home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Спасатели

Муж не желал иметь с ними дело.

Дункера он избегал, а фрекён Лунд совершенно не мог выносить, и даже наиболее кроткие и мягкие из постоянно менявшихся учителей Джимми, с которыми приходилось общаться, злили его, а некоторых он просто боялся. Директоров и персонал интернатов он в глаза не видел, это было ее заботой. В общем, всех этих «спасателей», как он презрительно их называл, она сама посадила им на шею, так пусть она и управляется с ними, как хочет. Она не понимала его упорной неприязни, сама-то она испытывала слепое и непоколебимое доверие ко всем ним, в том числе и к фрёкен Лунд, уверенная, что и та по-своему желает им добра. Хотя и иначе, чем Дункер, — скорее как директора и персонал интернатов.

Директора были одновременно и разные и похожие друг на друга, как и сами заведения. Они сидели против нее за письменным столом или за столом в гостиной или прогуливались вместе с ней по площадке для игр, одни говорили «вы» и «фру Ларсен», другие называли ее просто по имени, но все разговаривали с ней дружески, сердечно, а она была очень чувствительна к доброму слову. Своими словами они будто похлопывали ее по плечу, и это было приятно, давно уж никто не похлопывал ее по плечу. И приятно было слышать, что Джимми хороший мальчик, добрый и ласковый. В глубине души. Хотя и довольно трудный. Но если у них будет время поработать с ним, он понемножку выправится. Держались они при этом все одинаково, даже внешне чем-то похожие друг на друга, пользовались одними и теми же выражениями и заботливо разъясняли, если видели, что ей что-то непонятно. И все они почти одинаково улыбались, когда разговор подходил к заключительному уверению, что мальчик он в общем хороший, что налицо известный прогресс и они надеются, что все будет совсем хорошо, поскольку они имеют возможность поработать с ним.

Директора были утешительно однообразны. Но однажды она столкнулась с таким, который не походил на других, он начисто разрушил сложившееся у нее представление, и это было так пугающе непонятно, будто она сами же подрывали основы основ.

Он позвонил ей и попросил приехать, хотя Джимми пробыл в интернате всего недели две после очередного пребывания дома, начинавшегося так мирно и обнадеживающе и окончившегося потоком жалоб со всех сторон: из школы, из Детского клуба, из футбольной команды, из отряда бойскаутов и так далее; пришлось вмешаться фрёкен Лунд и увезти его в очередное заведение. Ее встретил невзрачный человечек маленького роста, с редкими волосами, в нем не было привычной для нее бодрой веселости, от него не исходило обволакивающее тепло, он не смеялся, не улыбался, на его столе не стоял поднос с кофейником и печеньем, который она невольно поискала глазами. Он сказал, что ему очень хотелось бы с ней поговорить — а не поболтать и не побеседовать, как выражались другие, — и не предложил ей сигарету, от которой она могла бы отказаться. Он предупредил, что просит его не беспокоить, закрыл дверь своего кабинета и сел против нее за письменный стол. И сразу же приступил к делу, не пускаясь предварительно в разговор о погоде и не расспрашивая, хорошо ли она доехала.

— Как же так, фру Ларсен, — начал он. — Это уже третий или четвертый интернат, куда вы отправляете Джимми, не правда ли?

Она поглядела на него слегка ошарашенно — он ведь должен сам знать, у них же есть на этот счет сведения, и стала про себя торопливо перечислять: в одном он должен был пробыть три месяца, а пробыл шесть, это там, где держали животных и где ее заставили купить ему морскую свинку, потом был другой, куда фрёкен Лунд позаботилась его отправить после того, как он начал красть, это там, где большая часть площадки для игр использовалась под строительство домов.

«Но мальчишки все понемножку воруют время от времени, — сказал тогда Дункер. — Помнится, и со мной это случалось».

Третьим по порядку шло заведение с бесконечными воскресными фильмами про Гренландию. Но все это он, конечно, знал и без нее, на то он и директор.

— Это уже четвертый, — сказала она.

— Вот об этом и речь.

Он выдвинул ящик письменного стола и вынул тоненькую тетрадь в пластиковой обложке, положил перед собой, и она догадалась, что маленькое дж., написанное карандашом в нижнем углу тетради, как-то связано с Джимми.

— Это личное дело Джимми, — объяснил он, и она невольно отшатнулась, ей было неприятно, что эта штука лежит перед ней, там, где полагалось быть тарелочке с печеньем, а вовсе не какому-то личному делу.

— Хотите посмотреть?

Он придвинул тетрадь к ней, но она энергично затрясла головой, нет, нет, не надо, и вообще, не нравился ей этот директор, решительно не похожий на других — не просто невзрачный мужчина, но прямо-таки уродливый. Обычно они гораздо симпатичнее и, уж во всяком случае, намного приветливее. Он совсем не такой, каким должен быть директор, и говорит совсем не то, что ему положено говорить. Он не объяснял подробно, как он понимает характер Джимми и его «случай», и не прерывал свой рассказ дружеским: «Да вы пейте кофе» или «Не хотите ли сигаретку?» Он не старался облегчить ей разговор, как это обычно делалось, а, наоборот, затруднял, потому что сидел, подперев кулаком голову, и не спускал с нее глаз, так что ей самой пришлось отвести взгляд, ища спасения за окном, в мирной картине раскинувшихся там полей, окаймленных лесом, и ей уже начинало казаться, что она снова едет в поезде, смотрит в окошко, но и тут он не оставил ее в покое и призвал обратно в кабинет.

— К сожалению, две недели назад, когда вы с фрёкен Лунд привезли Джимми, меня не было на месте, мы не говорили с вами и до его приезда, переговоры велись, так сказать, через третьих лиц. Вам не кажется, что, в общем, все свершилось как бы помимо вас? Судя по записи в личном деле, он доставлен сюда с вашего согласия, но я не вижу, чтобы вы когда-нибудь просили забрать его от вас. Правильно?

И, так как она молчала, он добавил:

— Вам не обязательно отвечать на этот вопрос, никто вас не принуждает.

Она ждала продолжения, привычных слов о том, что они хотят только помочь ей, что все делается ради самого Джимми, для его же блага. Но продолжения не последовало, и пришлось ей в конце концов ответить, и она сама слышала, как вымученно прозвучал ее ответ:

— Нет. Я об этом не просила.

Он удовлетворенно кивнул: хоть здесь они до чего-то договорились.

— А теперь я хотел бы задать вам еще один вопрос.

— Пожалуйста, — сказала она, а самой хотелось скорее прочь из его кабинета, снова в поезд, который повезет ее домой, чтобы в ушах у нее размеренно и уютно стучали на стыках колеса, а перед глазами мелькали красивые пейзажи.

— В течение десяти лет вы постоянно живете с человеком, который не является отцом Джимми… — И отвечая на ее встревоженный взгляд: — Да, так здесь написано, фру Ларсен. Любой сотрудник может, а вернее, должен знать, в какой обстановке живет Джимми. Если вы сочтете, что я неправомерно вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются, перехожу какие-то границы, повторяю: вы не обязаны отвечать. Но я хотел бы знать, каковы отношения между Джимми и вашим мужем.

— Хорошие, — торопливо ответила она и добавила с возмущением, сама себя не узнавая: — Он ему как родной отец, если хотите знать, он даже очень гордился им, пока не…

— Пока что?

Она нетерпеливо мотнула головой.

— Ни разу в жизни он его не ударил, можете мне поверить. Он всегда был очень добр к нам обоим.

— Точно, фру Ларсен?

— Да уж это точно. Он вообще добрый.

— Знаете что? — Директор опять стал листать тетрадку, дошел до чистых страниц в конце. — По-моему, не стоит дальше заполнять это личное дело. По-моему, вам следует взять Джимми домой.

Она уставилась на него пустым, непонимающим взглядом.

— Вы с вашим мужем можете больше сделать для мальчика, чем мы, посторонние люди.

— Но он же такой трудный! — вырвалось у нее. — Мы не сумеем…

— Я считаю, что сумеете. Это же ваш сын. А что касается его трудности… это ведь как посмотреть. Я знаю детей значительно более трудных. Если уж пользоваться таким определением.

Но он же ворует и вообще стал невозможный во всех отношениях. Ей столько раз это говорили. А теперь вдруг уверяют совсем в обратном. Нет, она ничего не понимает. Они же всегда утверждали, что только они могут что-то сделать для Джимми и что она должна предоставить это им. Они убедили ее — и притом самым дружеским и деликатным образом, — что они с мужем не в состоянии справиться с ним, не та семья, не такие они родители…

Она пыталась припомнить слова и выражения, которыми они пользовались, — недостаточно волевые и не стимулирующие воспитание характера у ребенка. Сами же говорили, чего же они вдруг повернули все наоборот?

— Теперь послушайте, что я хочу вам предложить. Вы берете его домой, и мы сделаем еще одну попытку. Он не вернется в свою прежнюю школу, и впредь никаких спецклассов. Может быть, он получит разрешение поступить в предыдущий класс, тогда по крайней мере не будет затруднений с успеваемостью. Я готов взять на себя все необходимые переговоры и добиться положительного решения. Что вы на это скажете, фру Ларсен?

Мысли ее метались, да что же за человек этот директор, который сидит сейчас перед ней и хочет вернуть ей Джимми? А вместе с ним и ответственность, от которой ее когда-то освободили. Она попыталась выдвинуть последнее жалкое возражение.

— Я боюсь, фрёкен Лунд будет недовольна, — сказала она и убедилась, что он умеет улыбаться.

— Боюсь, что так. Я даже почти уверен, что она будет против. Фрёкен Лунд питает непоколебимое уважение к экспертизе, хотя что это, собственно, такое?.. Но я постараюсь ее уговорить. Согласны?

— Да, — отвечала она, потому что всегда отвечала «да», сидя вот так за столом перед кем-либо из них. Она была в полном смятении. У нее даже мелькнула мысль, что, может быть, это тот самый интернат, где Джимми и следует впредь находиться…

Фрёкен Лунд, естественно, не согласилась с решением директора. Что она и высказала коротко и категорично, когда они уже сидели в поезде и ехали в интернат, чтобы забрать Джимми. Совсем не вовремя, с ее точки зрения.

— Совершенно нереалистическая идея, — сказала она. — Разве он может сейчас войти в норму? Это должно было произойти гораздо раньше. Ничего из этого не выйдет.

И она снова уткнулась в захваченную в дорогу книжку. Фрёкен Лунд была не из тех, кто чувствует себя обязанным занимать клиента разговором во время случайного совместного путешествия, и не из тех, кто даром тратит время: она сосредоточенно читала, методично переворачивая страницы, ничуть не располагая к дальнейшим расспросам.

А фру Ларсен сидела и боролась с собой, и все тот же старый вопрос, который ей столько раз хотелось задать, вертелся у нее на кончике языка, но она снова и снова проглатывала его, потому ли, что подходящий момент был упущен, или потому, что о таких вещах не спрашивают. Даже если сидишь с человеком наедине в купе вагона.

Капля ударилась в оконное стекло и скатилась вниз, оставив за собой дорожку. Потом другая. Потом застучал частый и упорный дождь, и фрёкен Лунд обернулась к окну и совсем обыденно, по-человечески заметила, что, пожалуй, непогода разыграется, и добавила с чуть заметной укоризненной улыбкой, что одеты они совсем неподходяще.

