home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



29

Антон вернулся в спальню. Зола еще не проснулась. Ее щека расплющилась о подушку, рот сделался квадратным. Лицо спящей подруги показалось Антону темным и грубым. Он ощутил внутренний протест, что отныне все свои дела и поступки вынужден соотносить с много спящей, непрерывно едящей, на глазах толстеющей полуафриканской девицей. Но тут же устыдился. От Золы не отказывались Ланкастер и Конявичус — лучшие люди провинции. Она же предпочла жить с ним. Еще неизвестно, какая у него физиономия, когда он спит.

— Пока ты болел, — продолжил он, — наша партия одержала убедительную победу на выборах. Мы уже почти сформировали правительство. Боюсь, все заботы об этой несчастной провинции опустились на наши плечи, Антонис.

— Бернатас, мои жалкие плечи и зажившие ребра в полном твоем распоряжении. Что я должен делать?

— Понятия не имею, — рассмеялся Конявичус, — но ребята-литовцы намекают, что дело найдется.

— Литовцы? — загрустил Антон. — Их много?

— У меня создается впечатление, что все вокруг литовцы, — ответил Конявичус. — Плюнь — обязательно попадешь в литовца. Но мы-то с тобой знаем… — выдержал паузу, — что на самом деле нас двое.

Антон подумал, что сумасшествие Конявичуса носит какой-то волнообразный характер.

— Ты один, Бернатас, — сказал Антон. — Остальные примазываются, чтобы войти к тебе в доверие. И ты это знаешь.

— Сегодня вечером Ланкастер собирает всех в белом доме, — сухо объявил Конявичус. — Ну, как водится, назовет членов правительства, толкнет речугу. Ты должен быть. Пропуск привезут.

— Зачем? — Антон понял, что его надеждам на тихую жизнь пришел конец.

— Вероятно, чтобы получить назначение, — ответил Конявичус — Должен же ты что-то делать, чтобы оправдать доверие избирателей и окупить деньги налогоплательщиков. Раз уж поселился в особняке.

— Что я должен делать?

— Понятия не имею, — рассмеялся Конявичус и повесил трубку.

— Вставай, — ухватил Антон подругу за горячую пепельную ногу, — проспишь свое счастье.

Золу озаботили два вопроса, на первый взгляд показавшиеся Антону несущественными: в чем он пойдет и пришлют ли за ним машину? Антону было плевать — до белого дома идти две минуты, но постепенно ему передалась суетливая неуверенность подруги.

Зеленая холуйская одежда отпадала. Зола отрядила куда-то слугу. Тот принес серые штаны, которые оказались чрезмерно просторными для Антона, и синий пиджачок, который, напротив, плотно вцепился в плечи. Решили, что на первый раз, если расстегнуть, сгодится.

Так одевались презираемые, средней руки, бизнесменишки, каких, впрочем, в стране было большинство. Один такой — в излишне просторных штанах и тесном пиджачке — частенько наведывался на разбитой машине в школу, где учился Антон. Он арендовал хозяйственные постройки на школьном дворе и заодно поставлял оргалит для строящегося директорского особняка. Видать, поставлял плохо или не тот оргалит, потому что директор пускал его к себе не сразу, заставлял подолгу топтаться во дворе. Бизнесменишка, впрочем, стоически сносил любые унижения, потому что приезжал не только и не столько к директору. Из окон в бизнесменишку бросали разной дрянью, но он не уходил. В конце концов директор выдергивал из карцера какую-нибудь нахулиганившую старшеклассницу. Та — кому охота сидеть в карцере? — соглашалась. Бизнесменишка уединялся с ней в пустом классе. Как сейчас догадывался Антон, это происходило в случае, если стоимость поставленного оргалита не покрывалась платой за аренду школьных складских помещений. Девицы жаловались, что бизнесменишка расплачивался за услуги исключительно билетами социального продовольственного займа. Теоретически их можно было, отстояв многочасовую очередь, обменять в фондовом магазине на свекольное рагу, холодец или крупу. Но гораздо вернее было в этом фондовом магазине получить по морде и… еще билетов на дивиденды.

