home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



23

Уилл не мог примириться с отказом Луизы выйти за него замуж. С течением недель этот вопрос стал причиной неизменных споров, таких же жарких, какими были их страстные ночи.

— Почему? — в который раз спросил он. — Какая разница, когда ты овдовела, давно или недавно? Не станем считаться со сплетнями, давай обвенчаемся.

— Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом, — упрямо ответила она, решив на этот раз сдержать свое раздражение. — Я уже говорила, что больше никогда не выйду замуж.

— А как же Поль Мишель? Мы уважаем друг друга. Он должен жить в полноценной семье.

— Однажды я уже вышла замуж по этой причине и не собираюсь поступать так во второй раз. — Луиза глубоко вздохнула. — И потом, он все равно почти не будет бывать дома. Я пообещала ему, что отправлю его в школу во Францию, как только он научится читать и писать по-французски. Он старается изо всех сил. Я выбрала парижскую школу-пансион. Выходные он сможет проводить с Катрин. Но сначала мы вместе с ним съездим к ней на каникулы. Я планирую отбыть через неделю-другую.

Мысль о том, что она уедет, была невыносима. Уилла мучил давний затаенный страх, что рано или поздно прошлое отнимет ее у него.

— Умоляю, не торопись с решением. Ехать во Францию сейчас было бы безумием. По всей стране мобилизуются войска, а прусские армии уже собираются на границах с целью совершить нападение. Война может разразиться в любую минуту.

— Я понимаю, но война будет вестись далеко, на прусской территории. Полю Мишелю ничто не будет угрожать в Париже.

— Нельзя быть такой самонадеянной! — бушевал Уилл, доведенный до бешенства страхом потерять ее. — Твой император уже не может командовать войсками. Его здоровье давно подкосилось, а от болей он едва может держаться в седле. Это благодаря его политическим промахам и безрассудству в международных делах, которым очень потакала его царственная супруга, Франция настроила против себя всех своих бывших союзников. Неужели ты думаешь, что Бисмарк стал бы провоцировать твою страну на войну, будь она такой же мощной державой, как когда-то. Опомнись, Луиза! Твоя славная Вторая Империя доживает последние дни! Достаточно одного выстрела из прусской пушки, чтобы обвалился весь фасад!

Но Луиза ему не верила. У нее перед глазами возникал образ того Парижа, который она знала — яркого, прекрасного, богатого и могучего символа императорской эпохи, которому суждено, подобно лампаде, до скончания времен освещать не столь блистательные режимы. И потом, ничто не сможет помешать ей сдержать данное сыну обещание, даже если ради этого придется пойти на огромную личную жертву и жить с ним в разлуке.

Незадолго до отъезда Луизы с Полем Мишелем Франция объявила Пруссии войну. Уилл возражал до последней минуты, но Луиза, пребывавшая в радостном возбуждении от предстоящей встречи с Парижем, не слушала его увещеваний. И только Поль Мишель догадался, в чем дело.

— Это я останусь во Франции, чтобы учиться там в школе, сэр. Мама не останется. Она скоро к вам вернется.

Уилл смотрел вслед отплывающему пароходу. Он еще долго стоял у причала после того, как скрылись из виду ее белый платок и соломенная морская бескозырка Поля Мишеля, которой тот без устали размахивал.


Если Уиллу и удалось посеять в Луизе какие-то сомнения, то они исчезли сразу же, как только она увидела свой любимый город, согретый солнечными лучами. Она радовалась, что привезла с собой громадные сундуки, набитые великолепными нарядами, сшитыми по ее собственным рисункам, чтобы воздать должное Парижу, который, к ее глубокому умилению, нисколько не переменился: все так же шелестели густой листвой деревья, сверкала золоченая лепнина, пестрели в окнах горшки с цветами и развевались императорские знамена. В кафе по-прежнему бурлило веселье, по бульварам проезжали прелестные открытые экипажи. На цветочном рынке перед церковью Святой Марии Магдалины бойко торговали розами, гелиотропами, жасмином, гвоздиками и вербеной, насыщавшими своими ароматами теплый воздух. Повсюду были толпы элегантно одетых женщин в крошечных шляпках и развевающихся платьях, за которыми наблюдали праздные гуляки. С момента ее последнего приезда в Париж было построено и достроено множество великолепных зданий, в том числе и величественный новый оперный театр, а в витринах новых магазинов были выставлены всевозможные соблазнительные товары на любой вкус. На всех улицах маршировали, ехали верхом и в фургонах солдаты, некоторые просто прогуливалась, чтобы в последний раз насладиться видом достопримечательностей. У нее невольно сжалось сердце при виде небесно-голубых мундиров Са-Гард, когда они с сыном проехали мимо Тюильри по пути в уютную маленькую квартирку Катрин.

И снова была бурная встреча со старой подругой, которая была вне себя от радости при виде Поля Мишеля. Луизу обеспокоил больной вид Катрин.

— У тебя нездоровый вид. Ты еще больше похудела. Что случилось?

Катрин с трудом удалось разубедить ее в ужасных подозрениях. На обратном пути из Англии во Францию она стояла на палубе, чтобы избавиться от мучительных приступов морской болезни, и простудилась. Да, она лишилась работы, но благодаря тому небольшому содержанию, которое выделила ей Луиза, она ни в чем не нуждается. Нет, беспокоиться не о чем и, разумеется, она будет присматривать за Полем Мишелем, когда по воскресеньям он будет возвращаться из школы. Это уже само по себе будет лечением. Луизе пришлось довольствоваться заверениями Катрин, хотя ее тревоги не рассеялись.

