был на верхнем этаже.

– Её запах и до верхнего этажа тогда добрался, – сказал Росс.

– Она – большой потный носок, – сказал Гари.

– Это потому что она рыжая, – сказал Росс.

Гари кивнул, посмотрел на свою банку «Танго» и сказал:

– Рыжие воняют сильнее.

– Но пердёж у них разный, – сказал Росс.

– Их никогда не слышно, но запах – чистый яд, – сказал Гари.

– Рыжий яд, – сказал Росс.

– Ты об этом знал? – спросил меня Гари.

Я сказал:

– Нет.

– Это правда, – сказал Гари.

Потом подошла Карла в своей мини-юбке, держа длинную сигарету марки SUPERKINGS, и сказала Россу и Гари:

– Эй вы, сорванцы, давайте. Домой.

Росс и Гари опрокинули залпом остатки своего «Танго» и сказали:

– Увидимся, приятель.

– Увидимся, – сказал я.

Они ушли, и Карла ушла, я посмотрел на Дядю Алана за стойкой бара, потом и он ушёл, но после того, как все они ушли, в сигаретной дымке повисло слово… Приятель. Приятель. Приятель. Мне оно нравилось.

Добрый Пастырь

Позднее, когда Мама работала в Пабе, я пошёл повидаться с Лией и постучал в дверь.

Мистер Фейрвью появился за матовым стеклом, расплывчатый, как призрак. Он открыл дверь и посмотрел на меня сверху своим длинным старым лицом с немигающими глазами и печальным голосом сказал:

– Уж немаленький ли это Филип?

– Здравствуйте, – сказал я, – скажите, пожалуйста, Лия дома?

– Да, она тут, входи, – сказал он.

Я вошёл. Это был странный дом, очень странный дом, со стен на меня смотрели изображения Иисуса, молитвы и кресты. В доме пахло так, как пах Мистер Дэвидсон, учитель религии в школе, и так, как пахнет в церкви. Пахло Богом, то есть запахом старой бумаги.

Мы прошли в комнату с телевизором, только странность была в том, что телевизора там не было. Мистер Фейрвью поднял свою старую руку и указал на старое Дедушкино зелёное кресло, и я сел в него, и подумал, что Лия, должно быть, чувствует себя странно от того, что папа её похож на Дедушку. Мистер Фейрвью сказал, обращаясь к лестнице:

– Ягнёночек, к тебе друг пришёл.

Я оглядел комнату в поисках доказательств богатства Мистера Фейрвью, ведь это единственная причина, по которой он нравился Дяде Алану, но дорогих вещей там не было. Я смотрел на коричневые брюки Мистера Фейрвью и на его белую рубашку, которую, такое ощущение, в нашем городе и не купишь нигде, а Мистер Фейрвью спросил:

– Следуешь ли ты, Филип, за добрым пастырем?

– Что за добрый пастырь? – спросил я.

– Великий утешник, Филип. Великий утешитель. Тот, кто понимает и разделяет наши страдания, – ответил Мистер Фейрвью.

Я всё ещё не знал ответа, поэтому Мистер Фейрвью сказал:

– Господь Иисус Христос.

– О-о, – проговорил я.

– Добрый пастырь, что отдал жизнь свою за овец своих, – сказал Мистер Фейрвью.

Лицо Мистера Фейрвью на секунду превратилось в овечью морду, и он произнёс: «Бе-е-е Бе-е-е». Я крепко зажмурился и снова открыл глаза. Он снова был собой и сказал:

– Ягнёночек, к тебе друг пришёл.

На этот раз Лия услышала, потому что она отозвалась:

– Иду.

Мистер Фейрвью посмотрел на потолок так, как будто там были написаны слова, которые мог видеть только он, и он прочёл эти невидимые слова вслух:

– Иисус сказал: «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня».

Лия галопом слетела по лестнице, словно она была спасающим меня Рыцарем.

Мистер Фейрвью продолжал смотреть вверх и говорил:

– Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет. Бе-е-е Бе-е-е.

Тут все кресты начали дымиться и гореть в моей голове, как тот крест, что Император Константин увидел в небе перед тем, как победил в Войне и обратил весь мир в Христианство.

Потом Лия вошла в комнату и привела всё в норму.

– Папа, мы поднимемся наверх и займёмся домашкой, хорошо? – сказала она.

Её голос был мягче и печальнее, чем я когда-либо слышал, и я подумал, что это смешно, ведь Лия притворяется крутой девочкой, но на самом деле она нежная и даже позволяет Папе называть её Ягнёночком.

Мистер Фейрвью сказал, глядя мне в глаза, а не в потолок:

– Да, да, я вас больше не держу.

Затем он сказал:

– Лучше отрок бедный и мудрый, нежели царь старый и глупый.

Мы поднялись наверх в спальню Лии, на стенах там висели плакаты, и комната была не похожа на остальную часть дома. Я не знал, где была спальня Дэйна.

Лия сказала:

– Прости за Отца.

– Он хороший, – сказал я.

Она закрыла дверь, прекратила запах Бога, и сказала:

– Он не всегда был таким.

– Он не всегда верил в Бога? – спросил я.

– Не так, как сейчас, не так, как когда мама была жива, – сказала она.

Я ничего не сказал, потому что думал, что она не хотела об этом говорить, но она сама продолжила:

– Мама умерла от рака, она болела целую вечность, очень серьёзно болела, а когда она умерла, отец постоянно напивался, он думал, что мы с Дэйном не замечали, что он постоянно на всё натыкается, он думал, что мы не видим. А однажды он просто бросил пить и заменил выпивку Богом.

– Он заставляет тебя ходить в церковь? – спросил я.

– Раньше заставлял. До тех пор, пока к Дэйну не прикопались в школе из-за этого. Теперь он не заставляет нас ходить. Он позволяет нам делать то, что мы хотим на самом деле.

– К Дэйну прикопались? – спросил я.

– Когда он был в девятом, да, но потом он стал драться со всеми, кто называл его религиозным фанатиком, и они перестали его дразнить.

– Ого.

– Я ненавижу Бога, – сказала она.

– Что?

– Я ненавижу Бога, – сказала она.

– Почему?

– Потому что он запрещает делать разные вещи, например, воровать. Но сам он ворует. Он крадёт людей. Он украл папу, и позволил маме умереть. Он видел, как она мучилась от боли, он видел, как она молится, и ничего не сделал. Бог просто смотрит свысока на людей, просящих его о помощи, и ничего не делает, потому что он знает, что чем им больнее, тем сильнее они будут хотеть в него верить. Если бы он был человеком, он бы никому не понравился, так почему его надо любить лишь из-за того, что он Бог?

– Твой отец любит его, – сказал я.

– Он хочет верить, что Мама в Раю, – сказала она.

– Ты тоже так думаешь?

– Иногда. Ты думаешь, твой папа в Раю?

– Нет, пока нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Сначала я должен кое-что сделать.

– Что ты имеешь в виду? Типа молиться или что-то вроде этого?

У меня язык чесался всё ей рассказать. Только я знал, что она может отговорить меня от этого, а я не мог позволить Папе вечно терпеть Муки, поэтому я сказал:

– Типа того.

Она прекратила задавать вопросы, спрыгнула с кровати и сказала:

– Подожди тут.

Она вернулась секунд через десять, и у неё в руках была сигарета.

– Где ты это взяла? – спросил я.

Она сказала:

– Это Дэйна.

Она протянула мне прозрачную синюю зажигалку и сказала:

– Мы можем выкурить её в окно.

– Не стоит.

– Почему? Кто так говорит? Бог?

– Твой отец может нас застукать.

– Что с того? Он не заметит даже, – сказала она.

Я думал о том, умирают ли люди от курения, если им одиннадцать, но Лия с незажженной сигаретой во рту уже открывала окно, и на улице дул холодный ветер, холод, холод, ХОЛОД… Поэтому я не снимал куртку, а Лия надела пальто с меховой оторочкой на капюшоне. Она накинула капюшон и стала походить на зверька, такого зверька, который карабкается по деревьям.

Она наполовину высунулась из окна и закурила сигарету, и из этого холода она позвала:

– Ну, давай.

Так что я тоже высунулся по пояс из окна, встав коленями на её кровать. Мы смотрели на Ньюарк, на церковь, светившуюся в темноте, на её шпиль, который, как кинжал, поднимался из самой Земли.

Я посмотрел на грустное лицо лунного человека[12], смотрящего свысока, и тут Лия сказала:

– Твоя очередь.

Она дала мне сигарету, и я зажал её между пальцами. Она засмеялась и сказала:

– Ты смешной.

Я сосал коричневый фильтр и втягивал лавовый дым, на вкус он был, как смесь выхлопов грузовика и воздуха в саду. Дым жёг меня изнутри и вызывал сильный кашель, но, когда я перестал кашлять, я снова затянулся, чтобы Лия не думала, что я малолетка. Сдерживая кашель, я протянул ей обратно сигарету и снова стал смотрел на город и на огни, похожие на золотые глаза.

– Тебе нравится Ньюарк? – спросила Лия.

– Не знаю.

Я хотел сказать ещё что-то, но мне стало плохо.

– Когда я вырасту, поселюсь в Новой Зеландии, где живёт моя тётя. Она живёт у моря, – сказала Лия.

Моя кожа чесалась, вонючий язык зудел, и тошнота подступала вместе с отрыжкой, и я сказал:

– Море.

– Мы не ездили с Отцом в отпуск с тех пор, как умерла Мама. Последний раз мы были на Родосе, – сказала Лия.

Мой зудящий язык сказал:

– Я был на Родосе, я был на Родосе, с Отцом.

Лия посмотрела на меня и сказала:

– Ты призрак.

– Что? – спросил я.

– У тебя лицо такое белое.

– Я не призрак, – ответил я.

– Тебя сейчас вырвет? – спросила Лия.

– Нет.

– Ты уверен?

– Да.

Я отвернулся от дыма и увидел в небе летящие ко мне белые линии, они остановились, и в воздухе появился парящий Призрак Отца.

Он сказал: «Это слишком, Филип. Это слишком. Филип, эти Муки, их слишком много. Ты должен помочь мне, Филип. Ты должен помочь мне».

Меня стошнило чем-то белым и сладким прямо из окна, и рвотные нити свисали у меня изо рта, и я сказал:

– Прости, прости.

Она выбросила сигарету – падающую красную звезду, и сказала:

– Ничего. Я принесу воды или ещё чего-нибудь.

Собачий шум

Я проснулся ночью от шума, похожего на собачий скулёж. Я лежал в постели в темноте и гадал, что же это за звуки. Я прислушался, было слышно бульканье пузырьков в аквариуме и какое-то собачье подвывание, доносившееся из-за стены. Я вслушался изо всех сил, и тогда звуки стали похожими на голос Мамы, но какой-то странный, будто она плакала задом наперёд.

Я осмотрел комнату, но Призрака Отца не было. Я встал с кровати и выглянул в окно, Отца не было и у Контейнеров для Стекла, так что, возможно, он был в Муках. Я прошёл мимо аквариума и остановился у двери. Я подумал, а что, если это Дядя Алан убивает сейчас Маму, как он убил Отца?

Я вышел из комнаты к лестнице. Звуки стали громче, и это была Мама. Я искал оружие, но ничего не нашёл, и я пошёл по ковру, было очень темно, и узор двигался, и моё сердце стучало, туктуктук, и я был ОЧЕНЬ НАПУГАН.

Дверь комнаты Мамы была чуть-чуть приоткрыта, я прошёл мимо и смог заглянуть в щель. Её лифчик лежал на полу, на этикетке было написано: Fortin. Сквозь щель я увидел зеркало на туалетном столике, все мамины тюбики, автозагары и баночки, похожие на город со множеством небоскрёбов. В зеркале я увидел Маму и мужчину, а мужчиной оказался Дядя Алан. Мне потребовалось две секунды, чтобы осознать, что это было. В первую секунду я подумал, что Дядя Алан борется с Мамой, но во вторую секунду я понял, что он занимается с ней сексом.

На них не было одежды, и свет у кровати был включён, а тени на стене за зеркалом были похожи на гигантских монстров.

Они не могли меня увидеть, потому что я был в темноте, а мамины глаза были закрыты, а голова Дяди Алана была ко мне затылком. На них не было одежды, и мама закусывала губы, будто старалась не шуметь, но её было слышно. Одна её рука с блестящими ногтями впилась в его спину, в его толстую спину, а другая была под его большой грязной рукой. Я видел, как раскачивается его красная задница, а её коричневые ноги обвивают его, это было похоже на объятие, но только ногами, а не руками. Мамины светлые волосы разметались по кровати, как будто она была под водой, и именно тогда я увидел Призрак Отца, который стоял над ними и смотрел.

Я не знаю, появился ли он только что или был там всё время, потому что я смотрел только на кровать и ничего не слышал, только их звуки, и он стоял там и мерцал, как светящийся червь.

Он заметил меня и сказал: «Не надо её ненавидеть, Филип. Не надо ненавидеть Маму, Филип. Она не может увидеть всю ту раковую гниль, что она впускает в этот дом. Это противоестественно, но она слишком слаба. Он может убить её. Он может убить тебя. Это зависит от тебя, Филип. Тебе решать, как Отомстить за моё убийство и остановить его до того, как он получит…»

Призрак Отца замолчал, потому что Мама начала издавать всё более громкие звуки:

– О-О-О.

Призрак Отца закрыл глаза и сказал: «Убей его, Филип. Он змей. Если ты когда-нибудь любил меня, ты убьёшь его. Потому что каждый звук, который я слышу в этой комнате, убивает меня снова и снова. Это ад, Филип. Я в Аду».

Мне показалось странным, что он вёл себя так, словно это было хуже, чем Муки, а я думал, что нет ничего хуже Мук.

Я ничего не сказал. Я просто стоял там, и Призрак Отца растворился, а я стоял, наблюдая, как рот Мамы открывается всё шире, и шире, и шире, а большие руки держат её, а потом мне показалось, что Мама чуть-чуть приоткрыла глаза, и я подумал, что она меня увидит, но она ничего не сказала, только: «О-О-О». Я отступил в темноту и вернулся в свою комнату, и в моей голове была пустота и только: «ЕСЛИ ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ЛЮБИЛ МЕНЯ», и этот собачий шум.

Я забрался в постель и достал мамину книгу, что я положил под кровать ещё до поездки к Валу Адриана, «Самое жуткое убийство» Горацио Уилсона. Это была книга о настоящих убийствах и людях, которых скорее всего убили.

Я не спал всю ночь и читал её, чтобы понять, как мне убить Дядю Алана. Я просматривал её, и там было много историй о разных людях. Была история Марвина Гэйя, и я остановился на ней, потому что Марвин Гэй был любимым певцом Отца. Марвин Гэй поссорился со своим отцом, и отец Марвина Гэйя застрелил его, и он не был рэпером, поэтому он сразу умер.

Там были изображения трупов и было также кое-что о людях, которые, возможно, были убиты, а возможно, и нет, как, например, Наполеон Бонапарт, который был французом, и, может быть, он умер от ЯДА, а может быть, от рака желудка, как мой Дедушка. Был ещё человек по имени Эдгар Аллан По, он рассказывал истории о призраках и сам мог быть призраком, но все думали, что он просто слишком много пил. Ещё там было про Мэрилин Монро, про которую Мама смотрела передачу по телевизору, и про принцессу Диану, которую Мама тоже любила, а ещё про Кристофера Марло, про которого никто не знает, почему он умер, но он, возможно, был шпионом.

Последняя история в книге была посвящена женщине по имени ЛАНА ТЁРНЕР, она была кинозвездой Голливуда много, много, много, много лет тому назад. Она получила Оскар, это там главная премия, и в тот же вечер была избита гангстером, с которым у неё был секс. И он был убит её дочерью, которую звали Шерил Крейн, из Мести. Я знал, что Шерил Крейн сделала бы с Дядей Аланом, она бы убила его сразу же. Она не стала бы ждать, и это при том, что она девушка!

Человек-паук 2

Утром я сидел на унитазе, я всё сделал и вытерся, но так и продолжал сидеть. Я просто сидел и смотрел, как пыль в лучах света создаёт вселенную с движущимися звёздами, планетами и золотыми солнцами. Я сидел и смотрел на весь этот Космос, понятия не имею, как долго, не представляя, что делать дальше, а потом, сколько-то минут спустя, Призрак Отца зашёл через запертую дверь. Некоторое время он смотрел на меня и ничего не говорил. Потом он проговорил: «Быть или не быть, вот в чём вопрос, Филип».

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, и в этот момент тяжёлые шаги Дяди Алана послышались за дверью.

Призрак Отца сказал: «Ты должен положить этому конец, сынок. Этому должен прийти конец».

– Но, – сказал я.

Это всё, что я успел сказать, потому что он исчез. Я просто сидел ещё какое-то время там, всё ещё не смывая, я чувствовал свой запах и размышлял о том, что сказал Призрак Отца и что он имел в виду. Я знал, что он хочет, чтобы я убил Дядю Алана как можно скорее, не дожидаясь отцовского дня рождения.

Я пытался понять, что же мне делать, и думал о том, что на моём месте бы делали другие люди, не только Шерил Крейн. И именно в тот момент я подумал о том, где же я видел кого-то, кто должен был кого-то убить, чтобы Отомстить за своего отца, и тогда я подумал о Человеке-пауке.

Человек-паук убивает Зелёного Гоблина, Нормана Осборна, отца Гарри Осборна. Гарри хочет убить Человека-паука и Отомстить. Только Человек-паук в действительности Питер Паркер, а Питер Паркер – лучший друг Гарри. В фильме «Человек-паук 2» Гарри узнает, что Питер Паркер – Человек-паук. Он не знает, что ему делать, но потом он видит в зеркале Призрак Отца, и тот приказывает ему Убить Человека-паука. Гарри разбивает зеркало и находит костюм Зелёного Гоблина и всё остальное, и в комиксах о Человеке-пауке Гарри становится вторым Зелёным Гоблином и строит планы Отмщения.

Но история Человека-паука немного отличается от моей ситуации. У меня нет никакой суперспособности, как у Зелёного Гоблина, и к тому же Гарри ненавидит Питера Паркера не только из-за своего отца, но и из-за Мэри Джейн. Мэри Джейн очень красивая, и она была девушкой Гарри. Но потом Питер Паркер сделал её своей девушкой, и Гарри сказал, что ему норм, но на самом деле всё было не так, и ему всё ещё нравилась Мэри Джейн.

В этом и было отличие у меня и Дяди Алана, потому что Дядя Алан не уводил Лию, он увёл мою Маму. Я не был влюблён в Маму, хотя она хорошенькая, потому что если ты влюблён в свою Маму, это ОТВРАТИТЕЛЬНО!

Я поднялся с унитаза, смыл, дёрнув цепь, вымыл руки и вышел, а в коридоре я увидел Дядю Алана и вздрогнул от неожиданности. Он сделал вид, что выходит из гостевой спальни, но я же только что слышал, как он выходил из Маминой комнаты своей тяжелой поступью, а Мамы поблизости не было, она осталась в постели.

– Доброе утро, Филип, – сказал он.

На нём был распахнутый халат, а на его футболке был крест Святого Георгия, на котором было написано: «СЛАВА АНГЛИИ»[13].

Я ничего не ответил.

– Доброе утро, Дядя Алан, – сказал он так, как хотел бы услышать от меня, но я ничего не сказал.

Я просто прошёл мимо него, а его большая рука легла мне на плечо и заморозила моё тело.

– Ты будешь хорошим парнем, не так ли, Филип? Ты будешь хорошим парнем и позаботишься, чтобы твоя Мама была счастлива? – сказал он.

Будучи в невидимом кубике льда, я выдавил из себя:

– Да.

Он сказал:

– Хорошо.

Голодная Школа

Я смотрел на масло. В нём были крошки, потому что Дядя Алан оставил их везде. Он не вытирал свой нож, а Мама обычно ругалась, когда Папа оставлял крошки в масле или в джеме, но она не возражала против крошек Дяди Алана. Я продолжал намекать глазами на эти крошки, когда Мама посмотрела на меня, но она промолчала.

Он скоблил свой тост, и этот треск прошёлся по мне, как грубая расчёска, и он сказал с набитым влажным тостом ртом:

– Мы же счастливчики, Филип, да?

– Почему? – спросили мои брови.

– Большинству мужчин каждое утро приходится за завтраком наблюдать барсучий зад, а мы любуемся на картину маслом.

– Мама не картина, – сказал я.

Тост Дяди Алана превратился у него во рту в кашу из тысячи крошек, а он сказал:

– Это фигура речи, Филип. Образное выражение.

Он отхлебнул свой чай, и меня аж затошнило от мысли о тосте и чае, смешавшихся у него во рту. Мама ответила:

– Если я картина, то я одна из Пикассовских шо-это.

Тут она рассмеялась.

– Одна из тех штучек, где глаз на щеке, – сказал Дядя Алан.

И тоже рассмеялся.

Дождь лупил в окно, будто ему не понравилась шутка, а Мама сказала:

– О, Филип, ты не можешь идти в школу в такую погоду.

– Могу, – сказал я.

А Дядя Алан сказал:

– Почему бы мне не подбросить его по дороге в Автосервис?

У меня в голове крутилось семьдесят пять разных ответов. Первый из них был: «Потому что ты убийца, который хочет убить меня, как ты убил моего Отца, и я пока не знаю, как убить тебя».

Мама сказала:

– Это хорошая идея!

– Всё в порядке, у меня есть капюшон, – сказал я.

Дождь хлестал по окну, и Дядя Алан сказал:

– Нет, я подброшу тебя, ты там утонешь, парень.

Его глаза, как замки, закрыли мне рот, поэтому я не смог ответить.

Он доел тост, выпил чай и пошёл за синим комбинезоном. Мама посмотрела на меня, улыбнулась и шёпотом сказала:

– Спасибо.

– За что? – спросил я.

– За то, что ты стараешься с Аланом.

– Он Дядя Алан.

– Это очень мило с твоей стороны, Филип. Ты очень сильный.

– Я хочу прогуляться до школы, – сказал я.

– Сейчас? Ты чего? Там же жуть что творится. Может, ты лучше поможешь мне загрузить всё это в посудомойку?

Я смотрел на её шею, на лицо и спросил:

– А почему ты такая коричневая?

– Что ты имеешь в виду, Филип?

– Твоё лицо. Твоя шея. Твои руки.

– Всего лишь немного Сен-Тропе.

– Это всё для него?

– Нет. Нет, нахалёнок. Это для меня.

– Почему? Зачем он оставил её там?

Я указал на его удочку, прислонённую к холодильнику.

– Знаешь, иногда ты будто сплошной большой знак вопроса, Филип, если честно, – сказала Мама.

– Ты любишь его? – спросил я.

Шёпотом, чтобы и я был тише, Мама сказала:

– Филип.

– Теперь он собирается остаться здесь навсегда, так?

Она сказала:

– Филип, прекрати.

– А как же Папа?

– Филип, пожалуйста.

Дядя Алан, большой синий великан, вошёл в комнату и, подняв брови, прервал наш разговор:

– Ну что, поехали? – сказал он.

Он улыбнулся своей специальной Улыбкой для Мамы, от которой она сразу приосанилась и приподняла подбородок, как кошка.

Он подошёл, поцеловал её в щеку и хлопнул по заднице – так Дядя Алан говорил, что он теперь новый Король Замка.

– Я немного задержусь сегодня, – сказал он.

Мама бросила на меня испуганный взгляд, и взгляд этот означал, что Дядя Алан останется здесь навсегда, и она сказала:

– Хорошо, о’кей.

Я пошёл вслед за синим великаном вниз, думая, что могу убить его, что я могу убить его. Мы вышли на улицу под дождь, он пикнул ключами, и я забрался в машину, ненавидя это ощущение быть мокрым в сухой машине, лучше б я шёл под дождём. Дядя Алан сидел рядом со мной, отодвигая своё сиденье назад, и капли дождя стекали по его лицу, как слёзы.

Он повернул ключ, разбудил машину, и сказал:

– Машины, Филип, они как люди. У них характеры разные, вот эта, например, старая брюзга, которая не слишком-то бойкая по утрам, – сказал он.

«Только не пытайся быть милым со мной, не пытайся быть хорошим», – думал я.

Он включил обогреватель и дворники, которые не справлялись с дождём, и вглядывался в дорогу, наклоняясь и щурясь, а потом сказал:

– Ты не очень-то уверен насчёт меня, да, Филип?

– Что? – спросил я.

– У тебя есть какие-то сомнения? – сказал он.

Он выехал на дорогу.

Я ничего не ответил.

– Я не твой Отец, Филип. Я никогда им не буду, – сказал он.

Я молчал.

– Я очень пекусь о твоей Маме. О вас обоих, – сказал он.

Дождь, дворники, дождь, дворники, дождь.

– Я знаю, что ты хочешь для неё как лучше, и я тоже, – сказал он.

Слова, вода, слова, вода, слова.

– Я не делаю вид, как будто это легко для тебя, – сказал он.

Убийца Отца. Погромщик Паба. Мамин трахальщик.

– Почти приехали, – сказал он.

– Высади просто здесь, – сказал я.

– Я могу довезти тебя до ворот, – сказал он.

– Ничего, так нормально, – ответил я.

– Ты же промокнешь, парень, – сказал он.

– Ничего, так нормально, – ответил я.

– Я подброшу тебя до ворот, – сказал он.

– Я здесь могу выйти, – сказал я.

– Это ж совсем рядом, за клумбой, – сказал он.

– Я хочу выйти, – сказал я.

– Господи Иисусе, – сказал он.

Он остановил машину на дороге, машина сзади недовольно загудела. Я отстегнул ремень безопасности, вышел из машины и сказал: «Пока», он ответил: «Пока», как эхо, тронулся и поехал, наблюдая за мной. Я завернул за угол, и вот уже школа. Я замедлил шаги, потому что сегодня у нас должно было быть Регби. Я позволил дождю сыграть свою мелодию на моей куртке, в то время как другие пробегали мимо меня через дорогу к школьным воротам, прутья которых оскалились, как зубы, и готовы были съесть ещё один день у них и у меня.

Сто Миль

К большой перемене дождь уже перестал, поэтому мы сели на мокрой траве у забора на краю поля в ста милях от школы. Шум мальчишек, игравших в футбол, доносился издалека, как птичий гомон, и Лия дёргала траву из земли, как будто волосы, поэтому земля становилась всё более коричневой и менее зелёной. Я рассказал ей о том, что у Мамы и Дяди Алана был секс. Она сказала:

– Жесть.

Я думал о том, что должен убить Дядю Алана, но сказал:

– Ты убежишь со мной?

– Убежать? Ты псих?

– Сможешь?

– Куда?

– Куда-нибудь, просто куда-то, где хорошо.

– Куда?

Я пытался думать о местах, где было хорошо. Я думал о Сандерленде, который не очень-то и хорош, и о местах, где я бывал на каникулах, типа Родоса и Орландо, и Майорки, которые хороши, но они за границей и слишком далеко, и поэтому я сказал:

– Ноттингем.

Лия на секунду перестала вырывать траву, посмотрела на меня и спросила:

– Ноттингем?

Я ответил:

– Или Дерби, или Линкольн.

– Ноттингем, или Дерби, или Линкольн?

– Да.

Она сказала:

– Это слишком близко. Как насчет Скегнесса?

Только она произнесла это как «Скег насест», как будто Скег – это птица, а мы могли бы жить на её насесте. А потом она рассказала мне о Сестре своего Отца, которая убежала в Новую Зеландию, и что она тоже хочет когда-нибудь жить в Новой Зеландии.

Я спросил:

– Ну что, ты хочешь это сделать?

Она долго-долго ничего не говорила, и смотрела с грустью в глазах, она так же смотрит, когда говорит о своём Отце, но после долгого молчания она сказала:

– Нет.

– О’кей, – сказал я.

И тогда прозвенел звонок, тихо, но недостаточно тихо, и мы пошли по полю обратно в школу.

Регби

Папа ходил в мою школу, когда был маленьким, потому что он прошёл экзамен, а Дядя Алан экзамен завалил, поэтому он пошёл в школу для тормозов, а папа пошёл в умную, в гимназию, и в умных школах тогда играли в регби, а в тормознутых – в футбол.

Теперь наша школа – не умная и не глупая, она и то, и другое, но всё ещё хочет быть гимназией и прикидывается крутой, поэтому мы играем в Регби, а Регби – самый тупой спорт в мире. Он глупее Крикета и Английской лапты.

Я стоял на линии у больших Н-образных ворот. Я играл с мальчишками в Регби на физкультуре и чувствовал себя гладиатором в Колизее, который должен умереть.

Мистер Розен сегодня был нашим учителем. Он сказал Джейми Вестерну и Джордану Харперу набрать команды. Джордан Харпер посмотрел на наш ряд своими рыбьими глазами и вызвал Доминика, и Доминик пошёл в его команду. Затем Джейми Вестерн посмотрел на наш ряд прищуренными глазами и выкликнул Скотта, Скотт – массивный, да ещё и лучший друг Джейми, так что я знал, что тот его выберет первым. Джордан выбрал Люка, и это было норм. Я знал, что Джордан не выберет меня, потому что он меня ненавидел. Джейми Вестерн учился со мной в Начальной Школе, и я однажды ходил к нему домой на Бикон-Хилл, а его мама угощала нас рыбными палочками и Sunny Delight, и раньше я ему нравился, но теперь он меня игнорирует. Он назвал Пола, и Пол перешёл в его команду.

Я посмотрел в обе стороны на тех, кто остался в ряду, и увидел Найджела Кёртейна, в шортах, похожих на юбку, и в обтягивающей майке для регби, заправленной в шорты, с его кудряшками, как каракулями, и я подумал про себя: «Пусть Найджел будет последним, а не я». Я думал, что, может быть, раз я встречаюсь с Лией, то не останусь сегодня последним, но регби отличалось от остальных школьных дел, у него были другие правила.

Джордан и Джейми продолжали называть имена.

Джейк.

Роббо.

Сирадж.

Кёрк.

Выбери меня, выбери меня, выбери меня.

Джей.

Майкл.

Шон.

Пусть Найджел будет последним, пусть Найджел будет последним.

Тайрон.

Сэм.

Жюль.

Я, я, я, я, я.

Лиам.

Дэниел.

Не Найджел, не Найджел, не Найджел.

Бенджи.

Остались только я, Найджел и Тюфяк. Тюфяка звали Эндрю Кингсмен, но все его называли Тюфяком, потому что он был как мешок, набитый грустными вещами. Джордан повернулся, чтобы сделать свой выбор, и засмеялся, он сказал Мистеру Розену:

– Всё в порядке, сэр, Вестерн может этих забирать.

Потом все начали смеяться надо мной, Тюфяком и Найджелом Кёртейном, и по небу пролетал самолёт, и мне хотелось бы быть в том самолёте, куда бы он ни летел.

По шее Мистера Розена было видно, что он рассердился на Джордана. Мистер Розен сказал:

– Если вы хотите, чтобы я вас оставил после уроков до пяти часов, продолжайте вести себя как клоун, молодой человек.

Тогда Джордан сказал:

– Тюфя…, то есть Эндрю.

Тюфяк отправился к нему, так что только я и Найджел остались стоять, как солдаты в Первую мировую войну, когда их расстреливали за то, что они не хотели сражаться. Я втянул в себя воздух и попытался выглядеть больше, но я выглядел маленьким, как точка рядом с H.

Джейми посмотрел на Найджела и на меня, потом снова на Найджела, и опять на меня, будто он смотрел на варёную картошку и варёную морковь на тарелке после того, как съел рыбные палочки, и я был варёной морковью.

Джейми сказал:

– Филип.

Я был счастлив на пять секунд не быть Найджелом Кёртейном и быть бойфрендом Лии. Я подошёл к команде Джейми, а Найджел пошёл к команде Джордана, юбка хлопала его по ногам, и потом мы играли в Регби. Я не знал правил, я просто знал, что, если поймать мяч, все набросятся на тебя, поэтому лучше мяч не ловить.

Я остался на краю поля, но Мистер Розен крикнул мне:

– Филип, включайся в игру, парень. Включайся в игру.

Поэтому я пробежал немного вперёд, и Джейми поймал мяч, и все устремились к нему, тогда он развернулся, но не увидел никого из своей команды, кроме меня, поэтому он бросил мяч мне. Мяч ударил меня по лицу, но я поймал его и превратился в магнит, все на поле побежали ко мне.

Я видел его на поле. Он был позади всех бегущих мальчишек, и я не шевелился, я был как статуя, державшая мяч и смотревшая на Призрак Отца.

Кто-то схватил меня за ноги, меня сбили около десяти парней, и все они оказались на мне сверху, стало темно, и я почувствовал, как сдавливают мои кости.

Регби – странная игра, потому что в ней людям на поле можно делать другим больно и нападать, если бы они устроили такое тридцатью минутами ранее, на перемене, их бы отчитали, но в Регби это именно то, что требуется.

Это примерно, как на Войне, когда солдатам приказывают убивать других людей и так они становятся Героями, но если бы они убили тех же людей в невоенное время, то они стали бы Убийцами. Но, по сути, они убивают тех же самых людей с теми же самыми мечтами, жующих ту же самую еду и напевающих те же самые песни, когда они в хорошем настроении; но если всё это называется Войной, то всё в порядке, потому что таковы правила Войны.

В общем, дело не в том, что плохо и что хорошо, а в том, как это называют. Типа как в римские времена, когда Императоры разрешали людям смотреть на Игры в Колизее, где Рабы убивали друг друга, а люди им аплодировали.

Тела слезли с меня, и я встал, и у меня уже не было мяча, но Призрак Отца всё ещё был тут, и он сказал: «Ты должен сыграть, Филип».

Я сказал, что не могу.

Он сказал: «Борись за мяч, сын».

Мой Отец играл на этом же поле, когда ему было одиннадцать, и играл хорошо, он был в команде, и я хотел, чтобы он был мной доволен, потому что я знал, что он Сердился, что я ещё не убил Дядю Алана.

Он сказал: «Вперёд».

Я побежал к мячу, как и все остальные мальчики. Мяч был у Сираджа, и все бежали к Сираджу, и хватали его за ноги, а Сирадж рычал «Ррааааа» и пытался продолжать идти вперёд.

Призрак Отца сказал: «Филип, хватай мяч».

Я посмотрел на Призрак Отца, и он сказал: «Забери его».

Я схватил мяч, а Сирадж ещё крепче сжал руки, но я продолжал тянуть. Сираджу не было дела, что Лия была моей девушкой, и он сказал:

– Филип, отвали, придурок.

Призрак Отца сказал: «Тяни сильнее, Филип, тяни сильнее».

Я тянул сильнее, когда другие мальчишки пытались свалить Сираджа, и мяч медленно выскользнул из его рук, как яйцо из курицы. Он выскочил, он был мой, но я не знал, что с ним делать.

Призрак Отца кричал и размахивал руками, как футбольный тренер. Он помогал мне, чтобы я помог ему Покоиться с Миром и избежать Мук. Он говорил: «Налево, налево».

Я побежал налево.

Тогда он сказал: «Направо, направо».

Я повернул направо, в последний момент увернувшись от Доминика Уикли, и он упал на живот, а я продолжал бежать, и Призрак Отца сказал: «Берегись, за спиной».

Я обернулся и увидел, как Джордан быстро бежит в своих кроссовках Reebok, я видел его большие рыбьи глаза и высунутый набок кончик языка.

Папа сказал: «Беги, Филип, беги».

Поэтому я переключил скорость и побежал очень быстро.

Папа сказал: «Налево, налево».

Поэтому я двинулся налево и увидел, что руки Джордана проскочили мимо моих лодыжек.

Папа сказал: «Пересеки линию, сынок».

Я пробежал прямо через ворота, уложил мяч и заработал Очко. Я услышал, как Мистер Розен дал свисток, и радостные возгласы зазвучали в моей голове. Призрак Отца кивал, как будто он гордился мной, а я продолжал ждать, пока все подбегут и наскочат на меня и скажут: «Молодчина», как они делают, когда кто-то другой зарабатывает Очко, но они ничего такого не сделали. Мистер Розен улыбнулся и сказал:

– Откуда это взялось?

– Не знаю, – ответил я.

– Отличная игра, Филип, ты должен приходить на тренировки по четвергам после уроков, – сказал он.

Он посмотрел на меня взглядом, в котором больше не было злости за микроавтобус, и его волосатая рука похлопала меня по плечу, когда я спускался вниз по полю, и я обернулся, чтобы увидеть Призрак Отца, но он исчез.

Хэллоуин, Мажоры, Привидения и Терри-Сонный Глаз

Мама сказала:

– Филип, дорогой, можешь открыть дверь?

Я спустился вниз в своей школьной форме и открыл дверь. Там стояли скелет и Зелёный Гоблин.

Скелет спросил:

– Сласти или страсти?

Зелёный Гоблин вторил ему:

– Сласти или страсти?

Я ответил:

– Не знаю.

Скелет рассмеялся, а затем и Зелёный Гоблин засмеялся.

Скелет сказал:

– Это же мы, придурок.

Зелёный Гоблин сказал:

– Угадай, кто из нас кто?

Скелет повторил за ним:

– Да, угадай, кто из нас кто?

Я показал на Скелета и назвал:

– Гари.

Потом я указал на Зелёного Гоблина и сказал:

– Росс.

Скелет стянул с себя маску черепа, и это был Росс со шрамом на брови, и он сказал с отрыжкой:

– Близко.

А Гари – Зелёный Гоблин спросил:

– Ну что, пойдёшь?

– Не знаю, – сказал я. Я крикнул маме:

– Мам! Мам! Могу я пойти с Россом и Гари собирать конфеты?

Мама вышла из бара, вытирая бокал. Карла работала в Пабе, поэтому Мама сказала:

– Хорошо, иди, но не дольше, чем на час.

Она вытянула губы, как будто хотела сказать что-то ещё, но не сказала.

Когда мы вышли за дверь, холод разбудил меня, и я сказал:

– У меня же нет костюма.

Гари сказал:

– Повяжи свой галстук вокруг головы.

Росс – Скелет повторил:

– Да, повяжи свой галстук вокруг головы.

Гари сказал:

– Повяжи его вокруг.

Росс сказал:

– Да, повяжи его вокруг.

Я развязал свой галстук и повязал его вокруг головы, и Гари сказал:

– Круто.

Мы пошли на Лондон-Роуд и шли мимо шикарных домов, и я сказал:

– Почему мы не стучим ни в какие двери?

Гари ответил:

– Нам тут только печенье дадут.

Росс сказал:

– Мажоры денег не дадут. Они дают печенья или кусок торта. Какое-нибудь фуфельное печенье, а не KitKat, или вообще ничего.

Гари указал на большой трёхэтажный дом с высокими узкими окнами по другой стороне дороги, и сказал:

– Мы постучали в этот дом в прошлом году, вышел какой-то мажор и дал нам банан и маленький апельсин. Он был весь такой счастливый, будто это была десятка.

Росс подтвердил:

– Ага. Так что мы устроили ему за это Страсти.

Гари засмеялся и покачал головой:

– Банан!

Мы пошли на Винчелси Авеню. Там были дома поменьше, соединённые вместе, с сетчатыми занавесками на низких вытянутых окнах. Мы постучали в первую же дверь.

Открыла женщина. Это была беременная женщина, она поглаживала свой большой живот, и Росс с Гари сказали одновременно:

– Сласти или страсти?

Потом я сказал:

– Сласти или страсти?

Женщина тяжело выдохнула и сказала:

– Снова? О нет.

Она оставила дверь открытой и ушла в дом, а мы ждали на пороге, и Гари дважды рыгнул, а Росс заломил ему руку и сказал:

– Заткнись, ты, козёл.