Посмотрев на себя в зеркало, Антон подумал, что лучше в лес, чем заниматься мелким бизнесом. Почему-то он был уверен, что его заставят отоваривать талоны на студень или распространять акции тысячепроцентного государственного займа «Свобода». А может, вылущивать из муниципальных квартир злостных неплательщиков за коммунальные услуги — это был весьма распространенный в городах бизнес.

Опасения отчасти развеял доставивший пропуска в белый дом курьер. Он почтительно осведомился, угодно ли господину Антону оставить машину за собой или же подослать ее за ним к определенному часу. Антон выбрал второе. «Ни в коем случае не соглашайся на бизнес-лицензию, — сказала Зола, когда курьер ушел, — только на госслужбу».

…В назначенный час Антон и Зола переступили порог резиденции главы администрации. Под белыми колоннами недвижно стояли, положив руки на короткие автоматы, спецназовцы в камуфляже. Сержант проверил пропуск. В углу пластиковой карточки значился цифровой индекс. Видимо, внешний вид Антона не вполне соответствовал индексу. Сержант удивленно козырнул, вернул пропуск.

В зал заседаний вела широкая, застланная ковром лестница. Поднимаясь, Антон с горечью отметил, что одет хуже всех. Таких позорных штанов не было ни на ком. Зато Зола великолепно смотрелась в черных галифе, заправленных в высокие шнурованные ботинки, в пятнистом приталенном френче с заплетенной в металлическую сетку золотистой крашеной косой. Мужчин здесь было гораздо больше, чем женщин. Некоторые раскланивались с Золой, однако близко не подходили, видимо, находясь во власти более сильных и важных чувств.

У входа в зал пропуск проверили еще раз. Теперь два паренька в штатском, которые как бы невзначай пробежались растопыренными ладонями по одежде. — Оружия не было. «Пожалуйста, во второй ряд. Ваши места справа». Последний раз Антон слышал «пожалуйста» от Елены. Потом — как отрезало.

Зал быстро наполнялся людьми. Антона удивило отсутствие улыбок. Казалось бы, собравшимся победителям самое время улыбаться, веселиться и шутить. Но нет, лица были встревоженно-мрачны. Антон искал глазами Ланкастера и Конявичуса, Но их в зале не было.

— Они в президиуме, — шепнула Зола.

— Где? — Антон не знал этого слова. Зола раздраженно стиснула его ладонь.

Все вдруг дружно встали, начали аплодировать. Антон обнаружил, что один в зале сидит, в то время как все стоят и аплодируют неизвестно чему. Чувствуя себя полным идиотом, Антон поднялся. Лица аплодирующих были сосредоточенны и торжественны. Они как будто призывали аплодисментами некую высшую силу и одновременно боялись этой силы. Только в розовом, как у младенца, лице ближайшего к Антону старика между сосредоточенностью и торжественностью сыскалось местечко для ненависти. Старик посмотрел сначала на ботинки, потом на штаны, потом на пиджак Антона. Нижняя его губа дрогнула.

— Ты… почему в этом ряду? Тебе кто разрешил, сволочь? — простонал старик. Руки его между тем продолжали аплодировать, как будто существовали отдельно.

Воспользовавшись этим странным обстоятельством, Антон прищемил розовую упругую щеку старика пальцами. Сильно не получилось — пальцы съехали. «Какие же продукты надо жрать, чтобы была такая гладкая кожа?» — подумал Антон, захватывая и крутя пальцами против часовой стрелки резко суженный в целях эффективности воздействия сегмент щеки. Старик открыл рот. Антон испугался, что он сейчас заорет, прихлопнул другой рукой слюнявую пасть.

— Прекрати! — оттащила его от старика Зола.

Хам между тем сделался багровым, как свекольное рагу. Теперь не только нижняя губа, а все его лицо тряслось, как холодец.