В первую очередь Луиза заехала к Уортам, взяв с собой Поля Мишеля, которому не терпелось вновь увидеться с мальчиками. Выходное платье, которое она надела, было одним из последних ее творений. Сшитое из лионского шелка в бело-голубую полоску, оно было собрано сзади в величественный турнюр, которым так настойчиво соблазнял женщин Уорт, пытаясь отучить их от кринолинов и показав, как можно выглядеть наиболее женственно и соблазнительно, подчеркнув лучшие достоинства женской фигуры. К платью Луиза надела белую соломенную шляпку с завернутым с одной стороны краем, украшенную цветочками и лентами того же голубого кружева, что и ее зонтик. Поднимаясь по хорошо знакомой лестнице в доме номер семь, она увидела свое отражение в одном из изящно обрамленных зеркал и вспомнила, как мечтала в детстве одеваться так же, как королева Франции.

Ее мечта сбылась, а вместе с ней пришло и богатство. Да, они с Уортом проделали долгий путь с того дня, как познакомились в каморке на чердаке.

Луиза не стала извещать Мари о своем приезде в Париж. Мари, несказанно радуясь ее приезду, без конца ее обнимала, целовала и засыпала комплиментами. Жан Филипп с Полем Мишелем снова стали приятелями, будто никогда и не расставались, а вот юноша Гастон держался от них в стороне. И Гастон, и Жан Филлип, носившие теперь прямые волосы и одежду по своему вкусу, а не по прихотям своей матушки, на равных обсуждали с Луизой моду, познакомившись с моделями от-кутюр еще в раннем детстве, и по их разговорам Луиза поняла, что они считают свое будущее неразрывно связанным с отцовским делом. Позже Мари показала Луизе кое-какие работы Жана Филиппа. Он не только унаследовал художественные способности отца в изображении костюмов, но и обещал стать талантливым живописцем и теперь брал уроки у прославленного Коро.

— А Гастон тоже художник? — поинтересовалась Луиза, с восхищением просмотрев работы Жана Филиппа.

— У него сильно развита деловая жилка, — с улыбкой ответила Мари, гордившаяся своими сыновьями. — Когда-нибудь он полностью примет на себя финансовое управление «Мезон Уорт».

Уорт занимал теперь все огромное здание под номером семь. Его партнер Отто Боберг, всегда державшийся в тени, только что отошел от дел, получив огромную прибыль от своей доли в деле, и, хотя они с Уортом всегда находились в прекрасных отношениях, Уорт был счастлив, что теперь он единолично правит империей моды. Недавно Уорт сделал своей эмблемой улитку, существо, не нуждающееся ни в доме, ни в одежде, и теперь весь особняк в Сюрене был украшен улитками. На Уорта работало уже более тысячи человек, и он не пугался войны, которая наверняка продлится недолго и не сможет повлиять на его дело. Многие его иностранные клиенты поспешно бежали из Парижа, но француженки уже заказывали себе платья к балам в честь победы. Больше всего он скучал по своим американским клиенткам. Никто не был так щедр и так податлив, как они.


— Луиза, давай сегодня вечером вместе сходим на оперетту Оффенбаха, — предложила Мари через несколько дней после приезда Луизы. — Уверена, она тебе понравится.

Луиза восторженно слушала яркую красочную оперетту, веселая музыка которой, казалось, в полной мере выражала сущность Парижа, и с наслаждением аплодировала ариям и танцам. В антракте в ложу Мари подошли поздороваться какие-то ее знакомые, и Луиза была в шоке, увидев среди них Стефани. Повинуясь долгу вежливости, Мари расспросила ее про мужа.

— Он уехал сегодня из Парижа, мадам Уорт. Поехал к императору во дворец Сен-Клу. А оттуда они должны будут отбыть вместе с наследным принцем на фронт. — Стефани обернулась и села рядом с Луизой. — Как вы хорошо выглядите, а это платье — просто прелесть. Полагаю, это ваше собственное изобретение? Я время от времени расспрашивала про вас Уортов. Мне говорили, что вы — самая процветающая модистка во всем Лондоне. Я слышала про ваше горе, позвольте выразить мои соболезнования. Вы одна приехали в Париж?

Луиза обратила внимание на ее уверенность и апломб, которых никогда раньше не замечала у Стефани. Казалось, будто огранили мягкий драгоценный камень, и он превратился в жесткую и сверкающую побрякушку.

— Со мной мой сын, — ответила Луиза.

— Вот как? Ему сейчас, должно быть, двенадцать лет. Поль Мишель, не так ли? Память меня не подводит. Призна-юсь с сожалением, что у меня детей нет. А где вы остановились в Париже? Да, эту улицу я знаю. Вы уже показывали своему сыну город?

— Мы уже совершили несколько экскурсий, а послезавтра собираемся съездить в Версаль.

Стефани погладила перья сложенного веера.

— Почему бы вам не взять его в Сен-Клу, чтобы он увидел, как император с принцем-наследником уезжают на войну?

Луиза слегка напряглась, не зная, всерьез ли говорит это Стефани.

— Я слышала, что император нездоров.

— Он — храбрый человек, презирающий боль. Ни один главнокомандующий не смог бы быть лучшим примером для своих солдат.

— Но мне кажется опасным подвергать таким испытаниям наследного принца. — Луиза помнила, что он лишь на несколько месяцев старше Жана Филиппа.

— Его с младенчества учили быть бесстрашным. И потом, вполне естественно, что император хочет, чтобы его юный сын был подле него.

Луиза почувствовала себя в ловушке.

— Я очень сочувствую императрице, — с трудом нашла она подходящие слова.

