home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 10

Венецианская маска. Книга 1

Никому, кроме сестры Джаккомины, не было известно, что на свадьбе Мариэтты пела Элена. Они с монахиней разработали этот план тайно от всех. Монахиня встретила ее у спуска К воде и проводила в здание школы, где Элена быстро переоделась в красное шелковое платье ученицы Оспедале делла Пиета, и, закрыв лицо, поспешила занять место среди остальных хористок, расположившихся у верхней решетки; пением они должны были встречать невесту.

Доменико выглядел великолепно в шитом золотом сюртуке и атласных штанах до колен, а вот что касалось Мариэтты, то все признали, что она произвела настоящий фурор. Положившись на собственное чувство стиля, Мариэтта выбрала кремовое платье из блестящего атласа, скроенное по последней моде. Эффект этого фасона основывался на большом количестве нижних юбок, одеваемых одна на другую, что придавало необычайную пышность силуэту. Пышные же кружева обрамляли низкое декольте, отчего ее шея становилась еще изящнее, а роскошные тициановские волосы покрывал венок из кремовых роз.

После того как свадебная церемония завершилась, Мариэтта взглянула вверх на хоры, проходя с Доменико между рядами скамеек. Она улыбнулась, девушкам из хора наугад, потому что лиц их не было видно, лишь силуэты виднелись сквозь клеточный орнамент. Мариэтта втайне надеялась, что среди них могла быть сейчас и Элена, но слишком фантастично было предположить, что ее голос звучал среди других. Через распахнутую настежь тяжелую дверь Санта Мария делла Пиета они с Доменико, сопровождаемые свитой гостей, шагнули из сумрака и прохлады церкви в жаркий июльский полдень.

А ее подруга Элена тем временем, быстро покинув хоры, почти бегом ринулась в комнату сестры Джаккомины, чтобы переодеться там в свое платье. Набросив на плечи шелковое домино, она сбежала вниз по лестнице, к счастью, никого не встретив: девушки, которые не участвовали в хоре, сейчас были на занятиях. Сестра Джаккомина предусмотрительно оставила калитку, ведущую к каналу, незапертой, а поджидавшая ее гондола быстро вывезла Элену из бокового канала, и, проплыв под мостом, они как раз успели еще увидеть гондолу невесты, богато убранную цветами, направлявшуюся в сторону канала Гранде; в кильватере плыло множество других гондол с гостями. И когда над водами Венеции поплыли мелодичные переливы любовных песен, Элена мысленно пожелала счастья Мариэтте и от души понадеялась, что та обретет его в палаццо Торризи.

Свадебный обед проходил в «Sаlа del trono»[6], который называли так из-за стоявшей в нем пары резных позолоченных кресел, установленных на почетном месте во главе стола — мест жениха и невесты. За столом вполне могли уместиться добрые шесть сотен гостей. После этого для всех играл оркестр из Оспедале. Мариэтта танцевала без устали, и танец явился для нее как бы вступлением в новую жизнь. За прошедшие с того памятного вечера несколько недель, когда она побывала в опере, они с Доменико не обменялись и парой слов, даже когда тому случалось быть по делам в Оспедале, и с каждым разом она чувствовала, что ее будущий муж становится ей ближе, и эта близость обусловливалась событиями происшедшими в её собственной жизни. Разве могла она не соотнести их, пусть эта связь выглядела весьма и весьма отдаленной, с той позолоченной маской, которая ассоциировалась у нее с любовью и покоем, окружавшими ее в детстве? Нет, она не ожидала, что этот покой возвернется в ее предстоящем замужестве. Скорее даже наоборот, Мариэтта предполагала, что жизнь ее станет теперь весьма беспокойной, и мысль об этом отнюдь не привлекала ее после стольких лет житья в атмосфере умиротворенности, царившей в Оспедале.

Все, с кем ей пришлось в этот вечер танцевать, казались учтивыми и галантными кавалерами, равно как и прекрасными танцорами, но, танцуя с Доменико, Мариэтта чувствовала, что просто парит в воздухе, и ощущение счастья достигло своей высшей точки. А умудренный житейским опытом Доменико, видя это, еще больше укрепился в вере, что им суждено прожить в ладу друг с другом, и это не могло его не радовать.

Когда настало время молодой жене удалиться в будуар, несколько женщин, все до одной двоюродные сестры Доменико, проводили Мариэтту в спальню и помогли ей снять с себя роскошные свадебные доспехи. Все были очень добры к ней, непрерывно восторгаясь ее шелковой ночной сорочкой, отделанной кружевами, сшитой специально для ее первой брачной ночи, шутили, много смеялись, что как нельзя лучше подходило Мариэтте, у которой от счастья голова шла кругом.

После того как новое одеяние скользнуло ей на плечи, женщины сопроводили ее до постели, расцеловали по очереди и усадили в высокие подушки, затем удалились, оставив ее ожидать своего супруга при свете единственной свечи в золотом подсвечнике. Сюда доносились приглушенные звуки музыки и гул голосов — празднество продолжалось. И теперь, когда суматоха дня отступила и у нее появилась возможность поразмышлять, Мариэтте неожиданно пришло в голову, что несколько лет назад подобная процедура уже имела место в этом же дворце и в этой же спальне, что, по ее мнению, не могло не идти в ущерб общему ореолу праздничности. Несколько раз. за ужином и после него она ловила на себе взгляды гостей, которые недвусмысленно говорили ей о том, что все кругом прекрасно понимали, какая любовь и какая гармония сопутствовали браку Доменико с его первой женой Анджелой. Ведь и они не могли не видеть, как видела она, сама, что портреты Анджелы исчезли из главных гостиных, и вместо них висели теперь совершенно другие картины. Мариэтта не сомневалась и в том, что Доменико велел полностью изменить интерьер и в этой спальне, которая теперь, благодаря новой мебели, выглядела в стиле рококо. Стены покрывали новые панели с изображенными на них цветами, свежая штукатурка потолка подходила по цвету к светло-желтой шелковой драпировке степ, поддерживаемой двумя маленькими херувимами у карнизов. Полог кровати пышными складками переливчатого шелка ниспадал до самого паркета пола, и повсюду были расставлены огромные вазы из китайского фарфора с палевыми розами, нежно благоухавшими.

Мариэтта услышала шаги в соседней спальне, принадлежавшей Доменико, и сердце ее учащенно забилось. По доносившимся оттуда голосам она узнала Доменико, переговаривавшегося с лакеем. Вскоре открылась дверь, соединявшая их спальни, и вошел Доменико с объемистым графином вина и двумя хрустальными бокалами в руках. И если он казался ей красавцем всегда, то сейчас, в преддверии их первой ночи, он виделся ей просто сказочным принцем. Волосы его, довольно коротко постриженные с тем, чтобы удобно было носить парик, мягко поблескивали в свете свечи.

— Не угодно ли бокал вина, Мариэтта? — осведомился он, ставя графин и бокалы на столик. — Я бы выпил немного, а то после этих танцев меня мучает жажда.

Она кивнула, и Доменико, наполнив бокалы розоватым вином, подошел к ней и уселся на край широкой кровати.

— У меня есть тост, — объявил он. — Я понимаю, что их было сегодня достаточно там, внизу, но этот особый — он лишь для нас двоих. Давай выпьем за будущее. Пускай оно сблизит нас — мужа и жену.

— Мне кажется, лучшего тоста и быть не может, — Мариэтта пригубила вино.

Доменико наклонился и нежно поцеловал ее. Мариэтта ощутила на губах терпкий привкус вина. Потом он, откинувшись, направил на нее долгий изучающий взгляд.

— У тебя сейчас такие задумчивые глаза. Почему?

— Ты тоже какой-то другой сегодня.

Он, усмехнувшись, провел рукой по волосам.

— Помада и пудра — дьявольские изобретения. Достаточно я их терпел. Поэтому я предпочел надеть парик. А таким я тебе разве не нравлюсь?

— Нет-нет. Ты правильно сделал, что поступил так.

— Значит, дело в чем-то еще. — Дотянувшись до ее волос, он ласково заложил одну прядку ей за ухо. — Мы с тобой не чужие люди, и никогда ими не были. Ты ведь сама говорила мне, что наши пути пересеклись еще бог знает как давно, в той мастерской, где для меня была изготовлена моя золоченая маска еще до того, как ты оказалась в Венеции. И поэтому ты не должна никогда и ничего от меня утаивать.

— Я просто вспоминаю, не ты ли это тогда стоял в дверях виллы Торризи. Кто-то выходил тогда поприветствовать гостей.

— Конечно же, это был я, — принялся уверять Доменико.

Ее лицо осветилось улыбкой.

— А теперь ты скажешь, что и меня видел.

Он недоуменно поднял вверх брови.

— Но ведь ты же сама видела, как я махал тебе, когда вы проплывали мимо на барже?

Мариэтта неожиданно для себя рассмеялась.

— Вот враки! И ты думаешь, я тебе поверю?

— Ну, я точно не знаю, не помню… Но это вполне могло быть.

— Мне тоже кажется, что могло, — Мариэтта с удовольствием отметила, что с ним легко говорить.

Доменико медленно провел ладонью по ее бархатистой коже.

— Мариэтта, ты красивая. Сейчас ты даже красивее, чем в наряде невесты.

Она вспомнила, как тогда на ридотто, на котором она увидела его в золотой маске, она задала себе вопрос о том, каково было бы оказаться в объятиях этого мужчины и принимать его ласки. Легкое, едва ощутимое прикосновение его ладони вызвало у нее восхитительную дрожь.

— Я помню, как обещал тебе добиться твоего расположения после того, как мы поженимся, но я не имел в виду, что оставлю тебя одну в эту ночь или в любую другую.

Мариэтта кивнула.

— Я понимаю, — тихонько вздохнула она.