— Да, — сказала она, кивнула и покачала головой и вдруг услышала свой собственный вопрошающий голос: — А что… куда делся Дункер?

— Дункер? — переспросила фрёкен Лунд, наморщив лоб. — Ах, Дункер. Вообще-то не знаю. Он уехал. Наверное, получил работу где-то в другом месте. А что?

— Он был такой симпатичный, — сказала она и испуганно покраснела: вдруг фрёкен Лунд подумает, что ее-то она не находит особенно симпатичной, а ведь это не так, она ведь тоже… ну не то чтобы очень симпатичная, но в общем… Нет, не надо было спрашивать. Никогда не надо задавать вопросов.

Фрёкен Лунд внимательно посмотрела на нее.

— Да, я знаю, он производит такое впечатление. Пожалуй, он даже чересчур симпатичный. Но ничего более. — И без перехода продолжала: — Я очень разочарована в директоре. Столько я слышала хорошего о нем и его методах, а он взял да выкинул такой номер. Очень жаль, что я выбрала именно этот интернат. Не верю я в его затею и боюсь, что я все-таки права.

А Дункер? Согласился бы он с решением директора?

Дункер, который приносил к кофе пирожные, который помогал Джимми с уроками и несколько раз брал его покататься на машине и не видел ничего страшного, если мальчишка что-нибудь стащит раз-другой, подумаешь, какое несчастье! Дункер, с которым она однажды так вот сидела и разговаривала о том, о чем ни с кем нельзя говорить, о самом стыдном, о том, что и высказать-то невозможно, что всегда прячешь и о чем все равно все знают. О глупости и о том, каково это — быть глупым.

Она рассказала ему о том первом случае, когда учитель Джимми пришел к ним домой, чтобы сообщить им, что Джимми плохо успевает и желательно было бы перевести его в спецкласс. Муж тогда был ужасно огорчен и разочарован — он же всегда так гордился мальчиком.

— Чем огорчен, фру Ларсен? — осторожно спросил Дункер.

И таким было облегчением высказать ему все прямо, без уверток и оговорок.

— Тем, что он глупый, чем же еще.

Дункер медленно покачал головой.

— Что вообще значит быть глупым? Что вы сами под этим разумеете?

— Ах, Дункер! — Она безнадежно махнула рукой.

— Нет, вы мне ответьте. Что такое, по-вашему, глупость? И что такое этот самый ум, которого от нас от всех вечно требуют? В чем он должен проявляться?

И не дождавшись от нее ответа:

— Разве это несчастье, если мы одарены по-разному, если так называемые умственные способности у разных людей развиваются в разном направлении? Разве это не к лучшему?

Она не могла отделаться от впечатления, что сейчас он-то как раз и говорит глупости и что сейчас они дальше друг от друга, чем когда-либо прежде.

— Хорошо вам говорить, — сказала она. — Вы же не знаете, что это такое.

— А что это такое? Объясните мне.

Нет, это было выше ее сил. Даже Дункеру, который так хорошо к ней относился, она не могла объяснить, что это такое. Каково это — терпеть снисходительные усмешки, чувствовать, что тебя игнорируют, что всем с тобой скучно. Когда перед глазами у тебя только спины, когда обращаются к кому угодно, только не к тебе.

И все-таки стала рассказывать. Вначале робко, неуверенно, потом смелее, свободнее, ободряемая, когда запиналась, то кивком, то парой слов, и наконец из нее хлынуло, точно из водопроводного крана. О том, как никто не желает с тобой разговаривать, потому что заранее уверен, что ничего, кроме глупостей, от тебя не услышишь, и в конце концов ты и сам начинаешь в это верить. О сестрах, которые стыдились ее, о том, как в магазинах ей подсовывали худшие куски и никогда не удавалось получить серединку от колбасы или сыра, а фарш вечно застревал в мясорубке: для нее, мол, сойдет, она ведь не осмелится протестовать. О том, что у нее никогда не было одежды, которая была бы ей к лицу, потому что продавщицы не уделяли ей столько внимания, сколько другим, и она не имела возможности хорошенько подумать и выбрать. По их лицам она видела, что просто не имеет права отнимать у них время: ведь, что бы она на себя ни надела, это ничего не изменит. Как ей приходилось ждать и ждать своей очереди, потому что гораздо важнее было, чтобы получили другие, и каким удивленным взглядом сопровождалась выдача билетов в кино, потому что было совершенно очевидно, что она все равно ничего не поймет. О тысячах мелких булавочных уколов, оставивших в ее душе множество шрамов, невидимых, но таких болезненных.

— А вы еще говорите, что это ничего не значит, — сказала она в заключение.

— Да нет, я так не говорю, но, понимаете, со всеми нами точно та же история: стоит попасть в непривычную обстановку, и все пропало, мы становимся такими же беспомощными. Вы мне не верите?

— Нет, не верю, — сказала она.

Но уже сама возможность выговориться все-таки принесла ей тогда большое облегчение.

— Вы только не падайте духом, — прервала ее мысли фрёкен Лунд. Голос ее звучал непривычно сочувственно, ободряюще, она даже чуть наклонилась к ней. — Мы должны быть оптимистами, правильно? Не исключено, что с Джимми все пойдет на лад. Могу же я ошибаться.

Да разве так может быть? Разве может фрёкен Лунд ошибаться?

Как это она сказала — «войдет в норму»?

Попытаемся привести его в норму, сказал, зайдя познакомиться с ними, молодой учитель из новой школы, к которому Джимми попал в класс. Он, конечно, сделает все, что в его силах, чтобы мальчик вошел в коллектив, сдружился с другими детьми, и он настоятельно просит их посещать консультации для родителей, которые он предполагает проводить ежемесячно, чтобы они были, так сказать, в курсе. Он обращался то к мужу, то к ней, то снова к мужу и нервно мигал, словно от слишком яркого света. И она кивала в ответ, да-да, непременно, и, когда пришел назначенный вечер, сидела и ждала вместе с другими родителями, комкая в руке талончик с указанным часом и то и дело заглядывая в него, хотя знала наизусть, что там написано: Джимми Ларсен, 20.50–21.00.

Все было так, будто она явилась на прием к врачу или к протезисту, только сидели люди не на стульях вдоль стен, а кто где хотел, за легкими школьными столиками в пустом классном помещении, отведенном специально для этой цели. Она нашла себе местечко в заднем ряду, в самом дальнем углу комнаты, и сразу же пожалела об этом, но перебраться поближе ей не хватило мужества, и она осталась сидеть в углу.

Примерно посередине комнаты, за двумя сдвинутыми столиками, сидели две родительские пары, которые явно были хорошо знакомы между собой и развлекали себя и остальных, обсуждая своих детей, их способности и успехи в учебе. Из их разговора она поняла, что у обеих пар в этом классе учились мальчики и ни тот ни другой, похоже, никогда не готовил дома уроков. Известное дело — мальчишки в этом возрасте ужасные лентяи и неслухи.

— Представляете, — говорила одна из мамаш. — Я каждый день спрашиваю, что им сегодня задали на дом, и всякий раз оказывается, что сегодня ничего не задавали.

Все четверо засмеялись, качая головами. Да, лентяи и неслухи. Слишком легко им все дается. Но когда-нибудь им придется пошевелить извилинами, если не сейчас, то позже, в гимназии. Четверо родителей снова засмеялись, и кое-кто из сидящих поблизости тоже заулыбался.

— Это все-таки лучше, чем когда ребенок не тянет, — сказал один папаша. Другой согласно кивнул, это уж точно, главное, чтобы они худо-бедно тянули, да не слишком часто откалывали номера. Хотя, с другой стороны, дети есть дети и мальчишки — это мальчишки: пошуметь и поозорничать время от времени им необходимо, иначе из них вырастут ханжи и зануды.

И опять все четверо засмеялись, громко и заразительно, так что сидящие поблизости не могли удержаться от улыбок. Потом одну пару вызвали, и раскатистый, от души смех послышался уже за дверью.

— На этот раз вроде пронесло, — сказал оставшийся папаша.

— А ты сомневался, — откликнулась его жена и приветливо обернулась к сидящим рядом и улыбавшимся вместе с ними родителям. У них что, тоже мальчик? Оказалось, что нет, у них девочка, но волноваться им тоже не приходится, она хорошо успевает, и то ли детям теперь вообще не задают на дом, то ли их дочери тоже все очень легко дается, только и они ни разу не видели, чтобы она сидела за уроками. Ну а раз с учебой нет никаких проблем, эти консультации — чистое развлечение.

И матери и отцы, объединенные во вновь образовавшемся содружестве, улыбались друг другу, соглашаясь, что именно так обстоит дело, дружно радовались тому, что они, к счастью, избавлены от подобного рода забот, и вдруг обнаруживали, что у них, оказывается, есть общие знакомые.

Она провела рукой по крышке стола, за которым сидела. Поверхность была гладкая и блестящая, может быть, именно здесь во время занятий сидел Джимми. Сама она в свое время сидела за допотопной партой вблизи окна. Вообще-то место было совсем не плохое: можно было смотреть на крышу сарайчика для велосипедов. Зимой на крыше лежал снег, и маленькие трехпалые птичьи следочки расчерчивали его зигзагами, а в непогоду дождевые капли, точно крошечные мячики, подпрыгивали высоко в воздух.

Вначале с ней сидела хорошенькая девочка со светлыми тугими косичками. Она носила голубой вельветовый комбинезончик и клетчатую рубашку. У нее был аккуратный носик, и от нее слабо пахло дорогим мылом. Было так удивительно сидеть рядом с этой девочкой. Будто всегда было воскресное утро с теплыми хрустящими булочками или будто осторожно держишь в руке бледно-голубое птичье яичко.

Когда девочка доставала и раскрывала учебник, она доставала и раскрывала свой, а когда девочка брала карандаш и, склонив свою стройную спинку, принималась писать, она делала то же самое. Когда девочка раскрывала свой маленький, сердечком, ротик и пела, она тоже пела, громко и старательно, и все боялась, как бы нечаянно не задеть девочку ногой под партой или локтем.

Но в один прекрасный день девочка подняла руку, вытянув тоненький гибкий пальчик.

— Можно я не буду больше сидеть с Эвелин? — попросила она. И, будто ожидая, что от нее потребуют объяснений, добавила: — Она глупая и от нее плохо пахнет.

— Замолчи! — возмутилась учительница.

Однако на следующем уроке девочка получила разрешение пересесть и старательно собрала свои вещички, хотя насчет запаха она сказала неправду: мать всегда следила, чтобы они ходили чистые.

Потом она сидела за этой партой одна, и это было не так уж плохо — сидеть и смотреть на крышу под окном. Как по ней стучит дождь или пляшут солнечные зайчики. Пока резкий, раздраженный голос не призывал ее к порядку:

«Если Эвелин тоже нашла свой учебник, мы можем начать».

Или:

«Эвелин Ларсен здесь? В таком случае не мешало бы ей принять участие в занятиях».

И она делала очередную попытку. Написать буквы, которые не хотели ровно стоять на линеечке, или решить задачки, которых не понимала, а вокруг слышалось сосредоточенное жужжание, другие дети сдавали на проверку тетради с решенными задачками и возвращались на место гордые, довольные, разрумянившиеся, и порой казалось, что, проворно складывая после звонка в ранец книги и пеналы, они прятали туда же и уносили с собой и свою радость.