Гари в ответ ещё сильнее заломил Россу руку, и женщина вернулась, заглядывая в свой красный кошелёк, дала нам по пятьдесят пенсов каждому, и посмотрела на меня, на мой галстук и спросила:

– А ты сегодня кто?

В моей голове не нашлось слов, чтобы что-то ответить.

Гари сказал:

– Он Зорфмангер.

Росс поддакнул:

– Да, он Зорфмангер.

Женщина спросила:

– А кто такой Зорфмангер?

– Это ужасный монстр, – сказал Гари.

– Если смотреть ему в глаза пять секунд, то умрёшь, – сказал Росс.

Женщина спросила:

– И, э-э, эти Зорфмангеры носят школьные галстуки вокруг головы?

– Только самые главные Зорфмангеры. Они самые опасные, – сказал Гари.

– Они выжигают мозги, – сказал Росс.

Женщина, продолжая разглядывать меня, спросила:

– Они не очень-то разговорчивые, да?

Гари ответил:

– Они говорят только на Зорфском.

Росс уточнил:

– Он сложнее, чем французский.

Женщина кивнула, погладила свой живот и сказала:

– Ладно! Хорошо, что мы это прояснили. Пока, ребята.

Гари и Росс сказали:

– Пока.

И я сказал не на Зорфском:

– Пока.

А потом мы увидели два маленьких привидения и мужчину позади них, идущих по улице.

Они не были настоящими призраками, просто надели простыни с отверстиями для глаз, обведёнными чёрной ручкой, они тоже собирали конфеты под присмотром своего отца и двигались по другой стороне улицы.

Меньшая из привидений сказала:

– Папа, Папочка, папочка, пожалуйста, ещё разочек.

Отец ответил:

– Хорошо, ещё один.

Мы наблюдали, как они подошли к дому и сказали: «Сласти или страсти».

Даже отец сказал это.

Росс сказал, подражая богатеньким мажорам из частной школы:

– Папочка, папочка, пожалуйста, ещё разочек.

Гари рассмеялся.

Я стоял и думал, что мой Отец никогда не ходил со мной просить сладости, когда я был маленьким, потому что он всегда работал в Пабе. Я подумал об отце Росса и Гари, которого я никогда не видел, и которого Росс и Гари тоже не видели с тех пор, как Карла получила Развод и перестала падать с лестницы.

Мы пошли дальше, в следующий дом по нашей стороне улицы.

Гари ритмично постучал, и мы стали ждать. Пока мы ждали, Росс повернулся ко мне и сказал:

– Дёрни.

Я дёрнул его за палец, и он пукнул, и через секунду дверь открылась.

– Сласти или страсти?

– Сласти или страсти?

– Сласти или страсти?

Мужчина был в спортивном костюме и в плохом настроении и захлопнул дверь прямо у нас перед носом. Тогда Гари достал из кармана коробку. Синюю коробку. Он что-то вынул из неё. Это что-то было пластиковое, похожее на насадку для шприца для прививки БЦЖ, но без игольной части.

– Что это? – спросил я.

Росс посмотрел на меня и сказал:

– Бомба-вонючка.

Он указал на почтовый ящик, а Гари стал растягивать эту штуку, она щёлкнула и удлинилась, а потом он протолкнул её через отверстие почтового ящика в двери, и Росс сказал:

– Сматываемся!

Мы побежали вниз по улице. Росс и Гари ржали, откинув головы назад. Мы услышали, как за нами открылась и закрылась дверь, а затем раздался голос:

– Эй, вы, сучата, идите сюда.

Это был тот человек-спортивный-костюм. Я оглянулся назад. Улица была пуста, потому что привидения-мажоры и их отец исчезли. Человек-спортивный-костюм бежал за нами и всё приближался. Росс увидел проход между домами и скомандовал:

– Сюда.

Я посмотрел внутрь прохода и в темноте увидел его. Это был Призрак Отца, он стоял там в конце, пока мы бежали к нему.

Он был сердит на меня, это было видно по его лицу. Росс и Гари побежали прямо сквозь него к мусорным бакам.

Росс спросил:

– В какие ворота?

Гари ответил плечами: «Я не знаю».

Росс хотел открыть левые ворота, но Призрак Отца сказал: «Нет!»

Поэтому я сказал:

– Нет!

Гари спросил:

– Почему?

Призрак Отца сказал: «Там собака. Доберман».

Но прежде чем я успел это сказать, доберман зарычал и залаял за воротами, поэтому Росс, Гари, я и Призрак Отца прошли через другие ворота в чей-то задний двор.

Человек-спортивный-костюм был уже в проходе, его голос отскакивал от кирпичей:

– Вы покойники, ублюдки. Вам конец!

Мы двинулись прямо через сад. Я расстраивался, что Призрак Отца всё это видит, но я не хотел, чтобы меня поймали. Мужчина тоже уже был в саду и неумолимо приближался, а там ещё была задняя стена, и мы продирались к ней через цветы, это были розы. Росс и Гари перемахнули через стену за секунду, а я – за две, у меня нога застряла, и Призрак Отца говорил мне: «Быстрее, Филип».

Я пробежал через ещё один сад, мужчина всё ещё гнался за нами. Призрак Отца летел впереди и указывал на ворота, через которые только что проскочили Росс и Гари. Я пробежал через них и выскочил на улицу. Я не знал, куда делись Росс и Гари, они убежали, потому что были быстрее меня. Призрак Отца сказал: «Парк!», так что я перебежал через дорогу, и меня чуть-чуть не сбили – Бииип! – так я попал в парк и помчался вслед за летящим Призраком Отца.

Но на полдороге через парк у деревьев мужчина догнал меня, схватил сзади и потянул на себя, и я крикнул:

– Папа!

Мужчина схватил меня за шею, прижал к дереву и сказал:

– А сейчас тебе тоже смешно?

Я сказал:

– Нет.

И Призрак Отца сказал: «Отстань от него!»

Но человек не мог услышать Призрак Отца.

У него был полуприкрыт один глаз, как будто он вот-вот заснёт. Он сказал:

– Я могу выдавить из тебя всю жизнь, как грёбаную зубную пасту из тюбика.

Призрак Отца стоял совсем близко, разглядывая этого человека, и сказал: «Я знаю его, Филип, я знаю его».

Я смотрел на Призрак Отца, надеясь, что он хоть что-то сделает, но он продолжал говорить.

Он сказал: «Он работает на Алана. Он работает на него. Это один из тех УБЛЮДКОВ, что разгромили Паб».

Я продолжал смотреть на Призрак Отца, и мужчина обернулся, следуя за моим взглядом, но не увидел никого, и сказал:

– Какого чёрта ты туда пялишься?

Призрак Отца говорил: «Как его зовут? Как его зовут? Как его зовут? Как его зовут? Терри, вот как его зовут! Его зовут Терри. Филип, скажи: Терри. Скажи: Терри, Филип».

Я слышал о Терри раньше, потому что Дядя Алан ездил на рыбалку с ним и с Мистером Фейрвью.

Я сказал:

– Терри.

Это вышло похоже на кашель, потому что его рука слишком сильно сжимала мою шею.

Он немного ослабил хватку, и спросил:

– Что?

Я сказал:

– Терри.

Призрак Отца сказал: «Скажи ему, что ты знаешь, кто он».

– Я знаю, кто ты, – сказал я

– О, ты знаешь, ах ты, ублюдок? – сказал Терри.

Призрак Отца сказал: «Он работает на Алана».

– Ты работаешь на Алана, – сказал я.

Призрак Отца сказал: «Скажи ему, что это он разгромил Паб».

– Это ты разгромил Паб.

Один из глаз Терри широко раскрылся, а другой остался почти спящим.

– О чём это ты, говнюк? – спросил Терри.

Призрак Отца сказал: «Скажи ему, где ты живёшь».

– Я живу в Замке. Я живу с Аланом, – сказал я.

Призрак Отца сказал: «Скажи ему, что ты сын Брайана».

– Я сын Брайана, – сказал я.

Как только я это сказал, Терри отдёрнул руку с моей шеи, как будто моя шея была раскалённой, как печка.

– Мальчишка Брайана, – сказал Терри.

Но он сказал это очень тихо, сам себе, и потёр руку о спортивный костюм.

Призрак Отца наклонился и прошептал на ухо Терри: «Теперь иди».

И Терри-Сонный Глаз пошёл, а я смотрел, как он уходит из парка, и я всё ещё стоял, прижимаясь спиной к дереву, и галстук всё ещё был повязан у меня на голове. Я повернулся к Призраку Отца и сказал:

– Спасибо.

Но Призрак Отца уже исчез.

Я оглядел парк и увидел других призраков. Там была женщина в чёрном платье со свечой, и мужчина, повешенный на дереве, и собака золотистого цвета с кровью на груди, множество призраков было повсюду, но я закрыл глаза, открыл их снова, и все они исчезли, как и Папа.

Молитвенная установка

Когда я вернулся домой, моё сердце всё ещё быстро билось, и я думал о руке Терри-Сонного Глаза, державшей мою шею в парке, но затем голос Мамы из гостиной позвал меня:

– Филип.

– Что? – ответил я.

– Иди сюда, – сказала она.

Я пошёл в Гостиную. Когда я вошёл туда, на столе лежала большая коробка, она была в пакете Dixons, и Мама кивнула на неё.

Дядя Алан смотрел на меня, и я спросил:

– Что это?

Мама улыбалась, опустив подбородок к шее, и сказала:

– Это для тебя. От Дяди Алана. Вот почему он немного припозднился сегодня. Это то, о чём ты мечтал.

Дядя Алан сказал:

– Это чтобы подбодрить тебя, чтобы ты перестал глазеть, раскрыв рот, на рыбок весь день.

Я пошёл к пакету и, когда подошёл поближе, понял, что в нём было, потому что увидел буквы PS2, просвечивавшие через пакет. Я достал коробку из пакета и попытался её открыть, но это было слишком сложно. Руки Дяди Алана появились из-за моей головы и открыли коробку, а затем я вытащил PlayStation 2, и она была защищена пупырчатой плёнкой. Это была серая коробка с проводами, к ней была инструкция, и Дядя Алан сказал:

– Я её тебе установлю.

Я повернулся к Маме, пока Дядя Алан возился на полу у телевизора со своей большой задницей кверху, как будто он молился, и Мама сказала, понизив голос:

– Скажи спасибо.

Потом она повторила:

– СКАЖИ СПАСИБО.

Она будто кричала, но без звука, как бы из-за окна. А мне не хотелось этого говорить, потому что Дядя Алан этим только пытался меня подкупить, чтобы он мог заниматься сексом с Мамой, но глаза Мамы контролировали меня, как пульт управления, поэтому я поблагодарил, но очень тихо. Я сказал так:

– Спасибо.

Дядя Алан обернулся и спросил:

– Что?

Я сказал:

– Спасибо за PlayStation.

Он улыбнулся, кивнул и сказал:

– А для чего ещё нужны Дяди?

Это был один из тех вопросов, что не требуют ответа, поэтому я и не ответил.

Я посмотрел на Маму, и она смотрела на меня, и голова её склонялась на сторону больше, чем у Миссис Фелл. Она была счастлива. Она вышла из комнаты, а задница Дяди Алана всё ещё болталась в воздухе, словно он молился телевизору.

Игровая установка.

Молитвенная установка.

Я стоял там и смотрел на него, а потом посмотрел на кочергу у камина. Камин был не настоящим, а кочерга очень даже настоящей. Я думал, что мог бы взять её и ударить его по ГОЛОВЕ, и тогда бы он умер. Я думал о Терри-Сонном Глазе и Призраке Отца в Муках, он бы сказал мне взять кочергу и убить его, но потом я подумал о другом. Я подумал, что тогда все будут знать, что это я, и меня заберут у Мамы, и я должен придумать другой способ убить его, и не после того, как он принёс мне PlayStation.

Дядя Алан сказал:

– В коробке должно быть две игры.

Я пошёл к коробке. Внутри действительно было две игры – «Древнее проклятие: в поисках сокровища на волоске от смерти» и «Гоночный катер Майами 5».

Мама пришла со стаканом «Пепси» для меня и стаканом виски для Дяди Алана и поставила их на стол, всё ещё улыбаясь, наклонив голову. Дядя Алан сказал:

– Вот, готово, теперь она вся в твоём распоряжении.

Я включил игру, и это было «Древнее проклятие». Она была для двух игроков. Я сидел там с двумя пультами, и тогда Мама сказала:

– Алан сыграет с тобой, да, Алан?

И Дядя Алан ответил:

– Хорошо. Да.

Я не хотел с ним играть, но я хотел уделать его и эти его большие руки на маленьких клавишах, и я просто сел на ковёр, а он сел на диван, и мы начали игру.

Дядя Алан был человеком с мечом и щитом, а я был человеком с металлическим шипованным шаром на цепочке. Я мог использовать пульт, чтобы поднять и раскрутить шар над головой, а потом отпустить цепочку, чтобы шар полетел и ударил героя Дяди Алана по голове. Каждый раз, когда я ударял его, раздавался звук, будто человеку было больно, и брызги крови разлетались в воздухе.

Дядя Алан сказал:

– Ой.

Он пытался вытащить свой меч и сразиться со мной, но я не давал ему шанса. Мои очки и уровень жизни поднимались, а его падали- с зелёного до коричневого, а потом до красного. Дядя Алан только посматривал на меня, и, я думаю, его начинало пугать, что же я сделал бы, будь у меня настоящее оружие. Я же не смотрел на него, я просто продолжал нажимать пальцами на клавиши пульта.

Именно тогда вошла Мама и сказала:

– Это выглядит немного жестоко.

Но я продолжал, пока не появилась надпись: «Игра Окончена».

СПОСОБЫ, КОТОРЫМИ Я МОГУ УБИТЬ ДЯДЮ АЛАНА

1. Удар молотком по голове, пока он спит. Только мне понадобится большой замах, и я могу промахнуться.

2. Воткнуть нож в шею, пока он спит. Только кровь может попасть на Маму.

3. Задушить подушкой во сне. Но он слишком силён и сможет увернуться.

4. Столкнуть его в реку Трент, там сильное течение, которое потянет его на дно, и он УТОНЕТ в КОРИЧНЕВОЙ воде вместе со своей удочкой. Только мне нужно будет очень сильно разбежаться, и я могу упасть, и он всегда отправляется на рыбалку с Мистером Фейрвью и ТЕРРИ-СОННЫМ ГЛАЗОМ!!

5. Подождать, пока он поднимется на длинную приставную лестницу, и толкнуть её. Но я никогда не видел, чтобы он пользовался такой лестницей.

6. ЯД. Можно влить яд в ухо, когда кто-то спит, и это убьёт его. Только вот магазинов, где продают яд, больше нет. Гербицид, конечно, яд, но я не знаю, возможно ли его влить в уши.

7. Надеть пакет на голову, чтобы он не смог дышать. Но он успеет снять его со своей головы и наденет на мою.

8. Автосервис деревянный снаружи, так что я мог бы его поджечь, когда он останется внутри один. Но. Но. Но

Молчаливый Партнёр

Позже, той же ночью я сидел на кушетке и писал в своей тетрадке Способы, Которыми Я Могу Убить Дядю Алана. Мистер Фейрвью зашёл к нам, но без Лии, он разговаривал с Мамой и Дядей Аланом, и он посмотрел на меня и сказал:

– Ни звука от тебя не слышно, тут ли малыш Филип?

Дядя Алан сказал:

– Он у нас тихий парень.

Мистер Фейрвью кивнул и сказал:

– Не переживай из-за своей застенчивости. Знаешь, что говорит Священное Писание?

Я посмотрел на Маму и Дядю Алана, которые взглядами переговаривались о Мистере Фейрвью, и сказал:

– Нет.

Мистер Фейрвью сказал:

– Кроткие наследуют Землю.

Я сказал:

– О.

Дядя Алан спросил Мистера Фейрвью:

– Ты на рыбалку завтра поедешь?

Мне было интересно, будет ли с ним на рыбалке Терри-Сонный Глаз, и расскажет ли он Дяде Алану о парке и Бомбе-Вонючке.

Мистер Фейрвью собирался что-то сказать, но он остановил слова, которые собирался произнести, и сказал:

– Я, я, я не знаю.

Я смотрел на Мистера Фейрвью и не понимал, как Лия может быть наполовину из него. Мне было интересно, что происходит с людьми всё то время между тем, когда они ещё дети, и когда уже Отцы.

Дядя Алан сказал:

– Просто я хочу спуститься с Терри к плотине и посмотреть, как там. Должно быть, там Карп хорош.

Мистер Фейрвью сказал:

– Я буду занят в субботу. Я помогаю в церкви. Я немного тороплюсь, Алан. Я думаю, что мог бы забрать эти книги сейчас.

Книги, о которых он говорил, не были художественными книгами, или книгами по Истории, или детективами. Это были синие книги с наклейками «Автосервис. Отчётность». Дядя Алан передал их, почесал затылок и сказал:

– Немного лёгкого чтива.

Мистер Фейрвью ничего на это не ответил, сказал лишь:

– Мне пора идти.

Дядя Алан, проводив его, вернулся, пожал плечами и сказал Маме:

– Он с прибабахом на всю голову.

Мама сказала:

– Мне пора в бар, помочь там.

Дядя Алан покачал головой и, глядя на ковёр, сказал:

– Бог знает, для чего ему нужны эти книги. Обычно он никогда их не просит.

Мама красилась помадой перед зеркалом над камином и, не шевеля губами, спросила:

– Ты же ему доверяешь, да?

Дядя Алан сказал:

– В последнее время он ведёт себя странно. Задает странные вопросы. С тех пор как я не позволил ему выйти из нашего нового контракта.

Мама спросила:

– Какие странные вопросы

Дядя Алан сел на диван и начал читать каталог Argos[14] и сказал:

– Не знаю. Просто странные. Например, сколько часов мы с Терри работаем. Я думаю, он считает, что я слишком распыляюсь. Потому что ещё и в баре работаю. Надуваю его. Он раньше никогда не проявлял ни малейшего интереса. Он просто брал свою долю и держал рот на замке, как и полагается МОЛЧАЛИВОМУ Партнёру.

Мама ещё подкрасила губы, сложила их уточкой и сказала:

– Может, тебе стоит за ним присмотреть.

Дядя Алан поднял глаза от каталога Argos, посмотрел на меня, а сказал Маме:

– Кое-кто и так всегда это делает.

Мама расстегнула пуговицу на своей рубашке и спросила:

– Что?

Дядя Алан сказал:

– Не стоит беспокоиться за Святош, потому что Он Наверху всегда за ними присматривает. Ведёт отчётность для Святого Петра. Поверь, они знали, что делали, когда изобрели религию. Это лучше, чем система видеонаблюдения.

Мама сказала:

– Я пойду помогу им там внизу, за стойкой. Вы, мальчики, можете остаться здесь и поболтать.

Я посмотрел на Дядю Алана, он поднял каталог Argos и обратился ко мне:

– Можешь сказать мне, чего бы ты хотел от Деда Мороза.

Я от Деда Мороза ничего не хотел, потому что я не верил в Деда Мороза, но Мама улыбнулась Дяде Алану так, как будто он делал это по доброте, а не пытаясь меня купить, словно я Раб на невольничьем рынке на Форуме с деревянной табличкой на шее, на которой написано: «Если ты меня купишь, то сможешь заниматься сексом с моей Мамой всё время, и забрать себе Паб, и стать моим Отцом, а не толстым рыжим Дядей, и никто никогда не узнает, что ты убийца. Толстый рыжий убийца».

Мама сказала:

– Разве это не прекрасно, Филип? Филип? Филип? Разве это не мило? Филип?

Я сказал:

– Мне нужно сделать домашку.

Дядя Алан сказал:

– Футбол начинается.

Я сказал:

– Я не могу.

Дядя Алан сказал:

– Лига чемпионов. Лучшее.

Я сказал:

– Я не могу.

Я взял тетрадку и пошёл к себе в комнату, а Мама отправила мне много Филипов вслед: «Филип, Филип, Филип», но я закрыл дверь, и никто её не открыл.

Ни Дядя Алан, ни Мама.

Суббота в Boots

Это было субботнее утро, и у меня оставался всего один месяц и десять дней, чтоб убить Дядю Алана, чтобы Призрак Отца мог избежать Мук, а я всё ещё не знал, как бы мне это сделать.

Призрак Отца сказал: «Тебе нужно разобраться с этим, Филип».

– Да, – сказал я.

Призрак Отца сказал: «Не теряй времени».

– Не буду, – сказал я.

Мама позвала снизу:

– Филип. Филип?

– Да, – сказал я.

Она сказала:

– Лия пришла к тебе.

Я посмотрел на Призрак Отца, он был на меня сердит и сказал: «Избавься от неё, Филип».

– Но, – сказал я.

Он сказал: «Я не могу это выносить. Я не в состоянии терпеть эти Мук…»

Тут он замерцал и исчез в Муках, а я пошёл к Лие, посмотрел T4[15] и сыграл в «Гоночный катер Майами 5» на PlayStation, а Лия написала две тысячи эсэмэсок разным людям. Потом мы поехали в город. Она сказала:

– Давай пройдёмся по магазинам.

Я думал о Призраке Отца в Муках и сказал:

– У меня нет денег.

Она сказала:

– Ну и что? У меня тоже.

Это-то меня и беспокоило, волнение видимо заморозило мне лицо, потому что она рассмеялась и сказала:

– Ты смешной.

Мы встретили каких-то знакомых девчонок Лии, я просто стоял рядом, молча, и они такие: «Ах», будто я щенок или младенец, а не всего-то на год младше их. Даже меньше, чем на год. На полгода. Почему девчонкам надо всё сделать миленьким? Вещи – всего лишь вещи. Девчонки показали Лии разные штуки типа заколок для волос и блеска для губ, некоторые были в специальных мешочках, а некоторые – нет.

А потом мы снова были вдвоём, и я увидел Сираджа. Он был со своей мамой и сделал вид, что не заметил меня. Потом мы с Лией пошли в Body Shop, такой магазин для девчонок. Когда Лия вышла оттуда, мы пошли по улице, и она сказала:

– Смотри.

Я посмотрел, и это был Мятный Скраб для Ног, она не заплатила за него, и когда она проходила мимо мусорки, она его выкинула.

– Разве ты не хотела его? – спросил я.

– Нет, – сказала она.

– Зачем же ты его взяла?

– Хотела узнать, смогу ли я, – ответила она.

Я ничего не сказал, и тогда она добавила:

– И ты сможешь.

– Что? – спросил я.

– Тебе ведь не слабо? – сказала она.

Она взяла прядь своих волос с рыжинкой и накрутила на палец, сделала большие глаза и лицо, которое мне и нравилось, и не нравилось одновременно. По субботам Лия была ещё более устрашающей, чем в будни, но это был приятный страх, а не как с Домиником.

Она сказала:

– Нужно просто сделать вид, будто занят чем-то другим, например, разглядываешь что-то, но не то, что возьмёшь, а потом сунуть в карман.

– Но это же воровство, – сказал я.

– Ты смешной.

– Что если меня поймают? – спросил я.

– Стань невидимкой, – ответила она.

– Что?

– Они могут тебя поймать, только если видят, – ответила она.

– Я не могу стать невидимкой, – сказал я.

Она сказала:

– Можешь. Я тебя знаю.

Я понятия не имел, о чём таком она говорит, я же не рыба-ангел и не призрак, что может исчезнуть прямо перед тобой.

– Люди видят тебя, только если они хотят тебя видеть. Так вот и попадаются, – сказала она.

– Что? – переспросил я.

Она взмахнула ресницами, как бабочка крыльями, и сказала:

– Если ты выглядишь так, будто не хочешь, чтобы люди тебя заметили, они тебя обязательно заметят. Дженна так попалась в Superdrug.

Я не знал, кто такая Дженна, но спрашивать не стал.

Она сказала:

– Если ты решил что-то стащить, тебе нужно вести себя так, будто тебя совсем не волнуют смотрящие на тебя люди, потому что тогда они не будут смотреть.

Тут она вошла в магазин Boots, а я последовал за ней, и попытался стать невидимым, но ощущение было, как будто все следили за мной. Даже шампуни следили за мной. Я не знал, зачем я собирался что-нибудь взять, но знал: обязательно возьму, поэтому искал что-то маленькое. Самым маленьким, что я нашёл, был омолаживающий крем для контура глаз Nivea, поэтому я стал смотреть на что-то другое, на банку Oil of Olay, и положил крем для глаз в карман. Он не пролезал, потому что у меня были узкие джинсы. Лия начала смеяться, совсем не невидимым смехом, и наконец крем проскочил в карман, и я хотел смыться, но обернулся и увидел серьги-кольца, и Барменшу Карлу, и она спросила:

– Ты в порядке, Филип? Ты как будто призрака увидел.

– Нет. Не увидел. Я просто… – сказал я и посмотрел на полки, но Карла проигнорировала меня, она взглянула на Лию, устало улыбнулась и сказала:

– Привет, утёночек.

– Привет, – ответила Лия.

Карла почесала шею и сказала мне:

– Передай маме, что мне нужно к врачу сегодня днем, так что я могу опоздать минут на десять.

– О’кей, – сказал я.

Я прикрыл рукой карман и сказал:

– Пока.

Она сказала:

– Пока, утёночек.

Она улыбнулась и одновременно пожала плечами, словно приподнимала ими воздух, и затем мы с Лией проследили, как она вышла из магазина. Мы тоже пошли к выходу, миновали двери и автоматические ворота, и они выдали: ПИИППИИППИИППИИППИИП, а Лия сказала:

– Бежим!

Мы выбежали через двери на улицу, где было холодно и солнечно, и дальше по двору. Я оглянулся – за нами мчался охранник, кричащий в чёрную квадратную рацию. Весь город наблюдал. Охранник был толстым, поэтому мы оказались быстрее, и Лия сказала:

– Сюда!

Она побежала по тёмному переулку, который вёл во двор многоэтажки, там были разные выходы, мы поспешили по проходу к большим мусорным бакам и спрятались за ними.

Лия смеялась, она сказала:

– Это было весело.

Я подумал, что в этом было много всякого, но точно не веселья.

Я смотрел на её лицо, на рыжинку в её волосах и на её Субботние губы, такие все блестящие. Мы прятались в тени мусорных баков в той части города, где я никогда не бывал, там пахло капустой, и я смотрел в глаза Лии и на её волосы, такие милые для меня. Я любил её, потому что это был первый раз, когда я не думал о Папе с тех пор, как он стал призраком, будто она забралась мне в голову и незаметно выкрала всю печаль. Мы оставались там, пока не поняли, что охранник не придёт, но даже тогда мне не хотелось уходить.

Я возвращался по городу один и прошёл через парк, в котором стоял замок. Настоящий замок, не наш Паб «Замок». Настоящий замок – это теперь только стена. В этом замке прятался король Джон, прежде чем он умер. Много-много веков тому назад ему было страшно смотреть в окно так же, как сейчас Бабуле. Я увидел там миссис Фелл, она была с мужчиной в инвалидной коляске, у него была трубка, она шла вверх по носу, как соломинка. Миссис Фелл держала его руки и растирала их. Он не очень-то мог двигаться. Я наблюдал из-за куста и думал, что мужчина, видимо, стар, потому что у него совсем не было волос, но его одежда не была светло-коричневой, как одежда пожилых, она была в красных и синих цветах, и на нём были кроссовки, и он не был её дедушкой или отцом, так что он мог быть её мужем, но точно я не знал.

Золотой Дом

Дядя Алан снова появился в дверях Паба. Он втащил игральный автомат на тележке.

Он причитал:

– Ох, моя спина! Моя спина! Моя спина!

Он бросил тележку, заложил руки за спину и зажмурился. Следом в дверь вошёл другой человек с планшетом, и Дядя Алан расписался, всё ещё держась за спину другой рукой.

Доставщик ушёл, а Дядя Алан заметил меня, когда я ел украденные чипсы, и спросил:

– Где Мама?

– Наверху, – ответил я.

– Что ты думаешь о новом автомате? – спросил он.

Я посмотрел на автомат, это был «Кто хочет стать миллионером?»

– Не знаю, – ответил я.

Только он уже не слушал. Он поднимался по лестнице со своей больной спиной, крича:

– Кэрол! Кэрол!

Призрак Отца замерцал передо мной и сказал: «Филип? Филип? Что происходит?»

Про себя я вспомнил песню, которую Отец обычно напевал.

Что происходит?

Что происходит?

Теперь он не пел, он смотрел на автомат, на новые пивные насосы с лампочками внутри, на большой экран, на надпись: Sky Sport 1, 2 и 3, на чёрную меловую доску с надписью: «Караоке сегодня вечером» жирно зелёными мелками.

Призрак Отца спросил: «Где все мои фотографии?»

На стене не было ни одной фотографии Отца с видами моря и старых лодок, потому что Дядя Алан говорит, что Ньюарк настолько далёк от моря, насколько это вообще возможно в Англии. Он прямо в середине. Нет смысла здесь вешать пламенеющее море.

Я посмотрел на Призрак Отца и сказал:

– Он снял их.

Призрак Отца посмотрел на надпись и спросил: «Караоке?»

– Мама сказала, что он может попробовать это сегодня вечером, посмотрим, как пойдёт, – ответил я.

Призрак Отца сказал: «Он вынул душу из этого места. Он и на её душу нацелился. Он хочет жениться на ней, Филип. Возможно, он уже сделал ей предложение. Он точно хочет на ней жениться. Я знаю».

Я сказал:

– Нет.

Он сказал: «Не допусти, чтобы это случилось. Ты должен действовать быстро. Ты должен подумать о том, как…»

Он начал мерцать и испускать Безмолвный Крик.

«Ты должен действовать, Филип».

«Ты должен остановить е…»

День проходил то на быстрой, то на медленной воскресной скорости. Ничего особенного не случилось, кроме того, что Мама пошла в Boots и купила немного Соли для Ванны для больной спины Дяди Алана. Когда она вернулась домой, она продолжала смотреть на Дядю Алана и улыбаться, как будто у них был общий Секрет, и от этого я чувствовал, будто тону, но я не стал спрашивать Маму, собирается ли она выйти замуж за Дядю Алана, потому что, если бы я это произнёс, то оно могло бы сбыться.

Вечером в Пабе стало как никогда людно, народ шёл на Караоке.

Я сидел на табуретке за барной стойкой, потому что хотел быть там, чтобы шпионить за Мамой и Дядей Аланом. Вот только когда Дядя Алан спел свою первую песню, я пожалел, что там оказался. Он пел, зажмурившись, как будто тужился на унитазе, и у него ничего не выходило, лицо стало красным, он держал кулак возле своего сердца, и пел очень ГРОМКО. Когда он закончил, то ждал, что все будут хлопать – как Император Нерон, когда он пел свои дурацкие песни, играя на лире – это такая штука типа гитары, только поменьше.

Я думал об Императоре Нероне и о дворце, который он построил и назвал Золотым Домом, там он играл на своей лире, я читал о нём в одной из библиотечных книг. Золотой Дом никому не нравился, потому что он был построен после пожара в Риме на месте сгоревших зданий, именно поэтому люди думали, что Император Нерон сам поджёг город. Золотой Дом был самым большим дворцом на свете, там была огромная статуя Императора Нерона, и он не был похож на Золотой Дом в Ньюарке, который китайский ресторан. Он был намного больше, там было много золота и колонн.

Дядя Алан пел песни Элвиса. Элвис был толстым, как Дядя Алан и Император Нерон, но Элвис отлично пел. Я слушал его на музыкальном автомате. Только вот Дядя Алан-то – плохой певец, и он спел песню со словами: «МЫ НЕ СМОЖЕМ ВМЕСТЕ БЫТЬ, ПОДОЗРЕВАЯ ДРУГ ДРУГА», и получилось неплохо. Он закрывал глаза, когда пел, потому что все вокруг кривлялись. Ну, Мама, конечно, нет, а все остальные – да. В конце все хлопали, потому что все немножко боялись Дяди Алана, пожалуй, кроме Большого Вика, я думаю, и он сказал:

– Слава Богу.

После следующей песни он сказал:

– Ещё одна из Короля.

Потом Большой Вик сказал:

– Элвис, покинь здание[16].

Дядя Алан не обращал внимания на Большого Вика и спел ещё одну песню, где были слова: «МУДРЕЦ СКАЗАЛ, ЛИШЬ ГЛУПЕЦ СПЕШИТ, НО Я ВЛЮБЛЯЮСЬ В ТЕБЯ ВСЁ СИЛЬНЕЕ». Его глаза были открыты, и он смотрел на Маму, это было не совсем пение, он больше говорил, а Мама улыбалась и плакала одновременно, и мне от этого сделалось так тяжело, я не знаю почему, будто потолок надвигался сверху, сжимая весь воздух надо мной.

Я перестал смотреть на Маму и Дядю Алана и оглядел Паб и людей, и все они смотрели на Дядю Алана. Все, кроме Барменши Карлы, она чесала руку и смотрела на меня. Когда она увидела, что я смотрю в ответ, она пожала плечами и улыбнулась, и эта улыбка как бы попыталась приподнять воздух надо мной, но безрезультатно.

Дядя Алан закончил говорить песню и начал произносить свои собственные слова:

– Так, если позволите занять ваши уши ещё на несколько минут, у меня есть одно специальное объявление.

Я посмотрел на Маму, её лицо изменилось, когда он произнёс «объявление». Её глаза были нормальными на «ОБЪ», но на «ЯВ» они стали заметно больше, и совсем огромными на «ЛЕНИЕ». Дядя Алан смотрел на Маму, но он не знал, что её глаза говорили «СТОП», потому что его несло, как машину без тормозов.

Дядя Алан сказал:

– Многие из вас знают, что я и Кэрол стали намного ближе за последние два месяца, поскольку мы пытались смириться с ТРАГИЧЕСКОЙ потерей Брайана.

Он продолжил говорить, но я уже не слушал, потому что я ненавижу его голос и не люблю его слушать, но я услышал последние слова:

– Именно поэтому мы, два дурака, решили поспешить и связать себя узами брака.

Я оглянулся на потрясённые лица и медленно поднимающиеся бокалы и на бегающие лампочки на автоматах. Мама смотрела на меня. Позади мамы стояла Барменша Карла, её тонкие губы округлились в букву «О», точь-в-точь как её серьги-обручи. Большой Вик громким голосом сказал:

– Чтоб меня!

Лэс сказал тихим голосом:

– Охренеть!

Мне надо было уйти оттуда прочь, я встал с табурета и вышел в холл, а затем наверх, и я слышал, что Мама пошла за мной. Я вошёл в Гостиную, увидел PlayStation, а потом кочергу. Я взял в руки кочергу с золотой ручкой, как у меча, поднял её, вытащил PlayStation на ковёр и разбил её. ХРЯСЬ!

Я размозжилPlayStation – стали видны все провода и металл – и продолжал крушить её. ХРЯСЬ! ХРЯСЬ! ХРЯСЬ!

Мама вышла из бара и побежала вверх по лестнице, она увидела меня и закричала:

– ФИЛИП!

Был ещё один голос, это был Дядя Алан, и он сказал:

– Что за?

Я обернулся с мечом-кочергой, и Дядя Алан сказал:

– Опусти её, сынок.

– Я тебе не сын, – сказал я.

– Опусти! – сказал он.

Мама крикнула:

– Филип, опусти её!

Я спросил её:

– Где твоё кольцо? Где твоё кольцо?

Дядя Алан сказал:

– Она его не носит, потому что она не знала, как тебе сказать.

Мама сказала:

– Не обязательно было рассказывать это всему Пабу.

Дядя Алан сказал:

– Почему бы и нет? Нам нечего стыдиться.

Я посмотрел на мамины руки, которые впивались в спинку дивана, за которым она стояла.

Тут руки Дяди Алана схватили меня.

Они были настолько сильны, что у меня не было выбора, поэтому я бросил кочергу. Он посмотрел на меня и сказал:

– Теперь слушай, СЫНОК. Что ты собираешься делать с этим?

Я смотрел ему в глаза и думал, не рассказал ли ему Терри-Сонный Глаз о том, что случилось на Хэллоуин. Я задавался вопросом, не потому ли Дядя Алан рассказал Пабу о женитьбе до того, как сказать мне. Я спросил:

– С чем?

Он сказал:

– С подарком, который я тебе купил.

Голос его был очень тихим, от этого было страшнее, чем, когда он орал; его глаза ненавидели меня, и это была чистая ненависть, ненависть, как она есть.

Мама была там же, она сказала:

– Алан, пожалуйста. Он просто расстроен. Он просто…

Дядя Алан сказал:

– Расстроен? Расстроен!? Я его расстрою.

Я сказал:

– Отпусти меня.

Я видел по его лицу, что ему хотелось меня ударить. Он краснел, будто эта краснота и была тем ударом, что прятался у него внутри и должен был достаться мне, но при Маме он не мог ничего сделать. Мама сказала:

– Пожалуйста.

Это было всё, что она сказала.

Танцующая Королева

Руки Дяди Алана отпустили меня, я пошёл к себе в комнату. Я хотел увидеть Призрак Отца, но его нигде не было.

Я слышал, как Мама и Дядя Алан ругались из-за того, что он рассказал всему Пабу, и эта склока смешивалась с пением внизу, с песней группы ABBA. Снизу доносилось: «ТЫ ТАНЦУЮЩАЯ КОРОЛЕВА», это была мамина любимая. Это пела Барменша Карла, очень грустно. Я слышал голос Дяди Алана в соседней комнате, говорящий:

– Это слишком. Слишком… На этот раз он зашёл слишком далеко.

Мама сказала:

– На него столько свалилось.

Карла пела:

– Чувствуй ритм тамбурина.

Дядя Алан наговорил ещё кучу всего. Он сказал:

– Ему нужна дисциплина.

Ему нужно сказать, что он не может просто так разбивать вещи.

Ты слишком добра с ним, Кэрол.

Прости, но это так.

И это нехорошо для него.

Для всех не хорошо.

Ему нужна сильная рука.

А потом Мама сказала что-то, чего я не расслышал, а Дядя Алан ответил:

– Это ненормально, Кэрол. Это неправильно. Ему нужно…

Тут я закрыл уши руками, потому что его голос был как яд, и я стал напевать:

– ТЫ ТАНЦУЮЩАЯ КОРОЛЕВА.

Я посмотрел на Герти в аквариуме, плававшую в противоход с Гуппи и чёрными Моллинезиями. Когда Герти добралась до стенки аквариума, она повернулась и сделалась невидимой, но я знал, что она была там. В комнате не было света, кроме как от аквариума, мне не хотелось убирать руки с ушей, поэтому я оставался в темноте. За окном был Ньюарк и церковь с колокольней, которая возвышалась на окружающей плоскости, как линия сердцебиения на чёрном экране пикающего терминала, как в больницах по телевизору. Церковь была жёлто-золотистой от огней, это было красиво и грустно, не знаю почему, но это было так.

Через некоторое время я убрал руки с ушей и слышал, как Мама и Дядя Алан всё ещё разговаривают.

Дядя Алан сказал:

– Мы должны провернуть это и жить дальше.

– Что? – спросила Мама.

– Свадьбу, – сказал Дядя Алан.

– Свадьбу? – переспросила Мама.

Дядя Алан сказал:

– Слушай.

– Что? – спросила Мама.

Дядя Алан сказал:

– Если ты права в отношении Филипа, то последнее, что бедному парню нужно, это неопределённость и нестабильность в жизни. Если мы поженимся Быстро, Тогда Дело Сделано, и он будет знать своё место и сможет жить своей жизнью.

Мама сказала:

– Я не знаю.

Дядя Алан сказал:

– Ты и про Паб не знала, так ведь, но всё вышло отлично. Цифры говорят сами за себя. Мы добились того, что банк отстал от тебя.