— Не вы одна. У нее множество врагов среди тех, кто не знает ее так же хорошо, как знают ее друзья. Она все делала во имя Франции, но теперь этому уже никто не верит. — Покидая ложу, Стефани оглянулась через плечо на Луизу. — Не забудьте, что я сказала про Сен-Клу. Для вашего сына это будет интересно.

Когда в зале стали гаснуть люстры, Луиза сбросила защитную маску спокойствия.

— Стефани хочет, чтобы Пьер увиделся с сыном, — сообщила она Мари дрожащим голосом. — Но откуда мне знать, что тот тоже хочет? Может, Стефани просто желает причинить Пьеру боль. Я не могу этого сделать. Не могу.

Мари тихонько вздохнула и возразила.

— По-моему, ты должна это сделать. Мадам де Ган ни за что не стала бы унижать себя подобной просьбой, если бы не думала о благе мужа. Он уезжает на войну, Луиза. И может не вернуться.


Душным пасмурным днем Луиза с сыном стояли рука об руку у входа на маленькую, крытую соломой железнодорожную станцию, обслуживающую Сен-Клу. На отправляющийся поезд грузили целые фургоны багажа, по перрону прохаживались чиновники и офицеры. Но народу было немного. Луиза предупредила сына, что он увидит императора и, может быть, того офицера из Са-Гард, который разрешил ему покататься на своей лошади в Тюильри.

В половине десятого из дворца выехала вереница экипажей. Стоявшие вдоль дороги люди приветствовали их криком, который яростно звучал и в Париже в самый разгар войны:

— На Берлин! На Берлин! Да здравствует император!

Луиза увидела, что императрица сама правит почтовой каретой императора, запряженной пони, и поразилась тому, как он изменился. Он выглядел больным и старым, от той жизнерадостной фигуры, которая некогда гордо возглавляла любые процессии, ничего не осталось. Теперь Луиза догадалась, почему его отъезд старались замалчивать. Люди пали бы духом, увидев его в таком состоянии. В следующей карете ехал наследный принц в униформе, по-юношески взволнованный, и с ним два офицера. Одним из них был Пьер.

Он ее увидел. В небрежном взгляде застыло изумление, он повернул голову и посмотрел ей в глаза, когда проезжал мимо. Буквально через несколько минут она потеряла его из виду, позже он подошел к ней.

— Луиза! Я уж думал, зрение решило сыграть со мной шутку! — воскликнул Пьер. Он постарел, разгульная жизнь притупила некогда четкие черты, но он был все так же красив. Как она могла забыть, что у него точно такие же серо-зеленые глаза, как у ее сына?

— Я и не думала, что мы когда-нибудь снова встретимся, — произнесла она хриплым голосом.

— Я тоже, дорогая. — Он поцеловал ее в щеку. И они отстранились друг от друга, заметив, что у каждого в глазах пронеслись воспоминания. Луиза была ошеломлена, не понимала, как жила без него все это время, как могла дышать и двигаться. Она видела, как Пьер наклонился к Полю Мишелю, разглядывая его в упор.

— Ты здорово вырос с того раза. Ты вырастешь высоким, это видно. Помнишь меня?

Мальчик кивнул:

— Да, капитан де Ган. А Сабля все еще с вами?

Пьер хмыкнул, весьма довольный.

— Да. Жаль только, коня уже отправили в Мец, я бы снова его для тебя оседлал.

— А можно я на нем покатаюсь, когда вы вернетесь с войны?

— А сколько вы здесь пробудете? Я сделаю все возможное, чтобы разбить пруссаков до твоего возвращения в Англию. — Пьер улыбнулся.

— Я не вернусь в Англию, буду только на каникулы приезжать. Я буду учиться в коллеже Сен-Николя в Париже.

— Правда? — медленно проговорил Пьер. — Значит, ты сможешь прокатиться на Сабле, когда окончится война. Если мама разрешит, конечно. — Он вопросительно посмотрел на Луизу.

Она не видела причин отказывать. Раз уж Стефани сама потворствует встречам отца с сыном, то ей больше и желать нечего. Ей необязательно участвовать в каких-то забавах, которые могут прийти им в голову.

— Только по воскресеньям, когда не будет занятий, и если у Катрин не будет других планов. Я вернусь в Лондон сразу же, как только Поль Мишель пойдет в школу, — произнесла Луиза.

Пьер выпрямился, покровительственно опустив руку на плечо мальчика, и спросил:

— Ты, наверно, хочешь посмотреть поближе на паровоз? Мы с тобой еще поговорим на перроне, перед тем как я уеду. — Пьер сделал знак чиновнику и оставил мальчика под его присмотром. Он и Луиза стали прогуливаться среди деревьев. Найти уединенное место оказалось невозможным, их было видно отовсюду. Он сказал, что слышал от Поля Мишеля про ее лондонское ателье, когда они встречались с ним в Тюильри.

— Уверен, что ты по-прежнему процветаешь, — добавил Пьер, — но как твой брак? Ты довольна?

Она ответила, не поворачивая головы, что овдовела.

Они в молчании прошли еще несколько шагов, пока он обдумывал ее слова.

— Значит, никакие личные обязательства больше не связывают тебя с Англией. Поль Мишель будет учиться в Париже. Здесь все твои старые друзья. Среди них буду и я, когда вернусь с войны.

Луиза понимала, о чем он говорит. Он просит, чтобы она передумала, чтобы осталась в Париже и они снова могли бы встречаться, несмотря на все проблемы, которые так и остались нерешенными. Она медленно покачала головой. Пьер остановил ее, взял кончиками пальцев за подбородок и заглянул ей в глаза.

— Я отказываюсь примиряться с тем, что все кончено, — он буквально продышал эти слова, чтобы их никто не мог подслушать. И посмотрел на нее еще пристальней. — Скажи мальчику, кто я. Я хочу, чтобы он знал.