Понятно, она не сидела вечно за одной и той же партой возле окна, над одним и тем же задачником, были и другие классы и другие предметы, конечно же были, ведь однажды она вернулась домой с каким-то нелепым серым вязаньем, которое мать тут же распустила, но в воспоминаниях ей виделась все та же парта, слышалось все то же приглушенное жужжанье вокруг, и вдруг резкий, раздраженный голос: «Присутствует ли сегодня Эвелин Ларсен и если она здесь, не будет ли так добра открыть свой учебник?» После чего все разговоры и возня в классе смолкали и воцарялась выжидательная тишина.

И так до бесконечности, с незначительными вариациями, и никуда было не спрятаться от этого голоса:

— Эвелин Ларсен!

— Да! — вскинулась она, испуганная наступившей тишиной и сдержанными улыбочками тех, что сидели за столиком в середине класса, подхватила сумку и поспешно засеменила к двери, где ее ждал классный руководитель Джимми.

— Трудности начального периода, — сказал он ей и мигнул. Нервно провел рукой по глазам и снова мигнул. И с каким-то даже ожесточением, словно оправдываясь, принялся объяснять, что это за трудности и как он представляет свою задачу, и она на миг даже пожалела его, ну чего он смущается, она же понимает, как трудно такому молодому учителю справляться с целым классом, да еще с Джимми.

При последующих встречах трудности стали уже называться неизбежными, а позже и непреодолимыми, и фрёкен Лунд взяла дело в свои руки. Нисколько не удивляясь, ибо с самого начала была уверена, что так оно и будет, но с некоторым раздражением — ведь теперь пристроить Джимми в соответствующее заведение стало сложнее: он был уже слишком большой, и интернаты вовсе не жаждали его заполучить. Исключительно благодаря упорству и красноречию фрёкен Лунд, он все-таки вновь оказался в интернате. Джимми было тогда одиннадцать лет, как раз тогда он и начал убегать.


Оглушительный телефонный звонок где-то в коридоре ворвался в ее мысли. Она вся сжалась и подалась вперед, всем своим существом вслушиваясь в этот звон, ведь пора бы им уже прийти за ней, и почему это никто не снимает трубку, а телефон звонит, звонит… Они не успеют, эти бегущие шаги, которые застучали наконец по коридору. Нет, все-таки успели.

Но, видимо, звонок не имел к ней отношения, и, просидев несколько минут в напряженном ожидании, она вновь расслабилась. Птица на дереве под больничным окном опять завела бесконечную, из четырех звуков, песенку, а в ней зашевелилось какое-то досадное, отвлекающее от главного, беспокойство: надо было позвонить мужу, он же ничего не знает, можно бы позвонить и отсюда, как это ни трудно ей. Но у нее было такое чувство, что сейчас она должна быть одна, и с некоторым даже облегчением она вспомнила, что муж все реже бывает дома и что он боится этого телефона, который он так не хотел иметь и который приносил только дурные вести. Он может вообще не подойти, даже если он дома, сколько ни звони. Она не встала и не пошла искать, где у них тут телефон. Она не смела оторваться от стула, ведь за ней в любую минуту могли прийти, она даже не вынула сигарету, хотя был момент, когда ей вроде бы захотелось курить, просто сидела и ждала. Со сложенными на: коленях руками и полуоткрытым ртом. Будь здесь мать или сестры, они бы непременно сделали ей замечание: «Закрой рот!»

— У вас нет телефона? — спросила фрёкен Лунд, изучающе оглядев комнату — это был ее первый визит к ним. Она отрицательно качнула головой. — Но как же так, вам просто необходим телефон. Без телефона невозможно никакое сотрудничество, Дункер давно должен был об этом позаботиться.

— Нам телефон не нужен, — заявил муж коротко и неприязненно, и весь прямо ощетинился. — Не нуждаемся мы в телефоне.

— Вот тут вы ошибаетесь, господин Фредериксен, — поправила его фрёкен Лунд, снимая перчатки, усаживаясь за обеденный стол и доставая из сумки блокнот и шариковую ручку. — Телефон вам нужен, и даже очень. Надо, чтобы вы имели возможность позвонить мне, а я вам и чтобы, если потребуется, с вами могли связаться из интерната. Вы не понесете никаких расходов, установку телефона мы оплатим.

— Не в оплате дело… — начал было муж.

Фрёкен Лунд отложила блокнот и подняла на него глаза.

— Что же, скажите на милость, вы имеете против телефона, если вам не придется за него платить?

— Не нуждаюсь я ни в каких телефонах, — упрямо повторил муж.

Все равно как если бы он сказал: «Не нуждаюсь я ни в советчиках, ни в указчиках».

Она с беспокойством поглядела на него, чувствуя, что он вот-вот выпалит что-нибудь такое, что фрёкен Лунд вряд ли придется по вкусу, а она не в силах ему помешать. Фрёкен Лунд тоже смотрела на него выжидательно, не без некоторого любопытства.

— Коли уж на то пошло, коли общество хочет наконец проявить заботу…

Он запнулся, не зная, как выпутаться из непривычно сложной фразы.

— Вот именно, господин Фредериксен, — кивнула фрёкен Лунд. — Вам не кажется, что это самый подходящий случай?

— …так позаботились бы лучше, чтобы мы получили жилье поприличнее, чем эта вонючая дыра. Дерьмо, а не квартира!

Теперь ее взгляд обратился к фрёкен Лунд, умоляя простить мужа за грубость. Обычно он не употреблял таких слов — не часто, во всяком случае, и не в присутствии посторонних. Но фрёкен Лунд не была, по-видимому, ни шокирована, ни рассержена.

— Вас не удовлетворяет ваша квартира? — спросила она.

— Удовлетворяет? Это старое дерьмо! Эта вонючая дыра! Эта гнилая яма…

— Аксель! — взмолилась она.

Но муж разошелся не на шутку.

— Ты уже забыла, как он простужался и болел, когда был маленький, как орал по ночам…

Муж подошел к стене, шлепнул ладонью, и за отставшими обоями шурша посыпалась штукатурка.

— Видите эти потолки? Сырость. Наклеишь новые обои, они сразу станут точно такие же. А пятна на потолке видите? Красиво, правда? А тут… — Он уже был возле окна и тыкал пальцем под раму. — Глядите сами, так и тянет, насквозь продувает. А в уборную захочешь, особенно если ночью, изволь выходить на лестницу, да там еще по коридору…

— Так, ясно, — прервала его фрёкен Лунд, чуть нетерпеливо, будто все это она уже слышала. — Скажите, господин Фредериксен, а вы пытались хлопотать насчет квартиры?

— Пытался, — сказал муж. — Какой толк?

— Понятно. Во всяком случае, я себе записала. Конечно, я не обещаю в ближайшие же дни предоставить вам лучшую жилплощадь, но поглядим, что можно будет сделать. Для начала вам поставят телефон, так что мы с вами сможем общаться, кстати, я рассчитываю, что вы оба, — фрёкен Лунд посмотрела на ее мужа, — будете дома в те дни, когда мы договоримся о встрече.

Это прозвучало как приказ, и муж нехотя подчинился. Он знать не хотел фрёкен Лунд и обычно при ней сидел словно в рот воды набравши и никак не отзывался на ее советы и решения, но все же сидел, похоже, он ее побаивался. Как и телефона, который был установлен в дальнем углу комнаты и по большей части помалкивал, пока вдруг не заявлял о себе — маленькая злобная гадина, — изрыгая огорчительные и причиняющие хлопоты вести: то жалобы на Джимми, то запросы относительно его местонахождения — это когда он стал убегать из интернатов.

— Да подойди же, — требовал муж, хоть бы у нее в разгаре была готовка или стирка. А когда она клала трубку и передавала ему сообщение, в сердцах рычал — Вот проклятый! Только и знает, что людям душу травить.

А однажды позвонила сестра Карен, и это было до такой степени неожиданно, что она несколько раз переспросила, кто говорит, прежде чем до нее дошло, что к чему; с таким же успехом ей мог позвонить президент США, настолько она была не подготовлена к тому, что вдруг понадобится родным — после стольких-то лет.

Умер отец, и было бы желательно, чтобы она приехала и присутствовала на похоронах. В четверг, в два часа. Пусть она запишет, в какой церкви. Они позаботились, чтобы на венке было и ее имя. Приедет ли она самостоятельно или Карлу захватить ее? Быть на месте нужно по крайней мере за четверть часа.

«Карл?» — подумала она и вспомнила, что это был высокий чужой человек, врач, который женился на столь же чужой женщине, ее сестре, и сказала, что она сама может взять такси. Если необходимо, чтобы она приехала.

— Что значит «если необходимо»? — удивился чужой голос, который в далеком, но вечно живом детстве приказывал ей идти в пяти шагах сзади, чтобы не дай бог люди не подумали, что они сестры. — Эвелин, дорогая, извини, но будет очень странно, если ты вдруг не приедешь. Вся семья ведь будет в сборе. Ты поставишь нас в неловкое положение. Ну, хотя бы из уважения к маме…

И она поспешила заверить, что, конечно, приедет, раз им это нужно. Не из тех она была, кто способен поставить других в неловкое положение.

— Кстати, Эвелин… только пойми меня правильно, ты ведь приедешь одна, не правда ли?

Об этом Карен могла бы и не говорить, она вовсе не хотела подвергать мужа такому испытанию, он и сам сказал в четверг утром, сунув под мышку коробку с завтраком и отправляясь на работу:

— Это твоя родня, значит, мне там делать нечего.

Тут она вспомнила, что у самого-то у него родных нет, и на минутку почувствовала, что, как бы там ни было, родня — это все-таки что-то очень важное и хорошо, когда она есть. И поехала одна. Поехала на такси, весьма смутно представляя, в чем ей предстоит участвовать. Лишь однажды, еще подростком, она присутствовала на похоронах дяди, и запомнился ей только длинный белый ящик, заваленный цветами, да новые ботинки, жавшие ногу; может быть, поэтому похороны в ее воспоминаниях удивительным образом переплелись с конфирмацией — тогда ведь на ней тоже были новые тесные ботинки, во всяком случае, это были те два раза в ее жизни, когда она посещала церковь: ни родители, ни муж не были ревностными прихожанами.

Она считала, что выехала заблаговременно и приедет, пожалуй, раньше всех, и была поражена, увидев, что там уже полным-полно одетых в черное людей, группками стоящих перед церковью, ведь ей придется проходить через эту толпу, чтобы добраться до тех, кто зовется ее родней. Пока она дрожащими пальцами рылась в кошельке, чтобы расплатиться с шофером и никак не могла разлепить слипшиеся бумажки, ее снова охватил страх, потому что ее ярко-синее пальто резко выделялось среди темной одежды других, и она почувствовала себя пестрой птицей, по ошибке прибившейся к чужой стае одинаковых черных птиц, которые ее и знать не хотят.