Рука его скользнула по ее спине, и он нежно привлек ее к себе и внезапно жадно поцеловал. Потом, не отрывая взора от нее, осторожно взял пустой бокал из ее пальцев и поставил рядом с графином на столик. Трепетное пламя свечи оставляло в тени почти всю спальню, и глаза Доменико сверкнули блеском желания, когда он, развязав шелковый шнурок халата, сбросил его и небрежно перекинул через спинку кресла. Ни одно из виденных ею произведений искусства не могло сравниться по красоте с тем зрелищем, которое открылось ее глазам — перед ней стоял великолепно сложенный, красивый мужчина, снедаемый желанием. Мариэтта, тихо охнув, упала на подушки и подчинилась ему, когда он лег подле нее и заключил ее в объятия.

С присущим ему спокойствием Доменико медленно начал погружать Мариэтту в зыбкую пучину чувственной любви. Омытая его лобзаниями, опьяненная ласками его сильной плоти, она словно родилась заново, и уже в этой новой ее жизни они начали свое странствие по самым потаенным уголкам страсти и наслаждения. Иногда его руки были нежными, невыразимо нежными, они гладили ее, прикасались к ней, заставляли ее тихо стонать от блаженства; иногда он вдруг набрасывался на нее, словно желая растворить ее в своей силе, и тогда она в пароксизме желания уносилась куда-то далеко-далеко ввысь, в поднебесье. Бывали минуты, когда Мариэтте казалось, будто она появилась на свет лишь ради этой ночи, чтобы слиться с ним в едином порыве необузданного желания. И наступил момент, когда она, с разметавшимися по подушке роскошными волосами, трепеща, словно попавшая в силки птица, под напором его могучего тела, внезапно, словно в каком-то озарении, со всей ясностью поняла, что судьба связала ее с этим человеком задолго до того, как они повстречали друг друга.

Просочившаяся в окна предрассветная мгла застала их уснувшими в объятиях друг друга. Час спустя Доменико, пробудившись после короткого сна, заметил, как сквозь щели в ставнях начинают пробиваться первые солнечные лучи нового дня. Он повернул голову и поглядел на спящую Мариэтту. Он никак не думал, что окажется первым ее мужчиной. Кто бы мог подумать, что любовь, подвигнувшая ее на такой риск, могла замереть на волосок от осуществления самого волнующего, что может быть между мужчиной и женщиной? Доменико ни на минуту не сомневался, что тогда Мариэтта и ее юный француз проводили время в забавах, для которых созданы дома свиданий, поскольку его доверенное лицо, в чьи обязанности вменялось наблюдение за ними, не раз терял их из виду в уличной толчее, заполнявшей улицы и площади карнавальной Венеции.

Доменико улыбнулся своим мыслям и тихонько убрал волосы с ее лица, еще более прекрасного в безмятежном и счастливом сне. И какие бы тучи ни застили ее откровенность и доверие к нему прежде, теперь их уже нет, они были унесены прочь той волной блаженства, тем вихрем наслаждения, которые она испытала сегодня благодаря ему. Грациозно изогнувшееся во сне тело Мариэтты едва прикрывали белоснежные простыни. Доменико не хотел, чтобы она проснулась сейчас и увидела его. Нет, она должна пробудиться после этой ночи и иметь возможность вспомнить и подумать над тем, что произошло между ними, считал он.

Неслышно поднявшись с постели, Доменико накинул халат. Дойдя до двери в свою спальню, он остановился и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на спящую Мариэтту. Ведь зачастую бывает, что женщина, когда-то страстно любимая и желанная, очень скоро утрачивает свой ореол привлекательности, едва стоит хоть раз овладеть ею, но этого никогда не может произойти, если речь идет о нем и Мариэтте. Сам вид этой в высшей степени необычной женщины, тот редкий тип красоты, который присущ ей, ее томное, податливое тело — все притягивало Доменико, возбуждало его желание даже еще больше, чем прежде. Он отлично понимал, что в эту ночь они лишь коснулись поверхности того необъятного океана чувственности, в который им еще предстояло погрузиться здесь, на этом ложе, и уже сейчас он сгорал от желания вновь оказаться с ней. Очарование и любовь вряд ли разделяет такая уж большая пропасть, но решится ли он когда-нибудь подвести ее к той огромной супружеской кровати в доме Торризи, где спали они с Анджелой — дело совершенно иное. Хотя Доменико старался не нашуметь, закрывая за собой дверь, но все же этот посторонний звук потревожил сон Мариэтты. Она открыла глаза, тут же резко поднялась и села в постели, но Доменико рядом не было, и она поняла, что в спальне одна. Постепенно она стала вспоминать события предыдущей ночи и, задумавшись, подобрала под себя ноги и уткнулась лицом в колени, словно пряча лицо от кого-то, очень смущаясь, но на самом деле счастливо улыбаясь.

Потом она подняла голову и отбросила пышные волосы назад. Оглядевшись, Мариэтта внезапно ощутила зверский голод, но прежде чем вызывать служанку и велеть ей принести поднос с завтраком, нужно было найти ночную сорочку. Это оказалось непростым делом, так как Доменико, сняв ее и небрежно свернув, отшвырнул куда-то в сторону, но Мариэтта, наконец, обнаружила ее на куче сложенной возле окна одежды. Поднявшись с постели, она направилась за сорочкой, взяла ее и вошла в примыкавшую к спальне ванную, отделанную мрамором. Там стоял лишь кувшин для умывания, наполненный уже остывшей с вечера водой, но, несмотря на это, Мариэтта все же обдалась водой. Одев сорочку, она снова вернулась в спальню. Подойдя к окну, нажала на защелку, настежь распахнула створки. Внизу раскинулся сад, огражденный каменной стеной, там росло множество цветов, тут и там белел мрамор античных статуй, а справа разместилась крохотная, причудливо украшенная лоджия. Розы росли кругом и в изобилии, и внезапно, даже не сообразив, в чем источники этой убежденности, Мариэтта поняла: розы — любимые цветы Анджелы Торризи.

Она медленно повернулась и стала обозревать спальню. Эта комната, несомненно, принадлежала Анджеле. То, что теперь в этом помещении полностью сменили обстановку для новой хозяйки, служило основанием для того, чтобы Мариэтта считала ее своей вотчиной, но как будут обстоять дела с другими помещениями дворца? Большинство элементов декора до сих пор несут отпечаток вкусов прежней владелицы. А где все портреты Анджелы? Куда они могли деться? Мариэтта знала, что не найдет покоя, пока не отыщет их. Впервые она поняла, что отныне навсегда обречена жить под одной крышей с призраком другой женщины. Нелегко придется пожелавшей утвердить свой характер и наложить отпечаток своей личности на дом, в котором муж прежде все делил с первой женой. Эта ноша окажется вдесятеро тяжелее, если принять во внимание, что прежнюю хозяйку искренне любили.

Задумчиво глядя перед собой, Мариэтта вернулась к постели, машинально поправила простыни и одеяло, взбила подушки и, усевшись на краю, потянула за шнурок звонка.

Прежде чем войти, служанка смущенно заглянула в щель двери, будто не веря, что ее могли вызвать в такую рань. Позже Мариэтте станет известно, что Анджела, следуя обычному для всех знатных венецианок распорядку дня, никогда не поднималась раньше полудня, и поэтому требование принести завтрак в этот час вызвало у прислуги такой переполох, будто разворошили осиное гнездо.

Все три служанки разом внесли ее завтрак в спальню — первая — поднос с едой, вторая — серебряный кувшин с горячим шоколадом, а руки третьей были заняты хрустальным блюдом с персиками.

Пожилая служанка по имени Анна, теперь камеристка Мариэтты, услужливо подала ей веер, на тот случай, если хозяйке покажется, что в спальне слишком душно, а затем подала ей и серебряный тазик с водой доя умывания рук перед едой. В конце концов, выполнив все церемонии, ее оставили в покое, и она могла в одиночестве наслаждаться едой.

Когда с завтраком было покончено, Анна вызвалась пригласить парикмахера, но Мариэтта, похоже, не собиралась менять привычки, оставшиеся от прежней жизни.

— Мои волосы очень легко укладывать, и я всегда сама этим занимаюсь, — запротестовала она.

— Синьора, вы только покажите, как вы их носите, и я тогда смогу сама это сделать. Вот увидите, какие ловкие у меня руки, — убеждала Анна, и Мариэтта все же уступила.

И не зря — результат превзошел все ожидания Мариэтты. Ей было также в новинку и то, что теперь у нее были люди, которые по очереди подавали предметы ее гардероба и обувь. Когда она жила в Оспедале, подруги, конечно, могли помочь зашнуровать корсет, но не больше.

— Вы прислуживали первой синьоре Торризи? — осторожно поинтересовалась Мариэтта.

— Нет, синьора. Меня наняли всего десять дней назад, чтобы подготовить все ваши наряды — отутюжить их, вычистить, если нужно, чтобы вы в любой момент могли их надеть.

Мариэтта вздохнула с облегчением. Ей совершенно не хотелось никаких склок в собственном доме. Что же касалось ее приданого, она решила ограничить число платьев самыми неприхотливыми в носке, которые можно надеть почти по любому поводу. Тяжеловато для нее было сосредоточиться на эскизах, предлагаемых модельерами, если ее голова постоянно занята предстоящими прослушиваниями и партитурами, над которыми ей предстояло еще поработать. У нее имелось достаточно платьев на весь июль, хватит даже на август, когда они с Доменико отправятся на виллу за город, как он планировал. А когда вернется в Венецию, то у нее будет еще уйма времени для обновления и расширения гардероба, чтобы не ударить лицом в грязь на светских церемониях. Мариэтта намеревалась стать супругой Доменико Торризи и исполнять роль таковой во всех аспектах. Половинчатость никогда не была в ее характере, и она собиралась оставаться верной себе.

Завершив одевание, она спустилась вниз и прошла через несколько гостиных, то и дело глядя через окна на улицу, чтобы определить их расположение. В большом «тронном зале», где вчера шло буйное празднество, слуги наводили порядок после пиршества, которое затянулось далеко за полночь.

Оттуда Мариэтта отправилась на кухни, где ее внезапное появление вызвало страшный шок среди кухарок и поварят, некоторые из них даже попрятались, остальные же просто замерли как вкопанные. Навстречу ей поспешил опешивший лакей, натягивая на ходу ливрею.

