home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

Кит

Паромная экскурсия по гавани дает возможность сходить на любых остановках любое количество раз. Мы с Хавьером забредаем в небольшой зеленый городок, где деревья отбрасывают густую тень на улицы, застроенные домами в викторианском стиле. Жарко, безветренно, вокруг тишина. Покой. Время от времени Хавьер указывает на что-нибудь, но, в принципе, ему доставляет удовольствие просто смотреть по сторонам, впитывать атмосферу. Мне нравится, что он не испытывает потребности заполнять словами каждую паузу.

Наше внимание привлекает книжный магазин. Мы заходим, и через пару минут я уже теряю Хавьера из виду. Он углубляется в проход между стеллажами, заставленными ветхими книгами по истории. Я брожу между полками одна, ищу какое-нибудь легкое чтиво, но здесь такого не много. Довольствуюсь тем, что листаю альбом с ботаническими рисунками, потом книгу по истории цветов. Обхожу еще несколько рядов, несколько раз куда-то сворачиваю и оказываюсь в самой глубине магазина перед восхитительно огромной коллекцией детских изданий, в окружении приглушенного шепота книг и едва уловимого запаха пыли, что они источают.

Одну за другой я беру две книжки, открываю их на первой попавшейся странице. «Нэнси Дрю», «Дети из товарного вагона», «Гарри Поттер» во множестве разных форматов. Произведения местных авторов, о которых я никогда не слышала. Любопытно. Я фотографирую корешки этих книг, чтобы позже их посмотреть.

И вдруг среди всего этого изобилия я вижу потрепанный экземпляр повести «Чарли и шоколадная фабрика». Я тихо охаю, будто передо мной внезапно предстал оживший мертвец, и, вытащив книгу, с минуту осторожно держу ее в руках. Это то же издание, что было у нас. Дилан привез его из Сан-Франциско. Открываю переплет, затем первую страницу, и погружаюсь в прошлое.

В давнишний холодный день. Мы сидим втроем. Я, Джози, между нами Дилан. Я прижимаюсь к нему. Тело у него жилистое, все ребра наружу. От Дилана пахнет мылом, которым он мыл руки, чтобы заглушить запахи чеснока и лука.

– Мне так хочется вам это почитать, – сказал он. – Очень интересная история.

– Я и сама могу почитать, – заявила Джози. И это была чистая правда. В восемь лет она умела читать все, что ей хотелось.

– Если ты будешь читать сама, – заметил Дилан, – тогда нам незачем сидеть здесь всем вместе. – Он поцеловал каждую из нас в макушку. – А всем вместе ведь лучше, правда? Будем читать по одной главе перед тем, как вы примите душ.

– А зачем нам принимать душ каждый день? – спросила я, кладя голову ему на колени. – Мама нас не заставляет.

Он ущипнул меня за бок, немного пощекотал. Я захихикала, радостно отпихивая его руки.

– Потому что, целый день играя в песке, вы потом пахнете, как козлята.

– Мы же купаемся в океане, – крикнула я. Смеясь, он приложил палец к губам.

– А один мальчишка в нашем классе сказал, что у меня противные лодыжки, – доложила Джози. Она вытянула вперед одну тощую ногу, рассматривая щиколотку.

– Ну, вообще-то, противные – подтвердил Дилан, хватая ее за ногу. – Вечером потри их, как следует.

– Как потереть? – спросила Джози. Она наслюнявила большой палец и принялась оттирать грязь на ноге.

– Прекрати. – Дилан шлепнул ее по руке. – В душе ототрешь. С мылом и мочалкой.

Мне нравилось лежать у Дилана на коленях и смотреть на него снизу вверх. Мне был виден его подбородок, на котором золотился на свету светлый пушок, а также растрепанный яркий «конский хвостик», свисавший ему на плечо. С Диланом было спокойно, тепло. Хоть я и жаловалась по поводу душа, мне нравилось, что есть человек, который знает, когда нам нужно постирать вещи, и заставляет нас придерживаться распорядка: принять душ, расчесаться и заплести косу, почистить зубы, приготовить на утро чистую одежду. С его появлением в нашей жизни не отпускавшее меня чувство тревоги почти улеглось.

– А я отсюда вижу твой нос, – со смехом сказала я.

– Поднимайся, мартышка, – расхохотался Дилан. – Давайте читать.

Я села прямо. Джози скрестила ноги и наклонилась, своими длинными-предлинными волосами, словно соломой, подметая острые коленки. Дилан сделал глубокий вдох и открыл первую страницу.