Их прервал чей-то вежливый кашель. Это шедший за ними конюший дал знать о своем присутствии.

— Император собирается садиться в вагон, капитан.

Время вышло. Но Пьер еще несколько секунд настойчиво смотрел ей в глаза.

— Скажи ему! Если уж ты ничего больше не можешь обещать, то окажи мне хоть эту одну-единственную милость.

— Скажу, — взволнованно пообещала она, не зная, правильно ли поступает. Но разве можно отказать человеку, отправляющемуся на войну?

Пьер кивнул, не скрывая своего волнения, и отдал ей честь, отступив на шаг назад. Она смотрела ему вслед, пока он не исчез в толпе придворной челяди, скрывшей садившегося в поезд императора. С жутким шипением императорский поезд начал отходить от маленькой станции. Она видела, как император машет оставшимся на перроне и как трепещет в руках наследного принца белый платок, но Пьера не увидела. Не сомневаясь, что он наверняка увидит ее из одного из этих вагонов, она послала воздушный поцелуй.

По пути в Париж Поль Мишель был как-то особенно молчалив. Он сидел на противоположном углу сиденья и некоторое время глядел в окно. Потом спросил:

— Капитан де Ган — мой отец, ведь так?

Неожиданный вопрос застал Луизу врасплох, но она не подала виду.

— Да, — ответила она спокойно. Раз уж правда вышла наружу, то лучше сказать сейчас. — Он твой отец. Как ты догадался?

— Когда я узнал, что означает слово «ублюдок», то спросил у мистера Расселла, не его ли я сын. Он ответил, что ему бы этого очень хотелось, но нет, и что мой отец — храбрый француз, и я должен им гордиться.

Луиза на секунду закрыла глаза. Милый Уилл. Как это на него похоже — подобрать в такой щепетильной ситуации нужные слова. Она будет вечно ему за это благодарна.

— Да, ты должен гордиться, — подтвердила Луиза. Твой отец не раз получал награды из рук императора за проявленную отвагу. Но мне не совсем понятно, как ты пришел к такому заключению.

Поль Мишель посмотрел на нее снисходительным взглядом, как бы желая сказать, что женщина не в состоянии оценить мужской ум.

— Я вычислил это из всего того, что ты когда-то говорила, потом еще тетя Катрин обронила пару фраз, когда думала, что я сплю. Потом еще тот случай после детского праздника в Тюильри, когда я не мог понять, отчего ты так расстроилась. Ну, я просто сложил два и два. Еще мистер Расселл сказал, что мой отец был военным офицером и что это император помешал вам пожениться. Он сказал, мама, что ты ни в чем не виновата и что я не должен стыдиться того, что родился вне брака. Когда капитан де Ган пожал мне руку на перроне, он произнес: «Прощай, сын мой». Когда императрица поцеловала наследного принца, она приказала ему выполнять свой долг, а капитан де Ган сказал мне: «сын мой».

— Теперь тебе почти все известно. — Луиза показала на место подле себя. — Садись рядом. Я расскажу тебе все, что знаю про дом твоего отца, про его детство и вообще все, что смогу вспомнить и что ты должен знать. — И за те последние километры, что оставались до Парижа, Луиза с сыном сблизились так, как никогда ранее.


Через пять дней император со своими войсками одержал победу в кровопролитной битве на немецкой земле. В Париже хлопали пробки от шампанского, в городе воцарилось веселье, однако это были последние хорошие новости с фронта. Ситуация изменилась почти мгновенно. Французские солдаты были разбиты наголову и отброшены прежде, чем подоспели для подкрепления русские войска. В газетах стали поговаривать о грубых стратегических ошибках и плохой подготовке к сражению. Негодование против императора росло с каждым отступлением, каждым позорным разгромом. Народ был обозлен, и политические враги императора уже не скрывали своего отношения к нему. Луиза видела, как город меняется на глазах, в воздухе стоял столь хорошо знакомый запах революции. Императрица вместе со своим двором вернулась в Тюильри в качестве регентши и стала действовать решительно — объявила военное положение и сделала еще кое-какие шаги, чтобы сохранить династию.

Луиза получила срочное почтовое сообщение от Уилла, который требовал, чтобы они с Полем Мишелем незамедлительно вернулись в Англию, но она не могла этого сделать, даже если бы захотела. Катрин заболела. В первый день учебы Поля Мишеля Катрин стояла под проливным дождем возле соседнего полицейского участка, дожидаясь, когда вывесят последние списки убитых и раненых. Все и так было слишком мрачно, и ей хотелось избавить Луизу от шока, который она испытает, прочитав ужасные новости, набранные бездушной типографской краской. По счастью, Пьера в списках не оказалось, но проливной дождь и холодный ветер подломили и без того слабое здоровье Катрин, и она слегла в постель с лихорадкой.

Стефани тоже просматривала сводки, полученные императрицей, дрожа от ужаса, что может наткнуться на имя мужа. Она вместе с остальными фрейлинами была в Сен-Клу на банкете, устроенном накануне отъезда императора, но ничего не сказала Пьеру о своей встрече с Луизой. Стефани испугалась так же, как тогда, когда увидела, как Луиза с Уортом выходят из Тюильри, она думала, что Луиза вернулась в Париж, чтобы отобрать у нее Пьера. Как он узнал своего сына на детском празднике в честь наследного принца, было для Стефани загадкой. Когда он рассказал ей про встречу, она успокоилась и была благодарна за то, что он искал ребенка, а не его мать. Тогда-то Стефани поняла, что Пьер никогда не подвергнет ее унижению, никогда не бросит ее, ведь и он в таком случае подвергнется остракизму, а женщина с внебрачным сыном разделит его участь отверженного. Правда, Стефани тяжело переживала его бесконечные измены, но теперь у нее появилась и уверенность, которой она раньше не испытывала. Значит, надо проявить благородство и позволить ему видеться с сыном. Детей у нее никогда не будет. Она любит Пьера, знает, как хочет он иметь наследника. Стефани перестала ревновать к Луизе, уверив себя, что он просто привязан к матери своего ребенка.