— Вы не заблудились, синьора? Могу показать, как выйти отсюда.

— Нет, не заблудилась. Я пришла, чтобы все увидеть своими глазами.

Мариэтта вспомнила, что говорила ей Элена о необходимости держать руку на пульсе дома и никогда не забывать об этом. Она бросила взгляд на развешанные сковороды и стоявшие котлы, затем побывала в леднике, где на полках громоздились запасы продуктов, оставшихся после вчерашнего пиршества, которых с лихвой хватило бы еще на пару таких же свадеб. Призвав себе на помощь одного из кухонной челяди, Мариэтта заявила, что еда эта должна быть роздана бедному люду, а несколько тортов, которые так и стояли здесь не разрезанными на части, велела отослать в Оспедале.

Когда она возвратилась после обхода, у нее состоялась встреча с запыхавшимся от беготни по лестницам управляющим.

— Синьора, чем могу вам помочь?

— Отправляйтесь со мной, — коротко бросила она.

Часа два странствий по лестницам, коридорам, анфиладам и гостиным сослужили ей добрую службу — она теперь, хотя и не без труда, но все же могла ориентироваться во дворце, благодаря помощи управляющего, причем его желание помочь было вполне искренним. А краткий выборочный обзор расходных книг доказал ей, что управляющий — честный малый. Мариэтта, в целом удовлетворенная увиденным, могла раскритиковать лишь кухни.

— В Оспедале кухни блестят, будто в монастыре. Во дворце я этого, к сожалению, не вижу. Извольте навести порядок, и немедленно, — вежливо, но настойчиво потребовала она.

— Слушаюсь, синьора, — подобострастно поклонился управляющий.

Когда Мариэтта ушла, он еще долго недоуменно тряс седой головой, безуспешно пытаясь найти разумное объяснение тому, что вчерашняя невеста в первое после брачной ночи утро ни с того, ни с сего столько времени и сил уделила такому занудному делу, как осмотр кухонь и других вспомогательных помещений. Прежняя синьора Торризи ни разу не показала свое хорошенькое личико на кухнях, но этот жест новоиспеченной супруги синьора Доменико никак не мог принизить уважения к ней, скорее, наоборот. Было видно, что она понимает, чего хочет. Старый управляющий дал себе зарок так же верно служить ей, как и прежней хозяйке, и постоянно заботиться о том, чтобы у нее не было повода осерчать на него, какой бы части дворца это ни касалось.

Вернувшийся после осмотра одного из дворцов Торризи, Доменико обнаружил свою супругу сидящей в фамильной гостиной перед портретами родственников, занятой их изучением. Когда он зашел туда, она как раз передвигала кресло, чтобы усесться перед изображением очередного пращура Торризи, заключенным в дорогой багет.

— Тебе бы следовало прилечь отдохнуть в это жаркое послеобеденное время, — предложил он. Ему казалось, что она даже с какой-то неохотой оторвалась от своего занятия, и был слегка удивлен.

— Наверное, я так и сделаю, — пообещала она, затем, сложив веер, поднялась и по привычке хотела уже поставить кресло на прежнее место, но Доменико опередил ее.

— Нет, нет, оставь это, — с этими словами он схватил тяжелое кресло за высокую дубовую резную спинку и отодвинул его куда следовало.

Мариэтта вдруг почувствовала, как она устала — ведь с самого утра она ни разу не присела за время своего первого обхода. Доменико предупредительно распахнул перед ней двери, и когда она прошла, подхватил ее на руки и отнес в одну из гостиных, окна которой были закрыты ставнями, где осторожно, словно дорогую фарфоровую статуэтку, положил на одну из кушеток, стоящих здесь. Мариэтта закрыла глаза. Он, стараясь не потревожить ее, снял туфли и удалился, чтобы не мешать ей уснуть.

Мариэтта проснулась спустя два часа и некоторое время лежала, глядя на высокий лепной потолок. Как раз над ней был вылеплен маленький позолоченный херувимчик, В этом дворце, казалось, несть числа этим херувимчикам. А вот портрета Анджелы Торризи она не увидела ни одного — все они куда-то бесследно исчезли. Скорее всего, Доменико распорядился отправить их куда-нибудь в другое место, в один из принадлежащих ему дворцов, потому что вряд ли он пошел бы на то, чтобы украсить ими стены каких-нибудь, пусть даже малозначительных, гостиных этого дворца — она могла натолкнуться на них и там. Вероятно, он поступил так из уважения к ее чувствам, но, если речь шла о чувствах Мариэтты, то она не имела бы ничего против, если бы эти портреты оставались висеть на своих прежних местах, поскольку в любом случае их отсутствие не могло умалить ощущения присутствия ее предшественницы буквально повсюду, в каждой безделушке, каждой статуэтке, каждой мелочи. Мариэтте временами казалось, что гостиную, в которую она входила, только что покинула синьора Торризи. Наибольшим эффектом такого воздействия обладала маленькая атласная подушечка с лентами, которую она обнаружила в кресле одной из гостиных — она очень способствовала тому, чтобы в этом кресле могла уютно расположиться женщина, которая жаждет покоя и удобства, например, когда она в положении. И повсюду эти широкие фарфоровые вазы, наполненные розами.

Мариэтта села и опустила ноги на прохладный мрамор пола. Ей никогда не приходила в голову мысль претендовать на то, чтобы занять место Анджелы в душе Доменико, но ей было необходимо отделаться от этого неприятного чувства, что ее здесь постоянно подстерегает призрак покойной Анджелы, притом везде, куда бы она ни пришла. К счастью, они с Доменико на лето уедут на загородную виллу — может быть, там осталось меньше напоминаний о временах царствования другой женщины.

Путешествие на летнюю виллу Торризи началось с того, что Мариэтта и Доменико, сидя в довольно большой лодке, под тихий плеск весел медленно скользили по бирюзовой глади Венецианского залива. Багаж их, отправленный загодя, должен был ожидать их прибытия уже на месте. Мариэтту взволновала эта поездка по воде, точь-в-точь как и тогда, когда она впервые отправлялась в Венецию много лет назад. Когда они прошли устье реки Бренты, она увидела множество барж, ожидавших своей очереди отбыть, и ей подумалось, что, может быть, какая-нибудь из них вполне могла принадлежать Изеппо. Он и его супруга были в числе приглашенных, и хотя они из вежливости или стеснения отклонили приглашение, тем не менее пришли к церкви и стояли в толпе зрителей, чтобы иметь возможность хоть издали поздравить Мариэтту, помахав ей рукой.

И теперь, сидя под тентом из зеленого бархата на мягких подушках, Мариэтта с интересом оглядывала берега Бренты, вверх по которой они плыли. На свадьбе ей довелось встретиться и познакомиться со многими владельцами вилл в этих местах, и Доменико то и дело показывал ей то или иное прекрасное здание, укрывшееся в густой зелени. Когда их лодка причалила у ступенек, ведущих к вилле Торризи, Мариэтта легко спрыгнула на берег. Она бегом пересекла лужайку, направляясь к воротам, которые распахнули в ожидании новой хозяйки, как и сами двери в виллу. Когда Доменико догнал ее, она одарила его сияющей улыбкой.

— Ты только посмотри на меня! — игриво воскликнула она. — На мне превосходное платье, шляпа — одно загляденье, в руке — дорогой веер, на мне драгоценности — никто не сможет отличить меня от тех женщин, которые были в числе твоих гостей, когда я впервые увидела это место по пути в Венецию.

Доменико забавляла эта игра, но вдруг он посерьезнел.

— Знаешь, есть разница.

— В чем?

— Ты приехала к себе домой, а не в гости.

Внезапно смутившись, Мариэтта потупилась, и прошло несколько мгновений, прежде чем она посмотрела ему в глаза. У этого человека был особый дар, умение говорить впопад, а это очень важно для нее сегодня, когда она внезапно оказалась там, где в последний раз была много лет назад в тот самый день, который предшествовал смерти ее матери, и никакие новые впечатления и восторги были не в силах стереть это трагическое обстоятельство из ее памяти.

— Да, ты прав, — внезапно охрипшим голосом согласилась она, — я, действительно, дома, — и протянула ему руку.

Вилла, построенная в шестнадцатом столетии по проекту архитектора Палладио, удачно сочетала стремление следовать и форме, и принципу целесообразности — летом здесь создавалась прохлада. Мраморные полы, выкрашенные в белый цвет стены, роскошная лепнина, пропорциональность помещений — все это превращало не очень большое строение в поистине райский уголок. Большая часть резной мебели, в основном, относившейся к году постройки виллы, а также и та, что постепенно накапливалась в течение двух с лишним столетий, радовала глаз цветом своей обивки, прекрасно гармонируя с мягкими тонами, присущими реке и окружающему пейзажу, то же самое относилась и к пологам кроватей и гардинам на окнах.

Мариэтте понравился дом, а вскоре она по-настоящему полюбила его. В нем не осталось ничего, что напоминало бы ей о том, что до нее здесь хозяйничала другая. Вокруг и вправду было очень уютно и спокойно: античные статуи, возвышаясь на постаментах и в нишах вокруг дома, в усаженном цветами саду, придавали вилле особую вневременную красоту, создавая впечатление, что все эти раритеты времен Рима только и ждали, пока не пробьет их звездный час, и Палладио не задумает выстроить здесь виллу, где они снова могли бы подняться во всей красе и былом величии.

Лениво проходили дни. Доменико понемногу учил Мариэтту премудростям езды верхом, а когда им случалось получить приглашение отужинать у кого-нибудь из соседей на свежем воздухе, Мариэтта с восторгом привыкала к новому для нее средству передвижения — обычной карете. Словом, молодая чета развлекалась, устраивала пикники, летние балы, участвовала в поездках по реке и просто встречалась с самыми близкими друзьями Доменико, которые сразу же полюбили Мариэтту. Многих из них она знала довольно давно, еще с периода вечеров в Оспедале, а в резиденциях некоторых из них ей даже приходилось не единожды выступать. Иногда она даже пела в этих новых компаниях под собственный аккомпанемент на клавесине, и это неизменно становилось гвоздем программы любого вечера.