– «Двое очень старых людей…»

Двадцать пять лет спустя я стою в пыльной книжной лавке с экземпляром той же самой книжки в руках – замерла на месте, жду, когда притупится боль в легких. По опыту я знаю, что резь, прежде чем уйти, усилится, что двигаться нельзя, можно только делать крошечные неглубокие вдохи, и все равно ощущение будет такое, будто рукой туда-сюда водишь по шипам, поднимая волны острой боли. Каждый шип – воспоминание: папа, Дилан, Джози, мама, я, они, серфинг, сморы. И все вместе одновременно причиняют адскую муку.

Я стою, дыша неглубоко, и чувствую, что по проходу в мою сторону кто-то идет, но, если шевельнусь, боль еще долго не уляжется. Поэтому, опустив голову, я делаю вид, будто не замечаю, что рядом кто-то есть. Может быть, этот человек или люди развернутся и уйдут.

Но они не уходят. Он не уходит. Хавьер легонько трогает меня за руку.

– Все нормально?

Я сдержанно киваю. Показываю ему книгу, что держу в руках. С поразительной чуткостью, какую в людях встретишь не часто, он кладет теплую ладонь мне на спину, а вторую руку протягивает за книгой. Я отдаю ее и, когда наконец обретаю дар речи, спрашиваю:

– Нашел что-нибудь интересное?

Хавьер кривит рот в улыбке, отчего на щеке у него появляется ямочка.

– Много чего. Но я приучил себя возить с собой не больше одной книги, иначе чемодан не смогу поднять! – Он показывает мне томик стихов Пабло Неруды. – Пока удовольствуюсь этой.

– Но у тебя уже есть одна книга.

– Нет. Ту я дочитал. Оставлю ее в гостинице, пусть кто-то другой почитает.

Боль отступила настолько, что мне даже удается рассмеяться.

– А я возьму вот эту, но понимаю тебя.

Хавьер возвращает мне книгу.

– Расскажешь про нее? Слушай, давай поищем, где можно пообедать?

– Я только «за».

Мы подходим к кассе, он кладет томик Неруды на прилавок и протягивает руку за моей книгой. Первая мысль – выразить протест, сказать, что деньги у меня есть. Но, в принципе, с его стороны это маленькая любезность, от которой не следует отказываться.

– Спасибо.

Городок ориентирован на туристов – по крайней мере, на набережной. По собственному опыту знаю, что здесь, как и в любом приморском местечке, есть жилые дома, местные жители, школы и супермаркеты. Меня поражает, что этот туристический городок столь сильно похож на тот, где живу я, что всюду, где суша встречается с океаном, примерно одно и то же.

Выбор заведений, где можно поесть, огромен, но меня привлекает бутербродная-чайная, размещающаяся в старинном здании. Нас проводят к столику у окна с видом на гавань, острова и утесы. Где-то здесь живет моя сестра. Теперь, когда я знаю это наверняка, чувство острой безотлагательности овладевает мною с новой силой. Как найти ее?

– Тебя что-то тревожит?

Я то ли киваю, то ли пожимаю плечами, пытаясь подавить эмоции, что всколыхнула детская книжка.

– Немного. Не знаю, как ее искать. Как найти человека в таком большом городе?

– Можно нанять детектива. – Последнее слово Хавьер произносит с испанской интонацией.

Я задумалась.

– Может, и найму, если иначе не получится. – Потом я расправляю плечи. Этот день я согласилась провести с Хавьером, чтобы не оставаться в одиночестве, и потому не вправе оставлять его без внимания. – Безумно красивый уголок, – говорю я.

Хавьер, с меню в руке, восхищается видом вместе со мной.

– Умиротворяющее зрелище.

В его голосе слышатся некие странные нотки, что вызывает у меня любопытство.

– Ты ищешь умиротворения? – беспечным тоном спрашиваю я.

– Мне нужно время… – он обводит рукой зал, наш столик, вид, меня, – чтобы по достоинству оценить окружающий мир.

Подошедший к нам официант – юноша с черными взлохмаченными густыми волнистыми волосами – спрашивает, что мы будем пить. Я не знаю, что обычно заказывают местные – что такое «L&P»[20]? – и прошу принести мне газированную воду.

Хавьер, приятно удивляя меня, заказывает лимонад. Мы изучаем меню.

– Мне всюду в меню встречается кумара. Это какое-то пюре или еще что?

– Сладкий картофель, – отвечает Хавьер. – Мигель меня просветил.

Я выбираю между кумаровым супом, оладьями с мальками и классической жареной рыбой с картофелем фри и в конце концов решаю рискнуть. Пусть будут оладьи и суп. Хавьер заказывает устриц.