Зола показала глазами наверх, на потолок. Антон тут же забыл про злого старика, который больно пнул его ногой. Потолок в полутьме раздвинулся. В проеме возникло медленно опускающееся деревянное днище, оклеенное… газетами? Присмотревшись, Антон увидел, что не газетами, но акциями, облигациями, векселями, сертификатами и прочими ценными бумагами, включая банкноты, среди которых, впрочем, не было новых — с солнцем на одной стороне и звездами на другой — рупий. Теперь все не просто аплодировали, но кричали: «Фондовому рынку — слава!», «Ура коммерческим банкам-эмитентам!», «Народ и предприниматели едины!», «Да здравствует рыночная экономика!», «Все на рынок ценных бумаг!», «Бизнесмены, вперед!» Днище постепенно превратилось в короб, в подобие лодки. В лодке торчали головы, все, как одна, в идиотских шапках с урезанными козырьками. Антон узнал головы Ланкастера и Конявичуса.

— Они… в чем? — спросил у Золы.

— Это шапочки брокеров, так положено, — шепотом ответила Зола.

Короб наконец опустился на сцену. Аплодисменты и крики достигли высшей точки неистовства. Вдруг вспыхнули прожекторы, и короб как будто взорвался сверкающими осколками. Оказывается, борта короба-лодки были инкрустированы монетами. Антону приходилось держать в руках монеты, но никогда — такие новенькие и яркие. «Свободной монетарной экономике слава-слава-слава!» — яростно проревел зал.

— Это и есть президиум? — кивнул на спустившееся с потолка сооружение Антон. — Зачем они там сидят?

Зола не ответила. Она аплодировала. Президиум стоял на сцене прямо напротив. Задняя его — высокая — стенка была особенно густо уснащена монетами. Антон обратил внимание, что монетки по этой высокой задней стенке президиума как бы двигаются, более того, ощутил в их движении некий, подавляющий волю и мысли, ритм. Антон забыл про все на свете, неотрывно следя за бегущими, сливающимися в ослепительно яркую точку монетками. Это было совершенно невозможно, но ему вдруг показалось, что ослепительная точка разрастается, превращается в подобие «электронного человека», только не человека, а — зверя — толстого, подвижного, с рогами и кривой, нагло ухмыляющейся мордой. Антон с трудом прогнал наваждение. Он приветственно махнул рукой Конявичусу, но тот никак не отреагировал. Если Зола спящим взглядом смотрела в президиум, Конявичус не менее спящим взглядом смотрел в зал. Коллективный сон начал надоедать Антону.

Но вот Ланкастер поднял руку вверх. Крики и аплодисменты смолкли. По рядам монет пробежала последняя, как дрожь, искра, президиум как бы выпалил в зал трассирующими пулями, после чего потускнел. Все опустились. На лица вернулась прежняя серьезная неулыбчивость.

— Господа! — произнес Ланкастер. — Мы собрались в знаменательный день, чтобы обсудить, как нам жить и работать дальше.

Видит Бог, в этой фразе не было ничего примечательного, однако вновь вспыхнули аплодисменты, едва ли не более яростные, чем когда рассыпающая огни лодка президиума сплывала с темного потолка. «Великому Ланкастеру — защитнику свободы, слава!» — понеслось по рядам. На сей раз капитану пришлось успокаивать зал гораздо дольше.

— Необходимо радикально ускорить процесс проведения реформ, господа!

И вновь оглушительная, опустошающая сознание овация.

Ланкастер молчал ровно столько, сколько она длилась. Смотрел в зал приветливо и доброжелательно. Точно так же он недавно смотрел на Антона, гоняя по его переносице красное лазерное пятнышко.

— Господа, — задушевно продолжил капитан, когда овация вынужденно иссякла. — Если вы не перестанете аплодировать каждому моему слову, мне придется вас расстрелять через одного, господа.

На мгновение в зале установилась полная тишина. По рядам побежал неуверенный смех. Хотя первоначально на лицах возник ужас. Внутренне эти люди были готовы принять и такую участь. Смех окреп. Расстрелять через одного за несмолкающие аплодисменты — это действительно смешно! Отчего-то Антону показалось, что если бы Ланкастер вздумал осуществить свою угрозу, оставшиеся в живых, не говоря о мертвых, нисколько бы на него не обиделись. Впрочем, аплодировать перестали, словно ладони у всех в одночасье покрылись язвами и гнойниками.

