home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Обычные пристойные грехи

Похитители указали место, где надлежало оставить 100 000 фунтов, но денег не получили и потому в ближайший вторник выразили свое огорчение, прислав на Дартмут-сквер мизинец с левой ноги Джулиана. Причем сделали это с ненужной жестокостью – адресовали посылку его младшей сестре Алисе, и та, развернув пропитавшуюся кровью бумагу, огласила дом тем же истерическим воплем, который по какой-то неведомой причине уже звучал в нем семь лет назад. К посылке прилагалась записка.

Гоните деньги, а то будет хуже. Всех благ.

Ответное заявление Макса – мол, требуемую сумму невозможно собрать в столь короткий срок – было категорически опровергнуто публикацией в «Дублин ивнинг мейл», утверждавшей, что он располагает ликвидными средствами в полмиллиона фунтов, которые можно снять со счета в течение суток. Заплаканная Элизабет Вудбид, матушка Джулиана и некогда любовница моего приемного отца, выступила по телевидению, умоляя похитителей отпустить ее сына. На шее у нее висел массивный медальон, и кое-кто из наших одноклассников высказал жуткое предположение, что в нем-то и хранится отрезанный мизинец.

Через три дня пришла новая посылка, которую ночью оставили на крыльце дома Вудбидов, но теперь ее вскрыли в присутствии полиции. Внутри лежал большой палец с правой руки Джулиана. Макс снова отказался платить, и тогда в моей комнате, официальном месте паломничества неравнодушных к ситуации, собралась группа желающих доискаться причин этакой черствости.

– Ну и скупердяй! – сказал Джеймс Хоган, несоразмерно высокий парень, по уши влюбленный в актрису Джоан Вудворд, которой он уже больше года писал безответные письма. – Сына увечат, а ему хоть бы хны!

– Не так уж он изувечен, – возразил Джаспер Тимсон, завзятый аккордеонист из соседней комнаты, который досаждал мне тем, что постоянно искал повод пообщаться с Джулианом с глазу на глаз. Однажды я застал их в нашей комнате: на кровати Джулиана они сидели рядышком, пили водку и так безудержно хохотали, что моя ревность чуть не спровоцировала драку. – Вполне можно прожить с девятью пальцами на ногах и девятью на руках.

– Дело не в том, можно прожить или нельзя. – Я был готов врезать Джасперу, если не перестанет нести безмозглую чушь. – Представь, как ему страшно. И больно.

– Он крепкий парень.

– Ты его совсем не знаешь.

– А вот и знаю.

– Не знаешь. Он не твой сосед.

– Я знаю, что такие парни искусственное дыхание делают взасос.

– Заткнись, Тимсон!

– Да пошел ты! Чего раскудахтался, словно заполошная женушка?

– Вы обратили внимание, что сначала они отрезали маленький палец, а потом большой? – спросил Джеймс. – Интересно, у него член длиннее большого пальца?

– Гораздо длиннее, – машинально сказал я, и все на меня вытаращились, удивленные моей осведомленностью в столь интимной сфере. – Мы ведь живем в одной комнате. – Я слегка покраснел. – И потом, член всегда больше пальца.

– У Питера меньше, – сообщил Джаспер, имея в виду своего соседа Питера Трефонтена, о чьем странно кривом инструменте Джулиан поведал в тот роковой вечер в баре «Палас». – А он все равно по комнате разгуливает голышом, словно есть чем гордиться.

Третья посылка пришла ровно через неделю после похищения и была еще страшнее – в коробке лежало правое ухо Джулиана. На обороте открытки фирмы Джона Хайнда (на фоне болотистого пейзажа Коннемары два рыжеволосых ребенка стоят по бокам ослика, груженного торфом) было написано:

Теперь он копия своего папаши.

Это последнее придупреждение.

Не будет денег, пришлем его башку.

Кумекайте, хороших выходных.

Вновь собрали пресс-конференцию, на сей раз в отеле «Шелбурн», но теперь, когда Джулиан лишился трех частей тела, прежнее сочувствие к Максу испарилось бесследно. Журналисты выражали мнение всей страны, считавшей, что для Макса деньги дороже родного сына; народ так взбаламутился, что в Ирландском банке открыли счет для пожертвований на выкуп ребенка. Уже набралась почти половина нужной суммы. Я очень надеялся, что сбором средств руководит не Чарльз.

– В последнее время я слышу много критики в свой адрес. – Макс, нарочно явившийся в галстуке под британский флаг, сидел прямо, будто штык проглотил. – Но скорее ад остынет, чем из денег, заработанных тяжким трудом, я хоть пенни отдам республиканским мерзавцам, считающим, что похищение и пытки подростка способствуют их делу. Если пойти у них на поводу, эти деньги они потратят на винтовки и гранаты, которые применят против английских войск, совершенно законно оккупировавших территорию только к северу от границы, но хорошо бы и на юге. Вы можете раскромсать моего сына на кусочки и прислать их мне в сотне пакетов, я все равно не уступлю вашим требованиям, – опрометчиво заявил он, видимо отклонившись от заготовленного сценария. Потом долго молчал, перекладывая бумаги на столе, и наконец сказал: – Я, конечно, не хочу, чтобы это произошло. Я говорю метафорически.