Гости у них бывали редко, разве что Антонио, проводивший лето на другой вилле Торризи, иногда наезжал к ним на несколько дней. Мариэтта пользовалась случаем, чтобы поближе узнать его, но на этот раз он приехал по одному не очень приятному поводу.

— Считаю своим долгом предупредить тебя, Доменико, — начал он, когда они втроем уселись с бокалами вина на террасе в один из теплых лунных вечеров. — Филиппо Челано нарушил границы владений Торризи. Я заметил это с виллы, но человек находился слишком далеко, чтобы можно было разобрать, кто именно. Вначале мне показалось, что это кто-то из моих визитеров, и я спустился вниз по лестнице, но потом разглядел, что это не кто иной, как он собственной персоной… Я был почти уверен, что за этим последует вызов на дуэль или еще что-нибудь в этом роде, но он развернул коня и ускакал прочь, едва завидев меня.

Услышав это, Мариэтта пришла в недоумение.

— А что здесь такого серьезного? Мне кажется, нет ничего уж слишком настораживающего. Вполне возможно, что он просто не имел представления о том, что находится во владениях Торризи до тех пор, пока не заметил тебя.

Антонио и Доменико переглянулись.

— Все не так просто, как тебе кажется, — стал объяснять Доменико. — Есть свидетельства тому, что кое-кто из Челано прямо-таки нарывается на конфликт. Все их летние виллы и другие владения находятся на значительном расстоянии отсюда. Челано намеренно появляются здесь, чтобы вызвать нас на поединок.

— А что, разве некому выступить против них, кроме тебя и Антонио? — продолжала недоумевать Мариэтта.

Доменико покачал головой.

— В любое время можно собрать здесь половину всех тех мужчин, которых ты видела на нашей свадьбе.

Мариэтта наклонилась к нему и положила руку на плечо. В ее глазах стояла озабоченность.

— Не доводи дело до конфликта, прошу тебя.

Он мрачно посмотрел на нее.

— До тех пор, пока среди представителей этого рода есть задиры, жаждущие крови, вендетта будет продолжаться и время от времени собирать свой страшный урожай.

Мариэтта поспешно убрала руку. Услышав это, она вполне понимала Доменико, которому вековая вражда стоила жизни его супруги, да и Антонио потерял в ней одного из своих родных братьев и нескольких двоюродных.

— Значит, в будущем нам ничего не остается, кроме как продолжать убивать и разрушать, как это было в прошлом? Почему не отбросить мечи перед лицом врага? Ведь никто не пойдет на то, чтобы нанести удар безоружному.

На лице Антонио появилась кривая ухмылка.

— Мне очень неприятно об этом говорить, но од-налрцд один из Челано, тот, который по обычаю их рода становится священником, пытался выступить в роли миротворца, но к великому позору нашего дома, был заколот одним из наших предков. Это произошло почти сто лет назад, но для Челано — будто случилось вчера. Они никогда не пощадят никого из нас.

Мариэтта вспомнила, как они с Эленой мечтали покончить с этим противостоянием, но то, что она слышала сейчас, не оставляло ей надежды.

— А когда можно ожидать, что они полезут в драку?

— Сейчас этого точно сказать нельзя. Может быть, через полгода, а может через год, или даже больше. Вулканы обычно долго спят, прежде чем начинается извержение.

— А Торризи тоже ведут себя аналогичным образом?

Антонио покачал головой.

— На этот раз перчатку бросили Челано… Не мучай себя, Мариэтта. Результатом этого может стать лишь дуэль между кем-нибудь из мужчин двух фамилий, только и всего, — принялся успокаивать ее Антонио.

Но успокоение не приходило. Наверняка, эта дуэль, если она состоится, будет происходить между двумя самыми влиятельными представителями двух родов, и прольется еще немало крови, прежде чем на какое-то время поутихнет вековая вражда. Она даже не позволяла себе думать о том, что это могут быть Доменико и Филиппо, но похоже, что дело шло к этому.

— А решением, значит, должна стать чья-то гибель? — обеспокоенно спросила она.

Ответом было молчание обоих.

— Сегодня чудная ночь, а мы сидим здесь и рассуждаем о таких мрачных вещах, — махнул рукой Доменико, но искусственность его безмятежного тона не ускользнула от Мариэтты. — Антонио прав, нечего переливать из пустого в порожнее, давайте-ка лучше наполним наши бокалы, — подвел итог Доменико. Антонио с энтузиазмом поддержал старшего брата и взялся за графин с золотисто-янтарным вином, после чего разговор незаметно перешел в русло уборки предстоящего урожая на виноградниках Торризи, который обещал быть в этом году весьма обильным. Потом Мариэтте показалось, что Антонио собирается уже утром покинуть их, и она принялась упрашивать его остаться и принять участие в одном из пикников. В лодке, которая должна была доставить их в один живописный уголок вверх по реке, было достаточно места, и он вполне мог поехать с ними.

— С удовольствием принимаю твое приглашение, Мариэтта, — сказал Антонио, приложив руку к груди и шутливо кланяясь.

Не в последнюю очередь благодаря участию Антонио, пикник вышел на славу — он напропалую ухаживал за женщинами, без устали плясал с Мариэттой под аккомпанемент лютни, на которой играл один из гостей, словом, был душой компании. Когда танец закончился и все принялись горячо аплодировать им, он поцеловал Мариэтту. Заметив изумление в ее глазах, он, плутовато усмехнувшись, чуть обнял ее за талию. Позже, уже вечером, Антонио сам взял лютню и под собственный аккомпанемент стал петь, остальные гости подпевали ему.

Он провел на их вилле пять дней, что дало Мариэтте возможность узнать его поближе. Но она благодарила судьбу за то, что именно Доменико, как ни нравился ей Антонио, стоял во главе семейства. За поразительным внешним сходством двух братьев скрывались совершенно разные люди. Антонио — беззаботный и веселый, лишенный напрочь того чувства ответственности, которое у его старшего брата превалировало над всеми остальными, редко предавался задумчивости или грусти. Отчаянный игрок Антонио, когда им случалось перекинуться в карты либо втроем, либо с гостями, пребывал на вершине счастья, если ставки доходили до умопомрачительных цифр. Мариэтта пришла к мысли, что этот молодой человек мог с той же легкостью, с которой ставил на карту золото, ввязаться и в ту игру, где ставкой могла стать уже собственная жизнь. На вилле, где он проводил лето, его ждала очередная пассия, скорее всего какая-нибудь богатая куртизанка.

Остаток лета прошел спокойно, без каких-либо происшествий. Время от времени дела политические или финансовые вынуждали Доменико на день-другой отправляться в Венецию, и Мариэтта каждый раз ждала его с нетерпением. У них установились очень хорошие отношения, они доверяли друг другу, что, по мнению Мариэтты, служило надежным гарантом прочности их брака. Кроме того, они обрели гармонию в любви. Не раз они отдавались сладостным любовным утехам в свете луны, освещавшей их ложе, часто это происходило и перед наступлением сиесты, когда сквозь щели в ставнях пробивалось жаркое августовское солнце. Несколько раз Мариэтта отдавалась ему в каком-нибудь укромном уголке в одной из близлежащих рощ и всегда, когда они любили друг друга, Доменико не скупился на любовные обещания и нежные слова, но они не походили на те, которые ей приходилось слышать от Аликса — для Доменико они служили лишь выражением его страсти, не более, речь не шла о чувствах, исходящих от сердца. Доменико, как настойчивый, требовательный любовник, желал не только давать, но и получать, и Мариэтта всегда шла навстречу любым его пожеланиям.

К радости Мариэтты, Доменико решил продлить их пребывание на вилле до сентября, но, в конце концов, ему все же пришлось вернуться в Венецию, так как он больше не имел возможности следить за ходом дел издалека. И вот настало время отъезда. В то утро, когда Доменико отправился на конюшни отдать последние распоряжения перед отъездом, Мариэтта решила на прощание обойти виллу. В одной из гостиных цвета слоновой кости она остановилась и в задумчивости стала смотреть в окно на реку, по которой ей предстояло сегодня отправиться в Венецию. Ворота были открыты настежь, точно так же, как и в день их приезда сюда.

Вдруг она вздрогнула. Высокий, дородный мужчина в костюме для верховой езды и треуголке остановился посреди ворот, устремив взгляд прямо на окно, у которого стояла Мариэтта, его внимание привлекло движение портьер. Он стоял и настороженно похлопывал себя по ладони хлыстом. Этого человека Мариэтта узнала сразу же, она не могла не узнать его — это был Филиппо Челано, решивший еще раз забрести на территорию, принадлежавшую Торризи.

Резким движением отпустив портьеру, она решительным шагом направилась прочь из гостиной с твердым намерением привести сюда Доменико, но еще не дойдя до дверей, она уже через другое окно увидела, что ворота пусты. Мариэтта в нерешительности остановилась, сердце ее колотилось, она нервно сцепила пальцы — во всем облике этого человека чувствовалась агрессивность, злость и желание идти на конфликт.

Когда она рассказала об этом Доменико, он обнял ее за плечи, медленно вывел из дома.

— Мне кажется, тебе следует быть готовой к такого рода происшествиям, и, прошу тебя, не пугайся.

— А я ничуть и не испугалась, я разозлилась.

Доменико тихо рассмеялся.

— Вот это как раз то, что требуется, Мариэтта. Я всегда знал, что ты не робкого десятка.

Когда они причалили возле их дворца, Мариэтта про себя подумала, что Доменико и понятия не имел, какого мужества стоило ей каждый раз переступать порог этого дома. И ей показалось, что она как раз из робкого десятка. Стоило ей войти во дворец, как снова ощутила присутствие другой горячо любимой Доменико женщины, у которой каким-то образом не дошли руки до загородной виллы, чтобы утвердить свое влияние и там. Тут же эту мысль сменила другая — внезапно Мариэтта каким-то шестым чувством догадалась, что Доменико и Анджела проводили лето скорее всего на той вилле, которую сейчас занимал Антонио.

