home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 13

Энджел внезапно проснулся оттого, что сильная боль, как широким ремнем, сдавила грудь. Влажная простыня липла к ногам, сковывала руки. Наволочки, подушки тоже превратились в смятые, пахнущие потом жесткие комки.

Кардиомонитор отчаянно пищал. Энджел ждал, что он вот-вот даст контролирующему его состояние компьютеру сигнал тревоги. Однако пока никакого сигнала не было. Энджел медленно выдохнул, потом еще раз и еще, прислушиваясь к работе собственного сердца. «Одиножды один, шел гражданин... Дважды два, шла его жена...» Эта детская присказка сейчас вдруг вспомнилась сама собой, и Энджел мысленно ухватился за простые слова, стараясь припомнить, как там дальше. Он старался думать сейчас о чем угодно, только не о том, как ему больно.

Сердце отчаянно колотилось. Энджел протянул руку и надавил на красную кнопку.

Дверь в палату открылась, и ночная медсестра Сара подошла к его постели.

– Нужно спать, – с тихой укоризной в голосе произнесла она, взглянула на показания приборов, поправила постель, проверила висевшие над головой емкости, подсоединенные к трубкам капельниц.

– Мне нужны еще лекарства, – с трудом выговорил Энджел.

– Ваша, следующая доза будет в шесть утра. – Она взяла ленту кардиографа и принялась внимательно изучать вычерченную прибором кривую. Глаза ее сощурились. Губы издали тихий цокающий звук.

– Как ваша дочь? – тихим шепотом поинтересовался Энджел.

Сара ответила не сразу, сначала внимательно посмотрела на него. Затем на лице появилась улыбка.

– Ей уже гораздо лучше, благодарю.

– Я... – Он скривился от боли. Господи, даже говорить ему больно. – Я связался с моим агентом. Он пришлет ей фото с подписью.

Сара просто расплылась от удовольствия. Затем отвела с его лба намокшую от пота прядь волос.

– Спасибо вам, мистер Демарко.

– Мне не трудно, – шепотом ответил он.

Она проверила последнюю емкость и вышла из палаты. Дверь закрылась, в палате вновь воцарилась тишина, нарушаемая сейчас только попискиванием кардиомонитора.

Энджел вздохнул. Ему очень хотелось бы закрыть глаза и забыться глубоким спасительным сном, но он понимал, что сейчас ему это не удастся.

Он повернулся в сторону двери и уставился на стеклянную стену палаты. В отделении интенсивной терапии царило безмолвие, по ту сторону стекла виднелись неясные тени, свет был приглушен. В самом светлом углу, где располагался медицинский пост, можно было различить две белые фигуры.

Энджел так внимательно старался разглядеть что-нибудь из того, что происходит в больничном коридоре, что от напряжения у него даже в глазах зарябило. Расплывчатые силуэты начали двоиться, множиться.

«Я буду называть ее Лина».

Он закрыл глаза. На душе у него кошки скребли: его не покидало чувство сожаления. Энджел сейчас не мог думать ни о ком, кроме этой девушки, своей дочери, которую видел на фотографии. Ее лицо, так похожее на его собственное, но с такими красивыми ярко-голубыми глазами... Ее темные волосы, родинка на белой шее...

Энджел задумался о том, какая же она – его дочь, девушка-подросток, у которой его улыбка и такое же, как у него, заостренное книзу лицо... Но прежде чем Энджел успел додумать до конца, мысли спутались и унеслись.

Он понимал, что еще не готов к тому, чтобы сделаться отцом. Он и раньше мало подходил для этой роли, когда был здоров, – что уж говорить о нынешнем его положении, когда он практически умирал. Энджелу нестерпимо грустно было осознавать, что все так страшно обернулось. Человек не должен так пристально вглядываться внутрь себя, в свою далеко не самую светлую часть души. Но Энджел относился к тем людям, которые не склонны лгать сами себе – разве что другим. Он хорошо знал собственные слабости и еще знал, что не в силах что-либо изменить в своем характере. Тем более что всякое изменение требует больших усилий, а каков будет результат – неизвестно. Поэтому Энджел и принимал себя таким как есть.

И так было всегда. Он не заблуждался на свой счет, а все свои горести, сожаления, разочарования пытался как можно дальше отбросить от себя, и через какое-то время ему удавалось как бы вовсе забыть об их существовании. До сегодняшнего дня.

Мысли вновь начали метаться в голове, возвращая Энджела к давно прошедшим годам.