У Луизы не было времени следить за нарастающими уличными волнениями, но порой до нее доносились обрывки «Марсельезы». Она день и ночь ухаживала за Катрин, опасаясь за ее жизнь. Луиза даже не переживала из-за оставленного в Лондоне магазина. Однажды на пороге дома неожиданно появился Поль Мишель со своим школьным сундучком, Луиза встревожилась, не понимая, почему сын приехал.

— Что случилось? Почему ты не в школе?

— Очень многих учеников забрали родители, поэтому школу на время закрыли, — ответил он, снимая пальто, и добавил, увидев ее по-прежнему изумленное лицо. — Мам, ты что, новость не слышала? Император сдался. Пруссаки захватили в плен и его, и все наши войска.

Она прижала ладонь к горлу.

— Не может быть! Война началась чуть больше месяца назад. Нас не могли победить!

— Но это правда. Говорят, что пруссаки теперь требуют безоговорочной капитуляции Франции.

— Нет! Нет! Где ты это слышал?

— Директор сказал. Надеюсь, мой отец в безопасности. Тете Катрин лучше?

— Нет, боюсь, что нет. Хорошо, что ты вернулся. Мне нужен помощник. Врач уже два дня не приходил, потому что госпитали битком забиты ранеными, которых привезли с фронта, но можно съездить к нему домой за лекарством дли Катрин. Вот ты за ним и съездишь. — Она назвала адрес и велела не задерживаться и постараться узнать побольше новостей.

Поль Мишель поехал к врачу, решив не говорить маме, что на улицах бушуют возбужденные толпы, которые орут, паникуют и срывают с ворот и зданий императорских орлов. Мальчик был в восторге от увиденного на улицах.

Он довольно долго добирался от квартиры врача, останавливаясь по пути посмотреть на стычки и драки, разгоревшиеся между различными группами людей, а потом подобрался к плотной толпе, собравшейся у «Отель де Билль», где в атмосфере полнейшей неразберихи формировалось временное правительство. Он приближался к дому с лекарством в кармане, когда до него, подобно раскату грома, долетел сумасшедший рев — это толпа ринулась к воротам Тюильри.

— Долой императрицу! Да здравствует Третья Республика! Да здравствует Франция!

Поль Мишель понял: Вторая Империя пала. Франция снова стала республикой. Мальчик вспомнил величественную женщину с прекрасным лицом и медно-золотистыми волосами, улыбнувшуюся ему на детском празднике. Он надеялся, что с ней не случится ничего плохого.

В Тюильри все отчетливо слышали гул приближающейся толпы, но Евгения отказывалась бежать. Стефани, трясясь от страха, ждала вместе с остальными в голубом салоне. Преданные советники императрицы за запертыми дверями умоляли ее бежать, пока не поздно. Перед этим они хотели отправить ее к наследному принцу и взять на себя командование, но это привело бы к гражданской войне, поэтому императрица отказалась. Она также приказала не делать ни единого выстрела, чтобы ради ее же блага угомонить толпу. Она оставалась непреклонной и говорила, что из-за нее они не должны проливать кровь.

— В таком случае вам надо немедленно бежать, — говорил ее старый друг граф Меттерних, — даже если вам нет дела до собственной безопасности. Даже вообразить страшно, какая участь постигнет ваших приближенных, когда во дворец ворвется толпа.

Императрица наконец-то поняла, что у нее действительно нет выбора. Она прошла в открывшиеся перед ней двери салона, чтобы попрощаться со своими фрейлинами. Солнце играло в ее роскошных тициановских волосах, в складках шелкового бежевого платья, которое сшил ей Уорт, и накинутой на плечи шали цвета ее любимых фиалок. Все плакали, многие хотели идти с ней, но она отказала всем, кроме мадам Лебретон, которая не была связана семейными узами. Стефани в панике бросилась к ее ногам и стала умолять взять ее с собой.

— Я не знаю, жив ли Пьер или убит. У меня никого нет, кроме вас, ваше величество. Не бросайте меня одну, умоляю вас.

Евгения колебалась. Стефани — крестница императора, поэтому ей угрожает гораздо большая опасность, чем остальным.

— Хорошо, дитя мое. Поторопитесь, накиньте вуаль. Нас не должны узнать.

Евгения переоделась в черное и, закрыв лицо густой вуалью, присоединилась к поджидавшим ее женщинам. В сопровождении Меттерниха и его приятеля, посла графа Нигры, они торопливо спустились во двор. Но, не успели подать к ступенькам простой экипаж, как послышался раскатистый рев — это толпа проломилась через ограждение, отрезав им путь к отступлению. Они торопливо поднялись обратно по длинной лестнице и, пробежав бесконечную череду коридоров, галерей и комнат, подобрались к двери, которая сообщалась с Лувром. Но судьба была против них. Дверь оказалась заперта! А в отдалении раздавалось гулкое эхо толпы, штурмующей вход. Послы тщетно пытались выбить плечами дверь.

Все стремительно обернулись, услышав, как сюда кто-то бежит. К невероятному их облегчению, это оказался слуга, принесший отмычку. Он вставил ее в замок, повернул, и дверь распахнулась. Евгения поблагодарила его и только потом проскочила в дверь вслед за остальными.