Внимание Мариэтты привлекла стопка приглашений, лежавших на столе, а перед тем как ей на следующее утро отправиться в Оспедале, во дворец прибыла и еще одна такая же стопка. В Оспедале Мариэтта хотела повидаться с Бьянкой, которой уже исполнилось девять лет. Девочка страшно обрадовалась Мариэтте, за лето она заметно подросла и рада была продемонстрировать Мариэтте, насколько далеко она продвинулась в освоении искусства игры на флейте. Она была очень довольна и тем, что Мариэтта позволила ей называть себя по имени, не добавляя обращения «маэстра». Оказалось, и Элена тоже дала Бьянке подобное разрешение.

— А ты видела Элену? — поинтересовалась Мариэтта.

Бьянка покачала головой.

— Нет, с тех пор как они выехали из города на лето, вслед за вами, я ее не видела. Она обещала придти повидаться со мной сразу же, как вернется.

— Значит, обязательно придет, — успокоила ее Мариэтта. Хотя можно было оставить у Бьянки письмецо для Элены, но обе единодушно согласились не втягивать ребенка в интриги. Когда Мариэтта выходила из Оспедале через парадный вход, ей и в голову придти не могло, что она разминулась с Эленой, которая как раз в это время покидала гондолу у одного из входов в Оспедале, выходившего на боковой канал.

Следующий визит Мариэтта нанесла лучшему портному Венеции. Впереди предстояла масса светских мероприятий, и посему необходимо бьщо быть готовой. Несколько дней спустя, выхода из шляпного магазина, она увидела Элену, поразившую ее своей элегантностью — огромная шляпа с плюмажем, платье из узорчатого шелка. Она шла в сопровождении нескольких столь же элегантно одетых женщин и мужчин через площадь, и перед ними с громким хлопаньем крыльев поднимались вверх голуби, потревоженные появлением этой компании. Филиппо среди них не было. Мариэтта зашла за одну из колонн, зная, что Элена не могла не заметить ее.

Элена, разумеется, заметила, но не единым жестом не показала этого. Потом, беседуя как ни в чем не бывало со своими спутницами, она сложила руки особым образом, указав таким образом на их тайном языке жестов время и место предстоящей встречи. Мариэтта прекрасно поняла ее и, не задерживаясь, продолжила свой путь.

Вслед ей посмотрел один из дворян, сопровождавших Элену.

— Она была «Огнем Пиетийским». Вы, Элена, должно быть, хорошо знаете ее?

— Да, знала когда-то, — безразличным тоном отозвалась Элена. — А с тех пор прошло уже много времени, у нас теперь даже другие фамилии.

Венецианская маска. Книга 1

Когда Мариэтта в указанное время прибыла в дом Адрианны, навстречу ей, раскрыв объятия, бросилась Элена.

— Ну, как ты? Ты прекрасно выглядишь! Какая на тебе была тогда шляпа, когда я увидела тебя на площади. Как ты провела лето? Тебе понравилась твоя вилла? Как она выглядит? — обе женщины засыпали друг друга вопросами, постоянно перебивая друг друга.

Адрианна показала своих троих детей, чтобы Мариэтта и Элена смогли вручить подарки, принесенные для них. Потом, вверив своего младшего в добрые руки кормилицы, она вернулась к подругам и принялась угощать их кофе и пирожными, которые специально испекла к приходу Мариэтты и Элены. Адрианну очень радовало, что отныне они могут встречаться втроем под крышей ее дома регулярно. Ее супруг Леонардо, будучи намного старше ее, имел такой же по возрасту круг знакомых, и их жены уже успели наскучить Адрианне, поэтому она несказанно обрадовалась, что ее прежние подруги смогут внести в ее размеренную скучноватую жизнь свежую струю.

Элена, наконец, открыла тайну, которую, кроме сестры Джаккомины, не знал никто, даже Адрианна.

— Я пела на твоей свадьбе, Мариэтта!

Мариэтта смутно догадывалась об этом и уже собиралась спросить сама, но от неожиданности всплеснула руками.

— Так все же ты была там? Расскажи, как же тебе удалось?

Женщины продолжали болтать, сидя за чашками ксфе, каждая хотела знать, что нового произошло в жизни подруг. Адрианна, поддерживавшая тесную связь с Оспедале и со своими крестницами, рассказала им много нового о тех, кто покинул стены школы, и вообще массу интересного. Когда ей стало ясно, что ни Мариэтта, ни Элена не беременны, Адрианна решила не раскрывать своих планов обзавестись и четвертым ребенком. Мариэтта в ее глазах оставалась не больше, чем наполовину невестой, правда, с Эленой дело обстояло несколько по-иному, той уже приходилось не раз сокрушаться по поводу неспособности зачать ребенка. По вполне понятным причинам, это уже начинало становиться для Элены чем-то вроде навязчивой идеи — ведь на карту ставилась честь семьи, ее наследник и Элена сносила упреки матери Филиппо, очень задевавшие ее.

Как раз в тот момент, когда Адрианна обдумывала, как бы скрыть свои планы и высказать их как-нибудь в другой раз, Элена, внимательно наблюдавшая за ней во время их беседы, вдруг напрямик спросила ее:

— А ты, случайно, не беременна?

У Адрианны, которая была не в силах сдержать радость, заблестели глаза.

— Да, ты правильно угадала.

Элена, как и прежде, лишенная даже тени зависти, принялась горячо поздравлять ее.

— Как же тобой должен гордиться Леонардо! — в восхищении добавила она.

После того как Мариэтта тоже высказала свои поздравления и добрые пожелания Адрианне по этому поводу, она недоуменно спросила Элену:

— Как ты заметила? Адрианна ведь выглядит как обычно, и по фигуре ничего не скажешь, особенно в таком просторном платье.

— Понимаешь, у нее что-то новое появилось в лице, — стала объяснять Элена. — А поскольку в Оспедале нам не приходилось сталкиваться с подобными явлениями, неудивительно, что ты еще не научилась определять это по лицам. И потом, эти изменения не такие уж явные, просто женщина как бы расцветает. Теперь я мгновенно по любой узнаю, беременна она или нет. Я даже десятки раз сама пыталась заметить это у себя в лице. И каждое утро жду, что увижу, — она замолчала и потом, проведя пальцами по щеке, продолжала. — Причем, появляется это нередко задолго до наступления остальных признаков. — И тут в ее голосе зазвучали нотки отчаяния. — Обещайте мне, что сразу же мне скажете, если вы заметите, что лицо стало другим! — воскликнула она с таким жаром, что это даже слегка смутило ее собеседниц. — Я ведь сразу должна знать об этом, может быть, я в своем лице просто не увижу таких изменений, потому что без конца смотрю в зеркало.

— Скажем, скажем, — пообещала Адрианна, взяв Элену за руки и ласково сжав их, пытаясь успокоить ее, как она всегда успокаивала своих детей.

— И пусть это произойдет уже скоро, — тихо добавила Мариэтта.

И Адрианна, и Мариэтта хорошо знали, что Элена так и не сумела побороть свой страх перед синьорой Челано-старшей.

Женщины посоветовали ей держаться поближе к Лавинии, которая за все это время показала себя настоящей подругой Элены, поддерживая ео на протяжении всех этих четырех лет и четырех месяцев, прошедших со дня свадьбы. Но, как потом призналась Мариэтта Адрианне, когда они остались вдвоем, зная вероломство и жестокость представителей рода Челано, следовало опасаться того, что они, если, не дай Бог, убедятся в том, что Элена бесплодна, всеми правдами и неправдами постараются отделаться от неугодной им жены Филиппо. К счастью, если верить тому, что рассказала им Элена, Филиппо, несмотря на свой необузданный нрав, не пресытился ею, хотя каждому в Венеции было известно, сколько времени он проводил у куртизанок. И даже определенным образом именно его привязанность к Элене могла служить надежной защитой от врагов в стенах этого дома. Но, несмотря ни на что, Адрианна и Мариэтта, решили видеться с Эленой, чтобы быть в курсе всего происходящего, и, в случае Чего, вовремя заметить неладное.

Венецианская маска. Книга 1

Мариэтта с восторгом отдалась вихрю светской жизни Венеции. Попытки растопить лед ненависти между Челано и Торризи, кроме того, помочь Доменико в осуществлении его тайных планов, о которых он поведал ей незадолго до их свадьбы, явились мощным стимулом к тому, чтобы укрепить их брак, и рассеяли ее сомнения относительно необходимости зажить новой жизнью светской синьоры. Доменико, в отличие от мужа Адрианны, Леонардо, без тени неприязни относился к популярности своей супруги, былой примадонны Оспедале. Скорее, он даже был доволен тем, что, когда им случалось входить в какую-нибудь из светских гостиных, все головы тут же поворачивались в ее сторону. Ее новые замысловатые наряды имели такие цвета, которые, строго говоря, не очень хорошо сочетались с тициановским цветом волос, но даже это придавало ей весьма своеобразное очарование. И в маске Мариэтту узнавали повсюду, по ее очередному элегантному наряду и по неповторимого оттенка волосам, уложенным по самой последней моде, но без единого следа пудры.

Карнавал, проходивший в ее первую после замужества зиму, положил начало другим, которые следовали один за другим. Наступило время безумных балов и масок, экстравагантных ночных ужинов, подававшихся в едва освещенных свечами уютных гостиных или же в гондолах под сладкоголосое пение гондольеров, одетых в золоченые ливреи, чьи вокальные данные сделали бы честь даже самой Ла Скала в Милане. Иногда на их огромную лодку зазывали даже целый оркестр, и они плыли в сопровождении целой флотилии гондол и весельных лодок под музыку навстречу заре пробуждающегося дня. Грандиозные гала-представления разворачивались в оперных театрах Венеции, в них принимали участие все приглашенные, и уж конечно, незабываемое впечатление оставляли банкеты во Дворце дожей, происходившие в Золотом зале Большого Совета.

У Мариэтты появилось множество самых роскошных карнавальных костюмов, масок, изукрашенных драгоценными камнями, но она до сих пор бережно хранила ту моретту, которую получила в подарок от своей матери, теперь маска помещалась в особой шкатулке, обитой внутри черным бархатом.