Была восхитительная тихая летняя ночь – происходило это за неделю до того, как Энджел предал Мадлен. Он отчетливо помнил голубоватую яркую луну, ослепительно сверкавшую на бархатном ночном небе; помнил доносившиеся издалека звуки праздника, шуршавшие над головой кленовые листья...

«Слушай, Энджел, прокати меня на карусели, я никогда еще не каталась»...

Он отчетливо слышал слова, произнесенные ее мягким голосом: Мадлен шептала прямо ему в ухо. Он еще помнил, как она потянула его за руку.

Так на карусели Энджел и сам никогда еще не катался. Когда он смотрел вниз, мир представал в совершенно новом обличье. Незаметна была грубоватая карнавальная мишура, не видна была грязь, выхватываемая яркими лучами прожекторов, не бросались в глаза пошлые дешевые призы, ожидавшие победителей на празднике. Оставались только призрачный свет фонарей, движение, волшебство.

Энджел привлек к себе Мадлен вместе с ее шатким сиденьем. Он захотел ее со всей страстью семнадцатилетнего парня, который впервые в жизни по-настоящему влюблен. Он провел ладонью по ее руке и ощутил внезапный сильный озноб.

Мадлен повернулась к Энджелу – и у него радостно запрыгало сердце: глаза ее сверкали любовью, в .тер откидывал назад ее волосы, лицо освещали, казалось, луна и звезды. «Я люблю тебя, Энджел Демарко».

«Я люблю тебя, Мадлен», – произнес он в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Но Энджелу не хотелось вытирать их. В то мгновение он чувствовал себя рядом с Мадлен счастливым, спокойным, уверенным.

Потом, крепко взявшись за руки, они долго бродили, и Энджел был прямо-таки поражен окружавшим его ночным волшебством. Для парня, всю жизнь прожившего в грязном трейлере рядом с матерью-алкоголичкой, все это и вправду казалось совершенно необычным, кружившим голову.

Во всех киосках, мимо которых они проходили, Энджел покупал Мадлен мягкие игрушки, какие-то дурацкие сувениры, стаканчики. Но лучше всего ему запомнилась самая последняя покупка.

«Сережки», – прошептала Мадлен ему на ухо, указав на прилавок. Энджел сразу понял, отчего она выбрала именно их: сережки были такими простыми, что найди их Алекс в ее вещах – он был бы искренне шокирован. Мадлен, носившая жемчуг, бриллианты, изумруды, никогда не покупала себе столь дешевых и безвкусных украшений.

Он отдал восемь долларов четвертаками – и положил подарок ей на ладонь. Выражение ее глаз при этом было таким счастливым, что Энджелу ничуть не было жаль потраченных денег.

Позднее они гуляли в Каррингтон-парке, валялись под раскидистым вековым дубом, обнявшись и глядя на усыпанное звездами небо. Они говорили и все никак не могли наговориться: поверяли друг другу свои секреты, обменивались клятвами, рассуждали о своем будущем. Затем она повернулась к Энджелу и чуть дрожащим голосом сказала, что беременна.

Он ощутил радость и вместе с тем – сильнейший страх. Радость от сознания того, что сделается отцом, и страх при мысли, что не сумеет оказаться достойным этого.

Энджел сделал то, что Мадлен и ожидала от него: привлек ее к себе, поцеловал, поклялся, что они всегда будут вместе. В тот момент Энджел верил каждому своему слову.

Бледный рассвет пришел на смену волшебной ночи, постепенно появлялись розовые и пурпурные тени. Когда Энджел и Мадлен собирались уходить каждый к себе домой, она вытащила из ушей сережки и долго их разглядывала.

– Я не могу принести их домой. Отец... ты же знаешь, он сразу заметит.

Энджел взял сережки.

– Я буду хранить их.

– Слушай, а давай спрячем их здесь? И тогда под этим дубом навсегда останется напоминание об этом дне. Когда мы состаримся, будем приходить сюда вместе с внуками.

Энджел до сих пор отчетливо помнил, как от слов Мадлен у него защемило сердце от любви.

Завернув сережки в дорогой с вышитой на уголке монограммой платок Мадлен, Энджел зарыл их под деревом.

Мадлен следила за ним влажными от слез глазами.

– Мне домой пора, – прошептала она.

...В следующий раз он увидел ее, сидящей на скрипучей материнской тахте: Мадлен говорила о будущем ребенке.

Он понимал, что тогда говорил совсем не то, что надо, не то, что она так хотела услышать. Но слова вырывались помимо его воли. Он был чудовищно напуган. Целую неделю потом, почти каждый день, он звонил ей, но, когда к телефону подходил отец, Энджел бросал трубку. Наконец он набрался смелости, пришел к ее дому и увидел решетку на окне комнаты Мадлен. Тогда-то он сразу понял, что произошло, – Алекс узнал о ребенке.

