home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 44

Дальние окрестности озера, куда не доносились вопли воднолыжников и оседлавших надувные «бананы» подростков, были тихи и безмятежны – ничто здесь не нарушало покоя дремлющих зеленых холмов и старинных кладбищ на их отлогих склонах. Сто с лишним лет назад, когда жителям Бертона стало известно, что город будет затоплен и окажется на дне рукотворного озера, они начали хоронить своих близких на склонах ближайших холмов, чтобы вода не добралась до дорогих могил. Некоторые даже выкапывали полуистлевшие гробы предков, погребенных в зоне грядущего затопления, и перевозили в холмы на мулах, телегах и ручных тачках. Солдаты армии конфедератов, дети, погибшие в годы эпидемий, младенцы и их умершие в родах матери, а также многие, многие другие обрели, таким образом, новое вечное пристанище в тени лесов и рощ, которые делают окрестные холмы столь живописными. Увы, лихорадочное строительство последних лет привело к тому, что большинство кладбищ оказалось в окружении жилых домов и участков, так что теперь стало почти невозможно объехать озеро по периметру – безразлично, в лодке или на машине – и при этом не наткнуться на десяток кладбищ. Туристам это было, пожалуй, даже любопытно, но мне казалось, что мертвецам это вряд ли может понравиться.

Да и живым тоже не всегда бывает по душе, когда кто-то или что-то нарушает их покой.

Сегодня, впрочем, я сам вел себя как турист, направляя катер туда, куда влекло меня мое ленивое любопытство, вспугивая скользящих по воде уток, которые, впрочем, не улетали далеко, а лишь раздавались в стороны, давая мне дорогу. Зеленоватая поверхность озера была гладкой, как стекло, и в ней отражались облака. Нос катера легко резал воду, и сверкающие брызги, то и дело попадавшие на лакированное дерево обшивки, стремительно скатывались обратно – совсем как дождевые капли, скользившие по глянцевитым листьям магнолий возле дома, в котором я вырос.

Нам с Эммой было лет по тринадцать, когда однажды я спросил у ее матери, можно ли нам вместе пойти на роликовый каток.

Мисс Надин уперлась кулаком в бок, бросила быстрый взгляд в кухонное окно, за которым Чарли, укрывшийся в своей древесной крепости, палил из бластера по плохим парням, и поднесла палец к губам.

– Только не позволяй ей слишком возбуждаться, – попросила она. К этому времени я хорошо знал, что значат эти слова: «Присматривай за ней и не давай ей утомляться».

Иногда мне кажется, что Эмма всю свою жизнь провела за железными решетками, заборами и оградами из колючей проволоки, которые возводили вокруг нее другие. Тебе нельзя того, тебе нельзя этого – эти слова Эмма слышала по нескольку раз в день, и, хотя они говорились лишь потому, что близкие стремились уберечь ее от неприятностей, ей от этого было не легче. Я не собираюсь никого обвинять – мы все думали и чувствовали одно: Эмму необходимо беречь. Порой, однако, это выглядело так, словно она была тончайшей фарфоровой чашечкой, и все мы только и делали, что убирали ее на полку, чтобы ненароком не разбить. И так – на полке – проходила вся ее жизнь. Бывали дни, когда Эмме в прямом смысле не давали самой налить себе воды – так берегли ее родные.

Я тоже старался ее беречь.

Мисс Надин сама отвезла нас на каток. Мы купили билеты, надели и зашнуровали ролики, сели на скамейку и стали ждать. И вот диджей включил медленную музыку, под которую на каток обычно выходили пары, и я, взяв Эмму за руку, вывел ее на площадку. На коньках она стояла не слишком уверенно: сначала слегка покачнулась, потом повернулась ко мне и жестом робким и доверчивым положила руку мне на плечо. Мы сделали восемь кругов под плавную лирическую мелодию, и все это время Эмма не переставала улыбаться.

Потом медленная песня закончилась, и вместе с ней закончилось время для катания пар. Снова заиграла быстрая музыка, на площадку выскочили конькобежцы-камикадзе, как называла их мисс Надин, и я снова усадил Эмму на скамью. Она тяжело дышала, но с ее лица не сходила счастливая улыбка. Эмма светилась, давно я не видел ее такой. Она здорово вымоталась и нуждалась в отдыхе; возможно, ей следовало прилечь, чтобы восстановить потраченные силы, но по ее лицу я отчетливо видел, что сегодняшний день принес ей куда больше пользы, чем месячный курс лекарств. В глазах ее снова зажглись огоньки, и я понял, что, как бы она ни чувствовала себя физически, за сегодняшний вечер ее надежда еще больше окрепла.

Когда я опустился на колени, чтобы помочь ей развязать шнурки, Эмма коснулась моего плеча, а когда я поднял голову – прижала ладони к моим щекам и поцеловала. Я имею в виду – не просто чмокнула, как делала, к примеру, моя мать, когда по утрам отправляла меня в школу, а поцеловала по-настоящему. Ее губы были горячими и влажными, руки слегка дрожали, и это сказало мне больше, чем любые слова.

Потом мы сдали ролики, купили по стаканчику колы и, сев у выхода, стали ждать мисс Надин.

Этот день я запомнил по двум причинам. Первая это, конечно, поцелуй. И поныне – стоит только закрыть глаза – я часто ощущаю губы Эммы на своих губах. Даже после того как мы поженились, не проходило дня, чтобы она не заключила мое лицо в ладони и, глядя в мои усталые, встревоженные глаза, не поцеловала меня так, как умела только она.

А еще в тот день я узнал то, о чем не говорилось ни в одной из моих книг и чему не могли научить меня лучшие преподаватели и профессора. Медицина – как и любая другая наука – не может дать человеку надежду, которая, словно прекрасный цветок, растет и расцветает, только если каждый день поливать его чистой ключевой водой. Да, я по-своему заботился об этом цветке, я тратил уйму сил и времени, чтобы укрывать его от морозов и защищать от непогоды. Я готов был пересадить ему новый стебель и новую корневую систему, но за всей этой суетой я, по-видимому, просто забыл его поливать.


* * * | Когда поют сверчки | * * *