Мама сказала:

– Я не знаю.

Дядя Алан сказал:

– Это разумно. Поверь мне. Уже через год он не будет крушить вещи и попадать в неприятности. Нам просто необходимо с этим разобраться, чтобы мы смогли, знаешь, жить дальше. Позволь мне сходить в ЗАГС.

Его голос изменился. Он говорил медленно и тихо, и я услышал поцелуи, а потом услышал, как Дядя Алан сказал:

– Если мы дойдём до ЗАГСа, всё можно сделать за месяц. Это то, чего мы оба хотим, правда? Ну же. Что же нас останавливает сейчас?

Это слово снова и снова врезалось мне в мозг. Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас, сейчас.

Мама сказала:

– Я не… О, я не… Алан. Я не знаю.

Потом её слова перестали быть словами и стали шумом, и я знал, что это значило, что они целовались, а Дядя Алан ел её слова своим большим сухим ртом с запахом виски и чипсов.

Тогда я вышел из своей комнаты и тихо спустился вниз по лестнице с ковровым покрытием, чей рисунок менялся у меня под ногами. Большой Вик пел:

– СПЕШИТЕ СЛЫШАТЬ НОВОСТЬ ДНЯ, Я УЕЗЖАЮ СЕГОДНЯ.

На этих словах я и открыл заднюю дверь.

Призрачный Ветер

Я вышел к трём Контейнерам для Стекла, обошёл их справа и сказал:

– Я Филип Нобл. Мой Отец – Брайан Нобл. Он в вашем Клубе.

Ничего не произошло, поэтому я сказал:

– Я хочу поговорить с моим Отцом. Вы знаете, где мой Отец?

Призрак Отца мог быть в Муках, но я думал, что он злится на меня за то, что я ещё не убил Дядю Алана.

Я спросил:

– Рэй Гудвин, ты знаешь, где Призрак моего Отца?

Я посмотрел в небо, посмотрел на землю, на разбитое стекло, на пакет из супермаркета с надписью: Morrisons. Сразу после того, как я задал свой вопрос, пакет наполнился воздухом и всплыл. Он начал вылетать с парковки, и я последовал за ним, потому что это и был ответ.

Пакет вылетел на дорогу, поднимался дальше по улице мимо Театра «Палас», мимо нескольких магазинов, мимо Золотого Дома и улетал всё дальше. Он летел мимо светофора и больницы, и никого не было кругом, только несколько машин просвистели мимо да кто-то выгуливал чёрную собаку, настолько чёрную, что она была похожа на гуляющую дыру. Пакет влетел в настоящую дыру в живой изгороди, а я протиснулся за ним, порвал одежду и продолжил идти, пока не добрался до кладбища с могилами, где люди лежали, как в кроватях, под одеялами из травы. Я понял, что именно так Призрачные Отцы пытались сказать, что Призрак Отца там, потому что, когда пакет пролетал мимо могилы Отца, он коснулся её, прежде чем взлететь над домами на другой стороне улицы. Я смотрел на могилу Отца в полумраке.

Брайан Питер Нобл

10 декабря 1963 – 25 сентября 2005

Любимый Отец и Муж

ПОКОЙСЯ С МИРОМ

Я сказал себе под нос одно слово, и это было не Папа, и не Пал. Это было что-то среднее. В течение одной минуты я думал, что это невозможно, чтобы Отец был мёртв. Он всё ещё был таким живым в моей голове. Я чувствовал его запах, слышал его голос. Однажды все были такими же реальными, как Отец, даже Император Нерон и Юлий Цезарь, или Александр Великий. Они даже чихали и вздрагивали во сне, а теперь они – ничто. Потом я увидел рядом с могилой Отца металлическую коробку для цветов с отверстиями в верхней части, как у радио. Я смог разглядеть её в темноте и удивился, почему там не было цветов, потому что Мама обычно ставила туда цветы, но цветов там не было, и в этот момент я увидел белый свет, поднимавшийся сквозь отверстия тонкими лучами. Эти лучи были расплывчаты и, соединяясь, приняли очертание, похожее на мужчину, похожее на Отца, и это был Призрак Отца.

Призрак Отца выглядел рассерженным, он сказал: «Филип, что ты здесь делаешь?»

Я ответил:

– Ничего. Пришёл, чтобы найти тебя, я хотел увидеть тебя, потому что, потому что ты был прав. Они женятся. Мне жаль. Прости.

«Ты слишком много отвлекаешься, Филип», – сказал он.

– Почему? – спросил я.

«На девушку, Филип. Твою девушку».

– Лию, – сказал я.

«Да», – ответил он.

Я посмотрел сквозь него на другую сторону кладбища, там у скамейки под деревьями шумели какие-то мальчишки.

Призрак Отца сказал: «Ты не должен с ней больше видеться. Ты должен сказать ей, что вы больше Не Встречаетесь».

– Почему? – спросил я.

«Если ты хочешь защитить её и себя, ты должен оставаться один, – сказал он. – Только ты».

– Почему? – спросил я.

«Ты не можешь рисковать, отвлекаясь на посторонние мысли, Филип. Доверься мне. У нас время заканчивается», – сказал он.

– О’кей, – сказал я.

Тогда он сказал: «Ты должен сказать ей всё как можно скорее. У тебя не должно быть ни друзей, ни подружек, никаких отвлекающих факторов, пока всё не закончится, Филип. Это для твоего же блага. Я пойду с тобой».

– Что? – спросил я.

«Я пойду с тобой домой к этой девочке», – сказал он.

– Нет, – сказал я.

Но он уже шёл впереди.

Мы подошли к мальчишкам у скамейки, и я увидел их, а они увидели меня, поэтому я остановился, и Призрак Отца остановился и спросил: «Филип? Что ты делаешь?»

Я сказал:

– Пап, подожди.

Доминик Уикли сказал:

– Это ж Псих.

Джордан Харпер был в кепке, он рассмеялся, и его рыбьи глаза выпучились. Он сказал:

– Гляди, он сам с собой разговаривает.

Доминик Уикли очень медленно катился на своём горном велосипеде, в то время как все остальные мальчишки шли рядом с ним, он сказал:

– Он думает, что может разговаривать со своим отцом. Псих.

А Джордан добавил глупым высоким голосом:

– Подружки-то нету, чтоб защитить его.

Я пытался что-то сказать, но мне было страшно, а Доминик Уикли слез со своего горного велосипеда и отставил его в сторону у могилы. Стало совершенно темно.

Доминик Уикли сказал:

– Если мы убьём тебя, ты сможешь говорить со своим отцом сколько захочешь.

Другой парень, которого я не знал, сказал Доминику:

– Врежь ему.

Я не видел, что произошло, я просто упал на землю.

Головная боль убивала, болело так сильно, что казалось, что боль не только внутри, но и снаружи моей головы, как будто всё кладбище стало частью моей головной боли.

Я попытался встать, но чья-то нога придавила меня и вытолкнула из меня весь воздух. Другая нога ударила меня по заднице, лицо зарылось в землю, в траву, и я прошептал:

– Папа! Помоги мне, Папа!

Я увидел, как что-то белое пролетело мимо меня, это был Призрак Отца, и я попытался встать. Я наполовину поднялся, когда раздался смех, а через несколько секунд я услышал, как Призрак Отца в воздухе сказал: «Рэй! Ему нужна помощь».

И он поднялся. Ветер. Он начал дуть очень сильно, и Доминик снова толкнул меня на землю и ударил меня, ветер дул сильнее и громче, и велосипед Доминика упал. Я поднял глаза, Джордан наклонился вперёд против ветра, его кепку сорвало с головы и унесло за дерево. Он ощупал руками голову и побежал за кепкой, а ветер украл кепки у остальных мальчишек, и пакет Morrisons влетел в лицо Доминику. Он закричал, но я не услышал, что он сказал. Потом он избавился от пакета, схватил свой велосипед и уехал за другими мальчишками, догонявшими свои кепки.

Я сидел за могильным камнем, покрытым плесенью, словно кусок хлеба, там ветер не был таким сильным, но боль всё ещё пульсировала у меня в голове. Когда ветер стих, я вернулся на улицу и пошёл за Призраком Отца к Лие.

Рыба в море

Призрак Отца сказал: «Постучи в дверь».

Я постучал, открыл Мистер Фейрвью, и его старое длинное лицо оглядело мой костюм, весь в обрывках живой изгороди, и он сказал:

– Что это, во имя всего святого?!

– Пожалуйста, Лия тут? – спросил я.

Мистер Фейрвью взглянул на часы, но Лия, должно быть, услышала меня, потому что она была уже позади него и сказала:

– Папа.

Она сделала такое лицо, что Мистер Фейрвью понял, что ему надо уйти, и Мистер Фейрвью ушёл, потому что он не был похож на обычных родителей, которые строги со своими детьми и добры к чужим. Мистер Фейрвью думает, что Лия – ангел, и, я думаю, он считает, что Дэйн – дьявол, потому что Мистер Фейрвью вернулся в дом и начал ругаться с Дэйном.

Лия кашлянула и сказала:

– Кажется, я заболеваю.

Она вышла наружу через заднюю дверь, потому что она не пользуется главной. Она вышла в садик позади дома, где я стоял с Призраком Отца. Она посмотрела на мою одежду и обрывки живой изгороди на ней и сказала:

– Ты выглядишь, словно ты в саду как дерево вырос.

Призрак Отца сказал: «Скажи ей сейчас».

Я взял её за запястье и крепко сжал, а Призрак Отца сзади произнёс: «Сейчас, Филип. Ты должен всё сказать ей сейчас».

Я посмотрел в глаза Лии, и они испугались меня, а я не хотел, чтобы она боялась меня. Она спросила:

– Почему ты ведёшь себя, как псих?

Я слишком крепко сжал её руку, поэтому она сказала:

– Ты делаешь мне больно. Отстань.

Её слова медленно проникали в мой мозг, и я не успел вовремя отпустить её руку, так что она выдернула свою руку сама и проговорила:

– Скажи уже что-нибудь.

Призрак Отца приказал: «Скажи ей».

Мой рот открылся, как у гуппи, но ни слова не вышло.

Дэйн в доме крикнул:

– Отвали от меня, старый мудак!

Я продолжал пытаться что-то сказать, но все слова были слишком далеко, как жёлтые утки на Гусиной Ярмарке[17] в Ноттингеме, которых я пытался достать длинной палкой, но никогда не мог, даже когда они были прямо передо мной.

Отец сказал: «Скажи ей, Филип. Скажи ей, что ты больше не можешь с ней видеться».

Только вот у неё глаза были такими же, как вчера за мусорными баками, они могли украсть что угодно, даже мои слова. Я посмотрел на Призрак Отца, и она оглянулась, чтобы увидеть, куда я смотрю. Она решила, что я смотрю на её отца, а не на Призрак моего Отца, потому что Мистер Фейрвью перестал собачиться с Дэйном и смотрел в окно, она повернулась и сказала:

– Папа!

Она взмахнула руками, чтобы Мистер Фейрвью ушёл, и, когда она взмахнула руками, её пальцы вошли в Призрак Отца, но она этого не заметила. Потом она оглянулась на меня. Моя голова качалась вверх-вниз, но у меня всё ещё не было слов, поэтому я вздохнул, и это заставило её нахмуриться. Потом я закрыл глаза и пошёл к воротам с закрытыми глазами, потому что не хотел видеть глаза Лии или глаза Призрака Отца, я врезался в калитку, открыл её и убежал, оставив Лию стоять там. Призрак Отца бежал со мной всю дорогу до дома.

Когда я туда пришёл, пьяный Дядя Алан стоял в прихожей, а все остальные были в Пабе позади него. Он сказал:

– Ты выглядишь, словно тебя волоком через изгородь тащили.

Подошла Мама и спросила:

– Ох, Филип, где ты был?

– Там нет цветов, – сказал я.

– Что? – спросила Мама.

– На могиле отца нет цветов, – сказал я.

– То есть ты оттуда сейчас? – спросила Мама.

– Да, – ответил я.

– Ох, Филип, – сказала Мама.

Пока Мама подходила ко мне, я смотрел на Дядю Алана и пытался испепелить его взглядом.

Дяде Алану не понравилось, как Мама обнимала меня и снимала с меня обрывки живой изгороди, думаю, он ревновал, поэтому он сказал:

– Нам тут Мистер Фейрвью звонил. Говорит, что ты и у них побывал. Он предполагает, что ты злишься на маленькую Лию и поэтому ведёшь себя немного странно. Лия бросила тебя, Филип? В этом всё дело? В море много рыбы, сынок. Будет и на твоей улице праздник. Посмотри на меня. Я нашёл женщину своей мечты, и это в моём-то возрасте!

Дядя Алан подмигнул мне и подмигнул злорадно. Теперь, когда они с Мамой решили пожениться, он даже не собирался притворяться, что я ему нравлюсь.

И Дядя Алан сказал:

– Мистер Фейрвью, Филип, мой деловой партнёр. Так что я не хочу, чтобы ты его расстраивал. Понял?

Мама перестала меня обнимать и сказала с улыбкой, которая мерцала, как огонёк на её лице:

– Хватит, Алан. Сегодня был длинный день.

Он посмотрел на мусорку в прихожей, откуда торчал PlayStation. Он собирался сказать что-то ещё, но промолчал. Он просто выдохнул своим свистящим носом и отхлебнул ещё виски. Он продолжал смотреть на меня, и мне становилось всё страшнее и страшнее. Я поднялся наверх, к себе в комнату, и уставился на рыбок, пока сердце не успокоилось.

Мистер Вормвуд и температура плавления металлов

Я проснулся утром и не видел Призрак Отца, потому что он был в Муках, но мне он и не был нужен, я и так знал, что должен был сделать. Я должен был покончить с Лией и убить Дядю Алана. За завтраком я притворился, что не против женитьбы Мамы и Дяди Алана. Я сказал:

– Прости.

– За что? – спросила Мама.

Я ответил:

– Прости. Прости за PlayStation.

– Знаешь, не говори это мне. Скажи Алану.

Мама теперь не называла его Дядей Аланом, потому что она собиралась выйти за него замуж. Он теперь был просто Алан, она не предупредила меня, что собирается избавиться от этого слова «Дядя», она просто это сделала.

Я сказал:

– Прости, Дядя Алан. Прости, что я разбил PlayStation.

Он посмотрел на меня, а потом на Маму, моющую посуду, на её задницу, и сказал:

– Всё нормально, Филип. Я уверен, что это больше не повторится.

Я знал, что Дядя Алан притворялся, что всё нормально, его взгляд говорил, что он хочет выбросить меня прямо из окна на парковку, но я игнорировал его и продолжал есть свои хлопья Frosties, размокавшие в молоке, которое становилось сладким.

Мама посмотрела на ГРАФИК на стене и сказала:

– Карла дежурит сегодня вечером с Нук.

Нук – так Мама называет Ренуку. С тех пор как Папа умер, она помогала в баре раз в неделю, делая большие пенные шапки на пиве.

Тогда Мама сказала:

– Полагаю, что Карла обойдётся без нас сегодня вечером. Почему бы нам не взять какое-нибудь кино и не провести приятный вечер дома, только втроём.

Эта идея сделала ТЫДЫЩ в голове Дяди Алана, потому что он всё ещё был зол за PlayStation, а, возможно, и за историю с Терри-Сонным Глазом. Его губы и кожа слегка подрагивали от внутреннего взрыва, но он сказал:

– Почему бы и нет?

Мама обернулась ко мне в своём Макияже-Камуфляже и сказала:

– Филип?

Я ответил:

– По дороге из школы я зайду за фильмом.

Мама улыбнулась, эта улыбка отозвалась болью в любовной части моего мозга, стало тяжело. Я улыбнулся в ответ, продолжая своё притворство.

Дядя Алан смотрел на меня своим огненно-горящим взглядом, будто он ненавидел пространство, которое я занимал, будто он хотел, чтобы вместо меня было лишь пустое место, такое же пустое место, в которое он превратил отца, потому что хотел, чтобы оставались только он и Мама.

Я собирался бросить Лию на перемене, но её не было в школе из-за болезни. Дэйн сказал, что у неё кашель. Не думаю, что он знал, что я заходил к ним прошлой ночью и слышал, как он сцепился с отцом.

Доминик и Джордан засмеялись, проходя мимо, но, увидев, что я с Дэйном, приставать не стали. Правда, мне пришлось снова увидеться с ними на уроке естествознания у Мистера Вормвуда. Они сели на заднем ряду, и Доминик сказал:

– Эй, Псих! Ну что, давно с Отцом разговаривал?

Они начали рассказывать всем о том, как видели меня на кладбище, но замолчали, когда вошёл Мистер Вормвуд.

Все боятся Мистера Вормвуда, даже Дэйн, вероятно, потому что он двухметрового роста и очень худой. Мистер Вормвуд говорит очень тихо, но может неожиданно КРИКНУТЬ ОЧЕНЬ ГРОМКО, так что все вздрогнут. Он наклеил чёрную ленту на стекло двери своей научной лаборатории, так что получилась решётка, как в тюрьме, и повесил табличку с надписью: «ЗВЕРЕЙ НЕ КОРМИТЬ». Он думает, что это смешно, но это не так, потому что дети – звери, да и взрослые тоже, поэтому он не сотрудник зоопарка, а всего лишь зверь постарше. Дети не превращаются в других зверей, когда вырастают. Не бывает так, что вот они гусеницы, а потом превращаются в бабочек. Дети просто делаются выше, шире и менее смешными, идут на работу и больше врут, как Дядя Алан.

Естествознание даётся мне хуже всего, потому что я не верю в него, ведь Наука не верит в призраков, а я знаю, что духи реальны. Наука говорит, что люди всё больше и больше знают обо всём, и это враньё, и что всё можно объяснить, а это ещё одна ложь. Жил-был человек по имени Сэр Исаак Ньютон, который изобрёл Науку и сказал, что яблоки падают с деревьев из-за Тяготения, и все решили, что это действительно умно. Только ведь все знали, что яблоки падают с деревьев и до того, просто не знали, что это называется Тяготением. Так что не имеет значения, влияние ли Тяготения это, или Бога, или это большой магнит под землёй, потому что яблоки всё равно продолжают падать с деревьев. Их по-прежнему можно есть, и они такие же на вкус, что круто, особенно если у них есть подбитые места от падения на землю, коричневые синяки, мягкие и кашистые.

На уроках Мистера Вормвуда мы не занимаемся с яблоками. Мы просто работаем с Горелками Бунзена, Пробирками и Очками, поджигаем жидкости, пока они не меняют свой цвет.

Я был рад, что вошёл Мистер Вормвуд, потому что все сразу перестали смеяться надо мной.

Мистер Вормвуд постучал своей линейкой и сказал:

– Успокойтесь. Успокойтесь.

Все заскрипели своими табуретами по полу, а Мистер Вормвуд произнёс своим спокойным голосом:

– Сегодня, да поможет мне Бог, мы будем тестировать свойства различных металлов.

Он оглядел всех своих зверей в комнате и прищурился, будто его глазам было больно смотреть на нас.

Он спросил:

– Вспомним, что такое металл.

Доминик Уикли крикнул:

– Музыка.

Джордан рассмеялся.

Мистер Вормвуд сказал голосом, становящимся всё громче:

– ВОН, ВОН, ВОН, ПОШЛИ ВОН, ПОШЛИ ВОН, ВЫ ОБА ПОШЛИ ВОН ОТСЮДА!

Доминик сказал:

– Но…

Джордан повторил:

– Но…

Мистер Вормвуд сказал:

– ВОН!

Он указал на дверь, и Доминик с Джорданом вышли за дверь. Мистер Вормвуд вышел за ними, закрыл дверь и орал на них в течение двух минут. Потом Доминик и Джордан вернулись в класс бледными, а Мистер Вормвуд встал перед классом, расчёсывая волосы рукой.

Он сказал своим спокойным голосом:

– Качества или свойства – это характеристики, которые что-то описывают. Это то, что отличает одни вещества от других.

Мистер Вормвуд взял кусочек мела, подошёл к доске и стал писать, читая с листа у себя в голове:

СВОЙСТВА МЕТАЛЛОВ:

Прочность (кроме олова)

Электро- и теплопроводность

Ковкость (способность металла вытягиваться в проволоку)

Отражательная способность

Звукопроводность

Мистер Вормвуд указал на «звукопроводность» и спросил:

– Кто-нибудь может сказать мне, что означает это слово?

Шарлотта Уорд подняла руку.

Мистер Вормвуд сказал:

– Шарлотта.

Шарлотта спросила:

– Это как-то связано с тем, как он звучит?

Мистер Вормвуд ответил:

– Как он звучит. Да. Как он звучит. Если вы уроните металл, он издаст звук, но какой это будет звук, Шарлотта? Что за звук?

Шарлотта ответила:

– Звенящий звук?

Мистер Вормвуд сказал:

– Хорошо, хорошо. Звон. Спасибо, Шарлотта. Если вы уроните металл на пол, он будет звенеть, а если вы уроните Доминика или Джордана на пол, это будет скорее глухой стук.

Мистер Вормвуд улыбнулся, потому что он пошутил, но никто не засмеялся, потому что все боялись.

Мистер Вормвуд сказал:

– Кто-нибудь может предложить какие-нибудь другие свойства, которые могут быть у металла? Кто-нибудь? Любой? Да, Шарлотта.

Шарлотта сказала:

– Они магнитятся.

Мистер Вормвуд вдохнул её слова носом, будто у них был запах, но он не знал, нравится ему это запах или нет. Он сказал:

– Ммммм, металлы в большинстве своём не обладают магнитными свойствами, на самом деле. Лишь некоторые. Такие, как железо.

Он написал ещё одно слово на доске.

Это было:

Пластичность

Мистер Вормвуд указал мелом на это слово и спросил:

– Кто? Кто-нибудь?

Но никто, даже Шарлотта, не знал, что такое «Пластичность».

Мистер Вормвуд сказал супербыстрым супертихим голосом:

– Если что-то «Пластичное», это значит, что его форму можно изменить, сохранив при этом массу, путем применения нагрева или силы, и это отличает его от других твёрдых материалов, таких как дерево или камень, или ученики седьмого класса.

Это была ещё одна шутка, но никто не засмеялся, потому что все всё ещё были напуганы.

Мистер Вормвуд сказал:

– Вы увидите на партах перед собой стеклянную колбу с определённым типом металла внутри.

Между мной и соседом, которым был Сирадж, стояла колба. На колбе была этикетка с надписью: МЕДЬ, а внутри лежал блестящий оранжевый квадратик металла.

Мистер Вормвуд сказал:

– Одним из свойств, которое по-разному проявляется в разных металлах, является температура плавления. Итак, мы испытаем различные металлы в пламени.

Мы должны были определиться с Напарниками, и Сирадж быстро огляделся, чтобы найти кто-то другого в Напарники, но все уже были с кем-то, поэтому ему пришлось быть со мной.

– Это Медь, сказал я.

– Что? – спросил он.

– Нам досталась Медь, – сказал я.

– Правда? – сказал он.

– Да, – сказал я.

– Да-а, – сказал он.

Потом мы достали оборудование, и я натянул резиновую трубку от Горелки Бунзена на кран, который выдавал метан.

Раньше я нравился Сираджу, но теперь я ему не нравлюсь. Если ты не нравишься Джордану и Доминику, то никто не осмелится выражать тебе симпатию. Все они просто ведут себя, как Джордан и Доминик, но не настолько жёстко – как если бы Джордан и Доминик были апельсиновым фрешем, то другие мальчики были бы апельсиновым фрешем, разбавленным водой. Теперь все мальчишки на один вкус, тот же вкус, что у Джордана и Доминика, может, только не такой выраженный, но всё равно противный, то есть скорее не апельсиновый фреш, а метановый.

Я думал, что не хочу расставаться с Лией, ведь когда она была в школе, все оставляли меня в покое, но, когда её не было рядом, как тогда на кладбище, они все нападали на меня. Потом я подумал о Призраке Отца и сказал про себя: «Я с ней расстанусь».

Мы надели защитные очки и приступили к эксперименту, я взял пластинку Меди щипцами, а Сирадж держал Горелку Бунзена и наклонял её так, чтобы ни одна капля металла не капнула внутрь.

Мистер Вормвуд сказал нам, чтобы мы сначала попытались расплавить её на жёлтом пламени, что около четырёхсот градусов по Цельсию, и я держал пластинку щипцами прямо в пламени.

– Она не плавится, – сказал я.

Сирадж сделал большие глаза в своих защитных очках и спросил:

– Правда?

– Да, – ответил я.

Шарлотта Уорд и Сара Кин стояли за партой впереди нас, и их металл плавился и образовывал серебряные пузыри на Термостойком Коврике.

Затем Сирадж повернул Горелку Бунзена на голубое пламя, которое около шестисот градусов, но Медь оставалась твёрдой, потому что это ещё не было её температурой плавления. Тогда я сказал:

– Она всё ещё не плавится.

Сирадж сказал:

– Правда?

Это был конец эксперимента. Если металл плавился на жёлтом пламени, он имел низкую температуру плавления, если на голубом – среднюю температуру плавления, а если он вообще не плавился, то он имел высокую температуру плавления. В тот момент нам всем нужно было сказать, к какой из групп относился наш образец, а Мистер Вормвуд писал результаты на доске.

НИЗКАЯ ТЕМПЕРАТУРА ПЛАВЛЕНИЯ

Олово

Цинк

Свинец

СРЕДНЯЯ ТЕМПЕРАТУРА ПЛАВЛЕНИЯ

Алюминий

ВЫСОКАЯ ТЕМПЕРАТУРА ПЛАВЛЕНИЯ

Железо

Я увидел что-то мерцающее за стеклом с табличкой «ЗВЕРЕЙ НЕ КОРМИТЬ».

Мистер Вормвуд что-то сказал, а я не слушал, и он произнёс:

– Земля вызывает Филипа Нобла. Земля – Филипу Ноблу. Есть там кто-нибудь? Приём, Филип Нобл, вы меня слышите?

И это была ещё одна шутка, но на этот раз все рассмеялись.

– Да, Сэр, – сказал я.

– Скажи, расплавилась ли Медь? – спросил он.

Вопрос этот был как пазл, который я должен был собрать в своей голове. Тогда Мистер Вормвуд повторил:

– Скажи – Расплавилась – Ли – Медь? Когда будешь готов.

Я ответил:

– Нет, Сэр, – ответил я.

– Нет, Сэр, – он передразнил меня глупым голосом.

Все снова засмеялись, а он написал: Медь на доске ниже слова Железо.

– Я не слышал его, – сказал я Сираджу.

– Правда? – спросил Сирадж.

– Да, – сказал я.

Мистер Вормвуд обернулся, достиг своей температуры плавления и рявкнул: «ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, МАЛЬЧИШКА!» Когда Мистер Вормвуд отвернулся, Сирадж скорчил мне кретинскую рожу, а Джордан или Доминик бросили карандаш мне в голову. Карандаш упал на пол, а Мистер Вормвуд обернулся и сказал:

– Филип Нобл, если вам неинтересно то, что я рассказываю, возможно, вы хотели бы отдохнуть от урока?

– Нет, Сэр, – сказал я.

Он передразнил меня своим глупым голосом:

– Нет, Сэр.

Все снова засмеялись.

Мистер Вормвуд сказал:

– Ну, в таком случае, почему бы вам не убрать за всех всё оборудование?

Так что мне пришлось убирать всё оборудование, и я смог посмотреть сквозь стекло и увидеть, что на меня смотрит Призрак Отца, а все остальные толпились у Первой Парты, чтобы посмотреть, как Мистер Вормвуд проводит Эксперимент.

Я положил все Горелки Бунзена в шкаф, а потом добрался до кусочков расплавленного металла на Термостойком Коврике, пошёл к раковине и слил их в неё.

Мистер Вормвуд сказал:

– НЕ В МОЙКУ! НЕ В МОЙКУ, СОННЫЙ ТЫ ПРИДУРОК! ПОЛОЖИ ИХ В МУСОРКУ! НЕ В МОЙКУ! СВЯТАЯ МАТЕРЬ МОИСЕЕВА!

Пока я складывал все остатки металла в мусорное ведро, все щипцы в ящик, а все Термостойкие Коврики в шкаф, Мистер Вормвуд показывал классу, что происходит с другим металлом под воздействием пламени. Он написал название металла на доске, и это был Магний.

Когда я копался в одном из шкафов, я услышал, как весь класс взволнованно вздохнул. Я оглянулся и увидел огромное яркое белое пламя и странный дым, похожий на сладкую вату, и услышал шипящий звук.

Я всё ещё видел Призрак Отца за стеклом, он подзывал меня рукой. Я посмотрел на Мистер Вормвуда и на класс, все они смотрели на пламя, поэтому я поднял руку и сказал:

– Сэр, можно мне выйти в туалет?

– Это не может подождать? – спросил Мистер Вормвуд.

– Я до смерти хочу, – сказал я.

Мистер Вормвуд сказал:

– Боже, парень. Хорошо. Быстрее, – ответил Мистер Вормвуд.

Я подошёл к двери, открыл её и закрыл, и Папа указал на шкаф-хранилище рядом с классом, и сказал: «Он открыт».

– Что? – спросил я.

Он сказал: «Открой его».

– Что? – переспросил я.

«Открой его».

– Но… – сказал я.

Он сказал: «Он забыл закрыть его».

Я посмотрел через стекло, чтобы проверить, не мог ли кто-нибудь меня увидеть, но все смотрели на пламя.

Призрак Отца сказал: «Это твой шанс».

– Шанс? – спросил я.

Он сказал: «Чтобы добыть то, что потребуется, чтобы убить Дядю Алана».

– Но… – сказал я.

«Ты же не струсил насчёт меня?» – спросил он.

Я вспомнил, как он спас меня от Доминика и Джордана вчера, и я сказал:

– Нет.

Он сказал: «Что ж, хорошо. Открой дверь. Я прослежу за твоим Учителем».

Я открыл дверь и испугался, как когда я сел в микроавтобус.

Там были полки, полки, полки, ящики и бутылки. Призрак Отца заглянул внутрь и указал на бутылочку с чем-то похожим на воду, и сказал: «Возьми это».

Я посмотрел на этикетку, и там было написано:

ЭТИЛОВЫЙ СПИРТ

ВНИМАНИЕ:

Токсично/Огнеопасно

Я положил эту бутылочку в карман и увидел ещё одну маленькую бутылку, полную чего-то похожего на сахар, там было написано:

МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ НАТРИЙ

ВНИМАНИЕ:

Взрывается при контакте с водой

Я положил эту склянку в другой карман, а Призрак Отца сказал: «Скорее, скорее. Он почти закончил Эксперимент».

Я увидел коробку с надписью:

ГРАНУЛИРОВАННЫЙ МАГНИЙ

и она была слишком большой, чтобы положить её в карман, поэтому я держал её в руке, и Призрак Отца сказал: «Скорее, скорее, скорее!»

Я отошёл от шкафа и закрыл дверь, и я не мог вернуться в класс и взять свою сумку, потому что Мистер Вормвуд увидел бы меня с коробкой, поэтому я просто побежал по коридору и не останавливался, пока не добежал до туалета. Я прятался, пока не раздался звонок, но никто не пришёл за мной, не знаю почему.

Призрак Отца появился и сказал: «Твоя сумка всё ещё в классе».

Я вышел из туалета, в коридоре было тихо, потому что все были на перемене. Когда я добрался до класса, я вошёл, взял свою сумку, положил в неё всё, и потом вышел из лаборатории и проверил Научный склад, но он был заперт.

Рэй Рэй Гудвин

Позже у меня была ещё одна встреча с Миссис Фелл. Она была в облегающей футболке и с розовой заколкой во вьющихся волосах. Она улыбалась мне губами, но не глазами, глаза её были усталыми. Я аккуратно положил сумку, чтобы не пролить яд и не взорвать порошок.

Я сказал ей, когда сел:

– Мама выходит замуж за Дядю Алана.

Её лицо продолжало улыбаться, но зрачки поменялись, и черные круги стали больше и почти вытеснили всё зелёное.

Она сказала:

– О-о.

Не думаю, что она подбирала слова, следом она произнесла:

– Ясно. Хорошо.

Потом она спросила:

– Что ты по этому поводу ЧУВСТВУЕШЬ, Филип?

– Не знаю, – сказал я.

– Тебе нравится твой Дядя?

Я отрицательно покачал головой.

Тогда она сказала:

– Но ты, конечно, хотел бы видеть свою мать счастливой?

Я поднял плечи одно за другим, а потом сказал:

– Я хочу это остановить.

– Ты хочешь помешать им пожениться? – спросила она.

– Да, – ответил я.

Я взглянул на её полку, там была фотография мужчины. Он был немного похож на человека в инвалидной коляске, которого я видел в парке, но человек на фото был не в инвалидной коляске.

Миссис Фелл сказала:

– Если твоя Мама хочет выйти замуж за кого-то, ты должен позволить ей это, Филип.

Потом она добавила:

– Почему ты не вернулся на урок Мистера Вормвуда сегодня днём? Он сказал, что ты очень долго просидел в туалете.

Миссис Фелл посмотрела на меня таким взглядом, как будто она хотела спасти меня от чего-то, но этот её взгляд заставил меня захотеть спасти её от чего-то, и чтобы она увидела во мне не просто мальчика, и чтобы она задавала мне другие вопросы.

Она спросила:

– Мой Отец умер, Филип, ты знаешь об этом? Помнишь, я тебе говорила?

Я покачал головой, потому что не мог вспомнить этого.

– Я всё ещё вижу его, выходящим в дверь в тот день, когда я в последний раз с ним говорила, – сказала она.

– Кем был ваш отец? – спросил я.

– Он был шахтёром. Уголь добывал. Ему приходилось спускаться глубоко под землю и работать в темноте.

Она немного помолчала, а потом рассказала мне о Стачках, когда люди не ходили на работу, потому что не хотели закрытия шахт.

– А ваш Отец бастовал? – спросил я.

– Да, сначала, но моя Мама была очень больна. Папа хотел продолжить работать, чтобы зарабатывать деньги и обеспечить ей лучшее лечение. Люди разозлились на него в Оллертоне, откуда я родом, потому что он прервал Стачку.

Я подумал о человеке в инвалидном кресле в парке возле замка, и подумал ещё о чём-то, и спросил:

– Как звали вашего Отца?

Она ответила:

– Рэй, Рэй Гудвин.

Я почувствовал себя странно, руки мои были мокрыми, и я не знал, что сказать, и комната стала вдруг маленькой.

Рэй Рэй Гудвин.

Рэй Рэй Гудвин.

Я знал, что это был не Рэй Рэй Гудвин, а просто Рэй Гудвин. Тот Рэй Гудвин, из Клуба Призрачных Отцов, но я должен был проверить, когда же он умер.

Она сказала:

– Одиннадцать лет назад.

Я собирался сказать ей, что Рэй Гудвин пытался поговорить с ней, и я собирался рассказать ей всё. Но потом я подумал, что у Рэя Гудвина истекло Время Небытия, потому что уже прошло больше одного его дня рождения, и поэтому он навсегда теперь в Муках. Поэтому, даже если бы она поверила в призрак Рэя Гудвина, было слишком поздно, чтобы помочь ему избежать Мук и Отомстить.

– Филип? Филип? С тобой всё в порядке? Филип? – позвала она.

– Да, – ответил я.

Я думал, что, если бы я ей сказал, она бы мне не поверила или расстроилась бы из-за Призрака её Отца, а я не хочу, чтобы она расстраивалась или ненавидела меня, поэтому я промолчал.

Она не сказала, что его убили, но я знал, что она думала об этом, потому что она закрыла глаза, сделала большой вдох и сглотнула. Я был уверен, что это был один из тех шахтёров, что его ненавидели, но я не хотел спрашивать Миссис Фелл, потому что она могла заплакать.

Она сказала:

– Это очень тяжело, когда кто-то, кого ты любишь, умирает, Филип. Тебе кажется, что и часть тебя тоже умерла. Но ты справляешься с этим, Филип. В конце концов.

Раздался звонок, Миссис Фелл посмотрела на меня, грустно опустив плечи. Я хотел, чтобы она обняла меня и навсегда положила мою голову на свою тёплую грудь. Только этого не могло произойти, поэтому я поднял свою сумку с боеприпасами и вышел.

Проводник перемен

В туалете на перемене я сказал Призраку Отца об Отце Миссис Фелл, которым был Рэй Гудвин, а он спросил: «Что ты ей рассказал о Клубе?» Я ответил:

– Ничего.

Он сказал: «Хорошо. Хорошо. Даже если бы ты рассказал ей, она бы тебе не поверила. Рэй всегда говорит о ней, но это его расстраивает, потому что она не может его видеть».

Я спросил:

– Почему я вижу тебя, а Миссис Фелл не может увидеть своего Отца?

Я услышал, как в туалет вошли два мальчика, поэтому я проверил, заперта ли дверь, и моя рука прошла через Призрак Отца.

– Извини, – сказал я.

«Ничего, – сказал он. – Есть разные виды призраков. Есть призраки, которых люди могут видеть, и призраки, которых люди не видят. Призраки, которых люди не видят, пытаются выучиться особым способностям, чтобы влиять на живых».

Я спросил:

– Что это за способности?

Он сказал: «Рэй – Проводник перемен».

– Что такое Проводник перемен? – спросил я.

Он ответил: «Некоторые духи могут менять вещи в мире живых, например, изменить ветер».

Я подумал о пакете Morrisons и ветре, который сдул Доминика и Джордана.

Я гадал, мог ли ветер унести Дядю Алана, и я спросил:

– А ты сможешь когда-нибудь делать подобные штуки?

Призрак Отца ответил: «Рэй говорит, что у всех духов есть потенциал, но я не знаю. Рэй проводит занятия в Клубе. Для меня это сложно».

– О-о, – сказал я.

Он велел: «Не говори ничего Миссис Фелл, Филип. Ты не должен никому ничего говорить. Понимаешь?»

– Да, – сказал я.

Тут я услышал смех за дверью, потому что я разговаривал сам с собой. Призрак Отца потух в Муках, а я держал дверь туалета запертой, пока смеющиеся мальчишки не ушли.

Я посмотрел на свою сумку на полу, там была маленькая лужица, а я не хотел, чтобы вещи, которые я взял из шкафа-хранилища, промокли, потому что тогда они могли взорваться. Я надел сумку на спину, поднял сиденье и попытался помочиться, но ничего не вышло.

Убийство Гонзаго

У меня в сумке были яд, гранулы и взрывчатка, но прежде чем убить Дядю Алана, я должен был знать наверняка, ТОЧНО, что это именно он сломал тормоза в машине Отца.

В общем, я зашёл в видеомагазин Players, как попросила Мама, там был большой выбор дисков с фильмами. Многие были с пометками «18+» и «15+», мне бы их не дали, хотя они выглядели лучше, чем с пометками «12+», «Родительский контроль» или «Без ограничений», но я не искал хороший фильм, потому что на фильмы мне было наплевать. Я искал фильм, который бы точно не понравился Дяде Алану, поэтому я читал аннотации на задней стороне дисков. Я пробыл там целую вечность, читая все описания, а потом наткнулся на фильм под названием «Убийство Гонзаго», и вот что было сказано на обложке:

УБИЙСТВО БРАТА. МЕСТЬ СЫНА.

ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ СЮЖЕТ «УБИЙСТВА ГОНЗАГО» РАЗВОРАЧИВАЕТСЯ В ИТАЛИИ В ПРОПИТАННЫЕ КРОВЬЮ ДНИ ЗАДОЛГО ДО РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ, ЭТО ИСТОРИЯ ГЕРЦОГА ФОРТИМУСА (ХОАКИН ФЕНИКС), КОТОРЫЙ УБИВАЕТ СВОЕГО БРАТА И КОРОЛЯ – ГОНЗАГО (ОБЛАДАТЕЛЬ ОСКАРА, МЭЛ ГИБСОН), ЧТОБЫ ЖЕНИТЬСЯ НА КОРОЛЕВЕ ЛИВИИ (ОБЛАДАТЕЛЬНИЦА ОСКАРА, ШАРЛИЗ ТЕРОН) И ЗАНЯТЬ ТРОН. ЕДИНСТВЕННОМУ СЫНУ УБИТОГО КОРОЛЯ, ХОНОРАРИЮ (ТОБИ МАГУАЙР – «ЧЕЛОВЕК-ПАУК», «ФАВОРИТ») ПРИДЕТСЯ СВЕРШИТЬ ЖЕСТОКУЮ МЕСТЬ.

«МОЯ МЕСТЬ СВЕРШИТСЯ…»

Руки мои задрожали, потому что я понял, что именно так я смогу понять НАВЕРНЯКА, что это именно Дядя Алан убил Отца, потому что я буду наблюдать за его лицом, ведь он не умеет скрывать свои чувства. Я посмотрел на маркировку, и там было «12+», так что я подошёл к кассе, где толстый мужик с сиськами смотрел маленький телевизор за стойкой, он прокатал мою карточку и сказал:

– Вернуть завтра до семи.

– О’кей, – сказал я и пошёл домой.

Когда я добрался до Паба, я поднялся к себе и сложил боеприпасы в Тайник под кроватью, а потом пошёл на кухню. Там была Ренука, они с Мамой пили кофе. Она сказала:

– Привет, Филип.

– Привет, – ответил я.

– Ах! – воскликнула она так, будто это было моё первое слово. Потом она посмотрела на диск и спросила:

– Это DVD?

Я подумал: «Нет, это бутерброд с вареньем», но не сказал вслух, поскольку Ренука мне действительно нравится, просто она ведёт себя со всеми детьми как с двухлетками, поэтому я ответил:

– Да. Это «Убийство Гонзаго».

– Ясно, – сказала она.

– Это про человека, который убивает своего брата, – сказал я.

– Ясно, – сказала она.

Мама странно посмотрела на меня, когда дула на свой кофе, и Ренука спросила Маму:

– Это тот, что с Расселом Кроу?

– Я не знаю, – сказала Мама.

– Люблю я Рассела Кроу. Его и как-там-его. Ирландец. С симпатичной задницей, – сказала Ренука.

– Колин Фаррелл, – предположла Мама.

Ренука выдохнула, но не на свой кофе, а просто в воздух и сказала:

– Представь их обоих.

Потом она засмеялась и сказала:

– Извини, Филип, закрой уши.

У Ренуки смешное лицо. Оно как перевёрнутый треугольник с большими круглыми глазами, и тело, как палка, и идеальная кожа, как будто она сделана компьютерами, а не Матерью с Отцом. После кофе она спустилась вниз и оставила за собой запах мыла.

Я спросил:

– Где Дядя Алан?

– А что? – спросила Мама.

– Я хочу фильм посмотреть, – сказал я.

Мама сказала:

– Он всё ещё в Автосервисе. У него много работы. Ничего, посмотрим фильм позже.

– Когда вы женитесь? – спросил я.

Мама заглянула в свою чашку, потом встала и посмотрела вокруг, но не в мои глаза, и сказала:

– Я не знаю, Филип. Мы ещё не знаем.

– Это будет до Дня Рождения Папы? – спросил я.

Мой вопрос попал в яблочко.

– Филип, пожалуйста, – сказала она.

– 10 декабря, – сказал я.

– Я прекрасно знаю, когда День Рождения Папы. Был. Есть, – сказала она.

Я завёлся от сердитого голоса Мамы и спросил:

– А знаешь ли ты, когда его день смерти?

– Филип, – сказала она.

– Знаешь ли ты, когда это случилось? Когда он умер? Сколько дней? Сколько дней прошло?

Мама взяла чайное полотенце, но вытирать было нечего.

– Дядя Алан сказал, что два месяца, но на самом деле меньше. Тело Отца ещё не превратилось в скелет. И он ещё не будет скелетом, когда у вас будет Свадьба.

Когда я во второй раз сказал скелет, Мама начала плакать в чайное полотенце, и мне стало её жалко, поэтому я сказал:

– Прости. Прости, прости, прости, – продолжал повторять я, пока этих «прости» не стало достаточно, чтобы она успокоилась.

Девять потребовалось.

Позже мы смотрели фильм с Дядей Аланом, расположившимся в кресле Отца со стаканом золотого виски в своих грязных руках. Он только что переоделся из своей синей униформы в рубашку с маками. Мама положила ноги на диван и пила свой ДИЕТИЧЕСКИЙ лимонад, а я взял пульт и нажал кнопку воспроизведения.

Фильм начался, и было много мест, которых я не понимал, а потом было место, где Королева узнаёт, что Король мёртв, и Королева говорит:

– Второй супруг – проклятие и стыд. Второй – для тех, кем первый был убит[18].

Я посмотрел на Маму, она всё ещё была расстроена из-за того, что я говорил о скелете Отца, и поэтому ей не понравилось то, что сказала Королева. Будто у этих слов был вкус, и ей пришлось сделать глоток лимонада, чтобы запить их.

Затем фильм вернулся в то время, когда Король был жив, и его брат сказал:

– Я брата своего в ловушку заманю, как мышь.

Я посмотрел на лицо Дяди Алана, по его лицу ходили тени, будто он очень сильно сжимал челюсти, а потом началась лучшая сцена.

Это было тогда, когда Король спал в одиночестве. Его брат вошёл и влил ему в ухо яд, как когда Папа вливал мне в ухо лекарство, чтобы убрать ушную пробку. Я смотрел на Дядю Алана, а его лицо покраснело сильнее обычного, и тени на его лице начали подрагивать, будто он был вулканом, типа как в Помпеях, который вот-вот взорвётся фонтаном лавы прямо из макушки, но он не был вулканом, поэтому он просто встал и сказал:

– Здесь слишком темно.

Только это было неправдой, было не очень темно, потому что рядом с телевизором горел маленький светильник, но Дядя Алан сказал:

– Давайте включим свет.

Он включил верхний свет, а затем сел. Но фильм словно раскалил его кресло, потому что он продолжал вставать, чтобы что-нибудь сделать, например, налить ещё виски. Потом он выглянул из-за штор на автостоянку, на Контейнеры для Стекла и на Клуб Призрачных Отцов, который он не мог увидеть, и сказал:

– Становится довольно людно, я, пожалуй, спущусь вниз и помогу Карле в баре.

Он посмотрел на экран, а там был момент, где Королева снова вышла замуж, хотя и говорила, что не сделает этого.

Мама спросила:

– О-о, разве ты не хочешь досмотреть фильм?

Он ответил:

– Это не совсем моё. Понимаешь. Эти исторические. Мне больше нравятся современные. Или старые ковбойские.

Мама сказала:

– А-а, о’кей.

Затем Дядя Алан спустился вниз.

Итак, он это сделал!!! Он разделался с машиной Отца, ТОЧНО! Призрак Отца не лжёт! Он сделал это! Его лицо, готовое взорваться, как вулкан, было доказательством. Точным полным доказательством!!!

В последнем эпизоде фильма сын Короля, который играл Человека-Паука, убил всех солдат нового Короля и отрубил им головы.

Мама сказала:

– Ой, Филип, это так жестоко. Ты уверен, что это двенадцать плюс?

Я сказал:

– Да.

Человек-Паук устроил настоящее сражение со своим Дядей, не стал ждать, потому что он не был слабаком, и сказал:

– Готовься к смерти.

Они обнажили мечи, и я про себя говорил: «Убей его! Убей своего Дядю!»

Он так и сделал. Он убил своего Дядю и всех людей Короля, которые там были и пытались заманить его в ловушку. В конце концов остался только он и его Мама, и она не сердилась на него, потому что знала, что Король был плохим.

И в конце, когда шли титры, за телевизором проявился Призрак Отца. Он ничего не говорил, он просто наблюдал за мной и Мамой и за словами, которые Мама говорила, чтобы попытаться вызвать у меня симпатию к Дяде Алану.

– Дядя Алан любил Папу. Он любил его, Филип.

– Я знаю, ты хочешь, чтобы были только я и ты, Филип. Я знаю, что так и есть. Но однажды ты повзрослеешь и уйдёшь из дома, а я останусь одна, старая и вся в морщинах, и я никому не буду нужна, Филип. Тебе бы этого не хотелось, правда?

– Дядя Алан не заменит Папу. Никто не сможет заменить его.

– Я буду заботиться о тебе, но и мне нужен кто-то, кто позаботится обо мне.

– Он добрый человек. Очень добрый человек. Возможно, он не Брэд Питт, но он заботится о нас, Филип.

– Он хочет помочь, Филип. Посмотри, что он сделал для нас с Пабом. Он не обязан этим заниматься, ведь правда? Правда? Верно? Нет, он не обязан.

Призрак Отца сказал: «Не слушай, сын. Не слушай».

Так я и сделал.

Рабы

На следующее утро я проверил, по-прежнему ли яд, взрывчатка и магний были в Тайнике под кроватью. Я позавтракал спозаранку и пошел в школу раньше обычного.

Миссис Пейлфорт, директор школы, проводила собрание о Свободе и Рабстве и начала говорить о кроссовках и о брендах типа Pepsi и Nike, Adidas и McDonald’s, а также PlayStation, Reebok, KFC, Billabong и Walkers, и она сказала:

– Слово «брендинг» появилось, когда фермеры клеймили калёным железом своих коров, чтобы показать, что они принадлежат им.

Её глаза за толстыми стёклами очков стали похожи на булочки с сахарной глазурью, и она продолжала:

– Когда вы надеваете кроссовки Nike в школу, вы, наверное, думаете, что так выражаете свою свободу, но на самом деле вы показываете миру, что вами владеет ОПРЕДЕЛЁННАЯ компания.

Я думал о Римских пекарях, которые маркировали свой хлеб, и я думал о Римских Рабовладельцах, которые клеймили своих Рабов, когда они пытались бежать. Я думал, что даже если ты никогда не носил кроссовки или никогда не превращался в корову или буханку хлеба, ты не свободен, потому что всегда есть что-то, что контролирует тебя. Например, Холодная Погода, которая говорит тебе: «Надень шапку», или Учителя, которые велят: «Идите на собрание», или Полиция, которая требует: «Не крадите из магазина Boots», или Мочевой Пузырь, направляющий: «Иди в туалет», или Призрак Отца, говорящий: «Убей Дядю Алана». Ты никогда не свободен, потому что у тебя есть твоё тело, а тело – тюрьма, потому что ты в конечном счёте стареешь и страдаешь от боли, как Бабуля, а потом умираешь. И даже мозг – тоже тюрьма, потому что ты не можешь отключить свои мысли, а когда ты спишь, тебе снятся кошмары. И даже когда ты умрёшь, это всё равно может быть похоже на тюрьму, потому что Папа – призрак, и он хочет перестать быть призраком, и превратиться в Ничто, как до своего рождения. Но он не знает, сможет ли он стать Ничто или он всё ещё будет Нечто. Никто не знает наверняка. Даже Учёные типа Мистера Вормвуда или Религиозные Люди типа Мистера Фейрвью.

На перемене я вышел и сел на скамейку во дворе, один, потому что Лия всё ещё была дома из-за кашля. Доминик бросил в меня свою сумку SAS и сказал:

– Не хватает телохранительницы?

Он имел в виду Лию.

Я сказал:

– Нет.

Но внутри я чувствовал, что да.

Цвета в аквариуме

Вернувшись из школы, я поднялся в свою комнату. Я вошёл в неё, и она изменилась. Было теплее. В комнате стоял запах, как от тормозивших шин, и я подумал, что это странный запах, но ничего не сделал. Я просто лёг на кровать, думая о том, сделаю ли я когда-нибудь что-нибудь с Дядей Аланом или я просто слабак, который совершает поступки только в мыслях, но не в реальной жизни. Вот тогда я и увидел его. Вот тогда я и увидел аквариум.

Я посмотрел на него, лёжа на кровати, но я не понял, что в нём было странного. Тогда я заметил цвета, и цвета были зелёный, чёрный, синий и красный, и они были как водяные облака, как на уроке Рисования, когда ты кладёшь кисть в воду. Я подумал: «Кто налил краску в аквариум?»

Я встал с кровати и подошёл ближе к аквариуму, и я подумал: «Где рыбки? Где Герти?»

Я открыл крышку, которая была теплее, чем обычно, и заглянул в аквариум, наклонив голову над водой. Она была такой горячей, как когда ты принимаешь ванну и забыл включить холодную воду, и твои ноги становятся красными. Только она была ещё горячее и обожгла мне глаза.

Запах был настолько сильным, что у него будто бы был вкус, и меня замутило, я смотрел сквозь поверхность воды, мне было трудно смотреть из-за тепла, пара и ряби, но я заставил свои глаза вглядываться. И я увидел, как все цвета смешались.

Я искал Герти, и я позвал: «Герти», что было глупо, потому что рыбы не говорят по-человечески, они говорят на рыбьем. Потом я увидел что-то вроде зелёного кусочка бумаги в воде, и он уменьшался, и мне стало совсем плохо. Я посмотрел на нагреватель, и там было 120, а не 82. Я опустил крышку, и я подумал, что Моллинезии плавятся, и пять Гуппи плавятся, и Герти всё ещё плавится, её кости и кожа плавятся.

Призрак Отца появился в комнате и сказал: «Это Дядя Алан. Он переключил нагреватель».

Я крикнул:

– Нет!

Я говорил про себя: «Он покойник, он покойник, он покойник. Дядя Алан. Он покойник».

Вошла Мама и закричала, а потом вошёл Дядя Алан, а у меня голове звучало: «Он покойник, он покойник, он покойник».

Мамина рука с блестящими ногтями прикрывала рот. Она посмотрела на аквариум. Дядя Алан тоже посмотрел, и он притворился удивлённым, но из него притворщик никакой.

Призрак Отца был в комнате, и он говорил: «Не сходи с ума, Филип. Это то, чего он хочет. Вот почему он сделал это. Он хочет, чтобы ты сошёл с ума, чтобы никто тебе не поверил».

Поэтому я не вёл себя как безумный. Я просто сказал:

– Нагреватель был на 120, а не на 82.

Я посмотрел на Дядю Алана, и он сказал:

– Должно быть, сломался, Филип.

Он смотрел на меня так, будто пытался обмануть мой разум, а Мама проговорила из-под руки:

– О-о, о-о, о-о.

Дядя Алан сказал:

– Кажется, рыба с жареной картошкой сегодня на ужин отменяются.

Он засмеялся, ОН СМЕЯЛСЯ, а Призрак Отца посмотрел на меня и сказал: «Держи себя в руках, Филип. Держи себя в руках».

Мама сказала:

– Ох, этот запах.

Я держал себя в руках и спокойно смотрел, как Дядя Алан занимается аквариумом с кувшином и ведром, которое Мама достала из-под лестницы, и когда бульшую часть воды с расплавленными рыбками вычерпали, он попытался поднять аквариум, но он был тяжёлым из-за камней на дне, и Дядя проговорил:

– Моя спина! Моя спина!

Я смотрел на своих пять гуппи, превратившихся в воду, и оставался спокойным. Дядя Алан сказал:

– Мне придётся разобраться с этим позже, Кэрол. Мне нужно закончить с вопросами.

Он сказал это так, как будто викторина в Пабе важнее моих мёртвых рыбок.

Призрак Отца сказал: «Сегодня вечером, Филип. Ты можешь сделать это сегодня вечером».

Я сказал:

– Да. Сделаю.

Дядя Алан и Мама посмотрели на меня, как на сумасшедшего, а потом посмотрели на Призрак Отца, как будто он был просто воздухом, ничем, потому что они не могли его увидеть.

Призрак Отца сказал: «Хороший мальчик, Филипп. Хороший мальчик».

Викторина в Пабе

На первую Вечеринку с Викториной в Пабе народ валил валом. Я подумал, что, если бы Дядю Алана убили сегодня вечером, подозревать можно было бы любого. Так что я взял ЭТАНОЛ в маленькой бутылочке и держал его в кармане. Я зашёл в спальню к Маме и спросил:

– Можно мне посмотреть на Викторину в Пабе сегодня вечером?

Она расчёсывала ресницы перед зеркалом и сказала:

– Смотреть там особо не на что. Я думала, ты хочешь Пораньше Лечь. После того, что случилось с твоим аквариумом.

Я старался не думать о Герти и сказал:

– Ну, можно?

Она сказала:

– Конечно, можно.

Она немного подождала, а потом добавила:

– Мы купим тебе новых рыбок, Филип. Если хочешь.

Я ничего не сказал. Я не хотел нового Папу, и я не хотел новых рыбок. Особенно, если Дядя Алан будет за них платить.

Я остался сидеть у неё на кровати, глядя на её отражение в зеркале, и спросил:

– Если бы Папа вернулся сегодня вечером, ты бы бросила Дядю Алана?

Она перестала заниматься своими глазами и посмотрела на меня, не в зеркало, а по-настоящему, и спросила:

– Что?

Я повторил:

– Если бы Папа вернулся сегодня вечером, ты бы бросила Дядю Алана?

Она спросила:

– Что это за вопрос вообще такой?

Я пожал плечами.

Этот вопрос был не из тех, что обычно задают на ВИКТОРИНЕ В ПАБЕ, поэтому я думаю, что это был ЧАСТНЫЙ вопрос, а не ОБЩИЙ.

Она села рядом со мной и сказала:

– Филип, милый. Папа не вернётся.

Я сказал:

– Но если бы вернулся?

Мои слова наполнили её глаза влагой, но она не дала ей выплеснуться, потому что она не хотела испортить свой Макияж.

Она сказала:

– Никто никогда не заменит твоего Папу, Филип. Никто. Теперь иди.

Она трижды очень быстро похлопала меня по ноге, что на языке похлопываний означало: «Теперь, давай, иди».

Я сказал:

– Я знаю.

Затем она поправила волосы и спросила:

– Как я выгляжу?

– Красиво, – сказал я.

– На выходных съездим навестить Бабулю, – сказала она.

– О-о, – сказал я.

Могу поспорить, что Мама ещё не сказала Бабуле о свадьбе с Дядей Аланом. Могу поспорить, что именно поэтому мы к ней и собирались.

Мама поднялась и брызнула на себя какими-то духами, я почувствовал их вкус во рту и увидел её бюстгальтер через плотно облегавшую белую блузку.

– Ну что, ты идёшь? – спросила она.

– Да, – сказал я.

Мы спустились вниз и сели за стол, который был ближе всего к МИКРОФОНУ. Все остальные столы были заняты командами, и большинство людей разговаривали, поэтому я ничего не слышал, только буль-буль, буль-буль, буль-буль.

Карла подошла к нам в своих серьгах-кольцах, с огромными круглыми глазами и в короткой мини-юбке. Она выглядела так, словно её сшили из двух разных людей. Нижняя половина – от кого-то молодого, а верхняя – от старого и облупившегося.

Мама смотрела на ноги Карлы так, словно боялась их.

Карла подала Маме бокал Белого Вина, а мне стакан «Пепси», и сказала:

– Бокал Белого Вина и стакан «Пепси».

Мама ответила:

– Спасибо, Карла. Ты видела Алана где-нибудь?

Карла почесала шею и сказала:

– Он вроде собирался что-то распечатать.

Мама сказала:

– Понятно.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись, и что-то в воздухе случилось между этими улыбками, а потом Карла вернулась за стойку бара.

Вошёл Дядя Алан, держа в руках несколько листов бумаги, он поднял их вверх, и некоторые захлопали, а кто-то даже присвистнул. Дядя Алан раздал Бланки для Ответов, подошёл к микрофону и включил его. Микрофон загудел сcссссслишком громко, и все заткнули уши пальцами, а он попытался остановить это cсссс, но звук тянулся целую вечность. Он выругался:

– Чёртовы Диксоны[19].

Все засмеялись, а сссс прекратилось, и он трижды постучал по микрофону, тк тк тк, и сказал:

– Хорошо. Давайте начнём наше шоу.

Я чувствовал бутылку с ядом, лежавшую в кармане, и смотрел, как Карла подошла и дала Дяде Алану его стакан виски. Кто-то снова присвистнул. Это был другой вид свиста. Волчий Свист, похотливый, для молодой половины Карлы, не для верхней.

Дядя Алан сказал:

– Спасибо, Карла.

Он посмотрел на её ноги и хотел ещё что-то добавить, но промолчал, потому что Мама стояла позади него, прожигая дырки в его больной спине невидимыми лазерными лучами из глаз.

Он сказал:

– Итак. Первый раунд – раунд на знания общего характера, так что, если вы приготовили свои ручки…

На нашем столе был Бланк для Ответов и ручка, но Мама участвовала в этом только ради развлечения, а не чтобы выиграть сто фунтов. Я же участвовал в этом только для того, чтобы убить Дядю Алана и Отомстить за Отца, Герти, Моллинезий и пять Гуппи.

Дядя Алан сказал:

– Если бы вы родились 21 июня, каким бы был ваш Знак Зодиака?

Мама сказала:

– О, я знаю ответ.

Она записала: БЛИЗНЕЦЫ рядом с единицей на листе.

Дядя Алан поставил виски на наш стол, подмигнул Маме и громко выдохнул в микрофон. Потом он сказал:

– О’кей, второй вопрос. Этот посложнее будет. Кто был второй женой Генриха Восьмого?

Мама посмотрела на меня и спросила:

– Вы проходили это в школе, Филип?

– Нет, – ответил я.

Мама сказала:

– Что ж, попробую угадать.

Она написала: ЖАННА Д’АРК

Я посмотрел на стакан с виски, на все огни в нём, отражавшиеся от игровых автоматов с фруктовой рулеткой и от потолка, посмотрел на людей вокруг с опущенными головами, записывавших ответы.

Дядя Алан сказал:

– Какой город известен как Вечный Город?

Я знал ответ, но ничего не сказал.

Это был РИМ.

Я знал всё о Риме, потому что это был мой любимый исторический период, и у меня были все книги о нём из библиотеки. Я знал о Нероне и пожаре, о Христианах и львах. Я знал, что Рим появился благодаря Ромулу и Рему, которые были братьями, которых защищала волчица, а затем нашёл пастух. Я знал, что Ромул был как Дядя Алан, потому что он убил своего брата и стал первым Королём Рима 2800 лет тому назад.

Дядя Алан спрашивал:

– Какой популярный салат получил своё название от отеля в Нью-Йорке, где его впервые приготовили?

Мама постучала ручкой по столу и сказала:

– Оооооооо. Я должна это знать, я всегда заказываю салаты.

Она начала вслух перечислять салаты. Греческий салат. Салат с тунцом. Салат с макаронами. Салат из листьев латука и помидоров.

Она засмеялась и сказала:

– Не думаю, что есть отель под названием латук с помидорами, Филип? Я думаю, ну что ж, оставим это поле пустым.

Мама отпила вина, а потом сказала:

– О нет. Попробуем угадать. Она написала: САЛАТ ЦЕЗАРЬ, и у меня в голове появилась картинка, где Юлий Цезарь в фартуке нарезал помидор. Я подумал, какой же дурацкий у меня мозг, что он такие глупости думает, даже когда планирует Убийство.

Дядя Алан прочитал:

– Ватерлоо – место знаменитого сражения с участием Наполеона. В какой стране оно находится?

Мама напевала песню Ватерлоо, которая была на её любимом компакт-диске ABBA Gold, и она написала на листе: ШВЕЦИЯ

Она сказала мне:

– Я только сбегаю в туалет.

Она пошла в ватерклозет, а не в Ватерлоо, а я достал из кармана бутылочку и держал её под столом.

Дядя Алан сказал:

– Ещё один похитрее. В какой пьесе Уильяма Шекспира мы находим строчку: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает всё таковым»[20]?

Я отвернул крышку бутылочки и ждал, пока все головы опустятся, чтобы писать ответы, и влил яд в стакан, кап кап кап. Продолжая наблюдать за головами, я положил пузырёк обратно в карман. Никто не видел меня, но моё сердце билось так, будто я пробежал короткую дистанцию, но я сидел неподвижно.

Дядя Алан произнёс:

– Какой британский бегун первым преодолел четырехминутный барьер в беге на одну милю в 1954 году?[21]

Я пытался выглядеть естественно, как советовала мне Лия, когда учила красть, но я не знал, куда смотреть, потому что не хотел смотреть на отравленный виски. Но ничего не мог поделать – стакан притягивал мои глаза, как магнит.

Дядя Алан продолжал:

– Согласно Библии, сколько хлебов потребовалось Иисусу, чтобы накормить пять тысяч человек?

Дядя Алан посмотрел на виски на столе, будто собирался его выпить, потом на свой лист и сказал:

– Так, ещё два вопроса в этом раунде. А потом будет перерыв, чтобы выпить и освежиться.

Ещё два вопроса, а потом он умрёт. Это было странно. Мне хотелось, чтобы там было больше двух вопросов, даже не знаю почему.

Он сказал:

– Сколько призраков в общей сложности посетило Скруджа в «Рождественской песни» Чарльза Диккенса?

В тот самый момент, когда он произнёс «призраков», Призрак Отца проявился, словно лампочка зажглась, около двери, ведущей к туалетам. Он смотрел на меня и кивал головой, словно знал, что я влил яд в стакан, и гордился мной за то, что я это сделал.

Мама вышла из Дамской комнаты и прошла прямо сквозь Призрак Отца, а Дядя Алан повернулся и сказал в микрофон:

– А вот и Кэрол – песнь моя рождественская идёт[22].

Кто-то засмеялся, кто-то сказал: «А-а-а-ах», а Большой Вик крикнул:

– Меня сейчас стошнит.

Мама покраснела, как Дядя Алан, только от стеснения, а не от виски.

Она села и спросила:

– Я что-то пропустила?

Такой счастливой, как в тот момент, я её ещё никогда не видел. Я посмотрел на виски, и внутри стало тяжело.

Дядя Алан сказал:

– Отлично. Последний вопрос в этом раунде.

В глубине души я надеялся, что вопрос окажется из пяти тысяч слов и растянется на целую вечность, но вопрос был:

– Какая единственная в мире река протекает и к северу, и к югу от экватора?

Затем, после вопросов, Дядя Алан сказал:

– Хорошо. Ну что ж, вернусь через пять минут, и начнём Музыкальный тур.

Он выключил микрофон и положил его обратно на подставку, поднял брови и улыбнулся Маме. Затем он посмотрел на виски, а я посмотрел на него и потом на виски и на Маму. Он всё ближе и ближе подходил к своему виски. Я опустился под стол и сделал вид, что завязываю шнурки, и со всех сил поднял голову и спину, как Атлант, который держал мир на своих плечах, я поднимал стол до тех пор, пока с него не полетели стаканы.

– Осторожнее! – сказал Дядя Алан.

– Филип! – сказала Мама.

Я вылез из-под стола, и весь Паб уставился на меня.

Разбитые вдребезги стакан с виски, бокал с вином и стакан «Пепси» лежали на полу, и струйки напитков переплетались друг с другом, как реки, впадающие в море, и стол ещё качался, но не падал, а Дядя Алан повернулся к посетителям с поднятыми руками, и сказал:

– Никто не пострадал.

Мама сказала:

– Честно, Филип.

Она стояла и вытирала белое вино со своих джинсов с таким видом, будто она описалась.

Я смотрел на отравленную реку виски на полу и тень Дяди Алана над ней.

Карла подошла на своих молодых ногах и всё вытерла.

Призрак Отца у туалетов качал головой так, словно ему было за меня стыдно.

Он сказал: «О-о, Филипп. Ты безнадёжен. Безнадёжен. Что это вообще с тобой?»

Под H-воротами

Лия вернулась в школу на следующий день, это было пятого ноября.

Она всё ещё кашляла, но чувствовала себя немного лучше, и на первой перемене мы сели на поле для регби под одними из больших H-образных ворот. Лия легла на спину, накрывшись пиджаком, как одеялом, и спросила:

– Почему ты себя вёл, как сумасшедший, когда приходил на выходных?

Я ответил:

– Не знаю. Прости. Я не знаю, просто…

Она закашлялась в руку и сказала:

– Ты вёл себя просто безумно странно.

Я знал, что, если я не решусь бросить Лию, то никогда не решусь убить Дядю Алана, а мне хотелось снова порадовать Призрак Отца. Всё, что мне нужно было сделать, это порвать с ней, но я волновался, что мой рот не справится, поэтому я заранее в голове подготовил все слова и вытолкнул их из губ. Мой мозг продолжал выталкивать их, пока все слова не вылетели на скорости, без пауз.

– Лия/я/должен/расстаться/с/тобой/мы/не/можем/больше/Встречаться.

Я не смотрел на неё, когда произносил это всё, потому что не хотел.

Она села и спросила:

– Что?

– Лия, я должен расстаться с тобой, мы не можем больше Встречаться, – сказал я.

Она сказала:

– Ты… что?

Я сказал:

– Лия, я должен рас…

Её кашель прекратился, и она произнесла:

– Ты? Ты расстаёшься со мной?

Я кивнул.

– Почему? Это из-за моего носа? – спросила она.

– А что не так с твоим носом? – спросил я.

Она встала, покачала головой и сказала:

– Ты не можешь со мной расстаться.

– Почему? – спросил я.

– Ты не можешь, – ответила она.

– Прости, – сказал я.

Потом она взяла своё пальто, подняла сумку, пнула меня в спину по-настоящему сильно и пошла прочь от меня обратно в школу, а я остался сидеть под Н-воротами. Я смотрел, как она становится всё меньше и меньше, пока она не стала серо-зелёной точкой на школьном дворе, присоединившись к остальными серо-зелёным точкам. Она могла быть точкой-девочкой или точкой-мальчиком, а я продолжал наблюдать, как все остальные далеко от меня кричали, играли и смеялись, и это был уже почти конец перемены, поэтому я вытер глаза и сказал про себя:

– Перестань реветь, перестань реветь.

Столбование

«Помните, помните про пятое ноября», – говорят в народе, потому что в этот день случился Пороховой заговор, это было 400 лет назад, в 1605 году, давным-давно, и Уильям Шекспир, который писал Пьесы, тогда ещё был жив[23].

Миссис Фелл рассказала, что Пороховой заговор устроила группа Католиков, которая хотела взорвать Английский Парламент и Короля Якова Первого, чтобы начать Католическое Восстание, чтобы Католики могли сделать страну более справедливой для себя.

Миссис Фелл сказала:

– Это было очень похоже на наши дни, когда некоторые люди совершают ужасные и жестокие поступки во имя своей религии. Или потому, что они думают, что так правильно. Или потому, что они верят во что-то НАСТОЛЬКО СИЛЬНО, что не задумываются ни о чём другом, кроме своих мотивов, и готовы буквально убивать людей, не разделяющих их убеждений.

Она выглядела грустной, когда говорила это, а мне было интересно, думает ли она о своём Папе – Рэе Гудвине.

Рука Шарлотты Уорд взметнулась вверх, как фейерверк, и Миссис Фелл спросила:

– Да, Шарлотта?

– Как они узнали о Пороховом заговоре? – спросила Шарлотта.

Миссис Фелл ответила:

– Один из заговорщиков написал письмо своему зятю, который был Членом Парламента. В письме говорилось, чтобы он не приходил в Парламент в его День Открытия пятого ноября. Письмо было передано другим важным Членам Парламента, здание обыскали и нашли тридцать шесть бочек с порохом в подвале под Палатой Лордов. Там устроили засаду и арестовали Гая Фокса, когда он вошёл в подвал, чтобы поджечь порох.

Джордан Харпер ходил на Историю со мной, он сидел за партой позади меня и шептал:

– Псих… Псих… Псих…

А потом:

– Шлем… Шлем… Шлем…

А потом ещё:

– Папа? Папочка? Где мой Папа?

Он стряхивал на меня кусочки ластика и смешил Галёрку, тогда Миссис Фелл сказала:

– Джордан, что там смешного? Если тебе смешно, может быть, ты будешь так добр и поделишься этим со всем классом? Я уверена, что все с удовольствием послушают.

Моё лицо раскраснелось так, что если бы Джордан сказал правду, моя голова бы точно воспламенилась, но Джордан сказал:

– Нет, Мисс. Я просто думал о Гае Фоксе, Мисс. О том, понимаете, что с ним случилось, Мисс.

Миссис Фелл посмотрела на меня извиняющимися глазами, и эти глаза как бы уменьшили меня, будто я стал ростом всего в один дюйм, а потом она сказала:

– Его привели к Королю Якову Первому, чтобы он рассказал, почему хотел его убить. А потом его пытали, чтобы заставить назвать имена других заговорщиков.

Джордан Харпер спросил:

– Какие это были пытки?

Миссис Фелл ответила:

– Дыба.

Джордан Харпер спросил:

– Что это?

Миссис Фелл ответила:

– Это машина, которая тянула человека за руки и за ноги в разные стороны, руки тянули в одну сторону, а ноги в другую. Это было очень больно.

Джордан Харпер сказал:

– Круто.

Миссис Фелл возразила:

– Нет. Не круто, Джордан. Совсем не круто. Это была ужасная и очень жестокая форма наказания.

Джордан Харпер спросил:

– Это убило его?

Миссис Фелл ответила:

– Нет. Он был повешен, выпотрошен и четвертован вместе с другими приговорёнными. Его повесили, а затем разрубили на четыре части.

Звонок зазвенел, все засобирались, а Миссис Фелл спросила:

– С тобой всё в порядке, Филип?

– Да, – сказал я.

– Ты уверен? – переспросила она.

– Да, – повторил я.

Я вышел на улицу на перемену.

Золотые листья с игровой площадки подлетели ко мне, нашёптывая что-то вроде предупреждений, а я шёл дальше, и повсюду были лица, множество лиц, Седьмой класс, Восьмой класс, но теперь не осталось никого, кто бы хотел говорить со мной, у меня не было теперь Лии – моего защитного поля.

Я огляделся в поисках Росса и Гари, но не нашёл их, будто они стали невидимками. Я не переживал, что у меня нет друзей, потому что друзья отвлекают, а мне нужно было сосредоточиться, чтобы остановить всё, чтобы остановить Дядю Алана. Было холодно, и воздух плевался дождём, поэтому я пошёл под навес возле Научного Блока, но на полпути меня схватили за шкирку. Это были Джордан Харпер и Доминик Уикли, и Джордан сказал:

– Держи его за ноги! Держи его за ноги! Вали его на пол!

Доминик подставил мне сзади подножку и толкнул меня, как в Дзюдо. Они рассмеялись, а лица вокруг смотрели на это.

Они потащили меня по мокрым листьям, по бетону, царапавшему мою куртку, и Джордан Харпер сказал:

– К столбу его!

Я дрыгал ногами, пытаясь стряхнуть их руки со своих лодыжек. Учителей нигде не было видно, только семиклассники и восьмиклассники, а чёрный столб под навесом становился всё ближе, и черты лиц, окружавших меня, были как у великанов.

Доминик и Джордан дотащили меня до столба. Моя куртка задралась до плеч, и рубашка тоже задралась. Мою голую спину царапала земля, а мокрая крошка забивалась внутрь… А-а-а! Столб врезался мне в яйца и расплющил их, как фрукты, а парни продолжали тянуть мои ноги, меня пронзила нестерпимая боль, как взрыв, изнутри.

Я услышал голос над смехом, обрушивавшимся на меня, и это был голос девчонки.

– Отстаньте от него!

– Отстаньте от него!

Это говорила Лия, но они не видели, что это была она, и Доминик оттолкнул её локтем. Это меня взбесило, я дёрнул ногами, только от этого столб врезался мне прямо в кости, словно они хотели разорвать меня надвое, и, если бы я был Гаем Фоксом, я бы сейчас выдал все имена и всех бы сдал.

Потом Доминик отпустил мою левую ногу, и я увидел Дэйна, он швырнул Доминика на землю, и повернулся к Джордану, поднял кулаки и сказал:

– Давай, крутой!

Джордан посмотрел на большие квадратные шестнадцатилетние кулаки и испугался. Он бросил мою вторую ногу, и мои яйца выскочили назад. Я лежал на земле, кашляя от боли. Люди расходились. Доминик поднялся и убежал.

Лия подошла ко мне, но Дэйн схватил её за руку и оттащил, пока я выкашливал её имя, но она не услышала этого; они ушли прочь, пока ветер с моросью развевал прямые волосы Лии в мою сторону.

Бомба для Ванны

Когда я вернулся домой, спина всё ещё саднила, но я старался об этом не думать. Мама, Дядя Алан и все остальные разжигали костёр, а я ушёл и достал коробку с МЕТАЛЛИЧЕСКИМ НАТРИЕМ из Тайника. Я пошёл в ванную, запер дверь, положил коробку на пол, залез в ванну и посмотрел на шампуни и пены для ванн, а ещё там была коробка с надписью: «Lush! Бомба для Ванны», и я подумал, как это странно, и взял бутылку с надписью:

СОЛЬ ДЛЯ ВАНН ~ ЭФЕМЕРНОСТЬ

Это была Соль для Ванн Дяди Алана, которую он всегда добавлял в воду для своей больной спины, так что я открыл крышку, высыпал содержимое в раковину и включил кран, пока всё не смыло без остатка.

Потом я сел на сиденье унитаза и открыл коробку с МЕТАЛЛИЧЕСКИМ НАТРИЕМ. Его мельчайшие частицы выглядели почти так же, как Соль для Ванн, поэтому я высыпал их в бутылку, пока она не оказалась заполненной до того же уровня, что и прежде. Затем я завинтил крышку бутылки и поставил её туда, где она была, у ванны. Я вышел из ванной комнаты и положил коробку с МЕТАЛЛИЧЕСКИМ НАТРИЕМ обратно в Тайник.

Я вернулся в свою комнату и разглядывал следы Столбования на спине. Ощупал некоторые царапины пальцами, а другие не мог достать рукой.

Я переоделся в джинсы и толстовку, надел шарф и пальто, спустился вниз и вышел на парковку. Там горел Костёр, все столы стояли на улице, Карла и Ренука разносили напитки, и я увидел, как рука Дяди Алана потирала спину Маме, когда они стояли перед огнём, и я увидел Гая Фокса в огне, его тело плавилось, и голова его плавилась, как Герти и мои Гуппи.

Мама обернулась и увидела меня, словно у неё было шестое чувство.

Она сказала:

– Солнышко, вот ты где. Я беспокоилась, куда ты пропал.

Я ответил:

– Просто переодевался.

Она сказала:

– Тебя долго не было.

Я пожал плечами.

Она сказала:

– Ты пропустил, как мы зажигали огонь.

Дядя Алан сказал:

– Зато поспел к фейерверку. Мы его запустим в половине шестого.

Я подумал про себя, что Дядя Алан сам превратится в большой фейерверк в следующий раз, когда будет принимать ванну. Большой томатный фейерверк разлетится по всем стенам, когда ванна взорвётся, ТЫДЫЩ!!!!!!

Вслух я сказал:

– О-о.

Мама сказала:

– Это будет славный фейерверк!

Большой помидор сказал:

– Надеюсь, он будет охрененным, учитывая, сколько я за него заплатил.

Я смотрел, как его лицо озарялось оранжевым светом. Его большое жирное лицо улыбалось Гаю Фоксу, пожираемому пламенем, и я задумался, будет ли он преследовать меня, когда станет призраком, и попытается ли он Отомстить и избежать Мук, но я подумал, что у него нет никого, кто бы любил его так, как я любил Отца. Да и Мама не будет его видеть, потому что она не видит Призрак Отца.

