home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

– Расскажите, что же случилось с Патриком и Франсис Айв, – начал я разговор, когда чай был заварен и налит в чашки, а мы с Маргарет уселись у огня в ее длинной узкой гостиной.

Именно так она назвала эту комнату, хотя, судя по количеству книг, ее скорее следовало считать библиотекой. Одну стену занимали три портрета – два рисованных и один фотографический – одного и того же мужчины с высоким лбом и кустистыми бровями. Я решил, что это, должно быть, и есть покойный муж Маргарет, Чарльз. Его утроенный взгляд смущал меня, и я сел к нему спиной, лицом к окну. С моего места открывался превосходный вид на могилу Патрика и Франсис, и я решил, что именно здесь обычно сидит Маргарет, неся свою добровольную вахту.

Вот только сонет с такого расстояния был неразличим. Я позабыл его весь, кроме одной строки – «Прекрасное обречено молве», – которая прямо-таки засела в моей памяти.

– Нет, – ответила Маргарет Эрнст.

– Нет? Вы не расскажете мне о Франсис и Патрике?

– Да, но… что может измениться до завтра?

– Мне нужно время подумать.

– Дело в том…

– Сейчас вы скажете мне, что вы полицейский, работаете над делом об убийстве и я обязана рассказать вам все, что знаю. Но какое отношение имеют к вашему делу Франсис и Патрик?

Мне и самому надо было бы поразмыслить, прежде чем давать ответ, но не терпелось увидеть, как она отреагирует на то, чего я не успел поведать Виктору Микину, и чего, она, следовательно, не могла знать.

– У всех трех жертв во рту было найдено по золотой запонке, – сказал я. – Все три запонки были помечены инициалами Патрика Айва: Пи Ай Джей. – Ей, как и Пуаро, я объяснил, что центральный инициал, самый крупный, означает фамилию. В отличие от моего друга-бельгийца, Маргарет Эрнст ни на секунду не заподозрила, что цивилизация катится в тартарары, раз уж такая перестановка инициалов стала возможной. Эта новость вообще не вызвала в ней ни шока, ни удивления, что показалось мне необычным.

– Теперь вы понимаете, почему я интересуюсь Патриком Айвом? – спросил я.

– Да.

– Так вы расскажете мне о нем?

– Как я и говорила: завтра. Хотите еще чаю, мистер Кэтчпул?

Я сказал, что хочу, и она вышла из комнаты. Оставшись один, я задумался над тем, не следовало ли мне сразу предложить ей называть меня Эдвардом и не поздно ли сделать это сейчас. Я раздумывал над этим, прекрасно зная, что ничего такого все равно не скажу, и она так и будет обращаться ко мне «мистер Кэтчпул». Это одна из самых бесполезных моих привычек: размышлять о том, что мне следовало или не следовало предпринять, прекрасно зная, как я поступлю на самом деле.

Когда Маргарет вернулась, неся чай, я поблагодарил ее и попросил рассказать о Харриет Сиппель, Иде Грэнсбери и Ричарде Негусе. Преображение было разительным. Без лишних церемоний она выложила мне столько подробностей о двух из троих жертв преступления, что хватило бы на несколько страниц. К моей досаде, блокнот, который я привез с собой в Грейт-Холлинг, остался лежать в чемодане в номере гостиницы «Голова Короля». Оставалось напрягать свою голову и память.

– Если верить деревенским легендам – а число им легион, – то раньше у Харриет был чудо что за характер, – начала Маргарет. – Добрая, щедрая, всегда с улыбкой, веселая, готовая помочь друзьям и соседям, о себе она думала в последнюю очередь, – святая, да и только. Плохого слова ни о ком не говорила; все, что ни случалось с ней, всегда было только к лучшему. Святая простота, как говорят некоторые. Я не очень этому верю. Такое совершенство, какой изображают Харриет-до-Перемены, просто не встречается на свете. Наверное, такой она запомнилась деревенским по контрасту с тем, чем стала потом… – Маргарет нахмурилась. – Возможно, на самом деле она и не кидалась из одной крайности в другую, просто когда люди что-нибудь рассказывают, то исподволь приукрашивают свою историю, добавляют ей драматизма. С другой стороны, потеря мужа, да еще в столь юном возрасте, способна испортить любой характер. Харриет была предана своему Джорджу, а он, говорят, был предан ей. Он умер в одиннадцатом году, в возрасте двадцати семи лет, – взял и в один прекрасный день упал на улице замертво, хотя до того был здоров как бык. Кровяной сгусток закупорил какой-то сосуд в мозгу. Харриет овдовела в двадцать пять.