Не было такого вечера, чтобы они с Доменико не появились на очередном увеселительном мероприятии, которые затягивались, как правило, до самого утра, но дни обычно проходили в заботах. Мариэтта по-прежнему наносила частые визиты в Оспедале делла Пиета, навещала Бьянку или участвовала в выступлениях. Если ей выпадало счастье увидеть Элену на каком-нибудь из мероприятий, проходивших вне стен Оспедале, они, если могли, общались на своем тайном языке жестов. И, если иногда их друзья и знакомые вдруг с удивлением замечали, как на лицах молодых женщин ни с того ни с сего вдруг появлялась счастливая улыбка, они никак не могли понять причин столь разительной перемены настроения.

Однажды они случайно встретились на приеме, который проходил в Оспедале после очередного концерта в Церкви. В тот вечер Доменико и Филиппо засиделись каждый на своем, отдаленном от своего исконного врага месте в Сенате, а их молодые жены пришли в восторг от совершенно неожиданно предоставившейся возможности вновь встретиться друг с другом и хоть один вечер оказаться в обществе ее старых друзей и подруг. Как обычно, на подобных вечерах присутствовали и приезжие гости, большей частью их приводили с собой венецианцы, принимавшие их у себя. Элена, вовлеченная в длительную беседу с маэстро, внезапно увидела одного молодого человека, стоявшего неподалеку, который устремил на нее пристальный взгляд. В общем-то, в этом ничего предосудительного или необычного не было, но как Элена ни старалась, она не смогла удержаться от того, чтобы не послать ему заинтересованный взгляд, поскольку он продолжал смотреть на нее, а это понемногу начинало досаждать ей.

И наступил такой момент, когда и мужчина, и женщина словно переживают одновременно свое второе рождение, и прошлое как бы тает, растворяется, исчезает неведомо куда, и так длится несколько коротких мгновений, которые, несмотря на это, открывают и перед ним и перед ней врата совершенно нового мира и нового летоисчисления. Так произошло и на этот раз. Светловолосый, среднего роста незнакомец, не блиставший особой красотой, привлекал своим лицом, излучающим энергию: тонкий, изящный, словно вышедший из-под резца скульптора, нос и довольно большой рот. А в его глазах цвета необычного — смесь янтаря и ореха, сквозило выражение учтивости, обожания и веселости, причем все это Элена прочла сразу же, едва взглянув в них, и увиденное в один миг заставило ее позабыть о том, что только что говорил ей маэстро.

— Элена, вы кажется, упомянули о Бьянке, если не ошибаюсь? — переспросил он.

— Да, да, — поспешно согласилась явно смущенная Элена. — Мне хотелось бы узнать, как ее успехи.

Но она больше ни слова не слышала из того, что ей говорили в ответ, так как вся без остатка, каждым своим нервом сосредоточилась на пришельце, стоявшем поодаль, на другом конце зала. Ей даже показалось, что она слышит мягкое шуршание его кружевных манжет и похожие на тихие вздохи звуки, издаваемые его бархатным сюртуком, даже дыхание. Она скорее почувствовала, нежели увидела, как он направляется к ней, и на протяжении нескольких секунд ей даже казалось, что ноги вот-вот откажутся повиноваться и она упадет. И вот он уже стоял рядом и перемолвился с маэстро, который тут же представил его Элене и сразу же отошел в сторону, оставив их вдвоем. Гостя звали Николо Контарини, и звуки этого имени звучали для нее приятней музыки Вивальди.

— Так, стало быть, вы в прошлом певица, синьора Челано, — начал он. — Как бы мне хотелось, чтобы и сегодня вы пели в церкви. Это моя первая поездка в Венецию, и, вполне естественно, мне очень хотелось, чтобы ангельские голоса хора Оспедале и для меня что-нибудь спели.

— А вы откуда? — спросила она, моля Бога, чтобы названное им место не оказалось где-нибудь за тридевять земель от Венеции.

— Я из Флоренции. Вам не приходилось бывать там?

— Нет, но слышала, что это очень красивый город. Расскажите мне о нем.

В двух словах он описал свою родину. Выяснилось, что Николо навешал в Венеции своего дядюшку по материнской линии, некоего из Барнаботти рода Челано, что напрочь исключало даже мысль о том, чтобы пригласить его к ним во дворец. Не в правилах Филиппо было водиться со своей бедной родней, со всякими там Барнаботти, если только речь не заходила о том, чтобы просить их о помощи во время какой-нибудь стычки, связанной с вендеттой. Да и самому Николо было ни к чему давать повод, чтобы его лишний раз ткнули носом в низкое происхождение, тем более в присутствии самого Филиппо. К тому же и Элене совершенно не хотелось делить его общество с кем-нибудь еще, и уж меньше всего с драгоценным супругом, общение с которым днем можно было сравнить с присутствием на суде в качестве обвиняемой, а ночью в постели переживать череду кошмаров.

Хотя разговор Элены и Николо, в основном, касался общих тем, их глаза и улыбки сказали друг другу все, что они не решались выразить словами. У обоих родилось такое чувство, что весь мир вокруг них куда-то исчез и остались лишь они вдвоем. Они даже не заметили, как очутились вдруг в уютном уголке гостиной, и ни Элене, ни Николо даже в голову не пришло, что остальными гостями это может быть истолковано однозначно. Мариэтта, наблюдавшая за ними, тут же поняла, в чем дело, но предпочитала не вмешиваться, ее нисколько не удивляло и не обижало, что Элена совершенно позабыла о ее присутствии. Увидеть свою подругу на вершине счастья было уже редким удовольствием для нее. А что же до того благовоспитанного синьора Бездельника, каковым она именовала флорентийца — дело в том, что Мариэтта немного знала его, им уже приходилось несколько раз встречаться, — так тот вообще очутился на небесах от радости.

Тем временем гости начали понемногу расходиться. Николо, заметив это, взволнованно спросил.

— Когда мы еще сможем с вами встретиться?

— Не могу встречаться с вами, Николо, я замужняя женщина. — Прозвучало это довольно глупо.

Он улыбнулся ей полной сожаления улыбкой.

— Да, к моему большому огорчению, вы замужняя женщина. Но все же давайте с вами встретимся. Причем — завтра!

Элена колебалась всего каких-нибудь несколько секунд, и мольба в его глазах объяснила ей все.

— «У Флориана» в четыре. Я буду в маске, — торопливо прошептала ему она.

Николо смотрел ей вслед, когда она покидала гостиную рука об руку со своей рыжеволосой подругой, молодой женщиной по имени Торризи. Второпях Элена даже позабыла сообщить ему, как он сможет ее узнать, выбор такого места, как кафе «У Флориана» выдал ее полнейшую неопытность в тайных любовных делах. Но ничего, он ее в чем угодно узнает. Никогда еще за все его двадцать семь лет ни одна женщина не возбуждала в нем такого желания, как эта Элена Челано. Он уже понимал, что безотчетно влюбился в нее буквально с первого взгляда.

И в этот вечер для Элены начался период совершеннейшего и безмятежнейшего счастья, которого ей доселе еще не приходилось переживать. В бауте, закрывавшей ее лицо, в просторной черной мантилье и таком же плаще, она ничем не выделялась среди остальных, и все же он узнал ее, едва она появилась в кафе. Тогда, во время их первой встречи, Элена научила его одному тайному жесту, которым они всегда пользовались с Мариэттой, и отныне он всегда мог узнавать ее, если они оказывались в людных местах, где преобладали маски и мантильи. Безумно влюбленная в Николо, Элена уже готова была ради него на все, даже пойти с ним в дом свиданий, и они, действительно, отправились туда, где с жаром отдались любви в потайном алькове, сама обстановка которого источала страсть и желание. Счастье взаимной любви, радость от ласк и заботы — такого Элена просто не знала. Иногда слезы радости сами текли у нее из глаз, когда ей приходилось слышать слова любви, в которой клялся ей этот флорентиец.

Они не желали расставаться ни на минуту, но расставаться приходилось постоянно, и Элена возненавидела время, которое она должна была посвящать своим друзьям вместо того, чтобы встречаться с ним, а друзья ее, в свою очередь, надивиться не могли тому, как она изменилась.

Хотя Элена успела уже хорошо изучить график ночных отлучек Филиппо, кроме того, она всегда знала наверняка, что он задерживается на своих заседаниях в Сенате, она все же ужасно рисковала, отваживаясь на встречи с Николо, но это ничуть ее не волновало. Если Филиппо все же узнает о ее похождениях, то что ж — тогда пусть убьет ее, если ему так хочется — все равно жизнь ее превратится в ничто, не будь рядом ее ненаглядного Николо.

— Я люблю тебя, — без устали повторяли они друг другу. Где бы они ни были: сидели в гондоле или рука об руку странствовали по набережной вдоль канала Гранде в тихую ночь, или где-нибудь еще, где можно было, не опасаясь быть замеченными, поднять свои бауты, — они целовались, нашептывая друг другу слова любви. Несколько раз они даже отправлялись в оперу и занимали одну из лож ярусом выше ложи Челано, и тогда их охватывало неистовое желание слиться друг с другом. Николо закрывал тяжелые портьеры, надежно запирал двери, и они, сняв одежду, бросались на гладкий, как кожа Элены, диванчик и отдавались ритму самой сладчайшей музыки, когда-либо вышедшей из-под пера композитора.

Час их прощания пробил в одном из тихих уединенных кабинетов дома свиданий, где они впервые познали друг друга, и прощание осталось в памяти обоих ощущением непередаваемого и неотвратимого несчастья. Элена была на грани психического срыва.

— Нет, нет, я не смогу этого вынести, — рыдала она.

— Моя несравненная, моя единственная любовь, ты должна быть мужественной. — Николо уже несколько раз откладывал свой отъезд, но более не мог тянуть с ним — семейные дела настоятельно требовали его появления в Флоренции. — Мы ведь снова увидимся, встретимся, я клянусь тебе! Это обязательно произойдет, поверь! И если когда-нибудь ты окажешься в опасности, то у тебя есть мой адрес, ты сможешь послать за мной, и я тут же примчусь! Ох, Элена, милая моя, не плачь ты так! Ты всегда была и останешься для меня всем на этом свете!