Их стремительные шаги звонко отдавались в пустом Лувре, откуда по личному приказанию Евгении были унесены и спрятаны в надежное место все великие шедевры и драгоценности короны. Они галопом слетели по каменным ступенькам. Им пришлось притаиться у величественной колоннады, выходившей на улицу Сен-Жермен л’Оксерруа, чтобы подождать, когда пройдет мимо ревущая толпа.

— Смерть императрице! Смерть испанке!

Притаившаяся у входа Евгения, бледная и гордая, даже не вздрогнула. Как только путь очистился, Меттерних окликнул кеб, и Евгения уже хотела шагнуть в экипаж, как какой-то догонявший толпу оборванец восторженно заорал:

— Вот она! Императрица!

К нему подскочил Нигра, зажал рот ладонью. Кучер глядел перед собой, притворившись, будто ничего не слышал, и Меттерних впихнул обеих женщин вслед за Евгенией. Дверь захлопнулась, Меттерних отступил, взметнулся хлыст — и лошади рванулись вперед, увозя прочь беглянок. Они направлялись домой к одному преданному советнику, жившему на Бульваре Османа, но их постоянно задерживали бушующие толпы, отпихивали экипаж и в бешенстве колотили по нему кулаками, даже не догадываясь, кто в нем сидит. Стефани, боясь, что у нее вот-вот сдадут нервы, яростно кусала губы, чтобы не закричать.

Советника не было дома, и на сумасшедший трезвон дверного колокольчика никто не открыл. Они спустились обратно по бесконечным пролетам, Евгения предложила поехать к другому своему другу, жившему на авеню де Ваграм. Стефани отправили поймать кеб, она в своем близком к истерике состоянии спустилась вниз, но оступилась и подвернула лодыжку. Но сейчас было не время думать о себе, поэтому она влезла вслед за остальными в фиакр, стараясь не потерять сознания от мучительной боли. И снова нужного человека не оказалось дома, все трое стояли на тротуаре в полнейшем замешательстве. Стефани опиралась рукой о стену, боясь наступить на больную ногу. Мадам Лебретон предложила направиться к американскому послу, но никто не смог вспомнить его домашнего адреса. Евгению осенила другая идея:

— Мой американский дантист! Поедем к нему.

Но им пришлось идти пешком, так как денег ни у кого больше не было. Стефани, изнывая от боли, плелась за ними на некотором расстоянии. Как нелепо и унизительно, что императрица, которую совсем недавно все кругом превозносили, вынуждена тщетно обивать пороги и идти по Парижу пешком, так как у нее не оказалось каких-то жалких нескольких франков.

И в третий раз их постигла неудача. Дантист был в госпитале с ранеными, но их пригласили в гостиную. Стефани почти в беспамятстве упала на кушетку и лежала, не шевелясь. Доктор Эванс, вернувшись домой, был ошеломлен, застав у себя императрицу и двух других женщин.

— Я пришла к вам в беде, — спокойно произнесла Евгения. — Мне больше не к кому обратиться. Вы поможете мне добраться до Англии?

Он обрел дар речи:

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы смогли добраться туда в полной безопасности, мадам.

Ночью Стефани не могла уснуть от боли. Доктор Эванс перемотал ей щиколотку, сказав, что у нее очень серьезное растяжение, и ей пришлось примириться с тем, что императрица поедет без нее. Побег Евгении нельзя откладывать ни в коем случае, а Стефани стала бы ужасной обузой, ведь она не может даже встать на ногу. На рассвете, когда часы пробили пять, Стефани распрощалась с Евгенией. Это была горькая минута. Стефани подковыляла к окну и, отдернув занавеску, смотрела, как карета уносит прочь женщину, столько претерпевшую ради Франции, фиалковую Евгению, царственную клиентку Уорта, императрицу французскую. Она исчезла навсегда, а вместе с ней — и та славная эпоха, символом которой она была.


В памяти Луизы навсегда осталась эта ночь. У Катрин наметилось улучшение. Она перестала задыхаться, жар спал, она заснула уже более глубоким и спокойным сном. Поднявшись с кушетки в спальне Катрин, на которой она урывками отдыхала, Луиза посмотрела в окно и поняла, что погода будет прекрасной. Она уже накинула на себя халат, когда послышался звон дверного колокольчика. Теряясь в догадках, кто бы это мог быть в столь ранний час, Луиза открыла дверь и увидела на пороге Стефани, которую держал на руках слуга. Нога у нее была перевязана. Не говоря ни слова, Луиза отступила в сторону, чтобы женщину занесли в комнату и опустили на диван.

— Это был кучер доктора Эванса, — пролепетала Стефани. — Дантист увез императрицу в Дювиль, чтобы оттуда отправить в Англию. Мне столько всего нужно рассказать.

— Я сейчас сварю кофе, — мягко перебила ее Луиза. — Я и так вижу, что с вами приключилось несчастье.

Стефани осталась жить у Луизы. Сначала Поль Мишель подозрительно относился к жене своего отца, вел себя враждебно и отчужденно, но Стефани постепенно приходила в себя, становясь такой же живой и естественной, и вскоре он уже с большим удовольствием помогал ей рассеивать скуку, играя с ней в шашки, в карты и в триктрак. Он бегал по ее поручениям так же, как по поручениям матери, и Стефани просматривала приносимые ей газеты, сначала выискивая среди строк фамилию мужа и только потом читая новости о военной ситуации. Может, император и сдался Пруссии, но только не Третья Республика, потому что война продолжалась. Париж постепенно превращался в крепость, в которую со всех сторон текли войска, желающие объединить свои силы с Национальной гвардией. Тысячи людей круглосуточно возводили оборонительные сооружения, из каждого укрепленного пункта и из каждой стратегически важной точки торчали пушечные стволы. Везде, где только возможно, разместились оружейные фабрики, даже в Лувре; один вокзал превратили в литейный цех, другой — в фабрику по производству монгольфьеров. В Париж ежедневно пригоняли новые партии коров и овец, пополнявшие стада, уже пасшиеся в Булонском лесу, Люксембургских садах и во всех остальных парках. Городская атмосфера беззаботности и беспечности уступила место мрачной решимости, которой вторило хмурое осеннее небо.