Он возвращает официанту меню, а я смотрю на него. Он сидит на фоне окна. Льющийся с улицы свет окаймляет его волосы и литые широкие плечи, придает рельефную выразительность профилю, подчеркивая линии высокого лба, крупного носа, полных губ. Мне нравится его элегантная рубашка. Его естественность.

Он стучит пальцем по книжке в бумажном пакете.

– Расскажи про нее.

– А, про это. – Меня снова пронзает боль воспоминаний. – Ты видел «Вилли Вонка и шоколадную фабрику»?

– Знаю, что есть такой фильм.

– Он снят по этой книге.

Хавьер кивает, держа перед собой на столе некрепко сцепленные ладони.

– И что?

Я пригубливаю бокал с водой.

– Мои родители усыновили, так сказать, одного беглеца. Он работал у них в ресторане. Дилан. – Когда последний раз я произносила вслух его имя? Грудь полоснула ноющая боль. – Он жил с нами многие годы. И это… – я кладу ладонь на бумажный пакет, – была его любимая книга. Он часто читал ее нам с сестрой.

– О чем она?

– Один бедный мальчик из лондонских трущоб находит золотой билет под оберткой плитки шоколада и получает доступ на шоколадную фабрику, которой заправляет эксцентричный кондитер.

– Чем эта книга так пленяла твоего друга?

Раздумываю над вопросом Хавьера. Я очень многого не знаю о Дилане. Практически ничего о его семье, о его прошлом, не считая того, что его сильно избивали. Однажды он только сказал, что они с матерью иногда наведывались в китайский квартал.

– Чарли – бедняк, нашедший выигрышный билет, – вслух говорю я. – А кондитерская фабрика таит в себе некое волшебство, так ведь?

– Ты по нему скучаешь?

– Не только по нему. – Как объяснить весь сложный спектр своей любви к моим близким? Мама курит на кухне, где Дилан читает вслух; воздух насыщен густым ароматом кофе; сестра мусолит губами кончик пряди своих волос; где-то рядом поет отец, выполняя какую-то физическую работу. – По всем. Даже по той маленькой девочке, какой я была.

Хавьер протягивает через стол свои большие руки и заключает в них мою ладонь. Она полностью тонет в них.

– Расскажи про них.

Я не хочу, чтобы он так сильно мне нравился. Меня вполне устроило бы просто физическое влечение. Но не глубокая симпатия. Я совершенно не знаю его, но этот жест выдает в Хавьере львиное сердце – большое, щедрое и мудрое. Он приоткрывает запертую дверь моей жизни.

Я делаю глубокий вдох, вспоминая те дни, и, сама того не желая, начинаю откровенничать. Может, это он так на меня действует, а может, пришло время поделиться с кем-нибудь.

– Мы росли дикарями, мы все, даже Дилан. Должно быть, он откуда-то сбежал. Однажды вечером, будто привидение, возник на пороге нашего дома – ему тогда было лет тринадцать – и остался у нас. Мама взяла его под свое крыло. – Я качаю головой. Тот ее поступок для меня до сих пор загадка, но она любила его так же сильно, как и мы, с самого первого дня. – Мы с сестрой его обожали. – Я смотрю на океан. Даже отец, достаточно жесткий человек, и то его любил. – Наверно, встреча с нами – это было самое лучше, что случилось в жизни Дилана.

– Почему ты так думаешь?

Я вспоминаю его шрамы: одни – маленькие и бледные, другие – длинные и тонкие или жирные и красные.

– Тогда я этого не понимала, но теперь, зная то, что я знаю, могу с уверенностью сказать, что он, вероятно, подвергался физическому насилию. – У меня кожа зудит, когда я представляю, как Дилана, юное нежное нестерпимо красивое существо, бьют, режут и чем-то прижигают. На его теле остались отметины от всех этих истязаний и от других. На мгновение меня грозит захлестнуть волна утраты и тоски – тоски по тому времени, по самому Дилану и тем ужасам, что он пережил. – Он заботился о нас, обо мне и Джози.

– А родители почему о вас не заботились?

Ответ на этот вопрос очень сложный и вдобавок очень личный, и я вздыхаю с облегчением, когда официант приносит корзиночку с хлебом и Хавьер выпускает мою руку. Сначала он предлагает мне взять хлеб, держа корзиночку в учтивой манере, пока я выбираю ржаную булочку. Сам он берет булочку с тмином и подносит ее к носу. С восторгом произносит:

– М-м. Alcaravea.

Я протягиваю руку, и Хавьер дает мне свою булочку.

– Тмин.