Энджел помчался домой. Никогда он не был так сильно напуган. И тогда он поговорил с единственным человеком, которому мог излить душу. Фрэнсис сразу сказал, что Энджелу «надлежит хоть раз в жизни поступить так, как требуют долг и совесть».

Энджел искренне пытался именно так и сделать. Через весь город, под дождем, он поехал к ней домой. Сначала Энджел был исполнен самых что ни на есть благородных намерений, но с каждой проделанной милей страх все более сковывал его душу. Когда Энджел подъехал наконец к дому, в котором жила Мадлен, он дрожал как осиновый лист. Он заранее боялся того, чего она была вправе потребовать от него. Страх буквально парализовал Энджела.

Он помнил, что долго стоял напротив ее дома, глядя на серый фасад. Больше всего ему хотелось тогда развернуться и задать стрекача. Он был уже готов к этому, но тут заметил тень на фоне ярко освещенного окна ее спальни. Энджел вспомнил, как на карусели она сказала: «Я люблю тебя».

Это приободрило его, и он, припарковав велосипед у забора и подняв воротник, чтобы хоть как-то защититься от дождя, двинулся по дорожке к дому и громко постучал.

Послышались шаги, затем лязг открываемого замка, и дверь распахнулась.

В дверях стоял настоящий Бог в костюме от братьев Брукс и с бокалом мартини в руке. Никогда раньше Энд-желу не доводилось видеть такого крупного и властного мужчину. Голос у него был гулкий и громкий, как будто он говорил в водосточную трубу. «А, так ты и есть тот грязный подонок, который трахнул мою дочь?»

Остаток разговора Энджел помнил довольно смутно. В продолжение всей беседы он испытывал стыд и раскаяние, слитного же воспоминания у Энджела не осталось: лишь отдельные выражения ее отца, жалившие душу, как отравленные стрелы.

«Кем ты себя воображаешь, считая, что вот так запросто можешь являться ко мне и стучаться, как к себе в дом, а?! Ты же просто ничтожество, понимаешь? Ты – никто!»

Каждое слово было как удар наотмашь. И с каждым новым словом Энджел чувствовал себя все меньше и меньше ростом, пока наконец от него вообще ничего не осталось.

«Сколько тебе нужно, парень, чтобы ты навсегда исчез из ее жизни? Тысяча? Пять тысяч? Десять? Что ты скажешь, сопляк, если я уволю твою пьянь-мамашу, а?! Думаешь, я не знаю, что она работает у меня на шахте? В жизни бывает много неожиданных поворотов, чтобы ты знал».

Энджелу потребовалась минута, чтобы до него дошел смысл сказанного, и в конце концов он сообразил: Алекс предлагает ему сделку.

«Десять тысяч, парень, подумай хорошенько...»

Конечно, он не хотел и думать ни о чем подобном, но слишком уж заманчивым было предложение.

«Ты не герой, парень. Поэтому забирай деньги – и проваливай».

Энджел закрыл глаза и увидел, услышал, ощутил все происшедшее как наяву. В те минуты определялась, в сущности, вся его дальнейшая жизнь. Не надо было ему вслед за Алексом входить в дом. Однако Энджел вошел. Не следовало идти за Алексом в его сумрачный кабинет, но Энджел пошел туда. Он сразу услышал звук выдвигаемого ящика стола, затем Алекс зашуршал чековой книжкой.

Энджел припомнил те последние мгновения, когда еще можно было сказать «нет». Только когда чек оказался у него перед глазами, когда Энджел увидел обилие нулей – стало ясно, что отступать поздно.

Алекс нутром почувствовал, что творится в душе Энджела, и повел себя как опытный охотник, загнавший жертву.

«А что бы ты мог дать Мадлен?! Жалкое существование в вонючем трейлере?! Пиво и телевизор после ужина?! А сам бы, как твоя пьянчуга-мать, всю жизнь копошился бы в дерьме?! Так, может, все-таки возьмешь деньги и уберешься подобру-поздорову из этого города?!

Энджел подумал о своих родителях, которые – Алекс точно выразился – всю жизнь копошились в дерьме, а приходя домой, напивались и вымещали на нем свою злость.

Алекс помахал чеком у него перед носом.

«Я видел тысячи сопливых мальчишек вроде тебя. И могу сказать наверняка: ты – никто, и ничего путного из тебя не выйдет. Ты даже не достоин стирать пыль с ее обуви, ясно?!»