Она стала опасливо пробираться к открытым дверям церкви, люди, казалось, расступались перед ней, и она замечала удивленные взгляды и кивки, которыми они обменивались, эти взгляды больно впивались ей в затылок, но тут две темные фигуры отделились от группы и двинулись ей навстречу с простертыми руками, и она нехотя, скованно дала себя обнять старой плачущей женщине, а потом более молодой, высокой, стройной, в прекрасно сшитом темном уличном костюме, потому что присутствующие этого ждали, и теперь их молчаливое одобрение спектакля омывало ее теплой волной симпатии, и она будто снова слышала, как голое Карен по телефону говорит, что будет очень странно, если она не приедет. Она позволила отвести себя к остальным членам семейной группы и пожала руки троим: мужчине, в котором признала мужа Карен, хотя у него появилась седина на висках и он слегка сгорбился с тех пор, как она в последний раз его видела, очень светловолосой женщине, очевидно Виви, хотя она не помнила Виви блондинкой, и совсем незнакомой личности рядом с ней, очевидно ее новому дружку. У всех у них были серьезные лица и влажные глаза, и все были красивы и таинственно бледны, и она всей душой готова была разделить их горе и быть с ними вместе, а свои собственные пылающие щеки ощущала как что-то неуместное, даже неприличное. Если бы можно было стереть с них этот жар!

Загудели колокола, и она вместе со своей родней прошла под суровые своды церкви, затем по вытертой дорожке главного прохода к переднему ряду скамей, где оказалась между доктором Карлом и Виви — крепкий запах мужского дезодоранта смешивался со слабым ароматом экзотических духов — и в непосредственной близости от белого гроба и огромного венка, перевитого широкой лентой, на которой золотыми буквами сияло и ее имя.

Она сидела не дыша и всем своим существом ощущала близость других и почти ничего уже не боялась, смотрела на тихий свет высоких свечей и слушала звуки органной музыки. Она была среди своей родни, как сказал утром муж, завертывая коробку с завтраком в дождевик и засовывая ее под мышку. Да, это была ее родня,

Роняют рощи свой наряд,

Повсюду смолкли птицы…

Это был один из тех псалмов, которые легко запоминались и всегда нравились ей. Их убаюкивающий ритм и выразительные слова будили воображение, и картины возникали так отчетливо, что она, казалось, видела, как отделяются от сучьев бурые осенние листья и, танцуя, летят над землей, а птицы сидят на ветках и их маленькие грудки еще трепещут от едва смолкшего звука.

За море аисты летят, —

громко, от всего сердца запела она. Карен, пригнувшись, осуждающе посмотрела на нее со своего места, и она испуганно умолкла… и лишь про себя продолжала подпевать хору, и снова почувствовала, насколько неуместно выглядит ее синее пальто рядом с черным кожаным Виви и темным габардиновым плащом врача.

Она опустила глаза и невольно загляделась, заметив, как начищенный лаковый ботинок врача отстукивает ритм псалма, но тот вскоре это обнаружил и, осадив ее взглядом — мол, не смотри, куда не следует, — сердито поддернул складку на брюках, переменил положение ног и перестал отстукивать ритм.

Когда священник подошел к гробу, мать громко заплакала, и слезы побежали от ряда к ряду, по одну сторону от нее рыдала Виви, по другую всхлипывал доктор, а она сухими до рези глазами уставилась на белый гроб и от души хотела бы внести свою лепту, дотянуться до них через невидимую пропасть и хоть бы раз в жизни оказаться вместе с ними, по одну сторону. Она упорно пыталась припомнить отца и видела, как он разговаривает с матерью, с улыбкой поглядывает из-за газеты на Карен, со смехом сажает себе на плечо малышку Виви, и старалась представить хоть какую-нибудь сцену, где участвовала бы и она, а непонятные слова священника мутным потоком текли мимо и только мешали думать, да доктор Карл рядом осторожно сморкался в платок. И вот она увидела строгое лицо отца, склонившееся над нею, его длинный указательный палец с черным пятнышком на ногте, тычущий в тетрадку по арифметике, услышала его раздраженный, готовый сорваться голос: «Неужели ты не можешь понять, я же объяснял тебе эту задачку три или четыре раза! Ты вообще-то понимаешь, что я тебе говорю?»

Ей хотелось припомнить какую-нибудь другую, более приятную сцену, ну хоть одну-единственную, а в памяти возникало все то же. То же строгое, раздраженное лицо, то же безнадежное покачивание головой, и она поняла, что даже мертвые остаются с другими, что все остается по-прежнему, ничего не изменилось и никогда не изменится.

— Ты, конечно, едешь к нам? — сказала Карен, когда все кончилось и они стояли перед двумя такси, ожидавшими у тротуара, и обсуждали, брать ли им одну или две машины: первая была достаточно вместительна и могла взять пятерых, но, если их будет шестеро, придется занять обе. Тетки, дяди, друзья и знакомые родителей разъехались, и она, без горечи или иронии, подумала, что теперь уж ее присутствие вряд ли необходимо, и извинилась: муж рассчитывает, что к его возвращению с работы она будет дома, и ей надо еще кое-что купить к обеду.

— Ему можно позвонить, — сказала Карен. — Впрочем, решай сама.

— Конечно, — сказала она.

Шофер первого такси вышел из машины и стоял ждал, шофер же второго, похоже, собрался уехать, но тут вперед выступил Карл и попросил подождать.

— Нам в любом случае понадобятся оба. Ведь даже если Эвелин решит ехать домой, она поедет на такси.

— Конечно, — снова сказала она и вдруг почувствовала, до чего ей хочется домой, к мужу, в свою квартиру.

— Может, мы наконец тронемся, — нетерпеливо предложила Виви. — Сколько можно стоять, я замерзла. Садись в машину, мама, тогда Эвелин скорее решит, что ей делать.

— Я поеду домой, — сказала она.

Мать опустила ногу, которую было занесла, чтобы влезть в машину, и обернулась к ней, о господи, неужели снова обниматься, но мать удовлетворилась тем, что пожала ей руку.

— Заезжай как-нибудь ко мне, Эвелин. И возьми с собой Джимми.

— Хорошо, — сказала она, только чтоб отделаться: ну зачем она поедет к матери и как привезет к ней Джимми, когда он живет не дома.

— Я совсем одна осталась, — пожаловалась мать.

— Но мы же с вами, мама, — сказал Карл, поддерживая ее под локоть и помогая вскарабкаться в машину.

По дороге домой хлынули слезы, которые она не могла выжать из себя в церкви. Закрыв наконец за собой дверь своей квартиры, она почувствовала, как устала и продрогла, даже кофе не помог, хотя она сразу же заварила целый кофейник и теперь сидела и пила большими глотками, грея руки о чашку — словно какая-нибудь прачка, сказала бы мать — и громко и шумно отхлебывая. И вспоминала, что она была еще и без перчаток да и без цветов, а Карен и Виви держали по букетику в обтянутых перчатками руках.

Так она и сидела, перед пустой чашкой, и, когда муж вернулся домой, она даже не принималась еще готовить обед. Он повесил на вешалку в передней кепку, поставил на кухонный столик коробку из-под бутербродов и плюхнулся на стул против нее.

— Ну как? — спросил он. — Намерзлась небось? — И чуть погодя: — Что тебе нужно, так это рюмка водки. — И еще чуть погодя: — Нам обоим это не повредит. Они кого хочешь заморозят, твои сволочные родственнички.

Она так обрадовалась, увидев снова мужа, слыша его участливые слова, что снова расплакалась, пришлось даже оторвать кусочек бумажного полотенца.


— Ну так что вы на это скажете, господин Фредериксен?

Муж выронил спичечный коробок, и сигарета так и осталась незажженной у него во рту. Улыбающаяся фрёкен Лунд сидела за обеденным столом, подперев кулаком подбородок. Муж неловко нагнулся, поднял коробок, чиркнул спичкой, чиркнул еще раз, и в конце концов она загорелась.

— А с чего бы это? — выговорил он наконец. — С чего это вдруг?

— Вы же высказали пожелание иметь другую, лучшую квартиру, разве не так? — Голос фрёкен Лунд звучал гордо и удовлетворенно. — И вот мне посчастливилось подыскать вам такую. Квартирная плата там несколько выше, но я прикинула, что с пособием на квартиру получится вполне приемлемо. Ездить на работу, правда, будет дальше, это естественно. Нельзя же жить в пригороде, на свежем воздухе, да чтобы еще работа была тут же, под боком. Что ж поделаешь, если она в центре города. Но сообщение просто прекрасное, и электричкой, и автобусом, так что с транспортом проблемы не будет. Сама же квартира… Вот я прихватила план, можете ознакомиться…

И поскольку муж не двинулся с места, сохраняя упрямый и недовольный вид даже после того, как она вытащила из сумки листочек:

— Взгляните сюда, фру Ларсен.

Она покорно склонилась над планом, следя за пальцем, двигавшимся по маленьким квадратам и прямоугольникам.

— Здесь вот гостиная, в ней… да, она примерно вдвое больше этой, и еще две комнаты, одна для вас, другая для Джимми, когда он вернется домой. И, само собой, во всех стенах встроенные шкафы. И вполне приличная ванная и туалет. Прямо в квартире. Кухня тоже довольно большая, это очень удобно, правда? Ну и совсем маленький балкон, где можно поставить пару стульев и ящик для цветов, и мусоропровод есть. Стройка не новейшая, но здание вполне добротное, потеков сырости на стенах не будет, за это можно ручаться. Да и район гораздо лучше вашего, ни шума по ночам, ни забегаловок, так что я считаю…

— Нет, — сказал муж. — Не надо.

Фрёкен Лунд, оторвавшись от чертежа, подняла на него взгляд.

— Против чего вы возражаете?

— Не желаю я никуда переезжать. Мне и здесь неплохо.

— Ну, знаете, господин Фредериксен! Не вы ли сами сказали мне, что эта ваша квартира… что вас совершенно не удовлетворяет ваше жилье?

— Не знаю. Может, и сказал. Но я передумал.

— Но для этого у вас должны быть очень веские причины. Ведь чтобы найти вам новую квартиру, пришлось немало похлопотать, и не мне одной.

Муж стоял упрямый как столб.

— Когда парень был маленький — другое дело, — сказал он наконец.

— То есть?

— Да, совсем другое. Он из-за этого болел. И отставал в школе, и вообще.

— Ну, что касается отставания, то квартира тут ни при чем.

Муж не ответил и только упрямо набычился. Она беспокойно переминалась с ноги на ногу. Ну зачем он сердит фрёкен Лунд, она же столько для них сделала. А квартира-то какая, такие они только по телевизору видят. С ванной. С балконом.

— По-моему, господин Фредериксен, вам следует быть чуточку благоразумнее, — снова заговорила фрёкен Лунд со свойственной ей убедительностью. — Я уж не говорю о благодарности, но будьте хотя бы благоразумны. Вы видите, как заинтересовалась ваша жена, так хотя бы ради нее… Уверяю вас, не так легко было найти эту квартиру, ее буквально из-под земли вырыли.

— Ну так пусть она и переезжает. Я не сделаю отсюда ни шагу.

Казалось, он вот-вот расплачется. Больше, чем когда-либо, он походил сейчас на обиженного ребенка. Нет, это не были его обычные капризы. Причины крылись где-то очень глубоко. Даже ей туда не проникнуть. Он ведь так часто проклинал свою квартиру, твердил, что нельзя заставлять людей жить в таких условиях, что никто не может требовать…

Нет, насчет требований это совсем другое, это они с Харри… Однажды Харри позвал его на профсоюзное собрание, а он отказался.

— Только и знаешь лежать на кушетке да с боку на бок переворачиваться, — сказал тогда Харри. — Хоть бы разок сходил, большего от тебя никто не требует.