– Наверное, это было для нее ударом, – сказал я.

– Да, – согласилась Маргарет. – Потеря такого масштаба может оказать сильнейшее влияние на любой характер. Интересно, что некоторые говорят о ней как о наивной простушке.

– А вы так не считаете?

– Наивность предполагает ложно-оптимистическое представление о жизни. Когда человек верит в то, что мир вокруг него добр, а потом с ним вдруг случается подобная трагедия, он может испытать не только печаль, но и обиду, и даже гнев, как будто его обманули. И конечно, когда человеку доводится много страдать самому, ему становится легко обвинять и преследовать других.

Я пытался скрыть свое глубочайшее несогласие с ее словами, когда она добавила:

– Не всем, только некоторым. Извините. Вы ведь привыкли винить во всем только себя, не так ли, мистер Кэтчпул?

– Да я, в общем-то, никого не обвиняю, – ответил я, забавляясь. – Значит, я должен понимать вас так, что потеря мужа оказала негативное влияние на характер Харриет Сиппель?

– Да. Я никогда не знала Харриет доброй, милой. Известная мне Харриет Сиппель всегда была злопамятной ханжой. Она ненавидела весь мир и всех, кто в нем жил, считала своими врагами, не заслуживающими ничего, кроме подозрений. Она видела происки зла во всем и вела себя так, словно именно ей было поручено раскрыть его и нанести ему поражение. Стоило в деревне появиться кому-то новому, как она тут же начинала подозревать, что за ней или за ним водится какой-то отвратительный порок. Она рассказывала о своих подозрениях всем, кто не отказывался ее слушать, и подбивала их искать в поведении человека признаки этого порока. Поставьте перед ней святого, она и у него нашла бы грешок. А если такового, вопреки ожиданию, не оказалось бы, она не погнушалась бы выдумать его сама. После смерти Джорджа для нее не было большей радости, чем обличать зло в других, как будто от этого она сама становилась лучше. Как у нее сияли глаза, когда ей удавалось разнюхать новую гадость…

Маргарет передернуло.

– Можно подумать, что сплетни заменили ей мужа, до того она к ним пристрастилась. Но это была темная, разрушительная страсть, порожденная не любовью, а ненавистью. Однако хуже всего было то, что люди тянулись к ней, прислушивались к ее словам, поддерживали ее, когда она хулила других.

– Почему? – спросил я.

– Никто не хотел следующим попасть ей на язычок. Все знали, что Харриет всегда найдет себе жертву. По-моему, она не прожила бы и недели, если бы ей вдруг не на кого стало изливать свою злость.

Мне вспомнился молодой очкарик и его слова: «Никто не хочет быть следующим».

Маргарет продолжала:

– По ее знаку прихлебатели принимались перемывать косточки кому угодно, лишь бы она не трогала их самих, не вспоминала про их делишки. Таково было представление Харриет о дружбе: кто вместе с ней поливает грязью повинных, с ее точки зрения, в грехе, большом или малом, тот и друг.

– Женщину, которую вы описываете, просто должны были убить, рано или поздно.

– Вот как? А по-моему, женщин вроде Харриет убивают недостаточно часто. – Маргарет подняла бровь. – Вижу, я снова вас шокировала, мистер Кэтчпул. Полагаю, что, как супруга викария, я не должна говорить подобных вещей. Я стараюсь быть хорошей христианкой, но у меня, как у всех, есть свои слабости. Моя заключается в том, что я не умею прощать тех, кто не умеет прощать. Противоречивое заявление, не так ли?

– Похоже на скороговорку. Не возражаете, если я задам вам вопрос: где вы были в прошлый четверг вечером?

Маргарет вздохнула и поглядела в окно.

– Там же, где и всегда: сидела на вашем месте и смотрела на кладбище.

– Одна?

– Да.

– Спасибо.

– Хотите, чтобы я рассказала вам про Иду Грэнсбери?

Я кивнул, не без внутренней дрожи. Интересно, как я буду себя чувствовать, если окажется, что все три жертвы убийства в «Блоксхэме» при жизни были злобными чудовищами? Слова «Да не покоятся они в мире» промелькнули у меня в памяти, а с ними рассказ Пуаро о его встрече с Дженни и о том, как она сказала, что с ее смертью справедливость наконец восторжествует…

– Ида была жуткой ханжой, – сказала Маргарет. – Ее отношение к другим людям было не менее безжалостным, чем отношение Харриет, но ею двигали страх и незыблемая вера в закон, который нам предписано соблюдать, а отнюдь не страсть к преследованию. Для Иды обличать грехи других вовсе не было удовольствием, как для Харриет. Она видела в этом свой долг доброй христианки.