Энджел, призвав на помощь Бога, собрал всю свою отвагу. «Я могу стать хорошим отцом». Но пока Энджел просто произносил эту фразу, он понял, что говорит неправду. Алекс тоже понял это и рассмеялся.

«Что из того? Завтра она сделает аборт. Или ты вообразил, будто она родит от тебя?! Черт побери, заруби себе на носу: она из семейства Хиллиард!»

Энджел почувствовал явное облегчение. Даже сейчас, много лет спустя, ему было нестерпимо стыдно при мысли о том, какое сильное он тогда ощутил облегчение.

«Забирай деньги, парень. Все это – твое».

И Энджел взял чек и, зажав его в кулаке, повернулся и бросился вон из дома. Мысленно он повторял себе, что можно ведь и денежки потратить, и остаться с Мадлен. Но когда Энджел сел на велосипед, он так остро осознал всю правду, что его чуть не вывернуло наизнанку. Он бросал Мадлен именно потому, что хотел ее бросить. Потому что не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы поступить работать на какую-нибудь паршивую фабрику, воспитывать ребенка.

«Никакого ребенка не будет». Он хотел, чтобы эта мысль успокаивала, но получилось так, что она лишь ухудшала и без того омерзительное состояние, в котором он пребывал.

Он боялся. Господи Боже, как ему было страшно вот так взять и швырнуть в грязь все свое будущее, все свои благие намерения!

Обернувшись, Энджел увидел в окошке бледное лицо Мадлен, заштрихованное каплями дождя.

Затем вскочил на велосипед брата и помчался прочь, изо всех сил крутя педали. Чек оттягивал карман, как тридцать пресловутых сребреников.

Энджел шумно выдохнул. В мыслях он еще мчался прочь от ее дома, набирая скорость, но вдруг... оказался на том месте, с которого все началось.

«Я зову ее Лина...»

Всплывшие в памяти слова вернули его к настоящему. И почти сразу же он почувствовал страшной силы толчок в груди.

Энджел прикрыл глаза и затаился, стараясь дышать как можно осторожнее, чтобы вдох был неглубоким. На лбу выступил холодный пот и струйками потек по лицу.

Энджел хотел дотянуться до кнопки вызова медсестры, но рука как-то сразу ослабела, сделалась неподъемной.

Кардиометр, уже несколько секунд пищавший все более и более отчаянно, наконец включил сигнал тревоги.

«Перебои в работе сердца».

Энджел старался дышать ровно. Казалось, что тело превратилось в жесткую клетку, со всех сторон его обволок мрак. А в груди все нарастала боль.

Какой-то частью сознания Энджел отметил, что резко распахнулась дверь палаты, прямоугольник света упал на пол, громко зазвучали сразу несколько возбужденных голосов. Он слышал как сквозь пелену, что его несколько раз звали по имени, однако он ничего не мог ответить. Все тело вдруг сковала смертельная усталость. Он потерял счет времени.

Затем Энджел ощутил легкое прикосновение. Через какофонию разнообразных звуков донесся ее голос:

– Энджел?

Он попытался протянуть руку, но тело уже не слушалось его. Он превратился в какой-то мешок с костями – совершенно безвольное существо. Сил хватило только на то, чтобы разлепить глаза.

Над ним склонилась Мадлен. Верхний свет падал так, что над ее аккуратно причесанными волосами образовалось подобие нимба. На мгновение Энджелу почудилось, что он кружится на карусели из далекого прошлого и видит Мадлен на фоне усыпанного звездами неба.

– Мэд, – слабым голосом хрипло произнес он.

– Не смей умирать, Энджел Демарко! Не смей, слышишь?! – Она отвернулась и спокойным уверенным голосом отдала несколько приказаний. Звук ее голоса несколько успокоил Энджела. Затем Мадлен вновь повернулась к нему и провела рукой по его влажному лбу. – Ничего, все будет хорошо, Энджел. Найдем тебе сердце, обязательно найдем. Ты только раньше времени не сдавайся.

Ее лицо то маячило у него перед глазами, то расплывалось и исчезало.

– Энджел, не спи!

Веки стали неподъемно тяжелыми, Энджелу хотелось ей что-то сказать, но мысль, едва возникнув в мозгу, тотчас куда-то исчезла.

– Отек легких, – свистящим шепотом обратилась Мадлен к медсестрам. – Журнал записей мне, быстро. Да пошевеливайтесь же вы, Господи Боже.

Казалось, Энджела должны были напугать эти слова, но он уже не способен был что-либо чувствовать, в том числе страх.


Глава 12 | Снова домой | Глава 14