А муж обернулся к нему, да как рявкнет — никогда он с Харри так не разговаривал:

— Ты вообще не можешь ничего требовать от человека, который живет в такой помойной яме.

И остался лежать на кушетке.

Нет, это был не каприз, не стоило фрёкен Лунд больше и распинаться. Тихонько вздохнув, она простилась с давней мечтой о хорошей квартире, просторной и красивой, в каких живут другие, и мужественно постаралась улыбнуться.

— Ничего, — сказала она. — Как-нибудь и здесь проживем.

— Ну уж нет, извините меня, конечно. Но будьте хотя бы так любезны, подойдите к столу и сядьте. Давайте все-таки посмотрим план.

Муж стиснул зубы и не двинулся с места. Фрёкен Лунд достала из сумочки сигарету, закурила и решительным жестом положила коробок на стол, будто припечатала. Тут он сдался, подошел к столу, с грохотом выдвинул стул и сел чуть в стороне от фрёкен Лунд и этих ее чертежей.

Фрёкен Лунд попыхивала сигаретой. Когда она затягивалась, рот ее становился маленьким и круглым, и рука, державшая сигарету, была маленькая и пухлая. Странно, потому что все остальное у нее было крупное и внушительное, и странно, что раньше она этого не замечала — быть может, просто фрёкен Лунд слишком объемиста, сразу все не рассмотришь.

— Принесите-ка своему мужу пива, тогда, возможно, наши переговоры пойдут успешнее.

Она попыталась поймать взгляд мужа, но он смотрел мимо нее и только кивнул, но так коротко, что она затопталась на месте, не зная, как это понимать, потом поспешила на кухню за пивом, торопливо откупорила и бросилась обратно в комнату, поставила бутылку на стол перед мужем, он стал пить большими глотками, потом тыльной стороной руки вытер рот.

— Ну так чего ради я должен переезжать? — спросил он, отставляя бутылку и стараясь подавить отрыжку.

— Вот это другой разговор. Прежде всего, господин Фредериксен, поглядите на чертежи, я готова выслушать ваши возможные возражения, а затем я изложу мои аргументы «за».

Муж покосился на листок бумаги. Квадраты и прямоугольники, цифры и буквы и мелкие непонятные значки.

— Это что, лифт?

Едва заметная улыбка превосходства тронула уголок рта фрёкен Лунд.

— Лифт тоже есть, господин Фредериксен. На лестнице. А это всего лишь холодильник.

Муж налился краской и, казалось, готов был пустить в ход кулаки. Фрёкен Лунд провела рукой по губам, будто стерев ульгоку, и снова стала вежливым, доброжелательным гидом.

— Сейчас я вам все покажу, господин Фредериксен. Это гостиная, а здесь вы видите еще две комнаты, одна — спальня для вас, другая — для Джимми, он уже слишком большой, чтобы спать в одной с вами комнате.

— На кой ему комната, если он не живет дома?

— Ну зачем так говорить. Когда-нибудь Джимми вернется домой.

— Еще неизвестно, — возразил муж.

— Непременно вернется. Его не станут держать дольше, чем это необходимо, вы прекрасно знаете, и, кстати, будет совсем неплохо, если к тому времени его жилищные условия улучшатся и у него будет собственная комната. Здесь у вас кухня, а вот эти маленькие значки обозначают дверные проемы между комнатами… — Фрёкен Лунд достала из сумки другой чертеж. — А вот план вашего микрорайона, ваша квартира в двести четырнадцатом подъезде — как видите, совсем недалеко от автобусной остановки. Здесь вот у вас местный универсам, а здесь школа и Детский клуб…

— Но это же такая даль, — слабо запротестовал муж, он напряженно морщил лоб, стараясь ничего не упустить из ее объяснений.

— Да, это довольно далеко. Далеко от неблагоприятного влияния улицы, которому здесь Джимми может подвергнуться. Далеко от шума и грохота уличного движения, с которым здесь вы вынуждены мириться… — И словно угадывая его мысли: — А знакомые вас все равно разыщут. Я убеждаюсь в этом всякий раз, как переезжаю с квартиры на квартиру.

Муж встал, покружил по комнате, потом остановился у окна, засунул руки в карманы. С улицы доносились обычные вечерние звуки: гул проезжающих машин, стрекот мопедов, хохот, крики, громкий визг. Позже шум пьяного веселья и ссор из забегаловки за углом усилится, преобладая над всеми другими звуками, разве что сирена полицейской машины на миг перекроет его.

— Но здесь мой дом, — сказал он, точно заупрямившийся ребенок. — Я всегда здесь жил.

— Значит, пора уже сменить обстановку, — заявила фрёкен Лунд. — А что касается переезда…

Что касается переезда, то Харри и другие приятели мужа пожертвовали своим воскресным отдыхом, чтобы помочь им в этом деле. Вернее, предложили пожертвовать. Никто как-то не подумал, что вещей не так много и перевезти и расставить их на новом месте не займет много времени. Помогая друг другу, мужчины снесли вещи вниз, погрузили в машину, которую Харри нанял для этой цели, укрыли сверху брезентом, потом так же дружно таскали все наверх, а когда осталось внести только узел с постелями, цветочные горшки и столовые стулья, присели кто где сумел, выпили пива и выкурили по паре сигарет. В общем, работали весело и с удовольствием.

Она сновала из комнаты в комнату, забегала на кухню, поминутно окликаемая:

— Эй, Эвелин, где ты хочешь поставить обеденный стол?

Или:

— Куда нести кушетку?

И она была счастлива своей нужностью всем, радовалась той ответственности, которую мужчины не долго думая взвалили на нее. Она просто блаженствовала, носясь, разгоряченная, по квартире и отдавая распоряжения: «Стол поставьте здесь… нет, пожалуй, лучше вон там, возле окна» — и слыша свой собственный возглас: «Осторожнее, Харри!», когда горшок со столетником угрожающе заколебался в его медвежьих объятиях и Харри ухмыляясь сделал вид, что роняет его, напугав ее до смерти.

— Чего теперь нести? — крикнул снизу Олуф, и она прокричала, что теперь хорошо бы принести кровати, и с удивлением заметила, как ловко, оказывается, она умеет командовать, вещи поступают в нужном порядке, и даже пожалела, что все так быстро кончилось.

— Вот таким манером, — сказал Харри, отряхнув ладони и нарушив тем самым неловкое молчание. Вся мебель была расставлена по местам, и предметы сиротливо и жалобно взывали друг к другу, затерявшись в огромном пространстве помещения, и выглядели еще более жалкими и потрепанными, чем на старой квартире. — А теперь не мешало бы слегка подкрепиться.

— А, ну да, — всполошился муж. — Не знаю… ты подумала насчет?..

И как же приятно было с гордостью ответить, что, конечно, она подумала, пусть он достанет стаканы и тарелки из того вон ящика, а она мигом приготовит им поесть. И, все еще в радостном возбуждении от переезда, она намазывала бутерброды за новым кухонным столиком, успевая при этом весело командовать мужчинами, которые распаковывали посуду, подбирали использованные газеты и накрывали на стол, и уселась наконец вместе с ними за обшарпанный обеденный стол, который и на новом месте оставался все таким же привычным и уютным. Водка была не слишком холодная, потому что холодильник еще не включили, но пить можно было.

— Ваше здоровье! — провозгласил муж. — И спасибо за помощь.

Дружки кивнули, мол, порядок, о чем речь, и никто не сказал, какая у них прекрасная квартира и до чего же им повезло. В конце концов пришлось мужу сказать об этом самому. Разве они не находят, что квартира просто шикарная? Тут тебе и балкон, и ванна, и хромировна, и фанерованные двери, и прочая дребедень. Или они другого мнения?

Он умоляюще посмотрел на Харри, и тот согласился: да, конечно, квартира вполне приличная.

— Только вот слышимость… — сказал Олуф, и тут она впервые услышала, как гулко отдался звук захлопнувшейся где-то двери и весь дом прямо завибрировал. Позже, когда приятели уехали и они легли спать в своей новой спальне со встроенными шкафами и запахом свежего клея от обоев, эти новые, непривычные звуки не давали ей уснуть, а ведь обычно она засыпала как убитая, несмотря на шум и гам и на улице и в доме. Муж рядом с ней беспокойно ворочался и нетерпеливо брыкался, задевая спинку кровати, и, когда она уже думала, что он наконец угомонился и заснул, вдруг неожиданно вскидывался и снова плюхался на подушку.

— Проклятый бетон, — сказал он чуть не плача.

Микрорайон был вроде такой, как его расписывала фрёкен Лунд, и в то же время не такой. Корпуса были выше и длиннее, и их было больше, чем она себе представляла. Люди приходили и уходили, открывали и закрывали двери и запирались в своих квартирах на ключ, и в корпусах, зияющих огромными слепыми окнами, чуть не целый день была какая-то запертость и воскресная пустота. Ее пугала эта абсолютная пустота и тишина, и, лежа однажды дома больная, она тщетно пыталась уловить хоть малейший звук, который нарушил бы тишину после того, как на лестнице отзвучали шаги последних школьников и входная дверь захлопнулась за утренним почтальоном.

Оживать корпуса начинали лишь ближе к вечеру, когда возвращались с работы мамаши с маленькими детьми в колясках или на багажниках велосипедов, прихваченными по дороге из яслей или детского сада, потом дети постарше возвращались из школы после продленки или из клуба и захватывали асфальтированные дворы с песочницами и всякими приспособлениями для игр. К вечеру дворы просто кишели детьми всех возрастов. В том числе и сверстниками Джимми. Особенно похож на него был один мальчик, высокий, красивый, со светлыми волосами. Она ловила себя на том, что стоит и смотрит на мальчика из кухонного окна, вслушивается в его голос, который, как и у Джимми, начинал ломаться, и улыбается ему, встречаясь случайно в подвале, где она аккуратно пристраивала велосипед, которым обзавелась, чтобы быстрей добираться до автобусной остановки. Она воображала, как вот этот самый мальчик станет товарищем Джимми. Когда Джимми вернется домой и будет, как и другие дети сбегать по утрам по лестнице со школьной сумкой в руках.

А пока он приезжал только погостить, все более угрюмый и неразговорчивый, никогда раньше она его таким не знала. Не проявил он особого интереса и к комнате, которой она надеялась его поразить и заранее предвкушала это удовольствие. Зачем ему комната, сказал он почти словами мужа, если он все равно дома не живет. И чего он пойдет во двор играть с ребятами: во-первых, он здесь никого не знает, и потом, он вообще больше не играет ни в какие игры, что она, думает, он все еще грудной младенец? Так он и торчал дома, читал комиксы или слонялся по квартире и цапался с мужем, а не то просто сидел на стуле, уставясь в пустоту, и только действовал ей на нервы, не желая ничем заняться.

— Ну неужели тебе ничего не хочется? — спрашивала она.

Он лишь пожимал плечами, а чего ему хотеть, и ей вспоминались далекие времена, когда по всему полу в комнате были разбросаны его игрушки, а обеденный стол был завален его рисунками, красками, карандашами, вырезками… Кончалось, как правило, тем, что она давала ему денег на билет в кино и он проводил там целых два часа из того короткого времени, что мог бы пробыть с ней. А она-то так ждала его приезда, так ему радовалась.