Тем временем начался беспримерный розыск, возглавленный сержантом Каннейном, и всего за неделю Джулиан стал, наверное, самой известной фигурой в Ирландии. В каждом графстве полицейские осматривали фермы и заброшенные амбары, ища хоть крохотный след к логову похитителей, но все безуспешно.

Жизнь в школе шла своим чередом, однако священники приказали перед каждым уроком молиться за пропавшего однокашника, и теперь с учетом утренних и вечерних молитв мы по восемь раз в день обращались к Богу, но тот либо не слышал наших просьб, либо принял сторону ИРА. В телевизионном интервью Бриджит сказала, что у них с Джулианом были «самые теплые отношения», но она еще никогда не встречала столь воспитанного и учтивого юношу. «Он ни разу не попытался овладеть мною, – сквозь рыдания выговорила Бриджит, и я напрягся, ожидая, что от бессовестного вранья у нее вырастет нос. – Такие нечистые помыслы его даже не посещали».

Вечерами я, закинув одну руку за голову, а другую запустив в пижамные штаны, лежал на кровати Джулиана и, уставившись в потолок, размышлял, кто же я такой. Сколько себя помнил, я отличался от других мальчишек. Они не ведали той тяги к своему полу, что жила во мне. Этот недуг священники называли смертным грехом. За одну только похотливую мысль об однополом ближнем, говорили они, грешнику вечно гореть в адском пламени, а дьявол, посмеиваясь, будет протыкать его своим трезубцем. Прежде я много раз воображал, как Джулиан лежит рядом, приоткрыв рот во сне, но теперь видения мои были не чувственные, но страшные. Я представлял, что сейчас с ним делают, какую часть тела ему отрезают, какой это ужас – видеть приближающиеся к тебе кусачки. Я знал его как отважного шалопая, который ни перед кем не прогнется, но способен ли пятнадцатилетний мальчишка остаться прежним, пройдя через такие чудовищные муки?

Истомившись самокопанием, я решил исповедаться. Может, тогда, думал я, Господь, услышав мои молитвы и покаяние в грехах, сжалится над моим другом? Я не пошел в школьную церковь, где священники могли бы меня узнать и, нарушив тайну исповеди, потребовать моего изгнания. Дождавшись выходных, я отправился в большой храм на Пирс-стрит, что рядом с железнодорожным вокзалом.

Прежде я в нем не бывал, и его великолепие меня слегка ошеломило. Пресвитерий был приготовлен к воскресным службам, на медных постаментах рядами стояли зажженные свечи. Свечка стоила пенс, я бросил в коробку два полпенни и, пристроив свою свечу в первый ряд, смотрел, как она разгорается. Потом встал на колени, ощутив жесткость пола, и с небывалой для меня истовостью восстал молитву. Пожалуйста, не дай Джулиану умереть, просил я Бога. И избавь меня от гомосексуальности. Я поднялся с колен и лишь тогда сообразил, что обратился с двумя просьбами. Я поставил вторую свечку, истратив еще один пенс.

На скамьях там и сям сидело человек двадцать стариков, тупо глядевших перед собой. Я прошагал по боковому нефу, высматривая свободную исповедальню. Потом зашел в кабину, закрыл за собой дверцу и в темноте стал ждать, когда поднимется створка решетчатого оконца. И вот она поднялась.

– Прости, отче, мои прегрешения, – тихо проговорил я, но тут из оконца так шибануло застарелым потом, что я отпрянул, приложившись головой о стенку. – Я не исповедовался три недели.

– Сколько тебе лет, сын мой? – спросил меня старческий голос.

– Четырнадцать, – сказал я. – В следующем месяце исполнится пятнадцать.

– В твоем возрасте надо исповедоваться чаще. Уж я-то вас, мальчишек, знаю. Лишь бы озорничать. Обещаешь исправиться?

– Обещаю, отче.

– Молодец. В каких грехах ты хочешь покаяться перед Господом?

Я сглотнул комок в горле. С первого причастия, состоявшегося семь лет назад, я исповедовался регулярно, но никогда не был искренен. Как и все, я выдавал скороговорку обычных пристойных грешков и легко принимал непременную епитимью в виде десятикратного прочтения «Богородица Дева, радуйся» и «Отче наш». Но сегодня я поклялся себе быть честным. Я признаюсь во всем. И если Бог за меня, если он вправду есть и прощает искренне раскаявшихся, он отпустит мне вину и избавит Джулиана от новых мучений.

– За последний месяц, отче, я шесть раз воровал сладости в школьной лавке.

– Господи помилуй! – опешил священник. – Зачем?

– Потому что люблю сладкое, а денег нет.

– Что ж, пожалуй, логично. И как ты это делал?