Подошёл еще один человек – мужчина в спортивном костюме, и это был Терри-Сонный Глаз.

Он сказал:

– Порядок, Алан.

Дядя Алан сказал:

– К старту готов.

Терри-Сонный Глаз спросил:

– Что?

Дядя Алан ответил:

– В смысле начинай запускать в половине шестого.

Терри-Сонный Глаз посмотрел на Маму и улыбнулся, словно он нервничал, и я знал, почему он нервничал. Потому, что это он Разгромил Паб и потому что он пытался задушить меня, а потом он увидел меня и вздрогнул, будто я был призраком.

Он сказал:

– Привет!

Я ничего не ответил, просто ушёл. Я прошёл к столам, где Ренука наливала напитки из большой чаши большой странной ложкой, и она спросила меня:

– Хочешь немного пунша, Филип? Есть безалкогольный.

– Нет, – ответил я.

Она сказала:

– Костёр получился фантастический, правда?

Она широко улыбнулась своим маленьким треугольным лицом, словно никогда раньше не видела костра, будто это было три миллиона лет назад, и я ответил:

– Да.

Она сказала:

– Отличная идея, да? Устроить костёр на автостоянке.

Она говорила так, будто меняла мне подгузник.

Я сказал:

– Не знаю.

А потом пришёл Лэс-Les Miserable в своей тёмно-синей кожаной куртке, и он заговорил с Ренукой своим глубоким голосом, не шевеля губами, а я через толпу людей вернулся к Маме.

На полпути я услышал за спиной голос, который сказал:

– Эй, Бомба-Вонючка!

Я обернулся, и это был он, Терри-Сонный Глаз. И тут уже я подпрыгнул на месте.

Зонт из Звёзд

Я искал Маму, а Терри-Сонный Глаз сказал:

– Всё нормально. Я не вампир. Не кусаюсь.

Я подумал: «Нет, но ты сжимаешь шеи, как тюбик зубной пасты».

Я оглянулся на Ренуку, она наливала Лэсу пунш, не глядя на меня.

Терри-Сонный Глаз сказал:

– Я просто хотел извиниться за тот вечер в парке.

– О-о, – произнёс я.

Он сказал:

– Это просто… Это был дурацкий вечер.

– О-о, – сказал я.

Я посмотрел на него, он выглядел так, как будто ему и правда было жаль, только это означало, что он хороший актёр и отличный лжец, а вовсе не хороший человек.

Он сказал:

– Бомба-Вонючка просто вывела меня из себя. У меня ушло несколько грёбаных часов, чтобы отчистить её с ковра. Я просто сорвался. Мне жаль.

И после этого он не стал сжимать меня, как тюбик с зубной пастой. Он просто ушёл, положив руки в карманы спортивного костюма, а я подошёл к Маме, и она спросила:

– Филип, что с тобой сегодня вечером?

– Ничего, – сказал я.

– Почему ты так груб с Терри? – спросила она.

– Не знаю, – сказал я.

– Он, похоже, неплохой человек, – сказала она.

Дядя Алан рассмеялся и сказал:

– Он исправляется.

Мама сделала такое лицо, как бы спрашивая: «Что ты имеешь в виду?»

Дядя Алан сказал:

– Он ходит на курсы.

Мама спросила:

– Курсы?

Дядя Алан засмеялся и сказал:

– У него с самообладанием не очень. Когда от него ушла жена, он бейсбольной битой разбил её машину.

Бейсбольная бита, бейсбольная бита – зазвенело у меня в голове, как сигнал тревоги, и я на сто процентов был уверен, что это именно он разгромил Паб.

Мама спросила:

– Что? И ты с ним работаешь? И на рыбалку ходишь?

Дядя Алан ответил:

– Он хороший парень, правда. Он волонтёрит. В Скорой Помощи Святого Иоанна.

Дядя Алан врал, чтобы Маме понравился Терри.

Не работал он в Скорой Помощи Святого Иоанна. Они приезжали к нам в школу, но его с ними не было, и даже если он и правда волонтёрил в Скорой Помощи Святого Иоанна – это ничего ещё не значит. Он всё равно пытался выжать из меня жизнь.

Дядя Алан ушёл и взял с собой Терри-Сонного Глаза, и они начали готовить фейерверк. Я остался с Мамой, и она приобняла меня. Все фейерверки расставили рядом с Контейнерами для Стекла. Я поискал глазами Отца, но он был в Муках, и я подумал, что все Призрачные Отцы наблюдают за нами, и ещё мне было интересно, любят ли призраки фейерверки.

Первым запалили фейерверк «Екатерининское Колесо», которое вертелось и странно шумело. Потом Дядя Алан наклонился и поджёг ещё один фейерверк, но тот не сработал, он вернулся к нему, а я повторял про себя: «ВЗОРВИСЬ, ВЗОРВИСЬ».

Мама сказала:

– Осторожно.

Дядя Алан встал, побежал, сощурившись, потому что у него болела спина, а фейерверк взлетел в воздух, и взорвался, и раскрылся в небе зонтом из звёзд. Все хлопали, кроме тех, кто держал бокалы, и кричали: «Юху-у-у». И ещё один фейерверк взлетел в небо, он был таким же, только ещё выше. Я наблюдал, как желтовато-белые линии становились точками и таяли, превращаясь в ничто в ночи. Было ещё пять фейерверков – один розовый, один, который не сработал, ещё один как большой одуванчик, потом был просто взрыв с зеленоватыми крутящимися шипучками и ещё один, который кричал, как раненое животное.

Большой Вик спросил своим громким голосом:

– Это всё?

А Лэс-Les Miserable своим тихим голосом пробубнил в свой пунш:

– Скряга.

Некоторые люди немного похлопали, а Мама хлопала много, а потом все стали возвращаться в Паб. Дядя Алан и Терри-Сонный Глаз занесли столы, и Алан пробормотал:

– Ох-х, моя спина.

Это навело меня на мысль, что он собирается принять ванну сегодня вечером. Но он этого не сделал.

Фурии

Римляне думали, что, когда умираешь, отправляешься в Подземный мир.

Нужно было переправиться через Реку Стикс на пароме и отправиться в счастливое место под названием Аид. Но это только если тебя похоронили должным образом, а если тебя похоронили неправильно, и у тебя нет монетки во рту, то паромщик по имени Харон не позволит тебе переправиться через реку. И тогда твоё мёртвое тело просто останется у реки, пока не придут собаки и не съедят его. Там были мерзкие ангелы, которых называли Фуриями. Они присматривали за всеми мёртвыми телами и хохотали, они любили смотреть на всю эту кровь, потому что большинство людей, которых не хоронили, умирали плохой смертью. Некоторых РАСПИНАЛИ, другим отрубали головы или перерезали горло, а некоторых, напримерхристиан, сжирали львы, а Фуриям нравилось видеть всю эту кровь, потому что они думали, что тела заслуживали этого, и они радовались тому, что они ангелы, а не люди, потому что ангелы лучше людей и духов и не чувствуют боли.

Машина Времени

Я проснулся, но было ещё темно. Вдалеке слышался звук поезда, словно мир тихонько вздыхал. Иногда, когда просыпаешься, ты будто в другом времени, словно ты переместился на машине времени, и сейчас я оказался во времени до смерти Папы.

Всё было нормально, Папа был в постели с Мамой в соседней комнате, он спал, положив руку ей на плечо, а я думал о поездке с ним в субботу на Дерби. Она обещала быть здоровской, и мой мозг думал всё быстрее и становился всё менее сонным, и это продвигало меня по времени, пока я не оказался в своём утре.

И тогда я понял, что Папы нет в соседней комнате, и он не возьмёт меня с собой на футбол, и когда я это вспомнил, тяжёлое чувство накрыло мой мозг.

В будущем, вероятно, появятся весы, которые смогут определить, насколько тяжелы воспоминания, и это будет похоже на визиты Мамы и Ренуки в Весоконтроль[24]. Люди или специальные врачи в Мозгоконтроле скажут:

– Это воспоминание очень тяжёлое, вашему мозгу нужно сбросить этот вес.

Затем они расскажут, как правильно тренировать мозг, чтобы ему стало легче.

Мой мозг был таким тяжёлым этим утром, что я сомневался, что смогу оторвать голову от подушки, если не вытряхну оттуда несколько картинок с Папой. Например, картинку, когда он обрызгал нас с Мамой водой из бассейна на Родосе, когда мы лежали сухими на шезлонгах.

Или картинка потяжелее – Рождество, Паб закрыт, на Папе оранжевая бумажная корона, и он смотрит «Титаник» и плачет, и говорит: «Я не плачу, не говори глупости, я не плачу», но он плакал.

Или, когда мы поехали на Дерби и нам пришлось прятать наши шарфы, потому что мы сидели на трибуне со всеми Приезжими фанатами.

Самая тяжёлая картинка из всех, когда мы пошли на Редутные Холмы[25] в снег, его лицо было красным и холодным, а руки – тёплыми в шерстяных перчатках с узором, а я всё ещё был достаточно мал, чтобы не бояться держать его за руку, и он тащил санки.

Он смотрел на меня сверху вниз, его слова повисали в воздухе облачками, и снежинки превращались в дождь у него на носу, и он предлагал словами: «Давай, бегом наверх наперегонки!»

Он отпустил мою руку и побежал в гору, и, хотя он тянул санки, я не мог его догнать. Потом он замедлился наверху и позволил мне его обогнать. А когда я его обогнал, он сказал, как комментатор по телевизору: «И Филип Нобл в седьмом ряду вырывается вперёд и занимает своё место в Истории с новым Мировым Рекордом».

А потом, когда мы добрались до вершины, мы оба рухнули спинами в хрустящий снег и пускали облака смеха в небо. Я приподнялся на локтях и смотрел на него, лежавшего на снегу, и таким счастливым я никогда ещё не был. Больше я ничего не мог вспомнить, потому что эта снежная картинка таяла в моей голове.

Настоящий Дядя Алан

Я услышал, что течёт вода, как водопад. Это было в ванной. Дядя Алан принимал ванну.

В моем мозгу произошёл щелчок, как от соединившихся деталек Лего, и я вспомнил про взрывчатую Соль для Ванн. Я гадал, взорвётся ли весь Паб или только ванная. Я думал, что всё-таки только ванная комната, потому что стены там толстые, ванна тонкая, а Дядя Алан мягкий.

И я просто лежал в постели, затаив дыхание, удерживая себя от того, чтобы не остановить Дядю Алана и не помешать ему принять ванну.

Вода всё ещё текла, а из ванной раздался голос, и это был не Алан, голос просто звал Алана.

– Алан.

– Алан.

– Алан.

– Алан.

– Ала-а-а-ан!

Я подумал: «О нет»; но потом я решил, что всё в порядке, потому что у Мамы спина не болит, но потом я услышал Алана в маминой спальне, когда он сказал:

– Что?

Мама спросила:

– Мне насыпать тебе туда Соли для Ванны?

Эта ванна была не для Мамы. Она набирала ванну для Дяди Алана, словно он был Королём, а она Рабыней, и я подумал: «О нет!» потому что ещё чуть-чуть – и она себя взорвёт.

Дядя Алан ответил:

– Будь так добра.

Я вскочил с кровати и побежал в ванную, попытался открыть дверь, но она не открылась, и я стал дубасить по ней. Дядя Алан позади меня произнёс:

– Что за… Чёрт возьми?

Я сказал:

– Мам.

– Мам!

– Мам!

– Мам!

– Мам!

Я дёргал ручку и стучал рукой по дереву, а потом стал стучал ногами, босыми ногами, но я не чувствовал боли.

Я говорил:

– Мам, не трогай Соль! Не сыпь Соль! Не клади её в воду!

Мама выключила кран и спросила через дверь:

– Филип?

Я сказал:

– Открой дверь, Мам, открой…

Она стояла там босая в зелёном полотенце, как в платье с обнажёнными плечами. Она держала Соль для Ванны с завинченной крышкой, я выхватил бутылку из её рук, и она воскликнула:

– Филип? Что, Бога ради, ты делаешь?

После того как я выхватил Соль для Ванны, которая вовсе не была Солью для Ванны, я прижал её к груди, будто мяч для Регби, и побежал, слыша преследующий меня мамин голос:

– Филип?

– Филип?

– Филип?

– Филип?

– Филип?

Я был в пижаме, босиком, и я сбежал вниз по лестнице, по коридору, миновал офис. Я открыл заднюю дверь и выбежал на парковку, ноги болели от мелких камешков на земле, и я добежал до Контейнеров и бросил бутылку в Контейнер для Зеленого Стекла. Я быстро убегал прочь, потому что стекло разбилось, а внутри Контейнера для Стекла было много воды и вина, и я думал, что всё взорвётся, как в фильмах – с большим огненным шаром и чёрным облаком дыма, но этого не произошло. Там просто начались дзыньки и бахи.

Дзынь!

Бах!

Дзынь!

Бах!

Дзынь!

Бах!

Дзынь!

Бах!

Это было очень странно, будто всё стекло для Утилизации превратилось в какое-то безумное стеклянное существо, ожившее внутри Контейнера для Стекла, хотевшее вырваться на свободу, но не способное пробиться сквозь металл. Некоторое время спустя существо по имени Стекловек сдалось, и из Контейнера для Стекла больше не доносилось ни звука.

Я неподвижно стоял на парковке и услышал гудок – Бииип!

Это была Карла с её серьгами-кольцами в маленькой белой машинке со всё ещё включёнными фарами, она хмурила брови сквозь лобовое стекло, но не сердито.

Я посмотрел на неё, поднял руку в приветствии, и пошёл по щебёнке к задней двери, и Дядя Алан стоял там в своём халате и футболке с надписью: «СЛАВА АНГЛИИ» под ним, но видно было только «АВА». Он спросил:

– Что ты делаешь, сынок?

Я выговаривал У… У… целую вечность.

– У… У… У… утилизирую, – проговорил я.

Настоящий Дядя Алан внутри притворщика Дяди Алана спросил разъярённым голосом:

– Что?

Мне было страшно, но Карла захлопнула дверь своей машины и подходила, это заставило настоящего Дядю Алан опять спрятаться, а притворщик-Дядя Алан улыбнулся Карле и её серьгам и сказал:

– Хорошо, солнышко.

Карла сказала:

– Приветик, утёночек.

Она смотрела на меня, на мои босые ноги, а Дядя Алан сказал:

– Дети.

Карла улыбнулась, подумала о Россе и Гэри, и ответила:

– И не говори.

Тут рядом с моими ногами что-то звякнуло. Маленький кусочек зелёного стекла выскочил из Контейнера для Стекла. Дядя Алан посмотрел на меня, а я пожал плечами.

Я зашёл внутрь и поднялся наверх. Мама была наверху лестницы в своём полотенце, она спросила:

– Филип, что на тебя нашло? Что ты сотворил с Солью для Ванн Дяди Алана?

– Не знаю, – сказал я.

– Как это – ты не знаешь? – спросила она.

– Я думал, она пустая. Я бросил её в Контейнер для Стекла, – сказал я.

– Филип, что ты делаешь со мной? – спросила она.

– Ничего я не делаю, – ответил я.

– Почему ты так всё усложняешь? Это из-за твоих рыбок? – спросила она.

Дядя Алан поднялся по лестнице после разговора с Карлой, а Мама начала всхлипывать, втягивая слёзы носом.

Дядя Алан сказал:

– Теперь ты видишь, через что твоей матери приходится проходить по твоей милости, парень?

Настоящий я вырвался изнутри меня-притворщика наружу и сказал:

– Это твоя вина! Это всё ты виноват!

Я пошёл к себе в комнату, закрыл дверь, и оставил Маму плакать в халат Дяди Алана.

Долгоножка

Папа рассказал мне, что «Длинноногий Папочка», комар-долгоножка – самая ядовитая живность на свете, но они никогда никого не убивают, потому что не могут никого отравить без зубов, ведь у них нет зубов. Так что, если все остальные животные будут их дразнить и кричать: «Эй, долгоножка!», они ничем не смогут ответить. Они могут сказать: «Я очень ядовит», что правда, но другие животные им не поверят, потому что они никогда никого не отравляли. Они знают, что могли бы убивать и подняться на ступень повыше в ПИЩЕВОЙ ЦЕПОЧКЕ, если бы у них были зубы, но у них их нет, ведь Бог обделил их. Я не знаю, правда это или нет.

Карманные Деньги

Миссис Феномен, Миссис Феерия любви, Миссис Феникс, Миссис Фея леса,

Миссис Фелл, постукивая ручкой, сидела в своём кресле. Она произнесла:

– Ты можешь поговорить со мной, Филип. Ты можешь рассказать мне всё, что угодно.

– Да, Мисс, – сказал я.

– Вообще всё, – сказала она.

– Ага, – сказал я.

– Ты о чём-нибудь хочешь мне рассказать? – спросила она.

– О чём, например? – спросил я.

– Да о чём угодно. Например, о чём ты думаешь прямо сейчас, – сказала она.

Я думал о том, как был убит Рэй Гудвин, поэтому я сказал:

– Я ни о чём не думаю.

– Как ты собираешься провести выходные? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я.

– Займёшься чем-нибудь интересным? – спросила она.

Я приподнял этот вопрос на своих плечах.

Она спросила:

– Если бы ты мог заняться чем угодно в эти выходные, что бы ты сделал?

– Я не могу, – ответил я.

– Не можешь что? – спросила она.

– Заняться чем угодно, – ответил я.

Она сказала:

– Я знаю. Но если бы ты мог сделать всё, что пожелаешь. Вообще всё. Что бы это могло быть? На что тебе хотелось бы потратить это время?

Миссис Фелл всегда так говорит. Она милая, но многого не понимает. Она не понимает, что время нельзя потратить, как карманные деньги, потому что само время как раз и есть тот, кто тратит карманные деньги, а карманные деньги – это ты.

Я сказал:

– Если бы я мог сделать всё что угодно?

Она ответила:

– Да. Если бы ты мог сделать всё, что только захочешь.

– Всё-всё? – переспросил я.

– Вообще всё, – ответила она.

– Я бы поехал на Родос с Мамой и Папой, – сказал я.

Её улыбка становилась всё шире при каждом слове, а потом свернулась обратно, когда я сказал «Папой».

Она сказала:

– Да, Филип. Да. Отлично. Да. Но твой Папа…

Я сказал:

– Мой Папа умер.

Она сказала:

– Да, Филип, да, так и есть.

Я сказал:

– И я не могу вернуть его обратно.

Она закрыла глаза и сказала тихим голосом:

– Нет. Нет, Филип, боюсь, ты не можешь.

Я сказал:

– Но Вы говорили, что угодно.

Она сказала:

– Да, да, я говорила.

Я подумал, что Миссис Фелл почувствовала себя неловко, поэтому я сказал:

– Я бы и в Рим тоже съездил.

Она снова улыбнулась и спросила:

– Рим?

Я сказал:

– Я хотел бы сходить в Большой цирк и увидеть колесницы.

Она сказала:

– Не думаю, что они всё ещё устраивают гонки на колесницах.

Я ответил:

– Я знаю. Я имею в виду, что хотел бы посетить Древний Рим. На машине времени.

Она сказала:

– О-о.

Я продолжал:

– Я бы пошёл в Колизей посмотреть на Гладиаторов.

Она сказала:

– Это может быть довольно жестоко.

Я сказал:

– Я хотел бы увидеть Ретиариев.

Она спросила:

– Это которые?

– Они с сетями, такими как у рыбаков, и с большими вилами, – ответил я.

Она спросила:

– Тебе нравится История, да, Филип?

– Это мой любимый предмет, – ответил я.

Я хотел ещё сказать, что Миссис Фелл была моей любимой Учительницей, но не стал.

– Мой тоже, – сказала она.

– История – это всё, – сказал я.

– Да, – сказала она.

Я спросил:

– Вы всегда хотели быть Учительницей?

Она ответила грустным голосом:

– Не всегда. Нет.

– А кем Вы хотели быть? – спросил я.

– О, много кем, – сказала она.

– Кем, например? – спросил я.

Она вздохнула и сказала:

– Актрисой.

Я сказал:

– Вы были бы хорошей актрисой.

Она улыбнулась, и в её глазах вспыхнул огонёк, и она спросила:

– Почему? Почему ты так думаешь?

Я сказал:

– Потому что Вы красивая.

Я сказал это просто так, не думая. Это вдруг выскочило из моей головы и оказалось в комнате, в горшочке с маркерами, и шло из компьютера, и было на её бумагах на столе.

Потому что Вы красивая, потому что Вы красивая, потому что Вы красивая.

Мои щёки покраснели, и краснота была заметная, и Миссис Фелл заметила её.

Она сказала:

– Ну, как знать. Но я уверена, что с такой лестью ты далеко пойдёшь, Филип.

Я должен был что-то сказать. Мне нужно было сказать что угодно, чтобы стереть это «потому что вы красивая», и поэтому я произнес:

– Мои рыбки расплавились.

Она спросила:

– Что?

Я сказал:

– Мои тропические рыбки расплавились. Вода была слишком горячей.

Она сказала:

– Ох, Филип, это ужасно. Я очень сожалею.

– О чём? – спросил я.

И она ответила:

– Я сожалею о том, что случилось с твоими рыбками.

Я не знаю, почему люди говорят «я очень сожалею», если они не делали то, о чём сожалеют. Как будто все в мире немного виноваты во всём.

Я сказал:

– Это мой Дядя Алан сделал.

Она сказала:

– Ох, Филипп, я уверена, что…

Я сказал:

– Он переключил нагреватель.

Она спросила:

– Ты видел, как он переключал нагреватель, Филип?

– Нет. Но я знаю, что это был он, – ответил я.

Она сказала:

– Я уверена, что бы там ни случилось, это был несчастный случай. Жизнь полна случайностей, Филип. Это один из самых больших уроков Истории.

История.

Рыбстория.

Я сказал:

– Только если ты не религиозен.

– Что? – спросила она.

– Если вы религиозны, тогда всё происходит по воле Бога, – сказал я.

– Ну, я… – произнесла она.

Я спросил:

– Как вы думаете, поэтому Император Нерон винил Христиан?

– Император Нерон? – переспросила она.

– За пожар в Риме, – сказал я.

Она сказала:

– Я не знаю. Я так не думаю, Филип.

– Я так думаю, Мисс. Полагаю, поэтому, – сказал я.

Мне показалось странным, что Миссис Фелл думала, что всё в мире происходит по воле случая, потому что Рэй Гудвин, её отец, был убит, но я подумал, что Миссис Фелл не обычный человек.

Потом я сказал:

– Вы когда-нибудь делали что-нибудь плохое? Намеренно?

Она посмотрела на меня и выпила меня своими глазами, и долго молчала, и сказала:

– Да, Филип, да.

Я собирался спросить о том, что же она сделала, и думаю, она бы рассказала, но не спросил, потому что внутри я всё ещё хотел верить в Миссис Фелл, и поэтому я вообще ничего не сказал.

Император Нерон и Мама Императора Нерона

Я боюсь того, что случится со мной, если я убью Дядю Алана.

Я не боюсь, что об этом узнают, потому что я буду умён и обставлю всё как несчастный случай, но я боюсь, что после этого начну совершать больше плохого.

Как только ты совершаешь что-то плохое, всё меняется, и ты в конечном счёте делаешь больше плохого, как Император Нерон.

Я читал об Императоре Нероне в книге о Римлянах из школьной библиотеки, где говорилось, что Император Нерон в начале был неплохим человеком. У него был Учитель по имени Сенека, но ему, вероятно, приходилось называть его Мистером Сенекой.

А вот Мама Императора Нерона была странная.

Она вышла замуж за своего Дядю, Императора Клавдия, который был стар и пускал слюни, но она вышла за него замуж, а затем убила его, отравив грибами, чтобы Нерон мог стать Императором.

Нерон был ещё мальчиком, когда стал Императором.

В начале он был хорошим, потому что слушал своего Учителя, Мистера Сенеку, который был добрым и не любил Рабство, даже когда все остальные были иного мнения. Только мать его всегда была рядом, прячась за занавесками, и заставляла Нерона делать то, что она хотела.

Нерон всё ещё был хорошим, когда пытался прекратить Бои, где Гладиаторы убивали друг друга, но все любили Бои, поэтому у него ничего не вышло. Вместо этого он должен был заниматься другими делами, например, казнить преступников. Ему это не нравилось, но он всё больше и больше к таким делам привыкал. Однажды ему пришлось убить сотни Рабов только потому, что один Раб убил своего хозяина, потому что такой был закон. После того как он это совершил, он стал плохим.

Он положил яд в пирог на детском празднике в честь дня рождения, чтобы убить своего брата, БРИТАННИКА, который, возможно, хотел стать Императором. Убийство – оно как любимые мамины чипсы Pringles. Раз начнёшь с хлоп, так не скажешь «стоп».

В общем, Нерон убил свою жену, потому что он хотел жениться на другой женщине, которая была очень красивой, её звали Поппея. Я думаю, это похоже на Дядю Алана, потому что Дяде Алану нравится Барменша Карла. Я видел, как он трогает её задницу, когда идёт за чипсами и проходит мимо неё за стойкой. Он берёт не Pringles, а чипсы McCoy’s со вкусом чеддера, от них у него изо рта воняет даже хуже, чем обычно.

Дядя Алан мог бы убить Маму, чтобы жениться на Барменше Карле, а потом он мог бы убить и Барменшу Карлу, потому что Император Нерон так и начал с ХЛОП, он убил Поппею. Он двинул ей ногой по голове, когда рассердился.

И вот Император Нерон стал старше, и ничего хорошего в нём не осталось. Всё закончилось. Он убил много Христиан после пожара. Потом ему пришлось продолжать убивать, чтобы остаться Императором. Так он совершил самое плохое – убил свою Маму.

Мама сердилась на Нерона. У Нерона вышел большой спор с Мамой, он ПРИТВОРИЛСЯ, что хочет с ней Помириться, и пригласил её на вечеринку, и она ответила: «Да, я приду».

Ей нужно было прибыть на вечеринку на корабле, так что Нерон построил специальный корабль, по плану он должен был развалиться посреди моря, чтобы она утонула. Но корабль не затонул, он просто сломался. Когда люди на корабле пытались его затопить, лучшая подруга Мамы Нерона ПРИТВОРИЛАСЬ Мамой Нерона, и сказала: «Спасите меня, я – Мама Нерона!!!»

Подруга Мамы Нерона была очень смелой, потому что она знала, что они собираются убить её, так они и сделали. Они забили её вёслами, которыми гребли на корабле.

Настоящая Мама Нерона сбежала и написала Нерону письмо, где говорилось: «С кораблём произошёл несчастный случай, но я жива, не волнуйся!!!»

Император Нерон пришёл в ярость и послал к ней двух мужчин. Они ПРИТВОРИЛИСЬ, что хотят узнать, всё ли с ней в порядке.

Они спросили: «С тобой всё в порядке?»

Мама Нерона сказала: «Да».

Потом один из мужчин достал большую деревянную палку типа бейсбольной биты и начал её избивать. Другой мужчина вытащил свой меч. Она знала, что это Нерон приказал убить её, поэтому она подняла свою одежду, обнажила живот и, указав на него, сказала: «Пронзай меня сюда, потому что отсюда вышел Нерон».

Они сказали: «Хорошо».

И они закололи её, а Нерон сказал всем: «Она сама себя убила».

Он притворился грустным, как Дядя Алан притворялся грустным, когда Папа умер.

Теперь Нерон никому не доверял, даже Мистеру Сенеке, которого заставил покончить с собой. Но сколько бы людей ни убивал Нерон, он не мог себя обезопасить. Потому что убийство – это не камень, который можно выбросить, это бумеранг, который возвращается и бьёт тебя по голове.

В конце концов собственные солдаты Нерона захотели от него избавиться и пришли за Нероном, и Нерон покончил с собой, но не смог это сделать должным образом, и его добил один из его солдат.

И в книге, которую я брал в библиотеке, говорилось внизу страницы:

Когда Нерон родился, астролог предсказал:

«Он будет Императором, и он убьёт свою мать».

Он был Императором, и он действительно убил свою Маму. Я не знаю, что сказал АСТРОЛОГ, когда я родился, но это действительно безумие, что всё, что должно случиться, может быть уже написано среди звёзд, и я не могу это изменить, и Дядя Алан не может это изменить, и никто не может это изменить. И даже Мама, которая всегда читает гороскопы в своих журналах, и которая обычно говорила:

– Это будет хорошая неделя. Здесь так написано.

Она говорила так каждую неделю, и она говорила так на неделе, когда Папа погиб в аварии, так что, должно быть, звёзды хранят свои секреты и не раскрывают их журналам. Но секреты о моём будущем уже написаны в небе, и я не могу их изменить, я не могу ничего изменить, даже эти слова, всё – точка.

Кондомат

Призраку Отца не нравится то, как Дядя Алан изменил Паб.

Призраку Отца не нравятся ни игровые автоматы с фруктами и с «Кто хочет стать миллионером?», ни караоке, ни викторины в Пабе, ни Автоматы в туалетах.

Призрак Отца говорит просто «Автомат». Он не говорит его полное название – «Кондомат», или «Автомат с презервативами», потому что он, должно быть, думает, что я не знаю, что такое кондом. Кондом – это то, что мужчины надевают на своего дружка, если не хотят иметь детей. Их также используют для изготовления водяных бомб, а Доминик Уикли, когда мы были у Вала Адриана, натянул один себе на голову и надувал его, пока тот не лопнул.

Странно, что Призрак Отца думает, что слово КОНДОМ более опасно, чем убийство Дяди Алана, но именно это убеждает меня в том, что Призрак Отца действительно всё ещё мой Папа. В Автомате есть разные типы презервативов: РЕБРИСТЫЕ и ПУПЫРЧАТЫЕ, и АРОМАТИЗИРОВАННЫЕ ФРУКТОВЫЕ, и НАБОРЫ РАЗНЫХ, где есть и с АРОМАТОМ КАРРИ.

Кондом – странное слово.

Кондом.

Кондом.

Кондом.

Кондом.

Оно похоже на королевский домен[26], королевство – то есть землю, которой правят короли, так что получается кондом – это земля, которой управляют коны!!!!![27]

А кон – это обман.

Тикающие Часы

Я собирался убить Дядю Алана на выходных, у меня появился новый план, но я забыл, что поеду в Сандерленд с Мамой. Так что мне пришлось отложить это дело до возвращения, и это было НОРМ, потому что мы уезжали всего на одну ночь, и в запасе оставалось ещё немного Времени Небытия, потому что до Дня Рождения Папы было ещё далеко.

Сандерленд – худшая часть Англии. Это место, откуда Мама родом и где живёт Бабуля. Мама твердит Бабуле, что пора перебраться поближе к Ньюарку, но та не хочет. Она хочет оставаться в Сандерленде, а Мама всегда говорит:

– Ты просто боишься уехать из своего дома.

Бабуля отвечает:

– Так везде же одно и то же.

Мама спорит с ней:

– Нет, Мам, это не так.

Бабуля говорит:

– Как бы то ни было, я не могу бросить Джорджа.

Джордж – мой дедушка, он умер в 2002 году 10 сентября, но Бабуля всегда говорит так, будто он всё ещё жив, но она знает, что он на самом деле умер.

Бабуля любит меня всегда. Я не знаю почему. Я ничего не делаю для этого. Я просто сижу и ем печенье. Она постоянно улыбается мне, будто сидеть и есть печенье – особый трюк.

Была суббота, мы добрались до её двери к 11:00, а она открыла дверь в 11:05 и поцеловала меня.

Мама была как наглухо зашнурованный ботинок с двойным узлом, потому что она боялась рассказывать Бабуле о Дяде Алане.

И Мама поначалу не говорила о Дяде Алане. Она говорила обо всех магазинах и домах по соседству с домом Бабули, которые вымерли, и все их окна заколочены досками, а Бабуля говорила:

– Так везде одно и то же.

Бабуля у себя дома как-то делает дни длиннее. Она делает это с помощью часов. Часы стоят на полке над камином. Круглый циферблат с римскими цифрами, а вокруг него золотой ободок, и подставка в форме могилы. Они белые, на них нарисованы цветы, растения и бабочки и они идут, ТИК-ТАК-ТИК-ТАК, весь день, но это самые медленные часы в мире, и в двадцать минут первого они останавливаются на полчаса.

Бабуля ничего не делает целый день, у неё только вышивка по клеточкам, и кроссворды по клеточкам, и сердитое лицо, когда она смотрит новости по телевизору или в окно, когда девушки проходят мимо с малышами.

Потом, когда время остановилось на двадцати минутах первого, Мама сказала о свадьбе с Дядей Аланом, и Бабуля рассмеялась, словно это была шутка. Только вот Бабуля никогда не смеётся, поэтому я думаю, она знала, что это было взаправду.

Мама сказала:

– Мам, я серьёзно.

Бабуля сказала:

– Ох, милая, да, конечно.

Мама сказала:

– Мам, пожалуйста. Послушай. Мы женимся.

Бабуля закашлялась сквозь мамины слова и сказала:

– Это всё у меня внутри. Никак не выйдет.

Она достала салфетку, поднесла её ко рту и выплюнула комок мокроты с зеленью. Из её рта тянулись струны слюны, похожие на провода фуникулёра, а потом струны оборвались и упали на салфетку, и она сказала:

– Прости, милая.

Мама сказала:

– Алан сделал мне предложение, и я согласилась.

Бабуля сначала ничего не сказала, а потом произнесла:

– Ни за что на свете.

Мама ответила:

– Теперь я знаю, что ты об этом думаешь.

– Я ничего не думаю, – сказала Бабуля.

– Ты думаешь, что это слишком рано, – сказала Мама.

– Месяц? Почему бы и нет, – сказала Бабуля.

Мама сказала:

– Два месяца. Прошло два месяца.

Бабуля ответила:

– Ну, тогда два месяца. Почему меня удивляет, что ты ещё помнишь имя своего Брайана после двух месяцев?

– Мам, пожалуйста, – сказала Мама.

Бабуля сказала:

– Что ж, у Брайана достаточно времени для того, чтобы перевернуться в гробу. И вообще, совершенно логично выйти замуж за его брата. Я имею в виду, тебе даже не придётся менять фамилию.

Бабуля посмотрела на меня, а затем на Маму, и взгляд её стал колючим, и она сказала:

– Вот что ты собираешься устроить бедному парнишке?

– Что устроить? – спросила Мама.

– Мне от всего сердца жаль бедного мальчика, – сказала Бабуля.

Теперь я был мальчиком. Я был мужчиной после похорон, но теперь я был мальчиком.

– Мам, не надо, – сказала Мама.

– Его Отец умирает, а потом ты связываешься с его Дядей, и я спрашиваю – что ты с ним творишь? – сказала Бабуля.

Мама сказала:

– Филип, иди поиграй во дворе.

Я выглянул за оконное стекло во внутренний дворик, белые полоски жалюзи шли прямо вниз, как тюремные решётки.

Двор был ни о чём, и ничего в нём не было. Даже мяча. Там явно было холодно, и я посмотрел на небо с большими облаками, похожими на мозги, и сказал:

– Там холодно.

Бабуля посмотрела на мою футболку и сказала:

– В такую погоду ему нужно что-то посерьёзнее футболки.

– У него есть куртка, – сказала Мама.

– А, та хлипкая тряпка. Ты могла бы с тем же успехом завернуть его в мусорный мешок, а не заставлять его это носить.

– В Ньюарке не так холодно, – сказала Мама.

Бабуля сказала:

– Ну конечно. Вы же там практически как в Египте, в вашем Ньюарке. Трент впадает в Нил.

Мама сказала:

– Филип, выйди на минутку в другую комнату, пока я поговорю с твоей Бабулей.

Так что я вышел в другую комнату, которая была на том же этаже, потому что весь дом Бабули состоял из одного этажа. Это БунГаЛо, потому что Бабуля не может подниматься по лестницам из-за сустава в бедре, сделанного из металла.

Металл называется ТИТан, и если достать действительно большой магнит, то можно было бы Бабулю к нему притянуть, и даже если поместить магнит рядом со стеной в другой комнате, то можно было бы притянуть её к стене, даже из другой комнаты. А если бы магнит был высоко, он бы поднял её над землёй, и она бы прилипла к стене и не могла бы ничего поделать, потому что стены тонкие, как бумага. Большие белые листы бумаги.

Из-за металлического бедра Бабуля морщится при ходьбе, потому что ей больно. У неё две металлические тросточки, поэтому она ходит, будто у неё четыре длинные ноги, как будто она комар-долгоножка на воде. У неё ещё и спина больная.

У неё ост… что-то там…оз.

Это значит, что её спина похожа на знак вопроса, и она уменьшается. Раньше она была высокой, а теперь она такая же, как я, и однажды мы можем прийти, а Мама спросит: «А куда Бабуля подевалась?» А она будет на ковре, в один сантиметр ростом, кричать нам: «Помогите, помогите, помогите, я уменьшаюсь», и мы, возможно, потеряем её снова, и Мама спросит: «Куда же опять Бабуля подевалась?» Я посмотрю на свои ботинки, и Бабуля будет на одном из них, прилипшая к моей жвачке, и она такая: «Помоги мне, помоги мне, я увязла в жевательной резинке».

Тик-Так Тик-Так

Мамин голос становился всё громче, её слова просачивались сквозь бумажную стену целыми кусками, и это было:

– Ты думаешь, мне было легко? Это было ужасно. Ты понятия не имеешь. Брайан оставил всё в таком бардаке. Я понятия не имела, сколько денег он назанимал. И насколько Паб был в убытках. Он никогда мне ни черта не говорил. И мне пришлось разбираться со всеми этими банковскими делами, помимо всего прочего. Филип постоянно попадает в неприятности в школе. Меня до смерти беспокоит то, что с ним творится. А Алан такой молодец, он был так добр и помог нам с деньгами, и…

Потом её слова снова стали тише и доходили до меня только частями… яж… от… усл… ный… вая…, и я не мог их склеить.

Я пытался слушать, но там, у кровати, ещё одни часы тикали и такали. Они стояли рядом с фотографией Дедушки, который совсем не был похож на Дедушку, потому что он был молод и весь серый. Это была старая фотография из старых времён, когда всё было серым и умным, только глаза его выглядели грустными, будто ему было известно его будущее. Словно он знал, что закончит свои дни, пролеживая диван и худея от того, что не может ничего есть, потому что его сразу рвало.

Между этим тиканьем и таканьем часов Мама плакала. Она теперь всегда плакала, всё время. Я не знал, был ли этот плач из-за меня, или из-за денег, или из-за Папы. Думаю, это было из-за меня.

Я выглянул в окно, и там не было ничего, кроме стены Соседнего Дома.

Я чувствовал себя странно, и сказал:

– Привет.

Я не знаю, почему, я просто хотел услышать свой голос, чтобы удостовериться в том, что я реален, но это не было похоже на мой голос, а часы тикали всё громче, ТИК-ТАК ТИК-ТАК… и я забрался на кровать и лёг, и неровные круги на потолке начали вращаться, кожа зудела, и я думал о таких вещах, о которых обычно и не думаешь вовсе, типа вдоха и выдоха, и казалось, что если я перестал бы о них думать, то и дышать бы перестал, и воздух отличался от обычного так, как «Кока-кола» отличается от «Пепси», это был воздух «Кока-колы», а не воздух «Пепси», и я снова произнёс: «Привет», но мой голос всё ещё доносился издалека.