— Очень важно, чтобы, когда Джимми приезжает погостить, у вас в доме была теплая, душевная атмосфера, — сказала фрёкен Лунд. — Это поможет ему освоиться с жизнью на новом месте.

Хорошо было ей говорить, а вот как это сделать? Джимми вообще с трудом привыкает к новому, и еще труднее было создать в доме теплую, душевную атмосферу, ведь у Джимми появилась манера холодно и презрительно кривить губы в ответ на все ее попытки что-то предпринять в этом отношении. Даже когда она ставила на стол его любимые блюда, легкая презрительная усмешка была у него всегда наготове.

Хорошим мальчиком его не назовешь, думала она во внезапном приступе страха, оглушительного, как удар. Они не сделали из него хорошего мальчика, как они обещали, а ведь скоро он станет совсем большим, он уже сейчас выше мужа, и на подбородке у него уже пробивается легкий, нежный пушок. А что же дальше? Что будет дальше?

Охваченная паническим страхом, она отпихивала от себя этот вопрос. Люди ведь стараются им помочь, а если не верить в воспитательные учреждения, что же тогда остается?

Фрёкен Лунд сказала, что знакомые их непременно разыщут и на новом месте, но сама же она была первой из старых знакомых, кто отпал, и, к своему удивлению, они ощутили это как утрату. Да, похоже было на то. Им и в голову не приходило, что с переездом на новое местожительство они покидают вверенный ее попечению район и лишаются ее забот, как вдруг она является и представляет им особу, которая отныне будет исполнять ее обязанности, — до того неопытную и беспомощную девицу, что лучше уж было иметь дело с фрёкен Лунд.

Фрёкен Лунд с удовлетворением огляделась в квартире и пожелала им всех благ. Муж недоверчиво уставился на нее.

— Что же это получается — сами же загнали нас сюда, а теперь — будьте здоровы?

Фрёкен Лунд засмеялась.

— Я сделала для вас все, что могла, так что самое время мне сказать вам «будьте здоровы», как вы выразились. Не говоря уж о том, что это не мой район и мне здесь делать нечего.

— Ясно, — сказал муж и больше не проронил ни слова.

Следом за ней отпали приятели мужа. Приехали два-три раза, потом сборища как-то сами собой прекратились.

— Еще бы, черт дери! — рычал муж, защищая своих дружков. — Такая даль. Целое ведь путешествие. Кому охота сюда переться.

И сам стал по пятницам уезжать в город и пропадал до поздней ночи. Она не знала, встречается ли он с приятелями или просиживает часы в забегаловке в их старом квартале, он не говорил, и она понимала, что лучше не спрашивать, но ей и самой не хватало Харри и других его товарищей, и особенно не хватало того приподнятого настроения, которое охватывало мужа в ожидании прихода друзей, и ощущения праздника, воцарявшегося с их приходом.

Да, эти вечера остались лишь в воспоминании. Слишком многое осталось лишь в воспоминании. Когда-то Джимми жил дома, с ними, и когда-то она хоть немножко знала соседей по подъезду, хотя бы ту женщину, которая пила у нее на кухне кофе и с которой она потом при встрече охотно перекидывалась двумя-тремя словами. Когда-то муж каждое утро вставал и уходил на работу, а вечером возвращался, на полчаса позже нее, и вешал в передней свою кепку.


В тот вечер он необычно долго задержался в передней, гораздо дольше, чем нужно было, чтобы повесить кепку и вытереть ноги о половичок. Она подняла глаза от доски, на которой резала лук, гадая, что он так долго там делает, уж не ошиблась ли она, может, хлопнула не их дверь. А когда он вошел, она инстинктивно, словно из чувства самосохранения, провела еще несколько раз ножом и только потом решилась отложить его.

— Ну вот, настал мой черед, — сказал он. — Я теперь безработный.

Он произнес это таким тоном, будто признавался в в каком-то проступке, в чем-то постыдном, и стоял, опустив глаза, и казалось, целая вечность прошла с тех пор, как он уходил на работу с полной коробкой еды и вечером возвращался с пустой.

Он повторил:

— Вот так, работы для меня больше нет. Так по крайней мере они сказали.

Она кивнула. И снова прошла целая вечность, потом она спросила, не хочет ли он пива, а он ничего не ответил, возможно, даже не слышал. Он присел на табуретку, закурил сигарету, а она не знала, готовить ли ей обед или подождать, взяла пачку маргарина но тут же отложила ее и схватилась за нож. Муж наконец не выдержал:

— Да оставь ты к чертовой матери этот лук. Меня уволили! Дали под зад коленом. Не все ли равно теперь, когда мы будем обедать — на пять минут раньше или позже.

— Конечно, — испуганно поддакнула она, снова положив нож. — Конечно, Аксель.

— Говорят: «У нас, к сожалению, больше нет для вас работы, Фредериксен. Нам приходится сокращать производство. Не вы, говорят, один в таком положении, сейчас многие ходят без работы. Будете получать пособие».

— Конечно, — кивнула она.

Муж помотал головой.

— Я же, черт дери, справлялся со своим делом, ни одного дня не бюллетенил, здоровый или больной, а на работу все равно ходил, даже когда меня всего ломало, и ни разу в жизни не опоздал — ни на одну минуту.

— Конечно, — сказала она, это ведь было его гордостью, все эти годы он ставил часы на пять минут вперед, чтобы иметь лишние минуты в запасе.

— Я, дьявол их побери, высказал им все это, не смолчал. «Разве я не справляюсь с работой? — сказал я. — Какие у вас претензии? Или, может, я когда-нибудь опаздывал?» — «Да нет, что вы, просто нет больше работы, вот и все. Вы же будете получать пособие», — сказали они.

— Конечно, — повторила она.

— Конечно, — передразнил он. — Только и знаешь «конечно», да «конечно». Не желаю я задарма деньги получать.

— Ну, может, что-нибудь подвернется, — неуверенно сказала она.

— Черта с два! Кто теперь меня возьмет, раз уж меня выгнали. А я-то нянчился с этим станком, точно с грудным младенцем, вкалывал на них, как не знаю кто…

Она кивнула. Уж лучше бы уволили ее, если непременно нужно, чтобы кто-то из них остался без работы.

— Убивался ради них чуть не до смерти. Знаешь, что они еще сказали?

Она покачала головой, действительно не представляя, что еще они могли сказать.

— «Нет ли у вас садового участка, Фредериксен, или еще чего-нибудь такого, чтоб вам было чем себя занять?» Это же надо!

Муж, сгорбившись, сидел на табуретке, в кухне остро пахло сырым луком.

— Нет, это надо же, садовый участок!

— Может, ты все-таки выпьешь пива? — предложила она.

Муж недоверчиво посмотрел на нее.

— Ты что, совсем дура? Понимаешь ты, о чем я тебе толкую? Пива я и сам могу взять, если захочу.

Время неслышно, капля за каплей, утекало прочь, запах лука стал выдыхаться.

— Разве я не приходил на работу вовремя каждый божий день?

Она кивнула, подтверждая, что, конечно, он всегда приходил вовремя, и вспомнила, как он с жаром уверял, что уж его-то, во всяком случае, не уволят. Работа для него была то же, что для других господь бог или Анкер Йёргенсен[6], а во что же ему верить теперь? Невольно подумалось, что и правда, будь у них садовый участок, совсем другое дело было бы, но она поостереглась сказать об этом вслух. Не стала она также спрашивать, кого еще уволили.

— Олуфа тоже выставили, — сказал муж, словно услышав невысказанный вопрос. — Но от него на заводе толку чуть. Похоже, что…

— Что, Аксель? — подхватила она сочувственно. Чем другим могла она ему помочь, только слушать, ведь он так редко по-настоящему разговаривал с ней, так вот долго и откровенно.

— Похоже, что они все-таки хотели меня оставить, еще бы чуть-чуть… Но потом передумали.

Конечно. Именно так с ними всегда и бывает: «еще бы чуть-чуть…» Еще бы чуть-чуть, и Джимми учился бы в школе не хуже других, еще бы чуть-чуть, и он жил бы с ними дома и его не приходилось бы отсылать то в один интернат, то в другой. Еще бы чуть-чуть, и ее родня признала бы ее мужа. Всегда и везде «еще бы чуть-чуть»…

И вдруг ее пронзила новая мысль, страшная как кошмар. А куда же ему девать все то время, что у него освободится, не может же он целыми днями валяться на кушетке.

— О, Аксель! — с острой жалостью вырвалось у нее.

— Заткнись! — резко оборвал он ее, встал, вынул из холодильника пиво и прошел с бутылкой мимо нее в комнату. — Давай готовь обед, тебе все равно не понять, что это значит.

Но очень скоро она поняла, что это значит.

Это значит, уходя по утрам на работу, оставлять его, спящего тяжелым сном, и, возвращаясь, видеть все более капризным, раздражительным, жалким. Или возвращаться в пустую неприбранную квартиру с объедками на столе — видно, он раза два перекусил, прежде чем отправиться в город, — и поздно ночью слышать в передней его неверные шаги и принимать его вот такого, цепляющегося за стены и мебель, дышащего перегаром, раскисающего в постели.

Обычно она не отвергала его, помня, как добр он всегда был к ним обоим, к ней и Джимми, но иной раз он был слишком уж отвратителен, слюнявый, кисло пахнущий потом, и она не могла пересилить себя, и он чувствовал это — какие-то остатки собственного достоинства в нем еще сохранились — и, тяжело перевалившись на другой бок, тут же засыпал, громко храпя, и утром, когда она осторожно, чтобы не разбудить его, затворяла за собой дверь — пусть поспит, день-то у него вон какой долгий, — спал все в том же положении, будто ни разу за всю ночь не шевельнулся.

Теперь она много времени была предоставлена самой себе, и, сидя в одиночестве дома, она стала — правда, с некоторой опаской и смущением — грезить наяву, и ей становилось легче, как другому легче от того, что где-то в укромном уголке буфета у него припрятана бутылка или коробочка с маленькими белыми таблетками. Она грезила о чуде, все о том же несбыточном чуде, снова и снова. О Джимми, который стал бы вдруг совсем другим и вернулся бы к ней и был бы ей настоящим сыном. Как тот красивый светловолосый мальчик с открытым лицом, который по субботам помогал матери закупать в универсаме продукты. Что-нибудь в таком роде. Однажды она слышала, как мать этого мальчика говорила другой женщине, что сын и в самом деле доставляет ей много радости, и это звучало так прекрасно и так отвечало ее собственным мечтам.

Когда она сидела одна в своей квартире за вечерним кофе, она представляла, что напротив нее сидит Джимми и она спрашивает, как у него дела в школе. «Хорошо, — отвечает он. — Просто замечательно. Все задачки сошлись с ответом».

А когда она плелась из универсама с субботними закупками, он будто шел рядом и нес сумку, и какая-нибудь соседка останавливала ее. «Какой высокий и красивый у вас сын, фру Ларсен. И какой он умница, как помогает вам». И она, счастливая и гордая, отвечала: «Да, мой сын и в самом деле доставляет мне много радости».

— Чего ты скалишься как идиотка, скажи на милость? — спрашивал муж, если он, в виде исключения, оказывался дома и вдруг обращал на нее внимание. — Прекрати сейчас же.

Она покорно убирала с лица улыбку, но из-за плеча мужа ей понимающе подмигивал Джимми: «Скоро он уйдет, мы с тобой останемся вдвоем, и нам будет хорошо».