– В лавке торгует старуха. Целый день она сидит, уткнувшись в газету, и ничего вокруг не видит.

– Воровство – страшный грех. Ты понимаешь, что эта добрая женщина торговлей зарабатывает себе на пропитание?

– Понимаю, отче.

– Обещаешь больше так не делать?

– Обещаю, отче.

– Вот и хорошо. Еще что-нибудь?

– Да, отче. Я очень не люблю одного школьного священника и мысленно зову его «хер».

– Как-как?

– Хер.

– А что это, скажи на милость?

– Вы не знаете?

– А зачем бы я спрашивал?

Я сглотнул.

– Так еще называют… ну, хозяйство…

– Хозяйство? Какое? Что за хозяйство?

– Нижнее, отче.

– Я тебя не понимаю.

Я подался вперед и шепнул в оконце:

– Член, отче.

– Боже мой! Я не ослышался?

– Если вы услыхали «член», то нет.

– Именно это слово я и услышал. Но почему, скажи на милость, ты называешь священника членом? Какой же он член? Человек не член, он – человек. Ерунда какая-то.

– Виноват, отче. Вот я и каюсь.

– В любом случае больше так не делай. Называй священника по имени и выказывай ему хоть кроху почтения. Наверняка он хорошо относится к ребятам.

– Нет, отче. Он злой и лупит нас. В прошлом году на уроке один парень громко чихнул, и он его так отделал, что тот попал в больницу.

– Неважно. Называй его по имени, иначе не получишь прощения, понял?

– Да, отче.

– Вот и ладно. Даже боюсь спросить, нет ли еще чего-нибудь.

– Есть, отче.

– Ну говори. Я ухвачусь за стул.

– Вопрос деликатный, отче.

– Для того и существует исповедь, сын мой. Не смущайся, ты говоришь не со мной, но с Богом. Он все видит и слышит. От него ничего не утаишь.

– А зачем тогда говорить, отче? Он же все равно узнает.

– Узнает. Но он хочет, чтобы ты произнес это вслух. Ради очищения.

Я набрал воздуху в грудь. Как веревочке ни виться…

– По-моему, я не такой, как все, отче. Мои одноклассники только и говорят о девушках, а я о них совсем не думаю, я думаю о парнях, о непристойных вещах, какие с ними сделаю, ну, там, раздену и обцелую, потрогаю их хозяйство, а еще у меня есть лучший друг, он спит на соседней койке, и я беспрестанно о нем думаю, и, бывает, он уснет, а я спущу штаны и помогаю себе, все простыни испачкаю, но и потом не могу спать и все думаю о других парнях и о том, что хочу с ними делать, – а вы знаете, отче, что такое отсос?.. – и я стал писать рассказы о парнях и моем друге Джулиане, там я использую вот такие вот слова, а еще…

За перегородкой что-то грохнуло, и я осекся. В оконце тень священника исчезла, но появился луч света, струившийся сверху.

– Это ты, Господи? – спросил я. – А это я, Сирил.

В церкви закричали, и я, открыв дверцу кабины, выглянул наружу. Священник, старик лет восьмидесяти, лежал на полу, лицо его посинело, он хватался за грудь, а вокруг него суетились встревоженные прихожане. Плитка под его головой раскололась пополам.

Я вконец растерялся, а священник медленно поднял кривой палец и указал на меня. Рот его приоткрылся, по подбородку побежала слюна.

– Я прощен, отче? – Я склонился к священнику, стараясь не замечать его зловонного дыхания. – Вы отпустили мне грехи?

Глаза его закатились, по телу пробежала мощная судорога, он что-то прорычал и затих.

– Умер, – сказал пожилой человек, поддерживавший ему голову. – Упокой, Господь, его душу.

– Как вы думаете, он меня простил? – спросил я. – В смысле, до того как захрипел.

– Конечно. – Человек выпустил голову священника, и та гулко стукнулась об пол. – Он был бы счастлив, что последним его земным деянием стало отпущение грехов именем Господа.

Я приободрился:

– Спасибо вам.

На выходе из церкви я столкнулся с бригадой скорой помощи. День, надо сказать, выдался необыкновенно солнечный, и я вправду чувствовал себя прощенным, хотя понимал, что затаенные наклонности мои так скоро не исчезнут.

На другой день сообщили, что Джулиана нашли. Группа спецназа напала на след, который привел к ферме в графстве Каван. Джулиан был заперт в туалете, трое его похитителей дрыхли на улице. Одного в завязавшейся перестрелке убили, двух других арестовали. Джулиана, лишившегося мизинца, большого пальца и уха, но в остальном целого и невредимого, отправили в больницу.

Будь я набожнее, я бы уверовал, что Господь внял моим молитвам, но беда в том, что к вечеру я снова нагрешил, а потому благополучный исход истории приписал хорошей работе полиции. Так оно было как-то спокойнее.


Выкуп | Незримые фурии сердца | Как мягкие подушки