Book: Мадам Мидас



Мадам Мидас

Фергюс Хьюм

Мадам Мидас

Fergus Hume

Madame Midas


© Перевод на русский язык. Овчинникова А.Г., 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

Выброшенные морем

Дикий мрачный берег с длинными, исхлестанными прибоем мысами бросал вызов буйным волнам, которые яростно кидались на твердые скалы, оставляя у их подножья простыни бурлящей пены.

Вдали виднелись два таких мыса. Окаймленные зазубренными скалами, они уходили далеко в море и постепенно скрывались под вздымающимися валами; лишь полоски белой пены время от времени мелькали на темно-зеленых волнах, говоря о том, что под водой таятся камни. Два мыса разделяло примерно полмили желтого песчаного берега, на который с глухим ревом накатывались волны, выбрасывая на мокрый песок многоцветные завитки морских водорослей и изящные ракушки.

В глубине берега полукругом высились утесы, черные и крутые, примерно в сотню футов высотой. Стаи гнездившихся на утесах белых чаек с нестройными криками кружили над скалами или устремлялись в сторону моря на раскинутых твердых крыльях.

Бледно-зеленая кайма на вершинах суровых утесов говорила о том, что там растет трава. С высоты птичьего полета можно было увидеть, что трава постепенно переходит в обширные пастбища, обрывающиеся возле лесных зарослей, а за зарослями встают гигантские горы, вершины которых покрывает снег.

И над диким бесплодным берегом и странно контрастирующим с ним мирным нагорьем нависло пылающее красное небо… То был не нежный розовый цвет обычного заката, а неистовый воспаленный багрянец, окрашивающий мокрый песок и темную ширь океана в цвет крови.

Далеко на западе солнце – шар расплавленного огня – опускалось за снежные пики, пересеченные длинными линиями мрачных туч; они походили на тюремные решетки, сквозь которые взирает чье-то яростное око.

А на востоке к зениту поднималось огромное черное облако, странным образом напоминающее гигантскую руку, которая угрожающе тянула к земле длинные тонкие пальцы, словно собираясь схватить ее и утащить в мрачное кровавое море. Еще одна жестокая, странная сцена, фантастическая, нереальная и причудливая, словно один из изумительных рисунков Доре.

Внезапно на красных водах появилась черная точка: она то поднималась, то опадала на неутомимых волнах, и каждая новая волна влекла ее все ближе к мрачным утесам и песчаному берегу.

Вот до берега осталось не больше мили… То, что издалека казалось крупинкой, обернулось лодкой. Самый обычный ялик, выкрашенный в тускло-белый цвет, сильно потрепанный волнами, с легкостью швыряющими его по алому морю. Маленький парус одномачтового суденышка, весь изорванный и залатанный, каким-то чудом уцелел и, наполненный ветром, влек лодку к берегу.

В хрупком суденышке находились два человека: один из них, стоя на коленях на носу ялика, прикрывал руками глаза от солнца и жадно вглядывался в утесы. Другой сидел в центре лодки в позе, выражавшей угрюмое смирение, и, склонив голову, удерживал натянутый парус с помощью обмотанной вокруг кисти руки крепкой веревки.

Оба мореплавателя хранили молчание, пока до берега не осталось совсем немного. Тогда мужчина на носу встал – высокий, осунувшийся – и с грубым ликующим смехом протянул руки к суровому берегу.

– Наконец-то! – напряженно и хрипло воскликнул он на чужом в этих краях языке. – Наконец-то свобода!

Второй никак не отозвался на взрыв чувств своего спутника: он продолжал таращиться на дно лодки, где лежал маленький бочонок и валялся мешок заплесневелых галет – все, что осталось от их припасов после долгого путешествия.