— Прекрати сейчас же, — повторял муж и трахал кулаком по столу так, что бутылка подпрыгивала. — Того и гляди, совсем рехнешься. Одно уж к одному.

Она прятала от него лицо, бралась за какое-нибудь дело, и ей тут же представлялось, как молодая соседка с красивыми карими глазами останавливает ее на лестнице: «Какой высокий и симпатичный у вас сын, фру Ларсен…»


— Мам.

Она резко остановилась и замерла в ожидании, сжимая руль велосипеда. Что это, она как будто услышала… Взгляд ее перебегал с предмета на предмет, обыскивая полутьму подвала. Но все было тихо, и она уже подумала, что ей почудилось, что она, пожалуй, и правда того и гляди рехнется, как сказал муж. Она облизнула пересохшие губы и все-таки еще подождала.

— Это я.

Она прислонила велосипед к стене и подошла к решетчатой двери кладовки, где он стоял. Взяв его за слегка дрожащую руку, она почувствовала, что и ее начинает бить дрожь.

— Господи, Джимми…

— Ты не отопрешь кладовку? Я здесь немножко побуду, со мной еще один парень… Отопри, а?

— Сейчас, — сказала она. — Сейчас, но…

— Только поскорее. Я уж заждался тебя.

— Неужели ты снова сбежал? — заговорила она в отчаянии. — Зря ты это, Джимми, хуже ведь будет.

— Хватит об этом, мать. Я уже сбежал. Лучше помоги мне. Я скоро уйду, часа через два, за мной зайдет мой приятель, и мы уйдем.

Кто же ему поможет, если не она… Нет-нет! Об этом даже думать нельзя. Надо сейчас же подняться наверх и позвонить в интернат — вот что ей следует сделать. Или фрёкен Лунд. Да нет, фрёкен Лунд не имеет теперь к ним никакого отношения. Тогда той, другой. Молоденькой девушке, у которой такой испуганный вид и с которой так трудно разговаривать. А может, это с ней самой трудно разговаривать?

— Да отопри наконец дверь, — приставал сын. — Мы договорились, что он зайдет за мной сюда. Не могу же я без конца торчать здесь, любой кому не лень может забрести в этот проклятый подвал и обнаружить меня, понимаешь ты это?

— Сейчас, — сказала она, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Сейчас, Джимми, но это не годится. Тебе надо быть в интернате.

— Черт побери. Что мне, силой отобрать у тебя ключи?

Она испуганно попятилась. Это он может. Он выше и сильнее ее.

— Сейчас, сейчас, — пробормотала она и добавила в тщетной надежде, что, может быть, удастся его уговорить, если только увести его домой — А ты не хочешь подняться наверх?

— От тебя требуется только одно — открыть дверь. Я ненадолго.

Кто-то с детской коляской спускался по лестнице в подвал. Она как раз нашаривала в сумке ключи, да так и застыла с ключами в руках, прислушиваясь к стуку колес по ступенькам и шумному испуганному дыханию — то ли его, то ли своему собственному. Шаги отдалились, коляска была водворена на место в какой-то кладовке, потом шаги снова приблизились и наконец затихли на лестнице.

— Да отопрешь ты дверь? — шепнул он.

Она кивнула, да, конечно, и отперла.

Он нырнул было в кладовку, но тут же вернулся, выдернул из петли висячий замок и сунул в карман.

— Буду уходить, защелкну.

— Боже мой, ты боишься, что я тебя запру?

— С тебя станется, — спокойно сказал он и сел на старую плетеную корзину, втиснутую в угол вместе со стулом без одной ножки и шаткой этажеркой.

— Так ты не станешь звонить и сообщать обо мне, да?

Она помотала головой, плохо сознавая, что делает и что означает этот ее жест.

— Имей в виду, если позвонишь, ты меня больше никогда не увидишь.

Слова, прозвучавшие как приговор, до того не вязались с его детским лицом, гладкой кожей щек и испуганными глазами, впору улыбнуться, но ей было не до смеха. А он без всякого перехода попросил:

— Может, принесешь мне чего-нибудь поесть? Я голодный.

Это-то она могла обещать ему, хотя бы это.

— Но, Джимми…

Он нетерпеливо помотал головой.

— Кстати, если они меня схватят, я убегу снова, так что это напрасный труд.

И чуть позже:

— Ты иди. Мне здесь хорошо.

Чего уж хорошего, сидеть в кладовке на старой корзине. Нет, не могла она оставить его здесь, все в ней протестовало против этого.

— А твой приятель, я его знаю?

— Ну откуда тебе его знать? — искренне удивился он. — Просто мы с ним оба решили бежать. Он парень что надо, можешь мне поверить. Ему почти шестнадцать.

Это ничуть ее не успокоило. Ни то, что он парень что надо, ни то, что ему почти шестнадцать. И она спросила, не особенно рассчитывая на ответ, как же они себе представляют, куда они теперь направятся.

— Неужели не понимаешь, что этого я тебе не скажу.

— А может, ты вернулся бы в интернат, Джимми, так было бы лучше. Ты…

— Долго ты будешь стоять тут и разговаривать, кто-нибудь ведь может зайти. И не беспокойся ни о чем. Я же сказал, что скроюсь, как только мой приятель раздобудет денег.

— Украдет? — вскрикнула она и испуганно осеклась.

— Тише, мать, — шикнул он на нее. — По-твоему, можно куда-то податься без денег? Не волнуйся, ему просто надо увидеть одного человека, тот ему должен.

Вот этому она при всем желании не могла поверить.

— Иди-ка ты домой, а то отец небось уж гадает, куда ты делась.

— Его, наверное, нету, — рассеянно сказала она.

— А если он дома, что тогда?

Да, конечно, он прав. Надо подняться наверх, выяснить, дома ли муж, если его нет, она вернется в подвал и уведет Джимми с собой. Она уговорит его подняться с ней, накормит, а там, глядишь, и вообще уговорит. Да, уж она постарается.

— Ну ладно, я пошла, — сказала она и не двинулась с места, глядя на своего беспокойного ребенка с озабоченно наморщенным лбом.

— Насчет поесть не забудешь?

— Не забуду. А ты меня дождешься?

— А как же! Я ведь сказал.

— Ну хорошо.

Она притворила за собой дверь кладовки и медленно поплелась к выходу. Мужа не должно было быть дома, господи, хоть бы его там не оказалось, но разве когда-нибудь ее молитвы были услышаны!

— Давно пора, черт возьми, — проворчал он, отворачиваясь от окна, у которого стоял, глядя во двор. — Чем, скажи на милость, ты занималась в подвале все это время? Я уж хотел спуститься посмотреть, что там такое.

— Я встретила одну знакомую, — объяснила она, удивляясь собственной находчивости. — Она просит меня зайти посмотреть ковер, который она только что купила. Схожу после обеда.

— А зачем тебе на него смотреть?

— Ей хочется показать мне его.

— Очень странно. По-моему, у тебя нет здесь ни одной знакомой.

— Почему же, есть, — возразила она, чувствуя сама, как это странно, что кому-то захотелось что-то ей показать. — А теперь я поскорее приготовлю обед, чтобы не задерживать тебя, — поторопилась она отвлечь его от опасной темы.

— Что значит «не задерживать»? Что у тебя на уме?

— Да ничего. Просто обычно ты после обеда уезжаешь…

— А если я никуда не поеду, что тогда?

— Ничего, Аксель.

Ну почему? — нервно билось у нее в груди. Что же это такое? Почему он сегодня не в городе, как обычно? Почему именно сегодня он должен быть дома?

— Может, тебя не устраивает, что я дома?

— Ну что ты! Это прекрасно, ты же сам знаешь. Дай-ка мне пройти, и я займусь обедом.

Он стоял, загораживая вход в кухню, и подозрительно разглядывал ее, но, видно, ему и самому его подозрения показались смехотворными, потому что он вдруг запрокинул голову и громко расхохотался.

— Нет, ей-богу, это уж слишком. Давай готовь обед, это тебе больше подходит.

Надо поскорее приготовить обед. Поскорее. Но руки и ноги плохо повиновались ей. Да и из чего его приготовишь? Сколько дней прошло с тех пор, как он в последний раз являлся домой к обеду, и постепенно она отвыкла регулярно готовить. Сидя одна дома, она частенько обходилась чашкой кофе и парой бутербродов. К счастью, в холодильнике стоит миска отварной картошки в мундире и кусок вареной колбасы. Колбасу она отложила для Джимми. А картошку можно поджарить и залить парой яиц. А потом надо сделать бутерброды для Джимми. Только бы муж не высунулся из комнаты, пока она будет этим заниматься.

Она стала чистить картошку. Пальцы не слушались, нож то врезался слишком глубоко, то соскальзывал с картофелины. И тут зазвонил телефон. Это было как удар между лопаток, от которого падаешь ничком, и она уронила сразу и нож и картофелину и застыла как парализованная.

— Ты что, не слышишь? — заорал муж, и она, с огромным усилием оторвав ноги от пола, поплелась в комнату. Если б мужа не было дома, она бы и не подумала снимать трубку, да, скорее всего, она не сняла бы трубку, пусть звонит…

Как она и догадывалась, это был директор интерната, он сообщил, что Джимми сбежал, и спросил, не появился ли он дома.

— Нет, — ответила она, снова чуть удивившись, как, оказывается, легко врать.

— Вы в этом уверены?

— Да, — сказала она.

Небольшая пауза.

— Хмм. Если он объявится, вы нам немедленно позвоните, договорились, фру Ларсен?

— Да, — сказала она и положила трубку и, прежде чем муж успел задать вопрос, сказала: — Ошиблись номером.

И опять этот непривычный ей подозрительный взгляд, от которого не знаешь куда деться.

— Однако долго же вы объяснялись.

— Он несколько раз переспросил.

Немного успокоившись, она вернулась в кухню и снова взялась за обед, и все время, что бы она ни делала, где-то подспудно ворочалась мысль, что вот он сидит сейчас один в кладовке и никто, кроме нее, не может ему помочь. Под испытующим взглядом мужа она торопливо поела и, едва он успел проглотить последний кусок, встала из-за стола, собрала посуду, подгоняя себя и кляня собственную неповоротливость, и наконец, уже с полиэтиленовым пакетом в руках, крикнула мужу, что ненадолго выйдет, благополучно выбралась из квартиры, спустилась по лестнице в подвал и бросилась по проходу к своей кладовке, думая об одном: там ли он еще.

За это время в кладовке стало темнее, и ей пришлось пробираться к нему ощупью. Он подвинулся, она присела рядом с ним на корзине, протянула ему пакет, он нетерпеливо развернул его и жадно стал есть. Гордая тем, что не забыла прихватить открывалку, она откупорила одну из двух принесенных бутылок кока-колы и поставила на корзину.

— Долго я, да?

— Да нет. Все очень здорово. Ты не звонила?

— Нет, я не звонила.

— Это хорошо. Он дома?

Она кивнула, в его глазах блеснул тревожный огонек.

— Но ты ему ничего не сказала?

— Нет, Джимми. Я ничего не сказала.

Он, довольный, кивнул, и она не решилась начать «обрабатывать» его, пока он ест. Ей всегда доставляло удовольствие смотреть, как он ест, а сейчас он был такой голодный. Что-то он будет есть в следующий раз? А потом?