Моё сердце стучало странно, совсем без остановок, и я думал о том, почему я – это я, почему я не Мама, почему я не тикающие часы, почему я не рыба, почему я не буханка хлеба, почему я жив, когда большинство людей мертвы, и откуда я знаю, что я – это я, откуда я знаю, что я жив, и я думал о том, что, наверное, хорошо быть мёртвым, но не как Папа мёртвым, а хорошо быть ничем, как когда ты спишь, но потом я подумал, что это может быть очень плохой сон с кучей кошмаров, как тот, что был у меня прошлой ночью, там меня заперли в чёрном ящике, и тут у меня рука начала дрожать, и мне стало страшно от того, что моя рука задрожала, и я подумал, что умираю, и позвал:

– Мама! Мам! Мам!

Мама зашла и открыла дверь, её глаза были красными, она посмотрела на меня и спросила:

– Филип, в чём дело?

И откуда-то издалека мой голос сказал:

– Я не знаю. Я как-то странно себя чувствую. Я не знаю, у меня рука дрожит.

Она подошла, потрогала мой лоб и моё сердце, села на кровать рядом со мной и сказала:

– Всё НОРМАЛЬНО, всё НОРМАЛЬНО, Филип, ты просто немножко паникуешь, это НОРМАЛЬНО.

Бабуля в дверях, как комар-долгоножка на своих серебряных передних ногах, сказала:

– Не рви себе сердце, парень.

Мама сказала:

– Дыши глубоко, Филип.

А я спросил:

– Я умру?

И она ответила:

– Нет.

Это была ложь, но я думаю, она имела в виду, что не прямо сейчас, а потом она сказала:

– Теперь сделай глубокий вдох.

Я высасывал воздух «Кока-колы» большими глотками, но всё ещё чувствовал пустоту внутри, и часы становились всё громче

Возвращение Домой

Мы ехали по автостраде домой, и Мама сказала:

– Так, завтра мы поедем к Доктору после школы, ХОРОШО? Так, завтра сходим к доктору Кроуфорду. ХОРОШО, Филип. ХОРОШО?

Мы проехали одну милю, это значит, прошла одна минута, и потом я ответил:

– Да, хорошо.

Автострада тянулась бесконечно, и Мама сказала:

– Мы опаздываем. Мне надо скинуть Нук эсэмэску, что я не успеваю в спортзал.

Мама достала телефон из своего левого нагрудного кармана и одной рукой набрала смс, а другой рукой держала руль, а глаза её переключались между телефоном и дорогой, телефоном и дорогой.

И я думал, что сейчас мы можем умереть, мы можем врезаться в отбойник и превратиться в Груду Металла, и мне нравилась эта мысль.

Я смотрел в окно на траву, которая таяла со скоростью шестьдесят миль в час, и на другие машины, ехавшие почти с той же скоростью, и Мамина машина проезжала мимо, мы обогнали грузовик, и водитель сверху посмотрел на меня, когда мы проезжали, а потом мы обогнали машину, где сзади сидели две девочки-близняшки, но совсем ещё маленькие, им было лет по восемь.

Они помахали мне из окна.

Я просто смотрел на них, пока они не перестали махать, а потом я посмотрел на Папу и Маму на передних сиденьях, они смеялись, а Мама обернулась к близняшкам, а Папа что-то говорил. Не знаю, что он там говорил, но это было что-то хорошее, вроде:

– Хотите сходить в Маленький Шеф[28]?

Я смотрел на Папу, он был в Рубашке Поло, и у него была борода, как у Императора Адриана, у которого был шрам на лице. Вот почему у него была борода, и мне было интересно, есть ли у этого человека шрам на лице, и мне было интересно, ходил ли он просить Сласти или Страсти на Хэллоуин. Он увидел, что я смотрю на него из окна, и я улыбнулся, а он улыбнулся мне в ответ, и я подумал, интересно, понравилась бы ему Мама?

И я решил, что она могла бы ему понравиться. Мама была красивее, чем та Мама в машине. Мама не такая красивая, как Миссис Фелл, но Миссис Фелл, наверное, самая красивая женщина в Англии.

Машина с Папой, Мамой и близняшками поворачивала в другую сторону, и этот мужчина уже никогда не встретится с Мамой и не влюбится в неё, и не поцелует её в губы, и не спасёт её от Дяди Алана.

Ещё не стемнело, но и не было светло, что-то между днём и вечером, и мы проехали табличку с надписью: «Ньюарк 42», и Мама сказала:

– А давай музыку послушаем.

Она включила радио, и зазвучала песня, и у женщины, которая пела, голос был похож на пуховое одеяло, которое мягко окутывает и согревает, и я смотрел на Маму, у неё в глазах блестели слёзы, и одна слеза скатилась по лицу, стирая Макияж, и я спросил:

– Почему ты плачешь?

Мне хотелось знать, почему она плачет.

А мама вытерла слезу, перестроилась на Медленную Полосу и сказала:

– Я не знаю, Филип, пожалуйста, я не знаю.

Я смотрел в окно на лиловые облака в темнеющем небе, я закрыл глаза, и человек, похожий на Императора Адриана, открывал входную дверь, улыбался своей собаке, гладил её по голове, а близняшки вбегали в дом.

Диазепам

Доктор Кроуфорд мне не нравится.

Он тот доктор, который сделал так, что мне отчекрыжили половину моего дружка на Летних Каникулах до того, как умер Папа, потому что кожа у него слишком натягивалась, когда он думал о девочках. Мне пришлось идти в больницу, и мне пришлось терпеть уколы и засыпать при медсестре, считавшей в обратном порядке: «десять, девять, восемь, семь, спит». После операции, когда я проснулся, всё было белым, как в Раю, но была боль, я заглянул под пижаму, и там были большие швы, как шипы. Это было неудобно, мне приходилось ходить, как горбуну, и не давать ему касаться моих пижамных штанов, и далеко оттягивать резинку, как будто у меня был невидимый толстый живот. Когда я пошёл в новую школу, было всё ещё немного больно, но швов уже не осталось. Они просто отвалились, из-за того, что я их ковырял, когда ходил по-маленькому. В первую неделю в новой школе у меня была физкультура, играли в Регби, и Мистер Розен отправил нас в душ. После этого Доминик и Джордан прозвали меня Шлемом, потому что это было похоже на шлем Римского солдата, а ещё Еврейской Шишкой, но я не знал, почему. Папа сказал: «Потому что Евреи тоже делают Обрезание», и я спросил: «Почему?», но он не знал почему.

У Доктора Кроуфорда есть очки. Я не знаю, зачем ему очки, потому что он смотрит поверх них всё время, прижимая подбородок к шее. Ещё Доктор Кроуфорд старый. У него всё лицо в линиях, это делает его похожим на карту, которую невозможно понять. Он сказал маме:

– Итак, в чём дело?

Мама рассказала про моё сердце, которое очень быстро бьётся, и про мои хождения во сне, и про моё дыхание, и дрожь, и разные другие мои штуки, а Доктор Кроуфорд всё смотрел на меня поверх своих очков и сидел в своём кресле, скрестив свои длинные ноги и быстро кивая словам Мамы, словно слова были кормом, а он был птицей, которая их ела.

Когда Мама закончила говорить, Доктор Кроуфорд сказал:

– Это всё классические признаки Панического Расстройства, которое в данном случае, вероятно, было вызвано обрезательством смерти его отца.

Я не знаю, было ли это слово «обрезательством», но оно как-то так звучало.

Мама сказала:

– Ох.

Он повернул свои длинные фламинговые ноги под столом и начал писать что-то на бумаге, а Мама спросила:

– С ним всё будет в порядке??

Доктор Кроуфорд ответил:

– Да. Я уверен, с ним всё будет в порядке, Миссис Нобл. Нужно просто контролировать его нервную систему и контролировать АДРЕНАЛИН, который вызывает учащение его сердцебиения.

Мама сказала:

– Понятно. А это что такое? Я имею в виду таблетки. Они не, эмм…

Доктор Кроуфорд сказал:

– Они называются «ДИАЗЕПАМ».

Мама спросила:

– А они… Ну, вы знаете. Они… Я имею в виду, их детям МОЖНО?

Доктор Кроуфорд ответил:

– В рекомендованных мною дозах – да, он идеально подходит для детей возраста Филипа.

Доктор Кроуфорд протянул Маме бумагу, и Мама посмотрела на надписи, но она не понимала врачебный язык, потому что только Аптекари понимают врачебный язык, поэтому она сходила со мной в Аптеку через дорогу и купила мне таблетки. Она сказала:

– Теперь тебе станет лучше, Филип. Ты будешь совершенно здоров, как огурчик.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Привет.

Смотрим с Мамой Телевизор

Мы с Мамой сидели на диване в Гостиной. Она не работала за стойкой бара, потому что хотела убедиться, что со мной всё в ПОРЯДКЕ. Она шёпотом спросила:

– Ты выпил свою третью таблетку?

Я сказал:

– Да.

Дядя Алан спал в папином кресле в своей синей гаражной спецовке. Во сне он звучал, как радио между станциями, – иногда бормотал слова, которые я не мог расслышать, иногда свистел носом.

Я смотрел новости с Мамой.

Маме не любила новости. Ей нравилось смотреть, как Знаменитые Люди едят насекомых в джунглях. Новости были включены только потому, что пульт от телевизора был под Дядей Аланом, а Дядя Алан спал.

По телевизору показывали, как в ИРАКЕ взорвалась бомба, и погибли люди. Дети, взрослые и разные другие люди бежали с кровью на лицах и плакали, и кричали в экран, и казалось, будто они кричат на нас. Там ещё был человек, который не кричал, он говорил:

– Люди здесь, на улицах этого города, начинают бояться, что они попали в бесконечный круговорот насилия.

Мама взяла меня за руку и сказала:

– Это ужасный мир.

Я ничего не ответил. Я просто опустил голову ей на плечо и почувствовал запах маминых волос и её шампуня, Herbal Essences, и это было приятно. Она поцеловала меня в макушку, и мне хотелось, чтобы мы были только вдвоём, только я и Мама, чтобы не было Дяди Алана, звучавшего как радиопомехи. Глаза мои устали, и телевизор становился размытым, будто с экрана изображение просачивалось в комнату и цвета ИРАКА смешивались с красным ковром длинными тонкими линиями, как когда приходил Призрак Отца.

Я тихо проговорил ей в рубашку, в её грудь:

– Не выходи за него замуж.

Но Мама не услышала, поэтому я произнёс снова:

– Не выходи за Дядю Алана.

На этот раз Мама услышала, она сбросила меня от своего плеча и кричащим шёпотом сказала:

– Филип, перестань. Пожалуйста, прекрати.

Я сказал:

– Мам, не спи с ним. Пожалуйста, Мама, не надо. Он убил.

Дальше я выпалил, не думая:

– Он убил Папу.

Мама просто смотрела на меня, и в двухсотый раз в её глазах появились из-за меня слёзы, и она сказала, всё ещё шёпотом, но уже и с плачем:

– Филип, ну почему ты такой? Почему ты так со мной поступаешь? Почему ты говоришь эти ужасные вещи? Почему ты не прекратишь это, Филип? Это бесконечно, Филип. Бесконечно.

Я думаю, что «бесконечно» оказалось у неё в голове, потому что человек из новостей произнес это, она раньше никогда не говорила «бесконечно», никогда.

Я сказал:

– Призрак Отца приходит навестить меня, и он говорит, что Дядя Алан был…

Мама заговорила поверх моих слов, перебивая:

– Филип, прекрати это. Филип, остановись. Ты должен перестать, Филип, или они заберут тебя, Филип. Они заберут тебя, если ты будешь говорить о том, что видишь призраков, и, если ты не прекратишь крушить вещи, Филип. Пожалуйста, Филип. Просто попробуй, Филип. Ради меня. Ради меня, Филип. Ради меня.

А потом она умолкла и перестала плакать, и вытерла глаза, размазав по лицу черноту своего Макияжа, потому что Дядя Алан просыпался, дойдя до последней стадии сна, потирая сжатые губы и вытирая лицо своими испачканными о двигатели руками.

Дядя Алан посмотрел на телевизор и спросил:

– Это что, всё ещё чёртовы новости?

Мама сказала:

– Да, это они, да.

Дядя Алан спросил:

– Ты сказала ему?

Я почувствовал, как всё тело Мамы сжалось.

Мама ответила:

– Нет.

Потом Мама сказала:

– Мы можем сделать это двадцать второго.

Я спросил:

– Что?

Она сказала:

– Там была отмена.

Я смотрел на бегущих людей на экране, и они всё ещё кричали.

Она сказала:

– В ЗАГСе.

Дядя Алан сказал:

– Здорово, правда?

Я посмотрел на него, но Кнопка Ярости в моем мозгу не работала. Я всё пытался и пытался её нажать, но я не чувствовал ничего, кроме усталости, поэтому я ничего не сделал. Я просто уснул на мамином плече.

умри умри умри умри умри умри умри умри умри

умри умри умри умри умри умри умри умри

умри умри умри умри умри умри умри

умри умри умри умри умри умри

умри умри умри умри умри

умри умри умри умри

умри умри умри

умри умри

умри

Тикающие Дни

Тик-так тик-так тик-так тик-так- бежало время до Свадьбы, а Призрак Отца по-прежнему приказывал мне убить Дядю Алана, но я не знал, как, и мой мозг работал медленнее обычного.

У меня появилась идея высыпать остаток Металлического Натрия в сахарницу, потому что Дядя Алан кладёт по пять ложек сахара в чай, так что кружка превратилась бы в бомбу и взорвалась бы ему прямо в лицо.

Но потом я подумал, что это плохая идея, потому что Мама иногда заваривает ему чай, и даже когда она не делает чай, она иногда находится рядом с ним на кухне, когда он наливает себе чай, и она иногда кладёт сахар в свои хлопья Special K, так что мне придётся искать другой способ убить Дядю Алана.

Но дни продолжали тик-так-тикать, и Призрак Отца сказал: «Это всё таблетки, сынок. Они замедляют тебя. Осталось меньше месяца, и Время Небытия истечёт. Двадцать девять дней осталось до 10 декабря. Двадцать девять дней. И ещё меньше до Свадьбы».

– Я знаю, – сказал я.

Он сказал: «Прекрати принимать таблетки, Филип. Хватит их принимать. Они делают тебя безвольным».

Тик-так тик-так тик-так тик-так…

Они делают тебя…

Недель, бессиль… семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…

– Мне от них лучше, – сказал я.

Призрак Отца сказал: «Прекрати принимать их, сынок. Пожалуйста. Хватит их принимать».

Тик-так-тик-так-тик-так – шли дни, а потом я проснулся, и это было Свадебное утро двадцать второго ноября.

Мама зашла в мою комнату и сказала:

– Ты выпил таблетку?

– Да, – сказал я.

Но я солгал.

Кап-Капы и Виндзорский Узел

Дядя Алан побывал в ванной. Я чувствовал запах его новой Соли и его какашек в унитазе. Я залез в ванну и просто лёг, я ни о чём не думал, а просто слушал, как кран капает, кап-кап-кап-кап-кап-кап, капля за каплей.

Я продолжал слышать голоса Мамы и Дяди Алана между кап-капами, и Дядя Алан говорил:

– Не хочу хвастать, но я недурно отмылся.

Мама спросила:

– Туфли ПОДХОДЯТ? Не слишком нарядные для этого платья? Каблук не слишком высокий? Как я выгляжу, хорошо?

А Дядя Алан сказал:

– Как кинозвезда. Как с обложки.

А потом Дядя Алан прошёл мимо двери и спустился вниз по лестнице, насвистывая то, что он насвистывал всю неделю.

Он насвистывал «Я женюсь утром дин-дон, колокольчики будут кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап»[29].

Мама из-за двери сказала:

– Филип, любимый. Филип? Филип?

– Что? – сказал я.

Тогда она сказала:

– Мы должны быть в ЗАГСе за полчаса, Филип. Как ты там, собираешься?

– Всё в порядке, – сказал я.

Мама сказала:

– Я пока пойду помогу Бабуле.

А я полежал в ванне ещё немного, пока вода не стала холодной, как в самом холодном Римском бассейне, который назывался Фригидарий, куда римляне шли после тёплой бани – Тепидария – и горячего бассейна – Кальдария. Потом я вылез, вытер полотенцем тело и голову, и мне нравилось быть под полотенцем. Это было похоже на другой мир. Мир зелёных полотенец – он был таким мягким.

Вчера вечером Дядя Алан провёл четыре часа в дороге, только он и Бабуля. Бабуля ненавидит его, а Дядя Алан ненавидит Бабулю, но люди всегда ненавидят друг друга, правда делают вид, что это не так. В этом-то и заключается суть человеческого существования.

Я вышел из ванной в зелёном полотенце, обернув его как юбку, и пошёл к себе в комнату.

Мама достала мой костюм, и это был тот же костюм, в котором я был на похоронах Папы, но с лёгкой белой рубашкой, а не с тёмно-синей. Я смотрел на костюм на кровати, и он так странно выглядел, будто кто-то переехал меня паровым катком и расплющил, как лист бумаги.

Внизу Мама разговаривала с Бабулей, но я не мог расслышать слов. Я надел костюм. Я сначала надел пиджак, а потом мучился, заправляя рубашку. Мой мозг всё ещё немного притормаживал из-за таблеток, но постепенно ускорялся. Дальше я завязал галстук, и когда я завязывал галстук, я не смотрел в зеркало, а смотрел на воздух, который когда-то был водой, в которой расплавились мои рыбки.

И я увидел Герти, плававшую в воздухе. Лишь одна Герти плавала в одиночестве. Я попытался дотронуться до неё, но там ничего не было. Я вышел из комнаты и остановился наверху лестницы, а Дядя Алан поднимался слоновьими шагами, и он спросил:

– Всё в порядке, парень?

– Да, – ответил я.

Он был одет в свой тесный костюм, из которого выливалась его шея.

Он спросил:

– Помочь тебе с галстуком, сынок?

Я спросил:

– Что?

Он сказал:

– У тебя все узлы хлипкие.

– О-о, – ответил я.

Он сказал:

– Сделать тебе узел, как у меня?

Я посмотрел на узел Дяди Алана. Это был маленький перевёрнутый треугольник, он сказал, что это Виндзорский узел.

– Не знаю, – сказал я.

Он сказал:

– Это особый Свадебный узел.

Мне не хотелось, чтобы он завязал мне Виндзорский узел, но его большие руки уже схватили мой галстук, и он развязывал его, потом он поднял мне воротник, и я подумал, что он может выжать из меня всю жизнь, как того хотел Терри-Сонный Глаз, а Мама и Бабуля и не услышат. Но он этого не сделал.

Я увидел Призрак Отца на лестнице позади Дяди Алана, и я был на лестничной площадке, а Дядя Алан стоял на две ступеньки ниже, так что я мог видеть через его плечо, и Призрак Отца сказал: «Сейчас самое время, Филип».

– Что? – спросил я.

Дядя Алан, протягивая галстук через узел, сказал:

– Я ничего не говорил.

Призрак Отца сказал: «Это твой шанс, Филип. Толкни его вниз с лестницы, Филип. Толкай со всей силы, сынок».

– Я, я, я… – произнёс я.

Дядя Алан спросил:

– С тобой всё в порядке, сынок?

Призрак Отца сказал: «Убей его, убей его сейчас, Филип. Пока он на ней не женился».

Я сказал:

– Я не хочу.

Дядя Алан сказал:

– Я уже почти закончил, парень.

Призрак Отца сказал: «Давай, Филип. Давай, пока не поздно».

Я закрыл глаза и поднял руки, и Призрак моего Отца сказал: «Толкай его, Филип. Столкни его».

И я собирался толкнуть его. Я собирался сделать это. Только тут я услышал, как Мама снизу лестницы спросила:

– Кто это у нас такой красивый мужчина?

Свадьба

Я открыл глаза, Дядя Алан покончил с галстуком, а Призрака Отца уже не было. На Маме было светло-зелёное платье и две светло-зелёные туфли, и её волосы были все в заколках, казалось, они впивались ей в голову, на лице был Макияж, а брови разлетались, как крылья птиц, когда ты рисуешь их летящими по небу, и розовые губы подкрасили зубы тоже в розовый.

Она смотрела на меня, и тот я, которого она видела, не был настоящим мной, тем, который чуть не убил Дядю Алана, потому что она улыбалась так, будто я был волшебным мальчиком. Глаза её сияли сквозь слёзы, и Бабуля стояла позади неё со своими четырьмя ногами на ковре, голубом, как озеро.

Бабуля посмотрела на меня и сказала:

– Вот так картина.

Дядя Алан прошёл мимо меня, зашёл в туалет и закрыл дверь, и начал писать, писать, как слон.

Мама теперь была двумя людьми сразу. Движущийся быстро человек внутри движущегося медленно. Или движущийся медленно человек внутри движущегося быстро. Я не знаю, какой точно.

Она сказала:

– Филип, можешь довести Бабулю до машины?

А потом она сказала:

– Ключи, ключи, ключи.

Я спустился по лестнице и взял Бабулю под локоть с мешковатой кожей, в которой не было крови, а Бабуля издала звук, будто ей было больно лишь от того, что я дотронулся до её локтя.

Ссссссссссссс.

Мама нашла ключи, открыла дверь мне и Бабуле и пошла выключать везде свет, а я держал руку Бабули.

Бабуля тоже была сразу двумя людьми. Она была медленно движущимся человеком внутри очень медленно движущегося человека. Так что я шёл к двери самыми маленькими в Книге Рекордов Гиннеса шагами.

Бабуля постанывала, Ии Аа Ии Аа Ии Аа Ии, каждый раз, когда она делала шаг своими ногами или тросточками. Когда мы добрались до задней двери, я выглянул и прикинул, что до машины было около десяти нормальных шагов, а это сто шагов Бабули.

Ии Аа Ии Аа Ии Аа.

Я сказал:

– Мы почти уже у машины, Бабуля.

Она смотрела на машину и смеялась надо мной, будто я сумасшедший, и до машины ещё десять миль, а не десять шагов. Дедушка любил говорить, что, когда ты стареешь, время становится короче, а расстояния – длиннее.

Дядя Алан прошёл мимо нас, поглаживая свой костюм и поправляя подбородки. Мама закрыла дверь, и про-цок-цокала мимо, словно лошадь на двух ногах, а Бабуля сказала ей:

– Глядит-ка, эх, я всех вас задерживаю.

Мама сказала:

– Ты нас не задерживаешь. У нас достаточно времени.

Бабуля сказала:

– Вот если б ты припарковалась чуток поближе.

Мама сказала:

– Если ты подождёшь там, я сдам немного назад.

Бабуля сказала:

– Со мной одни хлопоты, милая.

Мама сказала:

– Никаких хлопот.

Мама села в машину, и отъехала назад и чуть не сбила одну из серебристых ножек Бабули.

Бабуля засмеялась и сказала мне:

– Сдаётся мне, они пытаются прикончить нас, Филип.

Я продолжал держать кости под её кожей, и я не засмеялся. Машина остановилась перед нами, и я открыл дверь для Бабули. Я держал её тросточки, а Дядя Алан спросил:

– Тебе там помощь не нужна?

Бабуля сказала мне:

– Да, новые ноги мне бы не помешали.

Дядя Алан вылез из машины со своей стороны и помог Бабуле сесть в машину, и Бабуля охала:

– A-a… A-a… A-a… Осторожно! A-a… A-a…

Когда её ноги оказались внутри, Дядя Алан взял у меня из рук металлические тросточки и положил их на пол машины перед ней.

Я обошёл машину, забрался с другой стороны и сел рядом с ней, помог ей пристегнуть ремень безопасности, а она сказала:

– Я сама могу, миленький.

Но она не могла.

Дядя Алан спросил:

– Я не слишком далеко отодвинулся, Филип?

Я сказал:

– Нет.

Я подумал, что он старается быть хорошим только в присутствии Мамы, а потом он улыбнулся Маме глазами, как это делают люди по телевизору, когда они влюблены, и от этого меня замутило, будто у меня манка была в глазах.

Мама ехала к ЗАГСу, что на другом конце города, и небо было серым и низким, и мы проехали мимо жёлтых, словно захворавших, домов, и никто не разговаривал. Бабуля смотрела в окно на детей и выдавала: «Сссс», как будто она была надувным матрасом, из которого спускали воздух. Мы проехали мимо магазинов Players Video, JDSports и кафе KFC, уличных кафе с едой на вынос и «Цезарь Паласа». Это не дворец Юлия Цезаря, а ночной клуб, что-то типа театрального кружка, но для тех, кто любит Ночь, а не Театр, и им, должно быть, владел некто по имени Цезарь, но не Юлий. Возможно, владельца звали Дэвид Цезарь, или Брайан Цезарь, или Филип Цезарь.

Мы проехали мимо замковой стены и замкового парка и замковых бездомных без зубов, пивших на скамейке из бутылок в пакетах. Один из них увидел, что я смотрю на него, и его глаза остановились на мне, словно они пытались мне что-то дать, но я не знал, что. Мы миновали Китайский ресторан и Клуб «Пурпурная дверь», куда однажды ходил Папа, а Мама накричала на него, я не знаю почему, и бар «До Дна», и женщину, которая кричит о Боге, и Лэса-Les Miserable, идущего из букмекерской конторы Ladbrokes.Мы ехали за лошадью в вагончике. Это не была какая-то шикарная загородная Мажорская лошадь, это была лошадь Бродяга, свернувшая налево на Тони Лейн, туда, где большие золотистые трейлеры, и там живут Бродяги и трудные дети, которые не ходят в обычную школу и могут побить любого, даже Дэйна, своими кулаками с большими кольцами[30]. Мы продолжали ехать, миновали Morrisons и все дома, а потом, наконец, приехали. Мы приехали в ЗАГС, и Ньюарк перестал проноситься мимо.

ЗАГС выглядит никак.

Это просто здание из красного кирпича, которое никто не замечает. Это специально так сделано, чтобы и Бог его не замечал, и не поразил его молнией из своих пальцев и не убил тех, кто снова вступает в брак, тех, кто солгал ему в церкви.

Мама припарковалась очень близко к двери, чтобы Бабуле было недалеко. У двери стояла женщина под два метра ростом в тёмно-бордовом костюме, она спросила:

– Алан и Кэрол?

Мама ответила:

– Да, это мы.

Женщина ростом с Дядю Алана сказала:

– Мы говорили по телефону. Я Анжела. Регистратор.

Там была ступенька, и Бабуля посмотрела на ступеньку, в голове у неё пронёсся отдалённый шторм, а Анжела-Регистратор наклонилась на один метр и улыбнулась Бабуле кошачьей улыбкой, и сказала:

– Приветствую дорогую гостью! Вам нужно инвалидное кресло?

Бабуля сказала:

– Нет, милая, мне не нужно инвалидное кресло.

Так что мы с Дядей Аланом помогли ей подняться на ступеньку, и она стонала: «A-a-A-a-A-a», а Мама сказала с раздражением в голосе, но улыбаясь розовыми губами Анжеле-Регистратору:

– Ты уверена, что не хочешь инвалидное кресло, Мам?

Когда мы вошли внутрь, там был зал, и четыре двери, и стулья между дверями, и вонючий ковёр. Мы с Бабулей сели на два стула, а больше там никого не было, потому что мы рано приехали, и Бабуля всё ещё сдувалась: «Сссс».

Мама и Дядя Алан пошли поговорить с Анжелой-Регистратором, а Анжела-Регистратор сказала:

– Хорошо, не могли бы вы дать мне ваши паспорта.

Ссссссс.

Мама залезла в свою светло-зелёную сумку и достала два паспорта, а Анжела-Регистратор сказала:

– Превосходно. Не могли бы вы дать мне ваши свидетельства о рождении.

Ссссссс.

Мама отдала ей свидетельства о рождении, а Анжела-Регистратор сказала:

– Превосходно. Так. Не могли бы вы дать мне документы, подтверждающие адрес вашего проживания, например, счёт или ваше водительское…

Ссссссс.

Мама дала ей листок бумаги, и Анжела-Регистратор посмотрела на него и сказала:

– Превосходно.

Затем она посмотрела на Маму и спросила:

– Есть ли у вас свидетельство о смерти вашего покойного супруга?

Почему мёртвые люди покойные? Папа не покойный, он беспокойный. Он опередил всех живых. Никто не начинает со смерти, все начинают из ничего, а потом живут, а потом умирают. Такие вот дела.

Ничто

Жив

Мёртв

и если ты умер, когда тебе сорок один, это рано, а не поздно.

Мама отдала Анжеле-Регистратору свидетельство о смерти. Это был всего лишь лист бумаги. Анжела-Регистратор посмотрела на него и сказала:

– Превосходно.

Потом начали собираться люди.

Пришла Ренука, которая хихикнула, увидев меня, потому что я был в костюме, и Барменша Карла, которая теребила свои серьги и выглядела сердитой, и ёрзала так, как будто ей под костюм насыпали чесоточный порошок. Она сказала Россу и Гари:

– Ведите себя нормально, вы двое.

Они играли в мёртвые руки[31].

Росс спросил:

– Ты в порядке, Филипок?

А Гари спросил:

– Это твоя Бабуля?

Будто у Бабули не было ушей.

– Да, – сказал я.

Росс спросил:

– Ей что, сто лет?

– Нет, – сказал я.

Гари спросил:

– Ей больше ста?

Росс спросил:

– Сто двадцать?

– Нет, – сказал я.

Они спросили:

– Ещё старше?

– Нет, – сказал я.

Бабуля сказала:

– Ссссс.

Гари спросил:

– Сто девятнадцать?

Тут Анжела-Регистратор вышла в одну из дверей, и все последовали за ней, словно она была Гамельнским Крысоловом[32], идущим в реку.

В комнате были зелёные полосатые обои и ряды стульев, потолок там становился всё ниже и ниже, а в пушистом ковре, ворс которого был длинный, как трава, тонули мои ноги.

Я оказался между Бабулей и Ренукой во втором ряду, и они были в комнате единственными взрослыми ниже меня ростом, и я чувствовал себя странно, будто мой мозг работал слишком быстро, и я пожалел, что не выпил свою таблетку.

Анжела-Регистратор кивнула своей высокой головой, сделала знак мужчине в конце комнаты, широко распахнув глаза, и сказала:

– Дерек, музыку.

И музыка какого-то Дерека началась.

Затем она произнесла: «Дерек», и музыка прекратилась.

Анжела-Регистратор посмотрела на стоявших подле неё Дядю Алана и Маму, а Ренука наклонилась ко мне и шёпотом спросила:

– Твоя Мама сегодня красавица, правда, Филип?

Я посмотрел на мамину голую спину в платье, на её обнажённую шею и сказал:

– Да.

Она сказала:

– Готова поспорить, ты гордишься.

Я ничего не сказал.

Анжела-Регистратор сложила руки и сказала:

– Я хотела бы начать и поприветствовать всех вас.

Он был там, стоял позади. Призрак Отца.

Он сказал: «Ты должен остановить это, Филип».

Анжела-Регистратор сказала:

– Если кто-либо из присутствующих знает о каких-либо законных основаниях, препятствующих вступлению Алана и Кэрол в брак, пожалуйста, говорите сейчас.

Призрак Отца сказал: «Скажи что-нибудь, Филип. Расскажи им о Дяде Алане. Скажи им правду, Филип. Правду».

Анжела-Регистратор посмотрела на Дядю Алана и сказала:

– Пожалуйста, повторяйте за мной.

Он повторил за ней:

– Я торжественно заявляю, что не знаю ни одного законного препятствия, почему бы я, Алан Питер Нобл, не мог вступить в брак с Кэрол Сьюзен Нобл.

А потом Мама произнесла то же самое, добавив ещё больше Ноблов к уже произнесённым.

– Я Нобл, не знаю почему я Нобл, не мог бы Нобл в Нобл и Ноблу Нобл Нобл.

Призрак Отца кричал: «Нет! Нет! Нет!»

И потолок становился всё ниже, ниже и ниже, и ковёр вырастал всё выше, выше и выше, и я оглянулся назад и увидел все остальные лица, смотревшие на спины Дяди Алана и Мамы, а потом это свершилось – огромный синий великан и маленькая зелёная Мама повернулись друг к другу, и его слова вошли Маме в глаза.

– Я призываю всех присутствующих здесь в свидетели, что я, Алан Питер Нобл, беру тебя, Кэрол Сюзен Нобл, в законные супруги…, и Бабуля выдала: «Ссссс», и Ренука прикоснулась к своим глазам и умилённо произнесла «Ауууу», и Призрак Отца смотрел на Маму и говорил: «Не делай этого, не отвечай ему, я всё ещё люблю тебя, пожалуйста», и Мама улыбается в лицо Дяде Алану:

– Я призываю всех присутствующих здесь… / «Не делай этого» / в свидетели, что я, Кэрол Сьюзен Нобл… / Аууууу / беру тебя, Алан… / «Я всё ещё»/ Питер… / «люблю тебя. Нет» / в законные супруги…/ Сссссссссссссссссссссссссссссссссссссс.

У меня кружится голова, и я моргаю, и я на парковке, держу Бабулин локоть, Дядя Алан перед нами поднимает Маму на руки и выносит её из дверей ЗАГСа, как делали Римляне, и Мама смеётся, и Дядя Алан смеётся, и Бабуля смотрит на меня своими глазами, похожими на маленькие кошачьи блюдца с молоком, а её рот говорит, не шевеля губами:

– Это… А-а… ненадолго, сынок, это ненадолго.

Автосервис

Призрак Отца сказал: «Они становятся хуже. Муки. Они стали намного хуже».

Я сказал:

– Понимаю. Я сделаю это сегодня. Я дам тебе Покоиться с Миром.

Я положил в сумку своё последнее оружие – ГРАНУЛИРОВАННЫЙ МАГНИЙ, подождал, пока Призрак Отца не исчезнет, а затем пошёл в школу.

Мне не хотелось выходить на переменах на улицу, поэтому я сидел в библиотеке и читал Ужасные Истории. После школы я не сразу отправился домой, а прошёлся по тихим улицам, мимо всех окон, в некоторых были Рождественские ёлки и Ангелы, а потом я добрался до магазина под названием LONDIS.

Я никогда не бывал в этом магазине раньше, поэтому меня никто не мог узнать, и я сказал:

– Можно мне коробку спичек?

Женщина сидела на стуле и читала Heat, этот журнал Ренука всегда берёт для Мамы. Женщина была бледна, как мёртвая Гуппи, и мне было интересно, пойдёт ли у неё белая кровь, если её порезать.

Она оторвала взгляд от журнала, и казалось, что у неё не было сил взять спички. Казалось, журнал был цветовым магнитом, высасывавшим из неё весь цвет. Она сказала:

– Ночь Костров была несколько недель тому назад.

Я сказал:

– Я знаю.

– Ты слишком юн, чтобы курить, – сказала она.

– Мне не нужны сигареты. Только спички, – сказал я.

Она встала со стула, повернулась и взяла спички с таким видом, будто это была самая сложная работа на свете, и я заплатил обеденными деньгами.

Спички назывались Vestas.

Веста – Римская богиня огня, и Девственницы Весталки постоянно поддерживали пламя в храме, который был круглым.

Я положил спички в карман, а бледная женщина вернулась к своему журналу. Я вышел на улицу и пошёл в Автосервис.

Было почти темно, и дневные тени были почти стёрты ночью, но были ещё тени от уличного фонаря, который мерцал, как привидение.

Здание Автосервиса стояло обособленно от других. Рядом не было ни магазинов, ни чего-либо ещё. Только Техникум. Но не главный вход в Техникум, а его забор. Автосервис находился недалеко от центра города, но не на главной улице. Он был за углом, за поворотом улицы, похожей на букву Г, как будто он прятался.

У улицы Г не было названия, потому что на ней не было никаких указателей, но это около Фрайари Роуд, на которой находится Техникум и парк, где люди выгуливают собак.

У Автосервиса было две двери, одна дверь большая, как огромная деревянная стена, а вторая дверь – внутри первой двери, и она обычная, и обе двери были закрыты, так что все деревянные доски шли сверху вниз, но через щели вокруг маленькой двери пробивался свет, так что там внутри кто-то был.

Я достал Магний из своей сумки и высыпал гранулы в линию на земле вдоль двери, они блестели, хотя на улице становилось всё темнее и темнее.

Я нащупал в кармане спички и достал их. Я пытался заглянуть в щель в двери, чтобы увидеть, кто там внутри гаража, я не хотел убивать клиентов или Терри-Сонного Глаза, я хотел убить только Дядю Алана.

Я увидел тень, проходившую мимо, но не мог понять, была ли это тень Дяди Алана. А потом я услышал Призрака Отца позади меня.

Он знал, о чём я думаю, и сказал: «Там только он, Филип. Там только Дядя Алан. Он единственный там. Все клиенты ушли. Поэтому двери закрыты».

Я оглянулся, Призрак Отца стоял перед проволочным забором Техникума, он сказал: «Там больше никого нет».

Его голос сказал: «Сделай это, Филип».

Сделай.

Сделай.

Сделай.

Зажги спичку.

Подожги его, Филип.

Давай.

Поджигай.

В Объятиях Морфея

Из подземных ртов вырывались двести языков и лизали дерево, а я смотрел на это с минуту, лицо моё разгорячилось, я не видел Призрак Отца, но он сказал: «Беги».

Я сказал:

– Пока, Пап. Я люблю тебя.

Он сказал: «Беги!»

Я слышал что-то внутри Автосервиса. Кто-то орал. Я подумал: «Это он! Это он!»

И я убежал от пожара, и я бежал и бежал, и услышал звук, похожий на взрыв, а затем какой-то всасывающий звук, будто Автосервис пытался дышать. Я повернулся и увидел огонь, вырывавшийся из двери по кругу.

Я пробежал мимо Техникума. Велосипеды, пристёгнутые к забору, выглядели странно в темноте. Они были похожи на множество больших очков, смотревших на меня. Когда я добрался до главной улицы, я перестал бежать и огляделся в поисках Призрака Отца, но его нигде не было. Он был в Автосервисе и смотрел, как Дядя Алан умирает в огне, а затем Призрак Отца навсегда отправится Покоиться с Миром.

Я шёл по главной улице, и никого не было из-за холода, я прошёл мимо теннисных кортов и через парк, так что машинам я на глаза не попадался. Я увидел дым. Это были чёрные облака, поднимавшиеся вверх, чтобы стереть звезды.

Я подумал: «О нет, что если огонь не прекратится? Что, если это будет как в Риме в 64 году нашей эры, когда город всё горел и горел? Или как в Великий Лондонский Пожар в 1666 году? Что, если я устроил Великий Пожар в Ньюарке? Или даже Великий Пожар Англии, и вся страна сгорит, и всем придётся жить на острове на воде в Парке Руффорд, куда мы с Мамой и Папой ходили, когда я был маленьким».

Я видел Лэса-Les Miserable на Бридж Стрит. Он шёл с женщиной, а когда увидел меня, перестал держать её за руку. Он увидел, что я смотрю на него, выпустил облака изо рта и сказал:

– Всё хорошо, парень, Фил?

Я сказал:

– Да.

Я шёл дальше, а потом услышал, как приближается пожарная машина – иуу-ауу иуу-ауу, и я побежал в Паб, прошёл через заднюю дверь и поднялся наверх. Я услышал, как Мамины ноги выходят из Паба в коридор, и Мамин голос поднимается наверх:

– Филип? Филип? Филип?

Я ответил:

– Да.

Мама поднялась по лестнице и спросила:

– Где, ЧЁРТ побери, тебя носило?

Я сказал:

– На улице. Я гулял.

Пламя расщепляло его, как свинину, он кричал и кричал, но было слишком поздно.

Мама сказала:

– Что ты имеешь в виду, на улице? Где гулял?

Я сказал:

– Просто гулял.

Шланги лили воду, и она проливалась дождём на Автосервис, но огонь и дым не прекращались, пока Дядя Алан не стал призраком, а Папа не смог сказать ему, что случилось.