Стефани удалось связаться со знакомыми, через некоторое время она узнала, что Пьер находится в плену вместе с императором, и что оба они, наравне с другими императорскими офицерами, живут вполне комфортно, чего нельзя было сказать о сотне тысяч простых солдат, упрятанных в лагеря. Стефани буквально обезумела и изъявила желание немедленно уехать из Парижа. Она не собирается сидеть в осажденном городе, если Пьеру удастся каким-то образом освободиться или сбежать в замок де Ганов. Она отправила записку советнику, которому императрица нанесла свой первый и безрезультатный визит. Он пришел к ней на следующий же день, и после его ухода она сообщила, что все улажено.

— Мне придется уехать завтра, потому что потом будет слишком поздно. Я попросила мсье Бессона приготовить бумаги для вас, Катрин и Поля Мишеля. Я хочу, чтобы вы тоже поехали со мной.

Луиза с тихим вздохом покачала головой.

— Катрин нельзя вставать с постели. Она не сможет совершить такое путешествие. Нам придется остаться и ждать, что будет.

— Тогда отпустите со мной Поля Мишеля. Мсье Бессон убежден, что осада будет долгой и тяжелой. А на Луаре, вдали отсюда, мальчик будет в полной безопасности. Вы же не можете об этом не думать.

Луиза не могла упустить такой шанс. Она позвала сына и объявила ему свое решение, объяснив, что если город захватят, отсюда уже никто не сможет убежать. Он не хотел уезжать, но она не оставила ему выбора. Сын злился, топал ногами и бушевал, но она была непреклонна. На рассвете он крепко обнял Катрин, и она что-то сказала ему, Луиза не расслышала, что именно — видимо, умоляла, чтобы он перед уходом помирился с матерью. И когда Луиза уже решила, что он гордо, молча выйдет, он повернулся и горячо обнял ее.

— До свиданья, мама.

Она крепко прижала его к себе, расцеловала в обе щеки. Потом он вырвался и помчался по лестнице вниз, на улицу, где его уже дожидалась в экипаже Стефани. Луиза махала ему, высунувшись из окна. Через два дня пруссаки полностью окружили город, перерезав телеграфные провода. Париж остался с врагом один на один.


Теперь, когда Катрин пошла на поправку, Луиза смогла оставлять ее под присмотром соседки, а сама в это время стояла в очередях за хлебом и другими необходимыми товарами. Цены росли, многие продукты исчезли — их припрятали, как было сказано, до тех пор, пока цены не поднимутся еще выше. Луиза всегда набивала буфеты Катрин до отказа, и решила, что теперь не будет выбрасывать ничего, что может сгодиться в пищу, вспомнив, как умела когда-то перебиваться и обходиться тем, что есть. Она прошла хорошую школу по добыче пропитания для себя и для близких людей.

У Луизы наконец-то, впервые за долгое время, появилась возможность сходить на рю де ля Пэ, и она увидела, как там все переменилось. Торговля была практически сведена к нулю, потому что с падением империи и угрозой осады бессчетное множество клиенток Уорта упорхнуло, подобно птицам, улетевшим на юг. Оставшиеся больше не желали носить экстравагантные одежды. Каждая элегантно одетая женщина подвергалась большому риску на улицах. Бедняжка Мари, на которой любая одежда смотрелась шикарно, не осмеливалась больше выходить из дома одна.

— Как-то на прошлой неделе я надела самое невзрачное платье и шляпку, — со стоном сказала она Луизе за чашкой кофе, — но не прошла и нескольких шагов, как на меня стали кричать какие-то грубияны. По счастью, ко мне подоспел на помощь Жан Филипп, который отогнал их, но я очень испугалась. — Наверху послышались какие-то стуки, и Мари объяснила: — Мы решили устроить госпитали на всех остальных этажах. Сейчас швеи заняты в основном тем, что делают повязки и подрубают постельное белье. Иначе у них вообще не будет никакой работы. Но Чарльз все равно намерен платить жалованье всем своим тысяча двумстам сотрудникам, пока все не придет в норму. Я, говорит, знаю, что это такое — быть нищим и голодным в Париже, и не допущу, чтобы это произошло с кем-нибудь из моих служащих.

Луиза улыбнулась про себя, подумав, что и она, и Уорт вспомнили одно и то же.

— Я с радостью поработаю сиделкой, — заявила Луиза. — Я уже купила себе женевскую повязку с красным крестом, несколько фартуков и чепчик. Ну а пока я готова оказать любую посильную помощь.

— Это было бы замечательно, — обрадовалась Мари.

На следующий день Национальная гвардия предприняла первую вылазку против прусских войск. Противник укрепился прочно, французы понесли тяжелые потери. Первых раненых, доставленных в здание номер семь, заносили в роскошный салон, откуда поднимали по лестнице на верхние этажи. Те, кто был в сознании, недоверчиво моргали на своих носилках при виде всей это роскоши и позолоты, а мягкие ковры притупляли боль, заглушая звуки, все это казалось просто непостижимым после вони, грязи, криков и смерти. Это была лишь первая партия раненых, которым суждено было либо поправиться, либо умереть там, где прежде думали только о красоте и элегантности.