С самой первой встречи Элена настояла на том, чтобы он не провожал ее, всегда отправлялась домой одна. Так было и в этот раз. Стоя на Моло, они крепко поцеловались на прощание, после чего Элена, резко вырвавшись из его объятий, чуть ли не впрыгнула в гондолу. Николо остался стоять на набережной и смотрел ей вслед, пока гондола не скрылась из виду. Эта любовь будет сопровождать нас до конца жизни, сказал он себе тогда, Венеция всегда будет звать его, сколько бы лет ни прошло с этой встречи.

Венецианская маска. Книга 1

На протяжении следующей зимы вендетта продолжалась, проявляясь в мелких инцидентах — иногда в пустяковых стычках между теми и другими Барнаботти. Потом дело дошло до более серьезного столкновения между представителями молодежи обоих кланов. Так как им по молодости лет носить шпаги не дозволялось, то стычки превращались просто в мордобой, после чего все разбегались, оставляя на мостовых или на воде вырванные с корнем рукава или кружевные манжеты. Видимо, стычки, носившие, как правило, личный характер, служили своего рода прививкой против более жестоких проявлений вековой ненависти, кипевшей в Челано и Торризи и временами грозившей перерасти в настоящую войну с применением оружия и потоками крови с одной и другой стороны. Впрочем, дело дошло и до одного весьма серьезного происшествия, когда один из Торризи был найден полумертвым от ножевых ран прямо на мосту Риальто. Позже он умер, но никто так и не смог обнаружить убийцу, хотя все были уверены, что это было делом рук Челано.

Доменико собрал на совет своих братьев и остальную мужскую часть фамилии. Никто из них не имел ни малейших сомнений в том, что у истоков этого коварного замысла стоит сам Филиппо и никто другой.

— Я никогда не думал, что когда-нибудь вспомню об отъезде из Венеции Алессандро Челано, — сухо заметил Доменико, — но когда он был здесь пастором в церкви Сан-Захария, он мог еще удержать в узде самых отпетых из этого рода. Что же касается нас самих, то мы не станем отвечать на эту поножовщину тем же. — Послышались возгласы недовольства, но он, грохнув кулаком по столу, призвал к спокойствию. — Поймите, ведь именно этого только и ждут Филиппо Челано и его приспешники. Ведь это все равно что поднести зажженный фитиль к бочке с порохом — он будет прав, утверждая, что нет никаких доказательств причастности Челано к этому убийству. Но, в конце концов, справедливость восторжествует. Пока же любая шпага должна выхватываться из ножен лишь в том случае, если жизни Торризи непосредственно угрожает опасность.

Кое-кто разочарованно вздохнул, но все были обязаны подчиниться ему. Ни один уважающий себя дворянин не мог пойти на открытое неповиновение главе семейства, кроме как в случаях, если речь шла о прямом вызове его чести и достоинству. Слова Доменико оставались законом для всех.

Венецианская маска. Книга 1

Мариэтта и Доменико не знали ссор, но, по правде говоря, временами выражали свои разногласия достаточно бурно, поскольку Мариэтта, как и он сам, принадлежали к числу волевых натур и никогда не пытались скрыть друг от друга свое мнение даже в тех случаях, если оно в корне отличалось от мнения другого. Мариэтта подозревала, что именно в этом состояло ее принципиальное отличие от покойной Анджелы, потому что ей не раз приходилось замечать, как смущен бывал муж всякий раз, когда она продолжала спор, который он считал давно закрытой темой. Но их размолвки не затягивались надолго, и все улаживалось, лишь стоило им отдаться любви.

Позже, когда лето незаметно перешло в еще одну осень, а Элена все никак не беременела, по предложению маркизы де Герара, которой стала известна ее проблема, поскольку мужья их дружили, было решено, что ей следует отправиться в Париж и пройти там курс соответствующего лечения. Она прослышала про некоего парижского врача, снискавшего известность тем, что он смог дать возможность очень многим женщинам, ранее считавшимся бездетными, обзавестись семьёй и наследниками.

Элена мало верила в докторов. Все эти отвратительные микстуры и пилюли, которыми пичкали ее венецианские эскулапы, не вызывали ничего, кроме временных задержек месячных да пустых надежд. Больше всего ей досаждали их бесстыдные, излишне детальные расспросы. Но Филиппо, в отличие от нее, буквально помешался на этой идее отправить ее в Париж к знаменитому доктору. Он постоянно старался заручиться у маркиза все новой и новой информацией о чудодее из Парижа и каждый раз возвращался от него в полной убежденности, что его супруга должна отправляться в Париж немедля. Вопрос о том, чтобы он ехал вместе с Эленой, даже не возникал, потому что одним из главных условий этого доктора было отсутствие мужей на период лечения, которое иногда затягивалось до нескольких месяцев. К его неудовольствию, его матушка отказалась позволить Лавинии сопровождать Элену в этой поездке, что означало для Филиппо необходимость срочно разыскать какую-то особу с непреклонным характером, чтобы та осуществила надзор за Эленой.

В конце концов он сообщил Элене, что все решено.

— Я встречался с руководством Оспедале. Конечно, сестру Сильвию они с тобой отправить отказались, она и самим им нужна, а вот сестра Джаккомина сможет сопровождать тебя. Она нисколько не менее опытна в таких делах, и я не сомневаюсь, что она ни на шаг не отпустит тебя. Служанкой снабдит сам маркиз де Герар, так что тебе не придется брать твою, эта. женщина все равно должна возвращаться в Париж по семейным обстоятельствам и непременно поможет тебе практиковаться в французском языке, пока вы будете находиться в дороге. В Париже она расстанется с тобой, но в том монастыре, где тебя разместят, найдется другая служанка вместо нее, они там все прилежные и порядочные.

— Кажется, предусмотрено все до мелочей, — безучастно прокомментировала Элена услышанное. Она освоила эту нехитрую науку смолчать и никогда не перечить ему, даже в тех случаях, когда явно была с ним не согласна, из страха быть лишний раз избитой, но внутренне он не сумел сломать ее, и все в ней противилось его власти над ней.

— А тебе давно следовало бы знать, что я всегда вникаю во все детали, — самодовольно произнес он в ответ. — Когда вы доберетесь до материка, там тебя будет ожидать экипаж Челано, а также вооруженный эскорт. Конечно, до Парижа тебя этот экипаж не довезет, придется воспользоваться самыми разными транспортными средствами, но эскорт будет с тобой все время, до тех пор, пока за тобой не закроются двери обители. Очень жаль, что я не смогу проехать вместе с тобой хотя бы часть пути, я ведь, как тебе должно быть известно, вынужден отправиться в колонии по поручению дожа, причем уехать мне придется за два месяца до твоего отъезда. — Взяв Элену за руки, он рывком приблизил ее к себе и стал пристально смотреть ей в лицо, а потом сказал следующее. — Я с надеждой буду ждать твоего возвращения. И не вздумай меня разочаровать. — Затем, подняв ее так, что она была вынуждена встать на цыпочки, прижал свои мясистые губы и с жестокой страстью поцеловал ее.

По его требованию во дворец прибыли Аполина и Лавиния, они должны были обеспечивать присмотр за Эленой во время его отсутствия. И вот впервые она не испытывала страха перед свекровью, потому что синьора сама была в той же степени заинтересована в успехе ее парижского лечения, как и ее сын Филиппо.

Несмотря на то, что Элена постоянно оставалась со своими гостями, свекровью и Лавинией, она продолжала встречаться и со своими друзьями и вообще нести бремя светских обязанностей, которые, впрочем, и не были никогда обузой для нее. И вот она, наконец, дождалась его — Николо, который вернулся в Венецию, к ней.

Когда Филиппо удалился в колонии, Мариэтта и Адрианна получили возможность проводить Элену в долгое путешествие в сопровождении сестры Джаккомины. Они пожелали ей всего наилучшего, и Элена обещала не забывать их и писать. С борта корабля, пересекавшего Венецианский залив, Элена и монахиня помахали им на прощание и вскоре скрылись в висевшей над водой дымке.

Люди, отправившиеся в путешествие в одиночку или небольшими группами, обычно нанимали для своего сопровождения вооруженную охрану, чтобы обезопасить себя от всякого рода неприятностей, подстерегавших их в дороге. Поэтому и за каретой, принадлежавшей Челано, на небольшом расстоянии следовала группа вооруженных всадников да еще две телеги с запасами провизии. Но никто, кроме Элены, не обращал внимания на молодого человека, ехавшего верхом на вороном коне вместе с охранниками. Иногда Николо ночевал на тех же постоялых дворах и в тех же гостиницах, что и Элена со свитой, и для нее не составляло труда выйти ночью из комнаты, где вовсю храпела, досматривая десятый сон, сестра Джаккомина, и тайком прошмыгнуть к нему.

— Не отправляйся ты ни в какой Париж, — заявил ей Николо после того, как они, насладившись любовью, лежали в объятиях. — Поехали со мной во Флоренцию. Уйди ты от этого чудовища, от этого жестокого монстра, он не заслуживает того, чтобы быть твоим мужем. Дай нам возможность прожить остаток жизни вместе. — Николо любил Элену так, что даже физически не склонен был отделять ее от себя, признавая ее за единое целое с собой, не говоря уже о сфере духовной.

— Ох, Николо, если бы это было возможно, — с грустью ответила она, нежно прикоснувшись к любимому лицу. — Я бы давно сбежала из Венеции с тобой еще тогда, когда ты стал умолять меня об этом в самый первый раз. Но ведь у тебя есть определенные обязанности, которые вынуждают тебя жить во Флоренции, а там мы все равно не сможем чувствовать себя в полной безопасности — Филиппе, разузнав, где я, доберется до меня и туда. Вот если бы у нас была возможность уехать куда-нибудь далеко-далеко, тогда дело другое. Так что тебе придется понять — то, о чем ты просишь — не осуществится.

— Не говори этого! Я готов тебя защищать и защищу от кого угодно.

Она ласково улыбнулась ему, растроганная проявлением такой преданности.