Я убил Дядю Алана, и мне хотелось увидеть Призрак Отца, потому что Призрак Отца был единственным, кто знал, что это я убил его. Только Призрак Отца исчез, и покинул Муки, и был в Раю, или в Ничто.

Я лежал на своей кровати и ждал, когда зазвонит телефон, или, когда Мама начнёт беспокоиться, но Мама не волновалась. Я подумал о Лэсе-Les Miserable и женщине, которых я встретил, и о том, что будет, если они скажут полиции, что видели меня. Я думал о Дяде Алане, и всё это беспокойство было похоже на электричество у меня в теле, и все мои вены были металлическими проводами, которые ПРОВОДИЛИ это электричество.

Я убил его, я его расщепил, и теперь его жизнь была во мне. Я забрал её, но одно тело не создано для двух жизней, в моих проводах было слишком много электричества, поэтому я не мог остаться лежать. Я вышел в коридор и криком позвал Маму.

Я сказал:

– Мам, Мама.

Она вышла из бара, остановившись внизу лестницы, и сказала:

– Тс-с.

Я спросил:

– Почему?

Она сказала:

– Ты разбудишь Алана.

– Что? – переспросил я.

Она сказала:

– Ты разбудишь Алана.

– Что? – переспросил я.

– Ты разбудишь Алана, – сказала она.

Я спустился вниз и сказал:

– Дядя Алан в Автосервисе. Он в Автосервисе.

Мама сказала:

– Он пришёл домой днём, у него голова заболела. С тех пор он в объятиях Морфея.

Мама спросила:

– С тобой всё хорошо, Филип? Ты выглядишь так, словно увидел…

Я побежал вверх по лестнице быстрее, чем её вопрос. Я вошёл в спальню Мамы и Папы, и он лежал там на кровати, его огромный живот возвышался как холм, он храпел, как свинья, совсем не расщеплённый, целый.

Я подумал, что он может быть призраком, а Мама просто не знала, что он призрак. Но он не просвечивал, и призраки не спят и не прогибают кровать, и я подумал: «О нет».

Я вспомнил звук в Автосервисе. Орущий звук. Он снова зазвучал в моих ушах: «A-a-a-a-a-a-a-a», и моё лицо бросило в жар, будто я всё ещё был перед огнём, и я подумал: «О нет. О нет. О нет. О нет».

Я оглядел комнату, город баночек и тюбиков, автозагаров, и зеркало, и Дядю Алана внутри зеркала, всё ещё находившегося в объятиях Морфея. Мне нужен был Призрак Отца, но его там не было. Я вышел из комнаты, спустился вниз в Паб, там все лица смеялись. Большой Вик, и Карла, и Мама. Все они были как Черти. Большой Вик сказал:

– Зуб даю, это грёбанная правда.

Они все снова засмеялись, а потом Карла увидела меня и сказала:

– Всё хорошо, Филип, милый?

Мама повернулась и сказала:

– Ты же не разбудил Алана, да?

Большой Вик посмотрел на меня так, словно я был вопросом с большим выигрышем, как на Автомате «Кто хочет стать Миллионером?», на который он не мог ответить, и именно в этот момент зазвонил телефон – дзынь-дзынь.

Но телефон в Пабе звонит не так, как обычный телефон, его звук больше похож на овечку – Бе-е-е Бе-е-е Бе-е-е Бе-е-е.

Мама вышла в коридор, всё ещё смеясь, подняла трубку и сказала:

– Алло?

Я смотрел на её лицо в тот момент, когда её смех заболел и умер.

В мире больше не было ничего, кроме голоса Мамы и Маминых слов.

– Да.

– Да?

– Что за несчастный случай?

– Нет.

– О Боже!

– Нет.

– Вы уверены?

– В?

– Нет.

– Кто-нибудь…?

– Нет, он сейчас здесь. Он наверху.

– Я не могу в это поверить.

– Да, конечно.

– Что, сейчас?

– Здесь, в Пабе?

– Только Алан или мы оба?

– Да.

– Да, я буду.

– Да.

– До свидания.

– До свидания.

У вопросов были челюсти, как у крокодилов, они широко раззевались и клацали у меня в голове.

Кто был Криком? Кто там был? Был ли это Терри-Сонный Глаз? Иди это был тот Другой Человек, который разгромил Паб? Был ли это клиент? Может, мне это только послышалось? Да, мне это послышалось, да, да, мне это послышалось.

Но потом Мама повесила трубку телефона, и пришёл ответ, и он сожрал меня в один присест.

Умер Мистер Фэйрвью.

Голоса за Стеной

Полицейский с плоским, как тарелка, лицом посмотрел на кольца на Мамином Свадебном пальце[33] и спросил её:

– А где был ваш сын в это время?

Мама посмотрела на меня, а Дядя Алан посмотрел на Маму.

Мама сказала:

– Он был здесь. Он вернулся из школы в четыре. Он был наверху в своей комнате. Пока Алан спал.

Полицейский записал это, он не знал, что это была ложь, и Дядя Алан не знал, что это было враньё, но это была ложь, и я посмотрел на Маму, и она посмотрела на меня так, словно знала, что я сделал.

Я спросил:

– Можно я пойду спать?

Мама сказала:

– Да.

Полицейский с пусто-тарелочным лицом просто посмотрел на меня, а я поднялся наверх в свою комнату, но Призрака Отца там не было.

Я просто ждал. Я услышал, как полицейские уходят, и как Мама и Дядя Алан поднялись к себе, и как они говорили в соседней комнате о Мистере Фэйрвью.

Дядя Алан сказал:

– Что, Чёрт Возьми, он там делал? Он никогда не бывает в Автосервисе.

Мама сказала:

– Брось. Постарайся не думать об этом.

Дядя Алан сказал:

– Бред какой-то.

Мама сказала:

– Так оно и есть.

Дядя Алан сказал:

– Что, Чёрт Возьми, он там делал?

Мама сказала:

– Бог знает.

Дядя Алан сказал:

– Бред какой-то.

Я натянул одеяло на голову, и голоса ушли, но началось другое, поэтому я высунул голову из одеяла и услышал, как Мама сказала:

– Твой виски.

– Спасибо, – сказал Дядя Алан.

Мама спросила:

– Как ты думаешь, это мог быть наш сын?

Я резко сел в кровати, так же, как когда у меня был сон с жуками, и моё сердце билось как безумное, тук-тук-тук, а потом Дядя Алан переспросил:

– Наш сын?

Мама сказала:

– Да.

Тогда моё сердце начало замедляться.

Дядя Алан сказал:

– Кто его знает? Кто его, Чёрт Возьми, знает?

Мама сказала:

– Ты же не думаешь…

Дядя Алан спросил:

– Что?

Мама сказала:

– Ты же не думаешь, что он сделал это нарочно?

Дядя Алан сказал:

– Сам себя поджёг?

Наступило молчание, а потом Дядя Алан сказал:

– Нет, я не понимаю, зачем бы ему такое делать. У него двое детей. Он Святоша. Он вряд ли упустил бы свой шанс оказаться в Раю. И это ужасная смерть. Я имею в виду, если уж выбирать.

Мама сказала:

– Но он же потерял жену, так ведь?

Дядя Алан сказал:

– Это было несколько лет тому назад.

Мама сказала:

– Я до сих пор не могу в это поверить.

Дядя Алан сказал:

– Впрочем, он в последнее время вёл себя немного странно. Просил учётные книги. Сдаётся мне, он что-то разнюхивал про нас.

Мама сказала:

– Бедные дети.

Дядя Алан сказал:

– Это, знаешь, встанет в копеечку.

Мама сказала:

– Что встанет?

Дядя Алан сказал:

– Выплата.

После этого они стали говорить тише.

Я не мог расслышать слова, только голоса, которые смешивались с шумом поездов, грузовиков, ветра, лающих собак и всеми теми городскими шумами, которые не дают спать всю ночь плохим людям.

Этот Ублюдский Город

Я был на улице и бежал от парковки дальше, прочь из города. Я пробежал мимо переезда и мимо всех субботних гуляк-мажоров на парковке Waitrose[34].

Я миновал знак, на котором было написано:

ВЫ СЕЙЧАС ПОКИДАЕТЕ ИСТОРИЧЕСКУЮ ЧАСТЬ НЬЮАРКА-НА-ТРЕНТЕ

Кто-то перечеркнул краской ИСТОРИЧЕСКУЮ ЧАСТЬ НЬЮАРКА-НА-ТРЕНТЕ и сверху написал: ЭТОТ УБЛЮДСКИЙ ГОРОД.

Я всё бежал и бежал, пока вокруг не осталось домов, только поля – ярко-жёлтые летом и коричневые в декабре. Тротуар становился всё уже и уже, пока не исчез совсем, а я всё бежал, теперь уже по обочине дороги, у меня кололо в боку, но я всё бежал. Машины теперь ехали быстрее и сигналили – би-и-ип! Только я не обращал внимания на машины, мне на них было наплевать.

Через некоторое время мне пришлось перейти на шаг, потому что боль колола, как нож, и жгло язык. Я шёл быстро, иногда переходя на медленный бег. Я шёл из города по главной дороге, и меня охватило странное чувство, как будто я становился всё менее реальным с каждым шагом, и что я могу превратиться в ничто.

Я продолжал идти и оглядываться назад, пока церковь не стала маленькой, и я не оказался у Сахарного Завода, а Сахарный Завод был на полпути к Келхэму.

Биип!

Бииип!

Биииип!

У Сахарного Завода странный запах. Он не похож на запах сахара, он забирается в рот и вызывает тошноту.

Потом появились электрические опоры, и я смотрел на них, и они были гигантскими роботами, управлявшими землёй, они не давали людям вырастать слишком высокими, их оружие – смертоносные провода, летящие в небе.

Двадцать минут спустя я вышел к мосту, пройдя мимо всех деревьев, я не видел его с тех пор, как умер Папа, если не считать эфира East Midlands Today.

Теперь дорога была поспокойнее, и снова появился узкий тротуар. Небо всё ещё было светлым, но уже начинало темнеть. Я посмотрел через дорогу на мост.

Машина отца разбилась прямо посредине. Было видно, где починили мост, потому что новые кирпичи выглядели слишком новыми, а старые кирпичи смотрелись слишком старыми, и цемент между новыми кирпичами был слишком белым.

По верху кирпичной кладки шли серые камни, но у новых серых камней серый цвет был светлее, чем у старых, потому что время делает всё темнее.

Я посмотрел на дорогу в поисках чёрных следов заноса, но ничего не было, лишь некоторые участки асфальта блестели чуть сильнее, отполированные автомобильными шинами, и все они шли прямыми линиями. Они не заходили на ограждение моста, потому что только одна машина врезалась в мост, и это была машина Папы.

Мимо проехал мотоцикл, он ревел, как лев, а когда пронёсся мимо, мяукнул, как кошка. После того, как он уехал, я перешёл дорогу.

Когда я дошёл до того самого места, я наклонился и прикоснулся к старым кирпичам, а потом дотронулся до новых кирпичей, и они ощущались по-разному. Я думал о Папе, который ехал тогда один в машине, и я потёр новые кирпичи, словно это был порез, который будет меньше саднить, если его потереть.

Авария произошла у меня в голове. Завизжали шины, рухнули кирпичи, лицо Папы было испуганным, и я не знал, сработали ли тормоза или сломались, но мне было всё равно, потому что он не вернётся и не поговорит со мной, и не будет пробираться со мной сквозь снег.

Даже если его призрак вернётся, всё равно это будет уже совсем не то, и призрака его я уже больше не хотел. Я хотел его. Я хотел, чтобы всё было нормально, как раньше. Я не знал, почему всё не может оставаться навсегда одним и тем же, и если это всё не может оставаться неизменным, зачем оно вообще нужно? Почему нельзя просто быть деревом или кирпичом и ничего не знать?

Раньше я думал, что мой Папа – лучший Папа в мире, но я не знаю, так ли это. Он иногда кричал, и закрыл меня в тёмном чулане под лестницей, когда рассердился на меня за разбитое окно.

Папы – просто мужчины, у которых есть дети, но я знаю, что он любил меня, потому что я почувствовал, как его любовь покинула моё тело, когда он разбился. Это было как воздух, или кровь, или кости или что-то, что делало меня мной, и этого уже не было, и у меня осталась только половина этого теперь, и я не знал, достаточно ли этого.

Я подумал о Мистере Фэйрвью. Я пытался представить, почувствовали ли Лия и Дэйн, как его любовь покинула их тело, и было совсем не важно, был ли это несчастный случай или нет, точно так же, как не имело значения, была ли авария Папы несчастным случаем или нет, ведь всё это уже всё равно произошло, а когда что-то случается, важно не как, а что.

Из-под ограждения моста пробивалась трава, но только из-под старых кирпичей, не из-под новых. В новой кладке не было щелей, и сорнякам там не нашлось места. Но однажды трава найдёт дорожку и через новые кирпичи, потому что сорняки прорастают везде, так говорил мне Папа.

Я ещё раз прикоснулся к кирпичам и пошёл домой.

Плевать в Траву

Я вернулся в город на Лондон Роуд и услышал голос, кто-то кричал:

– Эй, Филипок.

Я обернулся, это были Росс и Гари, они сидели на скамейке возле большого травяного треугольника, они были в массивных кроссовках Nike, и они сказали: «Иди сюда», будто сами не могли двигаться.

Словно их кроссовки были большими тяжёлыми грузилами, которые придавили их к земле.

Я пошёл, хоть мне и не хотелось. Я больше вообще ничего не хотел делать, потому что всё идёт не так, когда я что-то делаю. Но у них был пульт дистанционного управления мной, и я спросил:

– Что?

Росс спросил:

– Как далеко ты можешь плюнуть?

– Не знаю, – ответил я.

Гари спросил:

– До травы отсюда доплюнешь?

– Не знаю, – ответил я.

Росс сказал:

– Попробуй.

Гари сказал:

– Только ты должен сесть на скамейку.

Росс сказал:

– Да, попробуй со скамейки.

Я сел на скамейку. Я всё ещё подчинялся их пульту дистанционного управления. Я увидел все плевки на дорожке. Некоторые были всё ещё белыми и пенистыми, а некоторые были тёмными и почти сухими. Росс плюнул и почти достал до травы, Гари тоже попытался, и его плевок лёг ещё ближе, а потом они посмотрели на меня. Я пытался плевать, но думал о Лие, и я даже близко не достал до их плевков. Они засмеялись, но потом резко прекратили, и Гари сказал:

– Все помешались на этом пожаре.

Я сказал:

– Да.

Росс сказал:

– Круто, наверное, что-нибудь поджечь. Я имею в виду, что-то большое, типа Автосервиса.

Он долго смотрел на меня.

Я сказал:

– Наверное.

Гари спросил полутяжёлым голосом:

– Ты сделал это, Филипок? Это был ты?

Я сказал «Нет» слишком быстро, попытался рассмеяться, но получилось странно, будто смех разбили молотком, а потом сложили все кусочки неправильно, и потом я сказал:

– Конечно, нет. Конечно, я не делал этого.

Росс сказал:

– Мы не сдадим тебя, ничего такого.

Гари сказал:

– То есть, это было просто круто, вот и всё.

Я снова подумал о Лии и сказал:

– Я не делал, не делал, не делал этого.

Росс сказал:

– Успокойся. Всё нормально. Мы просто спросили.

Гари сказал:

– Да, просто спросили, бро.

Я сказал:

– Ага.

Росс спросил:

– Тебе нравятся наши кроссовки?

Мне было наплевать на их кроссовки, но я ответил:

– Да.

Гари сказал:

– Air Hercules.

Росс сказал:

– Нам их подарили.

Гари ударил Росса по руке, когда он это сказал, словно это был секрет.

Я сказал:

– О-о.

Потом они снова начали плевать, пытаясь достать до травы, но я не стал пробовать на этот раз. Я просто сидел и смотрел, как пузырятся плевки, а потом встал и сказал:

– Увидимся.

Они сказали:

– Увидимся, Филипок.

– Увидимся, приятель.

Но на этот раз это прозвучало как-то неправильно, будто слово «приятель» жуком заползло мне в уши и застряло у меня в голове.

Когда я возвращался в Паб, я проходил мимо мусорных баков, и у баков лежали пакеты, и на двух было написано: JD Sport, внутри них виднелись коробки с надписью: Nike.

Я проверил, не наблюдает ли кто-нибудь за мной, но никого не было, кроме призраков, которых я не видел, и я вытащил коробку и заглянул внутрь, там была этикетка с надписью: Nike Air Hercules, и ещё в пакете был кусок синей бумаги, на котором было написано: Nike Air Hercules x 2 почерком Дяди Алана. Я знал, что он купил их, чтобы заставить Росса и Гари шпионить за мной. Я снова услышал слова Гари в своей голове:

– Ты сделал это, Филипок? Это был ты?

Тогда я понял, что во всём мире нет никого, кто был бы тем, за кого ты его принимаешь. Никому нельзя доверять. Ни мёртвым, ни живым. Все всё время врут и скрывают свою ложь, это нельзя увидеть, но можно учуять, если знать как и если ты это чуешь, то запах будет посильнее Бомбы-Вонючки. Я зашёл внутрь, пошёл в свою комнату и закрыл глаза, и у меня было чувство, что случится ещё что-то плохое.

Призрачные Слова

Призрак Отца пришёл ночью, и его оправдания падали мне в мозг одно за другим:

«Это была ошибка, Филип, это была ошибка.

Меня вырубало.

Было трудно увидеть.

Я не мог нормально видеть, Филип.

Он выглядел, как Дядя Алан, сынок.

Он был похож на Дядю Алана.

Ты думаешь, я хотел, чтобы это произошло?

Ты думаешь, это то, чего я хотел?

Я хотел, чтобы это был Дядя Алан.

Это должен был быть Дядя Алан.

Если бы ты действовал раньше.

Если бы ты не ждал.

Почему ты ничего не делал?

Почему ты не сделал что-нибудь раньше?

Ты был тормозом, Филип.

Тормозом.

Прости, сынок, но ты должен.

Нет.

Прости, сынок, я не хотел.

Филип, я не должен был этого говорить.

Филип, я.

Филип.

Филип, сынок.

Фил.

Ф…»

И я сказал:

– Уходи. Просто уйди.

Ушёл и Умер, Ушёл и Умер

Я должен был рассказать Лие и Дэйну Правду.

Я должен был рассказать им, прежде чем Призрак Мистера Фэйрвью им расскажет, поэтому я пошёл отпроситься у Мамы. Она делала свои упражнения, её руки и колени были на полу, она задирала поочерёдно то одно, то другое колено, как собака, когда писает.

Я спросил:

– Можно мне выйти на час? Можно мне сходить в библиотеку?

Библиотека не работала по воскресеньям, но Мама этого не знала, поэтому это был хороший повод.

Мускулистый Бобби с DVD сказал: «Сейчас вы уже точно должны их почувствовать».

Мама, продолжив поднимать колено, посмотрела на меня и сказала:

– Я тебя отвезу. После тренировки.

Бобби сказал: «Проработайте ягодицы по-настоящему, до жжения. Почувствуйте, как они горят. Поджигаем весь дом».

Я сказал:

– Можно, я сам схожу?

Она сказала:

– Ладно. Да. Но только на час, не больше. Чтобы не как вчера.

Мне было наплевать, если Дэйн и Лия сообщат обо мне полиции, но я немного боялся, что Дэйн убьёт меня, потому что тогда я мог оказаться в Муках.

Но я подумал, что Муки, возможно, лишь ещё одна ложь. Возможно, Призрак Отца и не был Призраком Отца вовсе, а просто был Дьяволом, который пытался заставить меня совершать плохие поступки типа убийства Мистера Фэйрвью, потому что тот любил Бога, а не Дьявола.

Бритая голова Дэйна появилась передо мной за матовым стеклом, и он открыл дверь. Я испугался, что он убьёт меня прямо на месте, но он посмотрел на меня как на незнакомца или будто я был пустым местом, или водой в аквариуме. Я сказал:

– Привет.

«Привет» прозвучало глупо, так как всё звучит глупо, когда умирают люди, а я хотел сказать ему, что это я убил его отца, но я этого не сделал.

Он не сказал «Привет» в ответ, но впустил меня.

В доме никого не было, кроме Лии и Дэйна. Я подумал, что, может быть, они теперь будут жить вместе одни, без взрослых.

Я поднялся наверх и открыл, толкнув, дверь Лии. Она сидела там на кровати в пальто, в капюшоне с меховой оторочкой, который делал её похожей на зверька. Зверька, который может лазить по деревьям. Я сказал:

– Лия?

Только слова остались незаметными для её ушей.

– Лия?

– Лия, это я.

– Филип.

Я сел рядом с ней на кровать и увидел отражение её лица в окне. Оно было прозрачным как приведение, оно не плакало, оно было никакое, и я оглянулся на плакаты, которые все улыбались, будто им не было дела до происходящего. Я сказал:

– Лия, прости.

Она впивалась ногтем правого большого пальца в левую руку, на которой появилась кровавая смайл-скобка, и она сказала медленно тихим, как воздух, голосом, почти пропела:

– Ушёл и умер, ушёл и умер[35].

У окна было письмо и в голубой обложке два билета с надписью: «Авиалинии Новой Зеландии». Я спросил:

– Они от твоей тёти? Ты собираешься жить в Новой Зеландии?

Её голова слегка склонилась на левую сторону, глаза стали больше в отражении, а она продолжала повторять:

– Ушёл и умер, ушёл и умер, ушёл и умер, ушёл и умер, ушёл и умер.

Я сказал:

– Лия. Лия?

Я увидел, как её ноготь ещё глубже впивается в руку, и я попытался заглянуть ей в лицо, но там был только её капюшон, поэтому я посмотрел в окно и вздрогнул, потому что рядом с ней в стекле был кто-то ещё с лицом красным, как у Дьявола, и он обнимал её рукой, и он сказал: «Уж не малыш ли это Филип?»

Мистер Фэйрвью Заставляет Меня Сказать Правду

Я резко вскочил с кровати и посмотрел, он был там рядом с Лией. Его обгоревшее лицо смотрело на меня из-за её капюшона, а его обожжённая рука лежала у неё на плече. Это был Мистер Фэйрвью в чёрных, как уголь, одеждах с дырами, через которые пробивалась краснота. Лия его не видела и не слышала. Она вдавливала ноготь всё глубже и пела шёпотом попсовую песню:

Наутро Валентинов день[36],

Я и не жду цветов,

Мне лучше здесь застыть, как тень,

Считая ход часов.

Мистер Фэйрвью встал с кровати, у него на голове не было ни волос, ни бровей, только сплошные извилистые шрамы, так что голова его была похожа на лист скомканной бумаги. Он подошёл ко мне ближе и сказал: «Он не может справиться с Муками, малыш Филип».

Я сказал:

– Пожалуйста.

Лия продолжала петь, а Мистер Фэйрвью сказал, приложив палец к невидимым губам: «Тс-с! Тс-с! Ты это слышишь, Филип? Ты слышишь его крики? Он выкрикивает твоё имя, Филип, но ты его не слышишь. Ты слышишь его, Филип?»

Я покачал головой.

Мистер Фэйрвью сказал: «Грешникам нет покоя. Нет мира. А ты грешник, Филип? Ты грешил? Я думаю, наверняка, Филип. Я думаю, именно поэтому я здесь. Ты согрешил?»

Я покачал головой.

Мистер Фэйрвью замолчал, а я увидел чёрную кость его челюсти и свисающую кожу. Он сказал: «Даже призракам он теперь не нужен, Филип».

Я сказал:

– Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Мистер Фэйрвью сказал: «У Клубов есть правила».

Я сказал:

– Пожалуйста.

Мистер Фэйрвью сказал: «Я сказал им правду, Филип».

Я крепко зажмурился, но всё ещё слышал его голос.

Я открыл глаза и посмотрел на Лию, она была в своём капюшоне и что-то бормотала, а Мистер Фэйрвью посмотрел на неё и произнёс: «Мой Ягнёночек».

Затем он посмотрел на меня и сказал: «Расскажи правду, Филип».

И он повторял это снова, и снова, и снова: «Скажи правду, скажи правду, скажи правду, скажи правду».

Его слова отбросили меня обратно к шкафу, а потом я выскочил из комнаты и побежал вниз по лестнице, мимо слов в рамке на стене: «Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными»[37], я добежал до задней двери. Дэйн курил на улице.

Мистер Фэйрвью замерцал рядом с ним и закричал от Мук, а потом сказал: «Ты должен сказать ему, Филип. Ты должен, наконец, излить душу, Филип. Или я останусь здесь навсегда, Филип. Я буду следовать за тобой, куда бы ты ни пошёл».

Я сказал:

– Дэйн.

Он посмотрел на меня и всосал сигарету в себя.

Я снова сказал:

– Дэйн.

– Что? – донеслось из облака дыма.

Я посмотрел на его большую руку, когда он сосал сигарету, держа её широкими пальцами почти без ногтей.

Я сказал:

– Я знаю, кто устроил пожар.

Дэйн посмотрел на меня так, будто я толкнул его, и спросил:

– Что?

Я сказал:

– Я знаю, кто устроил пожар.

Он выпустил кольцо дыма изо рта, а потом выпустил ещё дыма и разрушил кольцо.

Дэйн сказал:

– Забудь об этом, Филип.

Дэйн не понял, поэтому я сказал:

– Я не могу.

Я оглянулся на дома за своей за спиной, и ни в одном из окон не горел свет, значит, там никого не было, и никто не увидит, как Дэйн меня убьёт.

Он сказал:

– Ты, сука, о чём?

Он отщёлкнул сигарету на землю, она покатилась по бетону в лужу и потухла.

Он достал что-то из кармана, что-то чёрное, и вытащил из него металл, как зеркало, но это было не зеркало, а нож. Он начал соскребать цемент со стены, создавая облачко пыли.

Призрак Мистера Фэйрвью посмотрел на меня и сказал: «Говори».

Я сказал:

– Я сделал это.

– Что? – спросил Дэн.

Я сказал:

– Пожар.

– Ты о чём вообще? – спросил Дэн.

В одном из соседних дворов залаяла собака, и лай превратился в крик.

Мистер Фэйрвью сказал: «Повтори».

Я сказал:

– Я устроил пожар. Я поджёг Автосервис.

Слова теперь были в мозгу Дэйна, и становились всё больше – Я ПОДЖЁГ АВТОСЕРВИС – и выдавливали его глаза наружу.

Он спросил тихим голосом, но кричащим лицом:

– Ты – что?

Я ответил:

– Я устроил пожар.

Его рука, которая не держала нож, была на моем лице, сжимая мои щеки, и вытягивая голову из моего тела.

Я сказал:

– Мне очень жаль. Это был несчастный случай. Я хотел убить Дядю Алана.

Он не мог правильно расслышать мои слова, потому что я не мог пошевелить ртом, ведь его рука сжимала мои щеки.

Призрак Мистера Фэйрвью теперь был у самого уха Дэйна и говорил: «Сделай это, сынок. Убей его. Отомсти за меня. Позволь мне упокоиться».

Дэйн прижал мой затылок к кирпичной стене у кухонного окна, мне было больно, а потом я почувствовал холодный металл на своей шее и подумал, что через двадцать секунд я УМРУ. Он отрежет мне голову и засунет её в банку, как делали Друиды, когда Римляне пришли в Англию.

Он сказал:

– Заткнись, заткнись, заткнись.

Я сказал:

– Мне очень жаль. Я пошёл в Автосервис. У меня было немного Магния. Я поджёг его, чтобы убить моего Дядю.

Он сказал:

– Почему ты, сука, так говоришь?

Я сказал:

– Мне очень жаль.

Он сказал:

– Что, чёрт возьми, с тобой происходит? Что за хрень ты несёшь?

Я сказал:

– Мне очень жаль.

Он сказал:

– ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, С ТОБОЙ ПРОИСХОДИТ? ЧТО ЗА ХРЕНЬ ТЫ НЕСЁШЬ?

Я сказал:

– Мне очень жаль, Дэйн, прости. Я не знал, что твой Отец там был.

Мистер Фэйрвью сказал Дэйну: «Позволь мне упокоиться. Позволь мне упокоиться».

Нож щекотал мне шею, и я закрыл глаза, и я ждал, что он вонзится, и кровь забрызгает Дэйну всё лицо и даже серьгу в брови. Я гадал, сколько времени потребуется, чтобы мой мозг умер. Я надеялся, что Дэйн сделает всё правильно, а не как Император Нерон, когда хотел покончить с собой, но не смог правильно воткнуть нож, так что ему пришлось просить своих солдат помочь ему.

Я думал: «УБЕЙ МЕНЯ БЫСТРО, УБЕЙ МЕНЯ БЫСТРО, УБЕЙ МЕНЯ БЫСТРО», но потом я подумал о Муках и о Маме, и подумал, что не хочу умирать.

Теперь мои глаза были открыты, и я увидел чистое небо в звёздах. Некоторые из них были мертвы, а некоторые живы, но этого нельзя было знать наверняка, потому что их свет всё ещё сиял.

Мистер Фэйрвью сказал: «Сделай это, сынок. Нажми на нож».

И Дэйн сказал себе:

– Сделай это! Сука, сделай это! Сделай это! Сука, сделай это! СУКА! Тряпка! Сделай это!

Тогда я подумал, что вот и всё, конец, но это был не конец, потому что он бросил нож и взревел, как животное. Я не знал, почему он бросил нож. Я не знал, было ли это из-за Лии, Новой Зеландии или его Отца.

Он отвернулся, а я смотрел ему в спину, и он сказал самым тихим в мире голосом:

– Больше не возвращайся, или я убью тебя, Филип. Если ты скажешь Лие, я убью тебя. Я убью тебя. Я, сука, клянусь.

И он не обернулся, а я подошёл к воротам, открыл их и пошёл прочь, а Мистер Фэйрвью остался с Дэйном и не последовал за мной.

Кое-Кто Зашёл Повидать Меня

Было шестое декабря, и это значило, что осталось всего четыре дня до того, как Призрак Отца навечно останется в Муках.

Я не знал, что делать, потому что я не знал, что правда, а что – нет. Раньше я думал, что что-то может пойти не так, если ты слабак, слишком долго ждёшь или ничего не предпринимаешь, но теперь я знал, что всё может пойти не так, даже если ты что-то делаешь, когда то, что ты делаешь, неправильно. И даже если то, что ты делаешь – правильно, всё равно всё может пойти не так, как надо. В конце концов, получается, что совершить что-то одно невозможно, потому что, когда ты делаешь одно, затем всегда происходит что-то другое, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё, и дальше больше.

Это были выходные, и Терри-Сонный Глаз всё утро провёл у нас в Гостиной, разговаривая с Дядей Аланом и Мамой о похоронах Мистера Фэйрвью, на которые они ходили днём раньше. Потом Дядя Алан и Терри-Сонный Глаз спустились вниз и вышли на улицу, а я решился зайти в Гостиную повидать Маму.

Я спросил:

– Где Дядя Алан?

Она ответила, закладывая бельё в стиральную машину:

– Он ушёл на рыбалку. Я его отправила. Ему нужно отвлечься, ну Ты Понимаешь.

Она не смотрела мне в глаза. Она не смотрела мне в глаза с тех пор, как солгала полицейскому.

Я думал помочь Маме со стиркой, но не стал, я просто вернулся в свою комнату и два часа ничего не делал. Я просто смотрел в потолок и сделал вид, что принимаю таблетку, когда Мама про нее напомнила.

Я думал о том, как сказал Призраку Отца уйти, и теперь я об этом жалел, потому что если Мистер Фэйрвью был прав, и Призрак Отца не пускали в Клуб Призрачных Отцов, то получается, что у него никого не было.

Я услышал голос Мамы, и она сказала:

– Да, да. Он здесь. Я приведу его.

А потом она позвала от лестницы:

– Филип? Филип, милый? Тут кое-кто зашёл повидать тебя.

Я спустился вниз, но Мамы там не было. Только открытая дверь, и в ней стоял Дэйн, со своей бритой обрастающей головой и с зарастающей болячкой на брови, и я подумал, что Он передумал и собирается меня зарезать.

Я подошёл к двери и стал ждать, пока он меня зарежет, но у него не было ножа. Он просто сказал:

– Она ушла.

– Что? – спросил я.

Его глаза выглядели так, будто их вытащили и вставили обратно.

Он сказал:

– Ты её видел? Она заходила сюда?

Моё сердце оборвалось и камнем упало куда-то внутрь меня, и мне захотелось, чтобы он пришёл убить меня, и я сказал:

– Нет.

Я видел образ Лии в своей голове. Как она пыталась спасти меня от мальчишек, и ветер развевал в мою сторону её рыже-коричневые волосы.

– Её здесь не было, – сказал я.

Его глаза всё время дёргались, и он сказал себе:

– Я должен искать её, не останавливаться, искать, искать и искать.

И его глаза перестали дёргаться и увидели кирпич, половинку кирпича на земле на парковке, и он поднял его и пошёл к маленькой белой машине Карлы, и разбил окно, забрался внутрь, сел на осколки и наклонился, так что я не мог его видеть, прошло десять секунд, а потом машина кашлянула и завелась, и он захлопнул дверь и сорвался с парковки, и когда его занесло, шины завизжали, словно от испуга.

Бумажная Птица

Я сказал вслух:

– Папа.

Я сказал:

– Папа, вернись.

Я сказал:

– Папа, Папа. Вернись. Ты мне нужен.

Я сказал:

– Пап, пожалуйста. Мне нужно найти Лию. Она в беде. Она пропала.

Я пошёл к Контейнерам для Стекла, но всё равно не видел Призрак Отца, и я спросил:

– Кто-нибудь, помогите мне! Рэй? Рэй Гудвин? Мне нужно найти дочь Мистера Фэйрвью. Её зовут Лия. Кто-нибудь, помогите! Мистер Фэйрвью? Вы там?

Я услышал голос позади себя, и сначала я подумал, что это был один из призраков, и голос сказал:

– Всё в порядке, Филип?

Голос смеялся, и я обернулся, и это был Большой Вик, и он позвякивал ключами от машины, дзынь-дзынь. Он был с Лэсом-Les Miserable, но Лэс ничего не сказал, он просто посмотрел вниз и застегнул молнию на куртке, что было странно, ведь они собирались зайти в Паб. Большой Вик спросил:

– Разговариваешь с Контейнерами для Стекла?

Он всё ещё смеялся. Они выглядели странно, стоя рядом, худой Лэс и толстый Вик, плечом к плечу, как число 10, и я ничего не ответил, и от моего молчания Вик перестал смеяться. Затем поднялся ветер, и Лэс не хотел со мной разговаривать, потому что я видел его с женщиной, а он видел меня недалеко от пожара, и он сказал Вику, почти не двигая ртом:

– Пошли, становится сыро.

Его голова кивнула в сторону Паба, будто его волосы были из железной стружки, а Паб был магнитом, и они повернулись, и ветер подтолкнул их к Пабу, и я услышал, как Большой Вик сказал:

– У пацана совсем шарики за ролики, охренеть.

Я увидел на земле лист бумаги. Это была Newark Advertiser, и это был разворот первой и последней страниц. На первой полосе была фотография Автосервиса, полностью чёрного от пожара, и слово ТРАГЕДИЯ, а затем ветер развернул газету, и там были слова ТРАГЕДИЯ: ПОЖАР В АВТОСЕРВИСЕ. Газета взлетела в воздух, как птица с крыльями.

Я последовал за ней с парковки на улицу.

Я продолжал идти за газетой вниз по Каслгейт, а потом дальше по другой улице, потом она остановилась на минуту, и я подумал, что это странно, потому что Лии там не было, но потом она начала двигаться снова, и люди странно смотрели на меня, но мне было всё равно. Я продолжал следовать за газетой, она пролетела насквозь через переулок, и я подумал: «О нет», потому что я знал, где мы оказались. Мы были у реки.

Сначала там был бетон, потом трава, потом высокая трава, и очень узкая тропинка, и я побежал, потому что газета взлетела и быстро понеслась, и я оглянулся на одну секунду, здания исчезли, теперь была только трава, а ветер шептал: «Мы рядом».

Я смотрел вперёд и бежал за газетой, она была высоко, и её трудно было увидеть из-за ярких облаков, а потом я услышал шум, похожий на звук спускаемой воды в туалете, но он был громче и не прекращался. Я знал, что это было. Это была плотина. А ветер продолжал: «Мы близко, плотина близко».

Я крикнул:

– ЛИЯ!

И ничего. Просто звук плотины становился всё громче, а газета – ближе.

– ЛИЯ!

– ЛИЯ!

– ЛИЯ!

А потом газета начала спускаться с неба, и когда она спустилась, я остановился и проследил за ней взглядом, и тут я увидел её, она стояла высоко на мосту, раскинув руки, как Иисус.

Она стояла на парапете моста, а не там, где обычно люди ходят, и вода была под ней, волны пенились, будто белые облака, или водопад, и были так далеко внизу, как бассейн, если смотреть с вышки, но всё было не как в бассейне, потому что ты умрёшь, если прыгнешь с плотины – это все знают.

На ней был топ с короткими рукавами, будто на дворе лето, а не самый холодный день на свете.

– ЛИЯ!

– ЛИЯ!

Её каштановые с рыжинкой волосы развевались как сумасшедшие, будто они были живым существом и не хотели умирать с остальными её частями.

– ЛИЯ!

– ЛИЯ!

Она не могла меня слышать, потому что шум воды был таким громким, словно ничего больше не существовало, кроме воды, поэтому я побежал к ней, крича, и она обернулась, увидела меня, повернулась обратно и посмотрела вниз на воду, и я очень испугался, что она спрыгнет в воду, и газета обернулась вокруг её ног, а затем поднялась вверх и улетела прочь, в никуда.

Стояние на Мосту

Я сказал:

– НЕ НАДО.

– НЕ НАДО, ЛИЯ, НЕ НАДО. СПУСКАЙСЯ. ЭТО МОЯ ВИНА. НЕ НАДО.

Я орал через шум плотины, и Лия опустила руки, её руки были розовыми, как сосиски, из-за холода, и на них были слова, написанные не синей ручкой, а красной кровью, УШЁЛ + УМЕР.

Она повернулась и посмотрела на меня сверху. Она увидела меня, но ничего не сказала, и её лицо выглядело пустым, как магазины рядом с домом Бабули, где окна забили досками, потом она снова посмотрела на воду, а я подошёл к ней ближе и сказал:

– ЛИЯ, СПУСКАЙСЯ!

Мои слова утонули.

Я посмотрел вниз на тропинку, чтобы проверить, не идёт ли кто-нибудь, и там был он – Призрак Отца. Он стоял там в своей красной футболке, но его рукам не было холодно, и он сказал: «Будь осторожен, Филип. Ты не можешь изменить того, что случилось».

Лия его вообще не волновала, и это меня взбесило, поэтому я сказал:

– ЭТО ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ. ЭТО ТВОЯ ВИНА. ЭТО ТВОИХ РУК ДЕЛО. ОН ПОГИБ ИЗ-ЗА ТЕБЯ. ЭТО ВСЁ ТЫ.

Лия обернулась, потому что в тот момент я говорил громче, и она услышала.

Я говорил с Призраком Отца, но Лия не знала, что я разговаривал с Призраком Отца, ведь она не видела Призрак Отца – потому что стояла спиной к тропинке и потому что не могла видеть призраков.

Я повернулся и сказал:

– ЛИЯ, НЕТ!

Но было уже слишком поздно, она падала вперёд, её тело было прямым, как дверь, я бросился к парапету и увидел, как она упала в воду с небольшим белым всплеском.

Я забрался на парапет моста, ветер разозлился, а Призрак Отца произнёс: «Нет».

Вдалеке, очень далеко, я увидел двух рыбаков, и я крикнул:

– ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!