Ланкастер без помех закончил выступление, но что он хотел сказать, Антон не понял. В выступлении капитана не было ни слова о смерти предыдущего главы администрации, о двухдневных кровопролитных боях, о том, что по правую руку от него сидит вождь бандитов. Происшедшее уложилось в нейтральные определения, вроде «народное волеизъявление», «торжество свободы», «укрепление демократии», «продолжение политики реформ».

— За работу, господа! — завершил выступление Ланкастер. — Только добросовестной, самоотверженной работой на ниве свободы, демократии и рынка мы сможем оправдать оказанное нам доверие народа. Перед нами стоят ответственнейшие задачи, и мы должны их успешно решить!

«Кто может оказать доверие Ланкастеру, кроме самого Ланкастера? — подумал Антон. — Какую самоотверженную работу будет делать розовый старик? — покосился на временно притихшего соседа. — Какие такие ответственнейшие задачи должны решать эти сволочи в зале? О чем он? — Антону показалось, что потусторонний болотный мир, откуда он выбрался по копью Дон Кихота, более реален, чем этот — с аплодисментами, золотым президиумом, непонятными речами.

— Не обращай внимания, — не укрылась его растерянность от Золы. — Сейчас они поменяют шапки!

И действительно, сидящие в президиуме вдруг оказались в старинных военных фуражках с серебристыми кокардами: надменного вида носатая птица одной когтистой лапой попирала пятиконечную звезду — символ коммунизма и тоталитаризма, другой — толстенную книжку под названием — Антон сумел разглядеть со своего второго ряда — «Талмуд-Капитал».

В президиуме встал Конявичус. Его встретили стремительно взлетевшими и тут же опавшими аплодисментами. Зал принял к сведению предупреждение капитана. Конявичус внимательно оглядел сидящих. Фуражка определенно была ему велика. Голова Конявичуса под фуражкой двигалась быстрее, чем сама фуражка. Антон подумал, что если бы у носатой птицы была третья лапа, она бы непременно вцепилась в волосы Конявичуса. Еще он подумал, что если Конявичус задаст вопрос: есть ли тут литовцы? — зал хором ответит: «Мы тут все литовцы, Конь, если, конечно, капитан Ланкастер не возражает. Если же возражает, не обессудь, Конь, мы будем тем, чем прикажет капитан Ланкастер».

Но Конявичус не стал задавать никаких вопросов.

— Дамы и господа, предприниматели и госслужащие, армейцы и спецназовцы, законодатели и товарищи! — зычно пролаял Конявичус — Доблестные вооруженные силы, воспитанные одним из величайших героев современности, защитником свободы, демократии и рыночной экономики капитаном Ланкастером, клянутся и впредь надежно охранять труд и покой граждан провинции. Окруженная любовью-заботой народа и государства, армия и впредь будет оставаться несокрушимым гарантом свободы, демократии, рынка и закона. Работайте и спите спокойно, дамы и господа, ваши труд и сон под надежной защитой и охраной! — Конявичус скосил из-под фуражки глаза. Конечно же, он читал по бумажке. — Почему это дальше на диалекте? — недовольно спросил он.

В зале зашелестели смешки. Конявичус, не таясь, поднес бумажку к самым глазам:

— Армия и народ едины! Армия и правительство едины! Армия и демократия едины! Армия и свобода едины! Армия и рыночная экономика едины! — перевел дух. — Да здравствует один из величайших героев современности капитан Ланкастер!

Конявичус плюхнулся было на место, но при упоминании Ланкастера зал встал. Пришлось вставать и Конявичусу. Съехавшая с ушей фуражка упала ему на нос. Антон с трудом представлял себе голову, соответствующую окружности этой фуражки. «Неужели раньше у людей были такие большие головы?» — подумал он.

— Прежний глава администрации тоже был величайшим героем? — спросил у Золы.

— Он был освободителем труда, — ответила Зола.

— Как это? — Антону всегда казалось, что труд в стране бесконечно свободен.

— Он провел через законодательное собрание закон, разрешающий принимать на любую работу любых людей, независимо от пола, возраста и разных прочих обстоятельств.