— Николо, дорогой мой, не заставляй думать о том, что может произойти в будущем, когда у нас есть еще недели и месяцы до того, как нам придется снова расстаться.

Как ни странно, но именно сестра Джаккомина заговорила с ним, когда ей показалось, что ему довольно скучно странствовать в одиночестве..

— Это такой приятный молодой человек, он из Флоренции, — делилась она позже с Эленой. — Этот город знаком мне еще с молодых лет. Надо будет с ним поговорить о тех местах, где мне тогда пришлось побывать, так что уж, пожалуйста, будь с ним повежливее.

— Ладно, постараюсь, — пообещала Элена, улыбнувшись про себя. — Но как это Вы знаете этот город? Мне всегда казалось, что вы родились в Венеции.

— Нет, нет, я в молодости жила рядом с Понте Веккио, что во Флоренции. Потом я влюбилась в одного юношу, который разделял мой интерес к старинным книгам, но поскольку он был всего лишь библиотекарем и незнатного сословия, отец мой не разрешил выйти за него. Он вообще хотел поместить меня в монастырь с очень строгим уставом, но вмешалась мать и сумела убедить его отправить меня в один из монастырей в Венеции, в котором правила не так уж строги, и я могла продолжать свое образование. Но поскольку доступ в библиотеки всегда строго ограничен, когда аббатиса предложила мне отправиться в Оспедале делла Пиета, где я могла пользоваться относительной свободой, я тут же согласилась..

«Как часто бывает, — размышляла Элена, — что более молодые склонны не вникать в думы тех, кто постарше, считая это никчемным делом и порою даже не подозревая, что и у этих людей была когда-то своя жизнь, свои увлечения и даже страсти».

— Вы, наверное, тоскуете по родному городу?

— Одно время, конечно, тосковала, но Бог милостив ко мне, — она дотронулась до руки Элены. — Вспомни только о всех тех детях, которым я была в Оспедале как мать. Я любила всех их, будто все они — мои родные.

Элена обняла ее в знак благодарности.

— И мы вас тоже любили.

Вечером того же дня, когда они ужинали перед ночлегом в одной из сельских гостиниц, сестра Джаккомина, соизволив пригласить к их столу молодого Николо, буквально заговорила его. Элене едва удавалось вставить пару слов. Но он отнесся к этому с большим пониманием и тактом. Да и для Элены вполне хватало того, чтобы сидеть и слушать, как он отвечает на вопросы монахини. А когда Николо пообещал сестре Джаккомине обеспечить доступ в некоторые из парижских библиотек, известных своими собраниями древних писаний, монахиня, казалось, готова была расцеловать его при всем честном народе.

— А как вы собираетесь устроить это, синьор? — спросила пораженная монахиня.

— Наш посол в Париже — давний друг моего покойного отца, и я хочу обратиться к нему. Я не сомневаюсь, что он ради вас сделает это.

Элена, чтобы не рассмеяться, уткнулась в свою тарелку — дело заключалось в том, что сестра Джаккомина, если ей предоставлялась возможность порыться в книгах, совершенно теряла чувство времени. Николо даже и не подозревал, что сам того не желая, обеспечил им полную свободу действий в Париже, пообещав сводить ее в библиотеку. Конечно, ей было немного не по себе при мысли, что они вынуждены обманывать добрую сестру Джаккоми-ну, но однажды придет такой день — в этом Элена не сомневалась, — и она признается ей во всем и попросит за все прощения.

К тому времени как Элена прибыла в Париж, у нее уже не оставалось ни тени сомнений в том, что те приступы рвоты, которые ее донимали в конце поездки, вызваны не тряской ездой и не едой, не совсем привычной для ее желудка, а совершенно другим. Ее одновременно и пугало, и восторгало то, что под сердцем она носила ребенка Николо. И все же пока следовало держать это в секрете даже от самого Николо, который не мог оставаться в Париже дольше, чем три недели, после чего был вынужден снова возвращаться домой, во Флоренцию. Он не раз заговаривал о том, чтобы ко времени возвращения ее домой, приехать в Париж и сопровождать ее до самой Венеции, но на это Элена уже пойти не могла. Если бы он узнал, что она ожидает ребенка от него, это могло невероятно усложнить и без того сложное положение, в котором они оказались. Каким-то образом ей самой предстояло решить все вопросы, связанные с ее будущим, а оно пока мирно покоилось в ней.

Венецианская маска. Книга 1

Конечно, и Мариэтте, и Адрианне не хватало Элены. Ее первое письмо из Парижа на адрес дома Савони на Калле делла Мадонна и было адресовано им обеим. Элена писала о том, что доктор де Буа — маленький толстенький человечек — лечил, главным образом, предлагая в изобилии шампанское и дорогую еду, а также ознакомление с достопримечательностями Парижа под надежным надзором. Все пациентки доктора де Буа были француженки, за исключением Элены и еще трех англичанок. Далее в письме Элена продолжала:

«По утверждению доктора де Буа, большинство женщин впадают в отчаяние после одной-двух попыток забеременеть, потому что страдают нервными расстройствами, находятся в постоянном напряжении и не могут избавиться от него, но, если они оказываются далеко от дома, в другой, более благоприятной обстановке, это обстоятельство способно совершить чудеса, и мне кажется, он стремится увеличить срок лечения на столько, на сколько пациентки согласны пребывать здесь! У него много писем, авторами которых являются благодарные супруги, утверждающие, что зачатие наступило немедленно после возвращения их жен домой. Все здесь воспринимают этого доктора всерьез, и даже ходят слухи, что сама Ее Величество королева обращалась к нему за помощью — он сам никогда не упускает возможность сослаться на королевских наследников, если беседует с вновь прибывшей пациенткой. Поскольку постный стол монастыря, по его мнению, отнюдь не то, что он рекомендовал бы мне, мы с сестрой Джаккоминой питаемся в лучших ресторанах Парижа, что, на мой взгляд, ее вполне устраивает. Мне даже иногда кажется, что она согласилась поехать со мной потому, что очень много слышала о знаменитой французской кухне!»

Далее она продолжала описывать Париж, показавшийся ей большей частью средневековым городом с одними лишь Елисейскими полями, величаво протянувшимися через его центр. Там были сотни лавок, лавочек и магазинов, где можно приобрести любую, даже самую восхитительную шляпку, какую только душа пожелает, но на каждом шагу можно встретить и нищих, и голодных, и убогих, которые, собираясь у дверей монастырей, выклянчивают подаяние. В одной из близлежащих деревень, писала Элена, солдаты жестоко разогнали мирную демонстрацию крестьян, протестовавших против непомерно высоких податей, и в малообеспеченных слоях населения росло недовольство, которое совершенно игнорируется дворянством. Как же все это отличалось от ее дорогой Венеции, где во время карнавала представителей всех сословий общества объединяло одно лишь веселье, этого ни за что не могло быть на земле Франции.

— Может быть, и действительно в этом лечении есть какой-то смысл, — прокомментировала написанное Эленой Адрианна, складывая листок.

— А мне кажется, судя по ее описанию, что это не доктор, а просто какой-то шарлатан, — суховато заметила Мариэтта.

— Может, и шарлатан, — не стала спорить Адрианна, — но у него есть хорошие результаты, и поэтому его можно простить. Когда мы будем писать Элене ответ, должны сообщать только хорошие новости. У нее очень доброе сердце, и она никогда не испытает к тебе черной зависти за то, что ты забеременела раньше ее.

Мариэтта кивнула в знак согласия. Она очень обрадовалась тому, что забеременела, и от всей души желала того же Элене. Стадия тошноты и рвоты по утрам миновала, и она с удовлетворением отмечала, что день, когда она подарит своему Доменико наследника, приближался. Мариэтта ни на секунду не сомневалась, что у нее родится мальчик. Доменико поддразнивал ее за такую уверенность, но она, сама не понимая почему, была абсолютно в этом уверена. Мариэтта понимала и то, что сдержанность Доменико в выражении его радости объяснялась неудачами его прежней супруги, как и его постоянное беспокойство и забота о ней, чтобы она, не дай Бог, переутомилась и лишний раз не нервничала.

Однажды, когда он выразил желание переставить маленькую шкатулочку с принадлежностями для шитья на другой столик, чтобы Мариэтте не пришлось утруждать себя, она рассмеялась и крепко прижалась к нему своим молодым и здоровым телом.

— Посмотри на меня! Неужели ты не видишь, что я бодра и здорова? И поэтому я обещаю тебе, что все будет в порядке.

Он положил руки на бедра, почувствовав сквозь пышные складки просторной юбки, как они непривычно широки, куда там его покойной Анджеле до Мариэтты, у той бедра были узкими, и вообще она имела мелкую кость, и теперь Доменико нисколько не сомневался в том, что его пышущая здоровьем супруга сделает их брачный союз совершенным до конца, подарив ему однажды такого же здорового сына и наследника.

Когда Доменико ушел, Мариэтта извлекла из шкатулки распашонку, которую она шила для ее будущего первенца. Воткнув иголку с ниткой в нежный батист, она замерла в раздумье, и шитье легло на колени. Она поняла, что неуверенность и беспокойство Доменико лишний раз доказывало, что мысли его все еще занимала Анджела.

Неожиданно ее память вернулась к событиям последних нескольких месяцев, когда она продолжала обследование дворца. Однажды утром она отперла дверь в одну из комнат, которая на плане обозначалась, как его кабинет. Там стоял массивный стол с инкрустированной столешницей, ореховые книжные шкафы, масса разного рода документов в выдвижных ящиках. Она не переступила порог этой полузаброшенной комнаты, наоборот, даже попятилась — чувство было таким, будто получила увесистую пощечину, увидев три портрета Анджелы. Вместе с одним из них, который она видела впервые, два уже знакомых стояли у стены, и Доменико мог постоянно видеть их перед собой, когда уходил сюда работать. С тех пор она больше никогда даже не заглядывала в этот кабинет.

Венецианская маска. Книга 1

Венецианская маска. Книга 1


ГЛАВА 9 | Венецианская маска. Книга 1 | Примечания