Только они меня не услышали.

Я посмотрел вниз на Лиин белый всплеск и на плотину.

Мне не было предначертано прыгать в воду. А вот что мне действительно было предначертано – просто ничего не делать. Тогда Лия бы умерла, а я бы не умер, и я бы выжил для того, чтобы убить Дядю Алана, как велел Призрак Отца.

Так говорили звёзды, и так говорило всё вокруг, но меня охватило странное чувство – так бывает, когда во сне сначала смотришь сон, и ты не можешь его контролировать, но потом, всё ещё не просыпаясь, вдруг думаешь: «Я ВИЖУ СОН», и как только ты так подумал, ты начинаешь менять сон по своему усмотрению, например, можешь превратить жуков на тарелке обратно в изюм.

Когда я стоял на парапете моста, я думал, что жизнь не похожа на фильм, или на Рождественское представление, или на телевизор с одним каналом. Каналов много. Ты можешь изменить историю своей жизни, повернуть её к лучшему, или сделать что-то по-другому, и это зависит только от тебя.

Призрак Отца говорил: «Филип, нет! Не прыгай! Филип! Не прыгай!»

И моё тело говорило: «Филип, нет! Не прыгай! Филип! Не прыгай!», но был и другой голос, громче, чем голос духов и голос тел, и этот голос был голосом, который я услышал, когда шагнул в воздух и упал в воду.

В Реке

Когда я упал, было странно.

Словно моё тело двигалось быстрее меня, а я всё ещё стоял на мосту, глядя на воду. Моё тело падало и падало через всю вселенную, а потом ударилось о воду, и я снова оказался внутри своего тела.

Я ушел вниз в чёрную воду, вниз, вниз, и она была обжигающе холодной, она тянула меня к плотине, и я грёб ногами, но это было совсем по-другому, чем плавать в бассейне в пижаме, потому что эта вода была сильной и будто бы злилась на меня.

Потом я подумал о Лие, и это придало мне сил, и я вынырнул на поверхность и увидел её затылок, весь мокрый и блестящий, как футбольный мяч, и его несло к плотине. Я начал плыть, но холод замораживал мне руки, причиняя боль и замедляя их, но я видел голову Лии, уходившую под воду, и это заставляло меня двигаться.

– ЛИЯ!

– ЛИЯ!

Она обернулась в воде, она не выглядела испуганной. Она никак не выглядела. Я подумал, что она, возможно, уже мертва, но это было не так, а вода всё норовила проникнуть мне в рот и в нос и утянуть меня вниз, но я плыл и плыл, всё ближе к Лие и всё ближе к плотине, и в воде я скинул ботинки, потому что они были тяжёлыми.

Она была рядом с тем местом, где чёрная вода встречалась с белой водой, и как только она попала в белую воду, её могло утянуть вниз, поэтому мне пришлось её схватить.

Я схватил её, и сказал: «РАБОТАЙ НОГАМИ», но это было в действительности как: «РАБОТАЙ НОГАМИ», из-за шума плотины.

ЛИЯ, ЛИЯ, РАБОТАЙ НОГАМИ.

А потом я попытался крикнуть рыбакам: «Помогите!», но они не могли услышать, и тогда нас вынесло к белой воде, которая собиралась нас убить.

В Белой Воде

Теперь её глаза понимают, что она сделала; вода запрыгивает ей в рот и превращается в кашель, и я теряю её, и она уходит под воду, я не вижу её, но моя рука следует за ней и хватает её, и я вытягиваю её, она снова на поверхности и хватает воздух ртом, и я держу её руку, её запястье, мы пытаемся выплыть из белого, из шума, да только я даже один раз отжаться не могу, я совсем не Человек-Паук, а вода тянет, и вся природа тянет нас назад, и мы возвращаемся обратно в пену, и вода колотит нас со всех сторон, и нас стремительно утягивает вниз на наших спинах, вниз к плотине, как будто мы ничто, как будто мы какие-то деревяшки, я ничего не вижу и ничего не слышу, и вода с другой стороны тянет Лиино пальто, это как перетягивание каната, и вода выигрывает.

Вода везде, в моих глазах, в моём носу, в моих ушах и во рту, и я в ловушке под водопадом, хватаю этот дождевой воздух, и я ищу Лию, но не вижу её, и моего лица касается рыба и отлетает, и я плыву, как лягушка вверх ногами, и вода всё ещё толкает меня, и я чувствую русло реки и чувствую, как ее слизь прилипает ко мне, обнимает меня и хочет, чтобы я остался там навсегда, но во мне ещё есть воздух, так что я всплываю из слизи, переворачиваюсь и плыву в черноте, и всплываю, всплываю, но до поверхности ещё безумно далеко, и я теряю кислород, он камешками высыпается изо рта, я не могу дышать, и река выдавливает воздух из меня, как зубную пасту. «Где Лия? Где она?» – паника у меня в горле, а мне нужно дышать, я же не рыба, у меня нет жабр, моё тело – это машина, дыхательный аппарат, вдох и выдох, вдох и выдох, и ему нужно вдохнуть, сейчас ему нужно вдохнуть, на моем плече появляется что-то, что-то, рука тянет вверх, я не могу ждать, я не могу ждать, моё тело не может вдохнуть, вдохнуть, теперь дыши…

ньюаркская форель

подойди и поздоровайся с мистером фэйрвью,

когда руки и ноги оторваны от пола,

ощущение, будто ты летишь

после нескольких лет, проведённых

под тёплыми лучами солнца

в нормальных обстоятельствах

прямо из трента

у нас не было бы другого выбора,

кроме как исключить филипа из

неизведанный мир

уйти глубоко под землю и работать в темноте

во имя господа

во имя

во имя господа.

Лёжа в Иле

Филип?

Филип, парень.

Филип, ты меня слышишь?

Филип.

Филип?

Филип, парень, открой глаза.

Филип, попробуй и открой глаза.

Филип?

Филип?

Филип?

Мои глаза открылись и вылупились, и он там, этот голос там.

Он перекрывает небо. Это Дядя Алан, он выглядит очень обеспокоенно, и он говорит:

– Филип, ты меня слышишь? Если ты слышишь меня, скажи: «Да». Если ты слышишь меня, сынок, скажи: «Да».

Я говорю:

– Да.

Он поднимается на семь миль в высоту и отходит, и я поворачиваю голову, тяжёлую, как весь этот мир, и слежу за его спиной, и вижу Лию на земле, в иле, лежащую замертво, и человека, который оказывает ей Первую помощь – сначала дышит рот в рот, а потом давит на сердце руками, и Дядя Алан разговаривает с этим человеком, указывая на воду.

Дядя Алан кричит:

– Я ДОЛЖЕН ЕГО ДОСТАТЬ.

Человек, я теперь вижу его лицо и его полузакрытый глаз, это Терри-Сонный Глаз, продолжает толкать сердце Лии, и он спрашивает:

– КОГО?

– В ВОДЕ ЕСТЬ КТО-ТО ЕЩЁ.

Терри смотрит на воду:

– ТАМ НИКОГО НЕТ.

– ТАМ.

– ТАМ НИКОГО НЕТ.

– Я ДОЛЖЕН ЕГО ДОСТАТЬ.

– ТАМ НИКОГО, СУКА, НЕТ.

Мой расфокусированный взгляд следует за Дядей Аланом, как он идёт обратно к реке, как он входит в воду и плывёт кролем вперёд, пытаясь двигаться по прямой, но из-за плотины его сносит влево, а Терри ломает кости Лии, крича:

– АЛАН! АЛАН! АЛА-А-А-АН!!!

Я пытаюсь увидеть, где плывёт Дядя Алан, но в воде никого нет, и только когда я закрываю глаза, тогда я вижу мужской затылок.

Думаю, это папина голова, и он плещется, как в бассейне на Родосе, а Дядя Алан подплывает всё ближе, но Папа, или Призрак Отца, или человек, похожий на Папу, всё больше отдаляется, а когда я снова открываю глаза, только Алан плывёт в никуда.

– АЛА-А-А-АН!!!

Я пытаюсь пошевелить головой, и мне удается, но она всё ещё слишком тяжёлая.

Я слишком тяжёлый. Я даже не чувствую, что у меня есть тело, будто я и есть берег реки и ил, и я был этим илом вот уже две тыщи миллионов лет, и я вижу всё, Терри и Лию на берегу реки, и Терри из Скорой Помощи Святого Иоанна, он зажимает ей нос и дует ей в рот, а потом перестаёт дуть и прислушивается к её рту, и смотрит, как тонет Алан, погружаясь.

– АЛА-А-А-АН!!!

Лия пробуждается из мёртвых и кашляет.

Терри говорит:

– Девочка, девочка, с тобой всё в порядке, с тобой всё в порядке.

Святой Иоанн приподнимает её голову, и река выходит у неё изо рта и стекает по её подбородку, и он кладёт её голову в ил и поворачивает на бок, лицом ко мне, но её глаза всё ещё спят.

Он встаёт, бежит к кромке воды, расстёгивает молнию на куртке своего спортивного костюма, отшвыривает её и ныряет, следуя за белизной, которую Дядя Алан оставил в воде.

Я пытаюсь поднять голову. Я пытаюсь встать. Я очень устал. Я смертельно устал.

Я вижу Лию, её лицо с одной стороны в иле, она всё ещё выглядит мёртвой, и я думаю, что я тоже мёртв.

Мы – мертвецы, которых не похоронили должным образом на речном берегу, и мы останемся здесь, потому что паромщик не отвезёт нас в Подземный Мир.

И тогда я вижу их.

Они стоят там, как Фурии. Рэй Гудвин, Викторианец, Мистер Фэйрвью и все Призрачные Отцы. Они все смотрят на меня, кроме Мистера Фэйрвью, который смотрит на Лию. Потом Рэй Гудвин в своей клетчатой рубашке и в очках смотрит на меня с Муками на лице и говорит: «Мёртвые не отдыхают, Филип», и его голос заставляет меня погрузиться в ил и в сон.

Люди, Которые Приходят и Сидят в Кресле

Первая – Мама, которая держит губы крепко сжатыми, словно весь мир пытается вырваться у неё изо рта.

Я пытаюсь поговорить с ней и сказать, что со мной на самом деле всё хорошо, что я просто ненадолго вышел из своего тела, но она меня не слышит.

А потом приходит Лия в халате и больничной одежде, она называет меня Глупыш хриплым голосом за то, что я прыгнул за ней, и я рад, что она не знает правды, а потом ещё Миссис Фелл, которая сидит целую вечность, а потом Император Нерон со своей кровоточащей шеей, он играет на своей лире и поёт странные песни, а после кресло пустует.

В нём никого нет, и в больнице темно, Ночная Медсестра проходит мимо, и стук её туфель по полу распространяется по всей вселенной, и я чувствую себя вне тела, я во всём, и все во всём, они просто не знают, что это так, но это так, потому что существуют разные слои жизни.

Существует верхний слой – это тот, который всё время видно, слой всей лжи и всех разговоров.

Есть второй слой – слой тишины и честных взглядов, и слёз, которые выжимаются, когда обнимаешься, – это слой любви.

Третий слой – это те части мозга, которые тебя пугают, когда тени карабкаются по стене, и когда ты разглядываешь своё лицо в зеркале, до тех пор, пока оно не перестанет быть твоим, – и это слой ночных кошмаров.

Есть и четвёртый слой – это та часть тебя, которая становится видимой только тогда, когда это необходимо, как, например, когда ты стоишь на мосту и решаешь прыгать, – и это животный слой.

И, наконец, есть нижний слой, который ближе всего к смерти, и это те части тебя, которые находятся не внутри твоего тела или мозга. Это те твои части, которые во всём вокруг. Например, в облаках и в иле, и ты можешь перемещаться по всему миру и по всей вселенной, в то время как твоё тело лежит неподвижно на кровати в больнице, и этот уровень не имеет названия, потому что слова не проникают так глубоко. Они пытаются, но не могут туда добраться, но, когда ты поднимаешься выше, ты можешь услышать слова, падающие сверху, как верёвка, и ты делаешь усилие и хватаешься за них и карабкаешься через слои вверх.

Филип?

Филип?

Филип?

Филип?

Филип?

Филип, ты меня слышишь?

Филип?

Филип?

Филип?

Филип, милый, ты меня слышишь?

Филип?

Филип?

Филип?

Филип?

Филип, дорогой?

Филип?

Филип?

Это я, дорогой.

Филип?

Первый Раз, Когда Я Проснулся

Сон цепляется за мои глаза, как мокрая одежда, пытаясь утянуть меня в темноту.

Она держит меня за руку и говорит:

– Филип.

Она спрашивает:

– Филип, ты меня слышишь?

Она повторяет:

– Филипп, милый, ты меня слышишь?

Я кричу: «Да», но это звучит как шёпот.

Она говорит:

– Филип, у тебя всё в порядке. Ты в больнице, но с тобой всё хорошо.

Она улыбается, и улыбка дает волю слезам в её глазах, и они бегут по её лицу, словно это гонка, к её подбородку.

Она говорит:

– Я люблю тебя.

Она сжимает мою руку и гладит её.

Я говорю:

– Лия.

Она говорит:

– Что, милый?

Я спрашиваю:

– С Лией всё хорошо?

Она говорит:

– Да. С ней, да. Она вышла из больницы два часа назад. Она в порядке. Она ушла со своим братом. Она сказала, что собирается в Новую Зеландию.

Я говорю:

– Дядя Алан.

Она спрашивает:

– Что?

Я спрашиваю:

– С ним всё хорошо?

Она кивает и говорит:

– Попробуй ещё поспать, дорогой. Врачи говорят, что тебе нужно спать.

Я говорю:

– Что с ним?

Она говорит:

– Попробуй поспать.

Филип?

Филип, скажи что-нибудь.

Филип?

Филип, ты там?

Филип?

Филип, пожалуйста.

Филип, поговори со мной.

Филип?

Филип, я знаю, ты меня слышишь.

Филип?

Филип?

Филип?

Второй Раз, Когда Я Проснулся

Мимо прошли две медсестры, и я смотрел на них, идущих свободно, и думал, что, должно быть, странно быть медсестрой – всё время чувствовать, что тебе повезло и ты здорова, не страдаешь от боли и можешь свободно ходить. Но от этого, наверное, и грустно, потому что ты знаешь, где заканчивается жизнь.

Мама потрепала меня по руке и сказала:

– Доктора говорят, завтра ты сможешь пойти домой.

Я посмотрел на пустое кресло рядом с ней и спросил:

– Где Дядя Алан?

Мама сказала:

– Он всё ещё здесь. Он в другой части больницы.

Она подобрала губы, втянув их в рот, и закрыла глаза, и это меня обеспокоило, и я спросил:

– Он умер?

Она сказала «Нет» так быстро, будто, если бы мы оставили висеть в воздухе слово «Умер», то так могло бы и произойти.

Она сказала:

– Врачи говорят, что он чувствует себя хорошо. Он просто ещё не проснулся, вот и всё.

Я сказал:

– Уже два дня прошло.

Она сказала:

– Да, Филип. Да. Но всё будет хорошо. С ним всё будет в порядке.

Я не думал, что когда-нибудь всё будет в порядке, но я сказал:

– Да. С ним всё будет хорошо.

Потом Мама залезла в свой пакет из Morrisons, в котором были маленькие апельсины, достала газету Newark Advertiser и сказала:

– Они нашли их.

– Что? – спросил я.

Она дала мне газету и сказала:

– Смотри.

Я посмотрел на титульную страницу, большой заголовок сообщал:

ПОЙМАНА БАНДА ПАБНИКОВ.

Там были фотографии трёх мужчин, которых я никогда раньше не видел, и я начал читать статью, а там говорилось:

«ВЛАДЕЛЬЦЫ ПАБОВ по всему району Ньюарк и Шервуд могут спать спокойно – наконец арестованы трое мужчин, ответственных за хулиганские погромы и грабежи местных пабов. Схваченные полицейским подразделением быстрого реагирования в ходе погрома в пабе „Голова Турка“ в Бальдертоне признались в подобных грабежах со взломом в пабе „Робин Гуд“ в Коллингеме, а также в „Замке и Соколе“ в Ньюарке».

Я снова посмотрел на фотографии, и там были не Дядя Алан и не Терри-Сонный Глаз.

После того как Мама ушла, оставив мне маленькие апельсины, я думал про другие вещи, про аквариум и про то, как Терри-Сонный Глаз отпустил мою шею, и про всё, что говорил Призрак Отца, всё это мелькало вспышками у меня в голове, и я думал: «Что правда? Что неправда?» Я пытался думать о тех вещах, которые я знал определённо, и их было только шесть, тех, что я знал наверняка:

Папа умер на мосту возле Келхэма.

Трое мужчин пришли и разгромили Паб.

Мои рыбки расплавились.

Мистер Фэйрвью погиб в пожаре в Автосервисе.

Дядя Алан спас мне жизнь.

Я, Дядя Алан и Терри-Сонный Глаз спасли жизнь Лии.

И я подумал о расплавленных рыбках. Я думал, что это мог быть и не Дядя Алан. Это мог быть несчастный случай. Мама, возможно, сбила нагреватель, когда вытирала пыль, а я обвинял его, как Император Нерон обвинял Христиан, а Римляне обвиняли Нерона, и я оглянулся на всех больных в кроватях.

Я подумал о Россе и Гари, и об их кроссовках, ведь Дядя Алан мог купить их по совсем другой причине, о которой я не знал.

Миссис Фелл зашла повидать меня, пока Мама навещала Дядю Алана.

Она наклонила голову на бок больше, чем обычно, и спросила:

– Как ты себя ЧУВСТВУЕШЬ, Филип?

Я сказал:

– Я в порядке. Но когда я глотаю, я всё ещё чувствую привкус реки во рту.

Миссис Фелл сказала:

– Фу.

Повисла долгая пауза, я даже услышал, как самолёт пролетел над больницей, и в своих мыслях я видел Лию и Дэйна в этом самолёте, улетавшем в Новую Зеландию к дому их Тёти у моря.

Миссис Фелл сказала:

– Твой Дядя очень смелый человек, правда, Филип?

Я, соглашаясь, улыбнулся, но не смог ничего сказать.

Она сказала:

– Он настоящий герой. Как и его племянник.

Я сказал:

– Не знаю.

Она Долго-Долго смотрела на меня, читая моё лицо, как грустную книгу.

Я подумал, что могу спросить её сейчас о чём угодно, и она мне ответит, поэтому я спросил:

– Вы всё ещё думаете о своём Отце?

Она посмотрела так, как будто её лицо окатили холодной водой, и она ответила:

– Конечно, Филип, я думаю. Я думаю о нём каждый день.

Она рассмеялась, выпустив воздух из носа, но как-то грустно, и добавила:

– Каждый раз, когда я прохожу через школьные ворота.

– Почему? – спросил я.

Она глубоко вздохнула, от этого грудь её увеличилась, и она сказала:

– Он всегда хотел, чтобы я стала Учительницей, Филип. Я хотела быть актрисой, но ему не очень-то нравилась эта идея.

Я спросил:

– А вы пробовали играть?

Она сказала:

– Я поступила в Театральную Школу. Но я бросила, когда мне было девятнадцать.

– Почему? – спросил я.

Она улыбнулась, но её лицо ещё больше погрустнело, и она ответила:

– Это произошло, когда он умер. Я была на Первом Курсе, мне позвонила Мама и сказала, что у него инфаркт.

Я совершенно запутался. Я думал, она скажет, что Рэй Гудвин был зарезан шахтёром или застрелен гангстером, но она сказала – инфаркт.

– Что? – переспросил я.

Она ответила:

– У него случился сердечный приступ, Филип. У него было много проблем. И я переживала. Я чувствовала себя виноватой – ведь он из-за меня волновался. Так что я бросила Театральную Школу и в итоге пошла учиться на Преподавателя. Мама говорила, что я должна остаться и заниматься Театром, но она сама сильно заболела, поэтому я вернулась домой, ухаживала за ней и училась в Педагогическом Колледже около Оллертона.

Я ничего не понимал, и сказал:

– Но я думал, что он был…

И я чуть не сказал это, я чуть не сказал УБИТ, но не стал, потому что я знал, что она может возненавидеть меня за это, и я знал, что инфаркт – не убийство, поэтому мне не нужно было переспрашивать.

Миссис Фелл сказала:

– Так вот, Филип. Наступает время, когда нужно оставить мёртвых в покое, Филип. Когда нужно довериться живым. Ты не можешь вечно жить ради своего Папы, Филип. Когда мой Папа умер, я верила, что это всё моя вина. Но я так больше не думаю. Можно верить в то, во что ты хочешь верить. Я так думаю.

Я сказал:

– Как Нерон поверил в то, что Христиане устроили пожар.

Она сказала:

– Да. Как-то так.

Я смотрел на Миссис Фелл, и она кивнула, словно отвечая на вопрос, а потом сказала:

– Я показала в классе его фотографию. Помнишь?

Я сказал:

– Нет.

Она заправила прядь своих вьющихся волос за ухо и сказала:

– Когда мы проводили урок о Семейном Древе.

И тогда до меня дошло, что я впервые узнал о Рэе Гудвине не от Призрака Отца, а на уроке по Семейному Древу за день до смерти Папы, когда Миссис Фелл сказала нам, что её Отец был шахтёром.

Теперь я мог верить в то, во что хотел верить, поэтому больше я не буду верить в Клуб Призрачных Отцов и не буду верить в духов, которые навечно обречены страдать, если им не помочь.

Миссис Фелл сказала:

– Однако я думаю, всё вышло к лучшему. Если бы я не стала Учительницей, я бы не встретила Джонатана.

Она поправила свои кольца на Свадебном пальце, и я подумал о человеке в инвалидном кресле, с которым она была и который был болен.

Миссис Фелл сказала с грустью в глазах и с радостью в улыбке:

– Это напомнило мне, что мне пора идти.

Она похлопала меня по руке и встала, чтобы уйти, и сказала:

– Доверяй живым, Филип. Доверяй живым. Вот что я считаю.

– Да, – сказал я.

Филип?

Филип?

Филип, почему ты меня не слышишь?

Почему ты меня не видишь?

Я здесь, Филип.

Я здесь, прямо перед тобой.

Филип, посмотри.

Пожалуйста, Филип.

Филип?

Филип?

Филип?

Я в ловушке, Филип.

Я в ловушке, внутри, в этом месте.

Ты должен помочь мне.

Ты должен меня выпустить.

Птица за Окном

Мама вылила чёрную воду, так что в траве образовалась лужа.

В воде были пузырьки, они лопались, а лужа становилась всё меньше и меньше, потому что трава впитывала её.

Она снова поставила дребезжащую металлическую чашку рядом с могилой и налила новую воду из бутылки от «Пепси», а потом поставила на чашку металлическую крышку с отверстиями. Она подрезала стебли цветов, начала их вставлять и дала мне несколько, чтобы я повторял за ней. Я вставил зелёные стебли в отверстия. Цветы согнули свои головки в капюшонах. Я пытался заставить их стоять прямо и смотреть в небо, но они продолжали склонять головы, будто на цветочных похоронах.

Она сказала:

– Оставь их, Филип. Так НОРМАЛЬНО.

Я сказал:

– Но ведь лучше, когда они смотрят вверх.

Она сказала:

– Они так и должны быть.

– О-о, – ответил я.

Она встала перед могилой и произнесла:

– С Днём Рождения.

И я тоже это сказал:

– С Днём Рождения.

Мама посмотрела на Папу, скрытого под травой, как будто он спал под одеялом, и я встал рядом с ней. Она похлопала меня по спине.

Было почти темно, мы ещё немного посмотрели на могилу Папы и позволили ветру играть с нашими куртками, как он играл с деревьями.

Мама сказала:

– Теперь нам надо идти, Филип.

Я сказал:

– Да.

Она сказала:

– Уже почти подошло время навестить Алана.

Я сказал:

– О’кей.

А потом сказал Папе:

– Пока.

Мы пошли обратно по тропинке, и прошли мимо двух мужчин, копавших яму для гроба, и мы вернулись к машине, и Мама включила обогреватель, и мы выехали и оставили Папу под травой, и я посмотрел на Мамино лицо. Оно было беспокойным из-за Дяди Алана и меняло цвет в свете Рождественских огней от Деда Мороза, Снеговиков, оленёнка Рудольфа, Полярной Звезды и Ангелов. Мы проехали мимо большой Рождественской Ёлки возле стены замка, а на ней были гирлянды с маленькими белыми огоньками.

Мы доехали до больницы, Мама припарковалась и заглушила машину. Она глубоко вздохнула, открыла дверь, мы вышли и направились к больнице.

Я сказал Маме:

– Ты заперла машину?

Она вернулась к машине, заперла её и сказала:

– Я не знаю, приехала я или уезжаю, честно, не знаю.

Мы вошли в больницу и миновали старушку, она была жёлтой, как Симпсон, и её везли на каталке. Я шёл за Мамой по всем белым коридорам налево, направо и снова налево, потом мы вошли в лифт. Маленькая девочка плакала, уткнувшись в живот своего Папы, а Папа гладил её затылок. Там ещё был мужчина в зелёном, и он скрёб своё лицо, будто его пальцы были спичками, которые никак не загораются.

Зелёный человек сказал:

– Какой вам этаж?

Мама сказала:

– Третий.

Зелёный человек нажал на тройку, и мы поднялись в лифте с маленькой девочкой, которая плакала, и, дзынь, двери открылись. Мы вышли, за стойкой сидела женщина, и Мама сказала:

– Здравствуйте.

Женщина знала, кто мы, потому что ответила:

– Садитесь, пожалуйста, Миссис Нобл, а я пока уточню у медсестры, можно ли сейчас к нему.

Мы сидели на пластиковых креслахи ждали под часами, тик-так, и дышали запахами больницы. Запахи пластика, запахи чистоты, запахи школьного пола и запахи семьи, ожидавшей на соседних креслах. Семья не разговаривала, и моя Мама не разговаривала, я не разговаривал, медсёстры, записывавшие что-то на планшетах, не разговаривали, и даже врачи, выходившие из распашных дверей, не разговаривали. Как будто тихие тела на кроватях в комнатках вокруг болели неразговорчивостью, и болезнь эта была очень заразна.

Я смотрел на мишуру за стойкой, она была золотистой, и один кусочек открепился и свисал вниз, и была ещё одна золотая блестяшка, на которой было написано: «С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОВЫМ», но «ЫМ» и половина «В» завернулись, и читалось только «С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОС».

Я думал, что Миссис Фелл была права. Есть выбор. Ты можешь слушать духов, или ты можешь не слушать духов, ты можешь думать, что ты хочешь думать, всё зависит от тебя, потому что есть только две вещи, которые истинны в ста случаях из ста, и это то, что ты живёшь, и что ты умираешь, а всё остальное – это не правда и не ложь, а смесь. Это и то, и другое. Это ни то, ни другое.

Мама заговорила.

Она сказала:

– Почему же они так долго, интересно. Обычно я просто прохожу, и всё.

В комнате было окно, и за окном маленькая фигурка, и эта маленькая фигурка была птицей, которая ничего не делала, просто сидела неподвижно.

Пришла медсестра и спросила:

– Вы ждёте, чтобы пройти в бокс номер шесть?

Мама сказала:

– Да.

Медсестра сказала:

– Вы оба можете сейчас пройти. Будьте добры, следуйте за мной.

Мы пошли за ней по коридору, и медсестра сказала: «Здравствуйте» женщине в костюме, которая прошла мимо.

А потом я увидел его за прямоугольным стеклом в стене. Из-за стекла казалось, что он будто в аквариуме, он лежал на кровати с зелёным одеялом, подоткнутым вокруг его большого живота, и медсестра поднесла руку к двери, и Мама вошла в дверь, и я вошёл за ней.

Он выглядел обычно, как будто он просто спал, но рядом с ним были аппараты, и из него торчали трубки и провода, словно он был машиной, и на пальце у него был белый зажим, а ещё там был экран, на котором машина чертила электрические колокольни и башни, и шёл звук сердцебиения – пик-пик-пик.

Мама посмотрела на него, она прерывисто дышала, и она села на стул рядом с кроватью, и я сел на стул рядом с ней, и я смотрел на раскрытый рот Дяди Алана под маской, как будто он ждал, чтобы кто-нибудь положил монету ему на язык, чтобы заплатить паромщику за переправу через Реку Стикс.

Мама говорила с ним так, будто он мог её слышать.

Она сказала:

– Я думаю, ты был прав насчёт Рождественской ёлки. Она будет хорошо смотреться в углу рядом с автоматами. Мы можем поехать в тот магазинчик в Северном Маскхеме и выбрать одну. Филип поможет тебе, правда, Филип?

Я сказал:

– Да.

Мама сказала:

– Карла и Нук помогли развесить все остальные украшения. Получилось прямо чудесно, не так ли, Филип?

Я сказал:

– Да.

Мама наклонилась вперёд, положив одну руку на подбородок, а другую руку на колено, словно она была цифрой 4.

Дядя Алан не реагировал. Глаза его были по-прежнему закрыты, а рот открыт и без монетки, и экран всё так же пикал – пик-пик-пик.

В дверь постучали, и дверь открылась, там стоял мужчина в длинном белом халате с длинным белым лицом, и было видно, что Мама знала, кто он такой, и он сказал:

– Миссис Нобл, если у вас есть пять минут, я бы хотел поговорить с вами.

Мама вышла, а я остался. Она не закрыла полностью дверь, и некоторые слова доктора были тоненькими и просачивались внутрь.

серьёзное

вода

лёгкие

высокое

оспа

ухо

головной мозг

отёк

риск

пострадало

сердце

Выжить

шестьдесят

процентов

выбор

решение

дыхание

дыхание

дыхание

Миссис Нобл

Доктор продолжал говорить, а Мама продолжала молчать, и я пересел в мамино кресло, ещё тёплое от её попы. Я смотрел на Дядю Алана, смотрел на его большую руку, лежавшую вдоль тела, и на провод, воткнутый в его запястье. Я дотронулся до его руки кончиками пальцев, и она была настоящая, тёплая, и я не знал, была ли это рука, которая подстроила поломку папиной машины, но это была рука, которая спасла Лию, и меня спасла, и, возможно, спасла Маму. На руке не было никаких отметин. Никакого машинного масла из двигателей. Всё было смыто рекой.

Доктор закрыл дверь, и слова прекратили просачиваться.

Я сказал:

– Дядя Алан.

Дядя Алан сказал:

– Пик-пик-пик-пик.

Я сказал:

– Прости меня за PlayStation.

Дядя Алан сказал:

– Пик-пик-пик-пик.

Я сказал:

– И за всё.

Дядя Алан сказал:

– Пик-пик-пик-пик.

Я держал его за руку и смотрел на трубку, идущую ему в рот, и на трубку, входящую в его кровь.

Я сказал:

– Ты не можешь умереть, Дядя Алан. Ты должен жить. Если ты будешь жить, я не останусь в долгу. Это будет здорово, и мы сможем быть семьёй и всё такое, и у нас будет хорошее Рождество.

Призрак Отца у меня в голове произнёс: «Две минуты, Филип. Две минуты, чтобы прекратить Муки».

Я сказал:

– Уходи.

Призрак Отца сказал: «Ты дурак, Филип. Ты дурак».

Я сказал:

– Уходи.

Призрак Отца сказал: «Я должен отдохнуть. Я не могу страдать вечно».

Я сказал:

– Уходи.

Я увидел, как глаза Дяди Алана дрожат и двигаются, как яйца динозавров, когда маленькие динозавры вот-вот вылупятся, и я подумал, что он сейчас проснётся, но нет. Его рука дёрнулась, поэтому я отпустил её. Потом Призрак Отца вышел из моей головы и вошёл в аппарат, прошёл по проводам в пузырьке воздуха, словно он был Проводником перемен, и экран выдал звуковой сигнал, пик-пик-пик-пик-пик-пииипииииииииииииииии.

Я позвал:

– Мам!

Мама и длинный белый доктор вошли, доктор посмотрел на экран и затем выкрикнул в открытую дверь быстрым больничным языком, позвав людей.

Мама спрашивала:

– Что происходит? Что происходит? В чём дело?

Доктор подошёл к аппаратам, а потом вошли другие люди, и доктор сказал:

– Миссис Нобл, подождите снаружи, вы оба, ждите снаружи.

Пиииииииииииииииииииииииииииииииииии.

Мы с Мамой вышли из комнаты. Мама ходила взад и вперёд, взад и вперёд, и мы видели его в стекле аквариума, когда они приложили к нему металлические штуки, пытаясь запустить его, как двигатель, и Мама сказала:

– О Боже, о, пожалуйста! Боже, о Боже, о, пожалуйста, пожалуйста, о Боже!

Но Бог ничего не сказал.

– Мам, – сказал я.

Мама сказала:

– О Боже, о, пожалуйста.

– Мам, – сказал я.

Мама сказала:

– О-о. О-о. О-о.

Я сказал:

– Мам, давай сядем, давай, Мам.

Я держал её холодную руку. Мы подошли к стульям. Теперь там никого не было, кроме птицы за окном. Мы сели. Мамины розовые ногти впились мне в кожу. Я помолился про себя, а после молитвы я пожалел, что я не Римлянин, потому что у них было много Богов, и они могли продолжать молиться, пока не найдётся Бог, который мог бы помочь.

Птица поворачивает голову рывком, как динозавр, и я думаю, что она смотрит на меня своими немигающими глазами, и она улетает в небо, слишком тёмное, чтобы разглядеть её там, и ногти впиваются мне в руку, а я ничего не делаю, просто продолжаю вдыхать и выдыхать, вдыхать и выдыхать.

notes

Примечания

1

Отсылка к роману-эпопее «Отвéрженные» (франц. Les Misérables) французского писателя-классика Виктора Гюго. – Здесь и далее приводятся примечания переводчика.

2

Компактный автомобиль, производится компанией Ford.

3

Английский канал – британское название пролива Ла-Манш, разделяющего Францию и Великобританию.

4

Перевод стихотворения М. Крупник.

5

Fell на английском – прошедшая форма глагола «падать».

6

6 дюймов это 15,24 сантиметра.

7

80 градусов по Фаренгейту это 26,67 градусов по шкале Цельсия, 82 по Фаренгейту – 27,78 по Цельсию.

8

Sin – «без» по-испански, но также и «грех» по-английски.

9

Special Air Service – специальное подразделение воздушно-десантных войск британских ВВС.

10

Kappa – итальянский бренд популярной спортивной одежды, иногда является одним из «опознавательных знаков» хип-хоп субкультуры.

11

Росс делает ошибку в имени бывшего премьер-министра Великобритании Тони Блэра.

12

Лунным человеком называют любое человекоподобное очертание на диске Луны.

13

Оригинальная надпись – ENGLAND GLORY.

14

Argos – британская торговая компания, работающая по каталогам «товары почтой» в Великобритании и Ирландии.

15

T4 – программа вещания для подростковой аудитории на Channel 4 в выходные и в дни школьных каникул.

16

Фразу «Элвис покинул здание» произносили после выступлений Элвиса Пресли, чтобы фанаты не пытались прорваться за кулисы.

17

Гусиная Ярмарка – один из крупнейших сезонных парков аттракционов в Англии.

18

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет», Акт 3, Сцена 2. Перевод М. Лозинского.

19

DIXON – марка аудиотехники.

20

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет», Акт 2, Сцена 2. Перевод М. Лозинского.

21

Британец Рождер Баннистер стал первым человеком, пробежавшим милю быстрее четырёх минут.

22

Игра слов: Carol – имя матери героя и «рождественская песнь» по-английски.

23

Известная цитата из народного фольклора – Remember, remember the 5th of November.

24

Весоконтроль – отсылка к компании WeightWatchers International, которая предлагает различные продукты и услуги для формирования здоровых привычек и снижения веса.

25

Редутные Холмы (англ. Sconce Hills) – часть исторического парка Sconce and Devon в г. Ньюарк. В настоящее время, кроме исторического памятника Королевский редут, включает в себя прогулочные площадки, спортивные и развлекательные сооружения.

26

Королевский домен (франц. Domaine royal franзais) – название личных владений средневековых французских королей.

27

Игра слов, основанная на созвучии слов condom (кондом) и kingdom (королевство), и слове con (обман, мошенничество).

28

Little Chef – кафе в Ньюарке.

29

Слова из песни английского певца Стэнли Холлоуэя, оригинальный текст: «Я женюсь утром дин-дон, / Колокольчики будут звенеть».

30

Имеется в виду община на Толни Лэйн, состоящая из 500–800 человек, преимущественно цыган, живущих в домах на колёсах.

31

Игра, когда люди в шутку бьют друг друга по предплечью так, что вся рука немеет.

32

Гамельнский крысолов, или Гамельнский дудочник – персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый властями города Гамельна, отказавшимися выплатить награду за избавление города от крыс, c помощью колдовства увёл за собой городских детей, пропавших затем безвозвратно.

33

В англоговорящих странах безымянный палец называют свадебным, т. к. на нём носят обручальные кольца.

34

Waitrose – сеть британских «модных» супермаркетов.

35

Цитата из пьесы «Гамлет» Уильяма Шекспира, Акт 4, Сцена 5. Перевод Н. П. Огарёва.

36

Первая строчка «Наутро Валентинов день» (в оригинале Tomorrow is Saint Valentine’s day) – цитата из пьесы «Гамлет» Уильяма Шекспира, Акт 4, Сцена 5. Перевод Алексея Цветкова. Офелия, потеряв рассудок, поёт народные песенки. Автор стилизует текст под поп-песню, меняя слова.

37

Евангелие от Иоанна, 8: 32.

Table of Contents

Мэтт Хейг Клуб призрачных отцов

Как я в первый раз увидел Отца после его смерти

Король ЗАМКА

Плохие Новости

Муки

Гуппи номер шесть

Дядя Алан Опасен

Щель в стене

Вал Адриана

Дискотека

После дискотеки

Микроавтобус

Туктуктук

Па-па

Миссис Пейлфорт

Редьярд Киплинг

Рыбка-Ангел

Человек, Который Разгромил Паб

Варварство

Sin[8]

Мистер Фейрвью и Форель

Четыре Слоя Земли

Росс и Гари

Добрый Пастырь

Собачий шум

Человек-паук 2

Голодная Школа

Сто Миль

Регби

Хэллоуин, Мажоры, Привидения и Терри-Сонный Глаз

Молитвенная установка

Молчаливый Партнёр

Суббота в Boots

Золотой Дом

Танцующая Королева

Призрачный Ветер

Рыба в море

Мистер Вормвуд и температура плавления металлов

Рэй Рэй Гудвин

Проводник перемен

Убийство Гонзаго

Рабы

Цвета в аквариуме

Викторина в Пабе

Под H-воротами

Столбование

Бомба для Ванны

Зонт из Звёзд

Фурии

Машина Времени

Настоящий Дядя Алан

Долгоножка

Карманные Деньги

Император Нерон и Мама Императора Нерона

Кондомат

Тикающие Часы

Тик-Так Тик-Так

Возвращение Домой

Диазепам

Смотрим с Мамой Телевизор

Тикающие Дни

Кап-Капы и Виндзорский Узел

Свадьба

Автосервис

В Объятиях Морфея

Голоса за Стеной

Этот Ублюдский Город

Плевать в Траву

Призрачные Слова

Ушёл и Умер, Ушёл и Умер

Мистер Фэйрвью Заставляет Меня Сказать Правду

Кое-Кто Зашёл Повидать Меня

Бумажная Птица

Стояние на Мосту

В Реке

В Белой Воде

Лёжа в Иле

Люди, Которые Приходят и Сидят в Кресле

Первый Раз, Когда Я Проснулся

Второй Раз, Когда Я Проснулся

Птица за Окном

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37