– Когда вы говорите о страхе, вы имеете в виду воздаяние свыше?

– Да, и это тоже, но не только, – сказала Маргарет. – Разные люди по-разному воспринимают закон, каков бы он ни был. Прирожденных бунтарей вроде меня раздражают любые ограничения их свободы, в том числе самые разумные; но есть и те, кто приветствует само существование правил и даже их насильственное насаждение, потому что с ними они чувствуют себя спокойно. В безопасности.

– Такой была Ида Грэнсбери?

– Думаю, что да. Сама она так о себе не сказала бы. Она всегда представляла себя принципиальной женщиной, ни больше, ни меньше. У Иды не было простых человеческих слабостей! Мне жаль, что она умерла, хотя она и потворствовала непоправимому злу при жизни. В отличие от Харриет, Ида верила в искупление грехов. Она хотела спасать грешников, а Харриет хотела только обличать их и чувствовать себя чистой по сравнению с ними. Я думаю, Ида простила бы любого грешника, лишь бы тот покаялся. Она чувствовала себя уверенно, действуя в рамках закона, предписанного христианину. Это поддерживало ее картину мира.

– Какому злу она потворствовала? – спросил я. – Кому оно было причинено?

– Приходите и спросите меня об этом завтра. – Тон у нее был добродушный, но твердый.

– Патрику и Франсис Айв?

– Завтра, мистер Кэтчпул.

– А что вы можете сказать о Ричарде Негусе? – спросил я.

– К сожалению, почти ничего. Он покинул Грейт-Холлинг почти сразу после нашего с Чарльзом приезда. По-моему, он пользовался авторитетом в деревне – люди прислушивались к его мнению, обращались к нему за советом. О нем и сейчас говорят здесь с большим почтением, все, кроме Иды Грэнсбери. Она никогда не вспоминала о нем с тех пор, как он оставил ее и деревню.

– Кто принял решение расстаться: она или он? – спросил я.

– Он.

– Откуда вы знаете, что она никогда не вспоминала о нем после? Может быть, она только при вас не вспоминала, а с другими о нем говорила?

– О, со мной Ида не стала бы говорить не только о Ричарде Негусе, но и вообще ни о чем. Я знаю лишь то, что мне рассказал Амброуз Флауэрдейл, деревенский доктор, самый надежный человек на свете. Амброуз слышит все, что происходит в деревне, когда не забывает оставить дверь своей приемной приотворенной.

– Это тот самый доктор Флауэрдейл, о котором мне не следует помнить? Полагаю, запрет распространяется и на его имя?

Маргарет проигнорировала мое язвительное замечание.

– Я знаю из надежного источника, что, когда Ричард Негус ее бросил, Ида приняла решение забыть его и не вспоминать даже словом, – сказала она. – Она ничем не выдавала своих переживаний. Люди на это замечали: какая она сильная и решительная. А она выразила намерение впредь отдавать всю свою любовь одному Богу, убедившись в том, что Он более постоянен, чем мужчины.

– Вы бы удивились, узнав, что Ричард Негус и Ида Грэнсбери вместе пили чай в номере отеля в Лондоне в прошлый четверг вечером?

Маргарет вытаращила глаза.

– Услышь я, что они пили чай вместе, вдвоем, – да, я бы сильно удивилась. Ида была из тех, кто, раз проведя черту, никогда ее не переступит. Судя по тому, что я слышала о Ричарде, он был такой же. Решив, что Ида не годится ему в жены, он вряд ли переменил бы свое мнение, да и Ида снизошла бы до совместного чаепития не раньше, чем он упал бы перед ней на колени, униженно умоляя о встрече.

Помолчав, Маргарет продолжила:

– Но раз Харриет Сиппель оказалась в том же отеле, полагаю, что и она присутствовала на том чаепитии?

Я кивнул.

– Что ж. Значит, им надо было обсудить что-то настолько важное, что все прежние разногласия отошли на второй план.

– Вы можете предположить, что бы это могло быть?

Маргарет снова посмотрела в окно на ряды могил на кладбище.

– Возможно, предположение появится, когда вы придете навестить меня завтра.


Глава 10 Прекрасное обречено молве | Эркюль Пуаро и Убийства под монограммой | Глава 11 Два воспоминания