Луиза посылала письма Полю Мишелю и Уиллу почтовыми аэростатами, которые улетали ночью, но из-за смены направления ветра всегда возвращались другим маршрутом, так что новости в город приносили почтовые голуби. Ничего хорошего не предвиделось. Еще несколько городов сдались на милость победителю. Париж предпринял еще одну вылазку, унесшую с собой множество жизней, и не было картины ужасней, чем фургоны с ранеными французами, катившие по Елисейским Полям.


В канун нового 1871 года Уорт, не обращая внимания на мороз, отправился в церковь Святой Клотильды вместе с Мари и сыновьями. Он ежегодно совершал это паломничество, к которому позднее привлек жену и детей, и они все ездили в этот пустынный храм. Три четверти часа по своим золотым часам — ни больше, ни меньше — Чарльз выделял на то, чтобы полностью отдаться духовным размышлениям и мысленно возблагодарить Господа за все те блага, которыми он наделил его и его семью. Потом он поднимался, преисполненный сил, и первым выходил из церкви. Они спускались с крыльца, когда Жан Филипп заметил знакомую фигуру, согнувшуюся под тяжестью холщового мешка с щепками.

— Это же мадам Престбери! — воскликнул он, торопливо сбежал по ступенькам и ринулся ей навстречу. Остальные смотрели, как она с удивлением и благодарностью стащила с себя мешок, который он переложил на свои широкие молодые плечи. Следом за ним к ней подошли Мари, Уорт и Гастон.

— Ты что, каждый день таскала на себе такие тяжести, прежде чем приходить к раненым? — взволнованно спросила Мари.

Луиза с улыбкой пожала плечами, объяснив, почему это необходимо. Мари немедленно настояла на том, чтобы Катрин перенесли к ним. В их доме есть еще две-три свободные комнаты, а угля и дров хватит на всю холодную зиму.

В тот же день Катрин, которая еще не могла ходить, перенесли на носилках в теплые и уютно обставленные комнаты, предложенные Мари. Для Луизы это было огромным облегчением, к тому же дальновидность Мари спасла им обеим жизнь, потому что, когда четыре дня спустя пруссаки все-таки приступили к обстрелу города, дом, в котором они с Катрин до этого жили, одним из первых был разрушен до основания.

Обстрел продолжался весь день и возобновился утром. Теперь немецкие орудия были направлены на другой сектор города, и скоро всем стало ясно, что враги не намерены пощадить ни единого участка Парижа и пределах досягаемости. Противник безжалостно обстреливал церкви, больницы и школы. Улицы и парки были изрыты огромными воронками, залпы орудий и вой снарядов чередовались с упрямым постоянством. И в разгар этой бойни коммунарские агитаторы пытались настроить население против правительства, чтобы его место заняла Коммуна. Уорту пришлось выйти на рю де ля Пэ, чтобы сорвать красные плакаты, наклеенные на стены его ателье.

— Бандиты! — бушевал он. — Красные бандиты! — Он по-прежнему испытывал преданность и симпатию к низложенному императору, который все еще был в плену, и к исчезнувшей императрице. Уорт решил, что каждый год, до конца ее или своих дней, будет высылать Евгении в изгнание букет французских фиалок.

Луиза каждый день благодарила Бога за то, что отправила сына в безопасное место. Детская смертность в этих условиях чудовищно возросла, а в коллеж Сен-Николя, в который он должен был вернуться, когда возобновятся занятия, однажды ночью попал снаряд, унеся с собой жизни нескольких маленьких мальчиков, которые спали в дортуаре.

Но боевой дух парижан не ослабевал. Они шутили друг с другом насчет смены диеты и других лишений, хотя постепенно вид у них становился такой же измученный и унылый, как и у разрушенного города. Недоедание, холод и болезни собрали более серьезную дань, чем обстрелы. У богатых, правда, по-прежнему была на столе еда, но остальные существовали на хлебе, вине и кофе. Потом не стало и хлеба, людьми овладела паника. В Париж пришел голод, но армия собиралась предпринять последнюю большую атаку.

Луиза с Мари наблюдали, как уходит на встречу с врагом оборванное войско. Шеренги Национальной гвардии пополнили гражданские добровольцы, мальчики и старики, которые везли за собой съестные припасы в пролетках, омнибусах, торговых фургонах. Нельзя было представить более разительного контраста этих оборванцев с императорскими войсками, некогда поражавшими город блеском и величием, но все-таки это зрелище пробудило в парижанах гордость и надежду. Участников марша приветствовали отовсюду. Когда последние солдаты скрылись из виду, Мари с Луизой отошли от окна и стали заправлять освободившиеся в госпитале койки и следить за тем, чтобы везде, где только возможно, установили дополнительные кровати для участников предстоящего сражения.

Это был разгром, масштабы которого невозможно даже вообразить. И парижане осознали необходимость капитуляции. Раненые, покрытые грязью и ошеломленные поражением солдаты возвращались огромными беспорядочными толпами. Даже не получившие ранений возвращались домой больные, сломленные и настолько изможденные, что падали прямо на улицах, и их подбирали лавочники или те, кто находился поблизости. Луиза и все другие сиделки сбились с ног. Даже Катрин, как бы она сама ни была слаба, делала что могла — утешала умирающих. Среди них был и Анри Берришон. Он не узнал ее, пребывая в полубессознательном состоянии от сильной боли, но в момент смерти вцепился в ее руку, она поцеловала его в лоб и закрыла ему глаза.


предыдущая глава | Луиза Вернье | cледующая глава