– Пахнет обалденно.

Каждый его жест, каждое движение плавны и грациозны. Он не суетится, не обдумывает свои действия. Будто перетекает из момента в момент, я такого еще ни в ком не замечала. Улыбаюсь, намазывая на свою булочку сливочное масло.

И Хавьер, словно почувствовав, что я уперлась в стену, меняет тему разговора.

– Скажи, Кит – это Кэтрин или что-то другое? Отец дал тебе такое прозвище, потому что ты была похожа на китенка? – Он пристально смотрит мне в лицо, словно уверен, что любое слово, слетевшее с моих уст, будет таить в себе бесконечное очарование. Однажды на меня так смотрела одна преподавательница, монахиня. Я училась у нее на третьем курсе. В присутствии этой женщины я расцветала. И сейчас расцветаю.

– Да, это папа придумал, – подтверждаю я. – Новорожденная, я напоминала ему котенка[21], вот он меня так и прозвал. Мама и теперь, бывает, зовет меня Китти, и Дилан так называл. Для всех остальных – Кит. Я была той еще пацанкой.

– Пацанкой? Не уверен, что мне знакомо это слово.

– Девчонка-сорванец. Я не играла в куклы, не любила наряжаться.

Его ладони неподвижно лежат одна на другой.

– А что ты любила?

– Кататься на серфе. Плавать. – Во мне словно развязывается некий тугой узел, и я с улыбкой подаюсь вперед за столиком, вспоминая. – Искать пиратские сокровища и русалок.

– Находила? – тихо спрашивает он, не сводя с меня темных глаз.

Я смотрю на его чувственные губы, затем сажусь прямо.

– Иногда. Не очень часто.

Хавьер едва заметно кивает. Теперь он смотрит на мои губы. На мои плечи, на тело в квадратном вырезе платья.

– Все-таки как тебя назвали – Кэтрин или Китти?

– Кэтрин. В честь папиной матери. Как это ни печально, я и внешне пошла в нее.

– Печально? Почему «печально»?

Я пожимаю плечами, откидываясь на спинку стула – отстраняюсь от жара, что накаляет воздух между нами.

– Да, в общем-то, я не жалуюсь. Просто я не такая, как моя сестра или мама.

Он цокает языком.

– Я видел фото твоей сестры. Такая маленькая на вид. Худенькая.

– Ну да. Ладно, не бери в голову. Я не хотела…

– Знаю, – почти озорно улыбается он.

– Ты дразнишься, – смеюсь я.

– Ну, может, чуть-чуть.

– Теперь твоя очередь. Расскажи о себе. Почему тебя так назвали?

– Мое полное имя – Хавьер Матиас Гутьеррес Велес де Сантос.

– Ого!

– Ну да. – Он склоняет голову, словно извиняясь за свою спесивость. – Отца моего зовут Матиас, маминого брата звали Хавьером. Он погиб от руки одного ревнивого мужа еще до моего рождения.

Я прищуриваюсь.

– Правда что ли?

Хавьер выставляет перед собой ладони.

– Клянусь богом. Только в юности я не был похож на парня, которого могли бы убить из ревности. Я носил большие очки, такие, знаешь, с толстыми стеклами. – Он поднимает руки к лицу, изображая очки. – А еще я был полноват, и меня дразнили cerdito ciego. Слепой поросенок.

Хавьер еще фразу не успел закончить, а я уже хохочу от радости, исходящей откуда-то из глубины моего тела.

– Ни в жизнь не поверю.

– Истинная правда, клянусь. Каждое слово. – Бросив взгляд через плечо, Хавьер придвигается ко мне ближе. – Хочешь знать, в чем секрет моего преображения?

– Хочу, – шепотом говорю я.

– Я научился играть на гитаре.

– И петь.

– И петь, – кивает он. – И сразу преобразился, словно по волшебству. Пел, играл, и больше уже никто не обзывал меня слепым поросенком.

– Вот в это охотно верю. У тебя чудесный голос.

– Спасибо. – Его глаза блестят. – Правда, обычно он не отпугивает женщин, заставляя их пускаться наутек.

– Не сомневаюсь.

Хавьер трогает меня за руку.

– Как-нибудь еще послушаешь?

Возбуждение нарастает, поглощает нас, опутывает коконом. Кажется, мы одни в этом мире. Он не отнимает руки от моей, и я замечаю, что радужная оболочка у него вовсе не такая темная, как мне представлялось сначала, а сияет янтарным блеском.

– Да, – тихо обещаю я, но, конечно, лгу.

– Вот и хорошо.


* * * | Когда мы верили в русалок | * * *