Выступавшие следом клялись в верности свободе, демократии, рыночной экономике и реформам, славили одного из величайших героев современности капитана Ланкастера. Суть выступлений сводилась к тому, что и раньше дела в провинции в общем-то шли неплохо. Однако же все это время, оказывается, в обществе накапливались некие внутренние резервы, чтобы дела, значит, шли еще лучше. При освободителе труда им не удавалось высвободиться. При одном же из величайших героев современности они уже почти что высвободились. Между делом учредили «Капитан-банк» и акционерное общество закрытого типа «Ланкастер-лимитед», с ходу утвердили и проспект немыслимой эмиссии. Выступавших переполнял энтузиазм. Один звук имени капитана Ланкастера обещал рай на земле.

Антон углядел парня и девицу, увлеченно сдвинувших головы в предпоследнем ряду. В руках парня белесо мигнул шприц. Он вколол девице, потом себе. После чего оба блаженно откинулись в креслах. Антон, вынужденный выслушивать выступления в ясном разуме, искренне им позавидовал. Впрочем, не он один. По проходу между рядами в их сторону по-пластунски поползло странное существо в коротеньком, как у Антона, пиджачке, но с длиннющими раздвоенными, как сложенные на спине у сидящей мухи крылья, полами.

— Министр культуры, — сказала Зола. — Провалялся где-то две недели, не знал, что прошли выборы. Он должен был сочинить стихи, организовать оркестр, провести пресс-конференцию… — махнула рукой. — Все провалил.

Не преуспел, как оказалось, министр культуры и в добывании наркотика. Уколотая девица посмотрела на него круглыми блестящими глазами, рассмеялась стеклянным смехом, толкнула его обутой в острую туфлю ногой в лицо. Министр культуры закрыл — от стыда? — лицо руками, остался лежать в проходе. Плечи его обиженно вздрагивали.

— Вообще-то он хороший, — неожиданно пожалела министра культуры Зола.

В президиуме поднялся Ланкастер. Установилась тишина, нарушаемая лишь всхлипами министра культуры. Ланкастер видел распластанного, но, похоже, как и Зола, жалел этого хорошего человека.

— Все записавшиеся выступили, — объявил капитан, — собрание прошло на высоком демократическом рыночном уровне. Нам предстоит избрать и утвердить новый состав правительства. Прошу всех приготовить пропуска. Сейчас я буду зачитывать индексы. Кому в этом туре не повезет — для тех будет проведена дополнительная лотерея. Смею надеяться, что выигрыши вас не разочаруют.

Все, включая уколотую парочку, напряженно уставились в пластиковые карточки. Лицо резинового старика-соседа от волнения побелело. Антон легонько шлепнул его по гладкому черепу. Старик не заметил. Только два человека в зале оставались совершенно спокойными. Антон: он точно знал, что ни в какое правительство не попадет, в лучшем случае, в распространители тысячепроцентного государственного займа «Свобода». И министр культуры. Тот или был уверен, что наверняка будет в правительстве, или же ему было плевать — как лежал, так и продолжал лежать, зарывшись лицом в ковер.

Ланкастер начал зачитывать номера, дублировавшиеся на двух огромных экранах по краям зала.

Дождавшись своего номера, старик-сосед завопил, вцепился мягкими пальцами в горло Антона. «Сгною… твою мать…» — вместе с брызгами слюны вылетело из гадкого рта старика. Антон размахнулся здоровой рукой, чтобы успокоить старика ударом в висок, но тут на шее у него повисла мокрая от слез Зола. «Мы… и ты и… я… в правительстве!» — заикаясь от счастья, прорыдала она. Старик вырвал из ее рук карточки, сверил индексы. Тут же и вернул: «Я понимаю, демократия — это молодость мира и ее, как говорится, возводить молодым, однако прошу вас соблюдать правила приличия!»

— Кто за то, чтобы утвердить предложенный состав правительства, прошу проголосовать! — сказал Ланкастер. В воздух взметнулись все руки. Старик поднял сразу две. Даже министр культуры — с пола — поднял вверх дрожащую ладонь. — Кто против? — В ответ смех. — Кто воздержался? — Никто не воздержался. — В таком случае, — объявил Ланкастер, — прошу членов правительства остаться. Остальные могут покинуть зал. В фойе состоится второй тур нашей лотереи.

Антон остался. Он был членом правительства.


предыдущая глава | Ночная охота | cледующая глава