— У тебя есть хоть немного денег, Джимми? — спросила она, жалея, что не сунула в карман кошелек.

— Кое-что есть. И приятель еще принесет. — И совсем по-взрослому добавил: — Ты не беспокойся, мама. Мы не пропадем. Сумеем сами о себе позаботиться.

Она открыла было рот, чтобы возразить, где, мол, уж вам самим о себе позаботиться, и снова завести разговор о возвращении в интернат, но вдруг почувствовала, что вовсе не хочет помогать тем. Хватит с нее. Пускай сами его ищут. Так им и надо!

— Я, пожалуй, выпью и вторую бутылку.

— Ну конечно.

Она откупорила вторую бутылку и смотрела, как он приканчивает бутерброды, жуя все медленнее и медленнее, вот он допил вторую бутылку, скомкал замасленную бумагу и положил вместе с бутылками в пакет.

— Это тебе лучше взять с собой. — И не дав ей рта раскрыть: — Только не заводи снова эту волынку про интернат. Как-нибудь сам проживу. К тебе, конечно, загляну, ну и вообще…

— Когда же? — шепнула она, невольно поддаваясь его мальчишескому оптимизму, завороженная возникшей вдруг в ее воображении картиной: в один прекрасный день, когда она меньше всего этого ждет, на пороге появляется красивый молодой человек, это ее сын, взявший свою судьбу в свои собственные руки и добившийся счастья и удачи, а потом ей подумалось, что лучше бы всего — пусть жизнь остановит его, пока не поздно, чтоб не пришлось ему голодать, холодать и бедствовать.

— Когда же, Джимми?

— Точно не могу сказать. Как только удастся. А сейчас тебе лучше уйти. Мой товарищ может появиться с минуты на минуту.

Его слова прозвучали бы совсем по-взрослому, если бы не детский, срывающийся голос. Она встала, прошла те несколько шагов, что отделяли ее от двери, и остановилась, чувствуя, что они должны еще что-то сказать друг другу. И не ошиблась.

— Мам…

— Да, Джимми, — сказала она. — Да…

Давно уже не приходилось ей столько раз слышать слова «мама» за такое короткое время.

— Ты сегодня здорово мне помогла, я этого не забуду.

Потом она торопливо поднималась по лестнице домой и, чувствуя себя преступником, тщательно заметающим следы, опустила пакет в бункер мусоропровода, тот с глухим стуком упал на дно.

— Ну как? — осведомился муж, ставя пивную бутылку на журнальный столик, на котором появился еще один кружок в дополнение к бесчисленным прежним.

— Что как?

— Ты же ковер ходила смотреть. Он для пола?

— Да. Очень красивый.

— А какого цвета? — не отставал муж.

— Коричневый, — сказала она равнодушно и присела к столику напротив него, где обычно сидела. И все с тем же ощущением совершенного преступления, будто играя роль в кино или телефильме, взяла у мужа сигарету и неумело затянулась.

Как бы ни обернулось дело с Джимми и его почти взрослым приятелем, ее поступок — чистейшее безумие. Чистейшее. Но они же обещали сделать из него хорошего мальчика и не сделали, а если б она не помогла ему, кто бы ему помог? «Ты здорово помогла мне сегодня, мама». Ты, мама… Поглощенная своими мыслями, она не заметила все нарастающего гнева и возмущения мужа и, когда он наконец грохнул кулаком по столу, едва не подпрыгнула.

— Да что с тобой такое? Чем, черт дери, ты занята и куда ходишь, когда меня нет дома?

— Чем занята? — тупо повторила она. — Когда тебя нет дома?

Она ничего не понимала.

Он привстал и наклонился, приблизив к ней лицо, и она невольно отшатнулась, потому что от него крепко разило перегаром.

— Если ты таскаешься к какому-нибудь подонку, я… я выбью душу из тебя и из него!

— О господи! — вырвалось у нее. — Если б в этом было дело!

— Если б в этом было дело? — вытаращил глаза муж. — Если б в этом…

Его лицо стало наливаться краской, даже по шее пошли пятна. Он занес руку, и она втянула голову в плечи. Вот до чего у них дошло! Но он не ударил.

— В какое дерьмо превратилась наша жизнь, — пробормотал он. — Все летит к чертовой матери.

Она погладила его по руке, точно ребенка, которого надо успокоить, и подумала про Джимми.

— Когда тебя нет дома, я сижу одна, — сказала она.

Он кивнул.

— Что я, не знаю! Конечно, ты сидишь одна.

И глотнул пива. Но тут раздался звонок в дверь, и он рывком вскинул голову, а в глазах снова вспыхнуло подозрение.

— Ну нет, я сам открою. А ты сиди где сидишь.

Он вернулся с двумя полицейскими. Она рукой прикрыла рот, чтобы подавить вздох.

— Сидите на месте, — сказал первый и более внушительный из них почти словами мужа и выставил вперед квадратный подбородок. Квадратный подбородок на квадратном лице. — Вам известно, где находится ваш сын, фру Ларсен?

Второй полицейский выглядел моложе и приветливее, у него был мягко очерченный рот, когда она видела такой рот, ей всегда вспоминался Дункер.

— Нет, — сказала она. — Я не знаю, где он.

— А вам известно, где он должен находиться?

Она кивнула, а второй, с более симпатичным лицом, сказал:

— Да прекрати ты.

— Почему же? Неприятно, должно быть, когда не знаешь, где твой ребенок. Правда, фру Ларсен?

Ее взгляд испуганной птицей метался от одного полицейского к другому, потом к мужу, который стоял столбом, пытаясь сделать вид, будто его здесь вовсе нет, и снова к полицейским и с мольбой остановился на том, что казался более симпатичным и дружелюбным.

— Конечно, — еле выговорила она.

Квадратный ухмыльнулся и заставил ее подождать, прежде чем снова открыл рот.

— А вы хотели бы знать, где он, фру Ларсен?

Она молчала. Никогда прежде она не пыталась кого-нибудь обмануть и сейчас снова поняла то, что знала всегда — что у нее это не получится. Они не дадут себя провести. Это же другие.

— Он в полицейской машине на улице. Вместе с еще одним таким же молодчиком. Вы этого не знали?

Она качнула головой. Нет, этого она не знала, она и представить себе не могла, что они так сообразительны, так расторопны — эти другие. Что им ничего не стоит связаться между собой и разом все уладить.

— Но вам ведь известно, где он был до того, как мы посадили его в машину, верно?

Она снова качнула головой.

— Странно. Разве не вы отперли ему чулан?

И опять она отрицательно покачала головой.

— Жаль. Это ухудшает его положение. Значит, он еще и взломал замок, так надо понимать?

— Нет… он не взламывал…

Квадратный снова ухмыльнулся.

— Интересно. Выходит, замок сам собой открылся. Щелк — и готово, а?

— Кончай, — сказал другой. — Это уж лишнее.

— Ты так думаешь? Скрывать факты и сведения, которые могли бы помочь полиции в ее работе, не положено. Но, может, вам, фру Ларсен, это тоже неизвестно? Зря вы не хотите помочь нам. Что хорошего, если такая вот парочка будет шататься по дорогам или где там еще. С ними может случиться что-нибудь такое, о чем вы позже пожалеете, фру Ларсен.

Она посмотрела на него, встретила взгляд его узких глазок, в которых поблескивал противный смешок, и впервые в жизни почувствовала, что способна ударить человека. И тут же поняла, всей глубиной своей души поняла, как бессилие и отчаяние порождают преступление.

— Ну хватит, — сказал второй полицейский. — Кончай. Хотите вы попрощаться с сыном, фру Ларсен?

— Да, спасибо, — еле слышно шепнула она. — Конечно, хочу.

И это снова был совсем другой Джимми, тот, что сидел, забившись в угол полицейской машины, и нехотя буркнул «пока», не поднимая глаз от ботинок. Рядом с ним сидел плюгавый заморыш, его приятель. Вид у него был отнюдь не бравый. Ему она тоже протянула на прощанье руку, и он как-то неловко скрючился, что должно было, по-видимому, изображать поклон. Потом дверцы захлопнулись, машина уехала, и толпа молодых зевак, собравшихся поглазеть, расступилась, дав ей беспрепятственно пройти в дом.

Муж сидел над только что открытой бутылкой пива. Он с удивлением поглядел на нее и медленно покачал головой.

— Ну, ты даешь, — сказал он. — Это надо же, прятать парня от полиции! Просто с ума сошла.

Она не расслышала в его словах невольного восхищения. Ей казалось, что он сейчас говорит так же, как другие.

Для Джимми нашли новое заведение. «Колония для подростков» писала она теперь на конвертах и посылках, которые отправляла ему. И она благодарила судьбу за каждый день, прожитый без телефонного звонка: ведь он сказал, что все равно сбежит, и она не сомневалась, что так он и сделает. Каждый день, изнывая от страха, она ждала какой-нибудь беды, но такого она не ждала, нет, чтобы такое…


Ей вспомнилось, как она стояла у конвейера и привычным движением одну за другой подхватывала коробки, которые текли к ней непрерывным потоком, и вдруг услышала, как по динамику выкрикнули ее фамилию, и она, словно сработал инстинкт самосохранения, не двинулась с места и механически продолжала что-то делать, будто таким образом можно было как-то отсрочить или вообще отменить неизбежное. Потом женщина, стоявшая у конвейера напротив нее, откинула со лба прядь волос и спросила, разве не ее вызывают и почему она не идет.

Незнакомый человек за столом в стеклянной «клетке» начальника цеха поднялся, когда она вошла, и сообщил, что он из полиции. И когда она села, стал рассказывать, что произошло. Как Джимми сбежал из колонии, как он угнал на шоссе машину, а водить ее не умел… Говорил он медленно, видно было, что ему это неприятно. Когда он замолк, отупение милосердно укрыло ее, точно ватным колпаком, а жизнь вокруг продолжалась, все такая же деятельная, хлопотливая, будто ничего не случилось.

Но рано или поздно роковой миг настанет, и она должна быть готова, и, услышав в коридоре приближающиеся шаги, она уже знала, может быть оттого, что окружающее сразу куда-то отодвинулось, — вот оно! И она встала раньше, чем открылась дверь, и ничуть не удивилась, что их было двое, тех, что пришли за ней, что позади женщины в белом халате маячил силуэт человека в форме, ибо тут же вспомнила, как еще утром говорили, что при опознании должен присутствовать представитель местной полиции. Кстати, она тогда сразу поняла трудное слово «опознание», хотя в прошлом оно ей не встречалось. Тогда она тут же забыла его, но сейчас снова вспомнила. И подумала, что, вероятно, этого человека и ждали, и вот он, значит, пришел. А может, они решили немножко привести Джимми в порядок, смыть кровь с лица, чтобы не так сильно ее травмировать.

Да, теперь она была готова.

От сухости першило в горле, и кожу на лице стянуло. Она лишь мельком взглянула на тех двоих в дверях. Она их не боялась и ничего от них не ждала, и то ли не осталось в ней прежней робости и смирения перед другими и благодарности к ним, то ли дружеские слова утратили для нее свою цену, но она плохо слышала, что говорит медсестра, хотя в ее словах было и тепло, и дружелюбие, и такт, как положено при разговоре с близкими родственниками.

— Вы можете пройти, фру Ларсен, у нас все готово.


Интернаты | Башня на краю света | _______________________