Стоявший на носу, как видно, и не ожидал услышать ответ товарища и даже не повернул головы, чтобы на него посмотреть. Мужчина стоял, скрестив на груди руки, жадно вглядываясь вперед… Наконец очередная волна резко швырнула лодку на берег, отчего он полетел вверх тормашками на влажный песок, быстро вскочил и, пробежав по берегу несколько шагов, повернулся, чтобы посмотреть, как там дела у его спутника.

Второй мореплаватель тоже упал в море, но поднялся на ноги и теперь выжимал воду из грубой одежды.

Увидев валяющийся на берегу обкатанный водой валун, высокий мужчина подошел к нему и уселся. Тем временем его компаньон, очевидно с более практическим складом ума, собрал выпавшие из мешка черствые галеты, осторожно взвалил на плечо бочонок и, присоединившись к своему товарищу, сбросил свою ношу у его ног. Потом он устало растянулся на песке, взял галету и принялся размеренно жевать.

Высокий вытащил из-за пазухи жестяную миску и мотнул головой в сторону бочонка, на котором его спутник разложил свои галеты. Сбросив их, тот поднял бочонок и вытащил затычку, после чего немного воды стекло в жестяную миску. Не вставая с камня, высокий выпил все до капли и швырнул миску на песок. Его спутник, понимая, что в бочонке ничего не осталось, уставился на товарища волчьим взглядом. Но сидевший на валуне не обратил ни малейшего внимания на мрачный взгляд своего друга: он тоже принялся жевать галету, оглядываясь по сторонам.

Эти двое морских бродяг, выброшенные морем на необитаемый берег, были совершенно не похожи друг на друга.

Тот, что сидел на валуне, был высоким, хрупкого сложения молодым человеком лет тридцати, с львиной гривой рыжеватых волос и короткой щетинистой бородкой того же цвета. Его лицо, бледное и осунувшееся от недоедания, было тонким и умным. В черных глазах, контрастировавших по цвету с волосами, плясали искорки, которые, хотя и не были оскорбительными, внушали всем, на кого бы ни смотрел этот человек, тревожное чувство неуверенности. Над глазами выгибались тонкие точеные брови; руки молодого человека, хотя и огрубевшие и грязные, тоже были тонкими и изящными, и даже растоптанные тяжелые сапоги не могли скрыть красоты сложения его ровных и сильных ног. На нем был грубый голубой костюм, весь изорванный, в пятнах от морской воды; на рыжей копне спутанных волос каким-то чудом держалась красная вязаная шапка.

Спустя некоторое время молодой человек отшвырнул в сторону недоеденную галету и с циничной улыбкой посмотрел на своего спутника. Лежащий у его ног мужчина был неотесанным и нескладным, приземистым, тяжелого сложения, с черными волосами и такой же черной густой бородой. Руки его были длинными и мускулистыми, босые ноги – большими и неуклюжими; вся его внешность говорила о том, что он из простолюдинов. Невозможно было определить, какого цвета у него глаза, потому что он упорно глядел в землю с таким угрюмым и угрожающим выражением лица, что казался крайне непривлекательной личностью.

Молодой человек некоторое время смотрел на него холодным оценивающим взглядом, потом с трудом поднялся на ноги.

– Итак, – быстро заговорил он по-французски, махнув рукой в сторону хмурых утесов, – итак, мой Пьер, мы на земле обетованной. Хотя, должен признаться, – он пренебрежительно пожал плечами, – земля эта выглядит не столь уж и обетованной. И все-таки мы на суше, и это великолепно! Сколько дней нас мотало в дурацкой лодке, где от смерти нас оделяла всего пара досок!

Молодой мужчина снова выразительно пожал плечами.

– Ба! Почему я должен называть эту лодку дурацкой? Она унесла нас из Новой Каледонии[1], этого ада на земле, и доставила целыми и невредимыми на землю, которая вполне может оказаться раем. Мы не должны проявлять неблагодарность по отношению к мосту, который привел нас в… Эй, друг мой!

Человек, которого звали Пьером, кивнул в знак того, что слышит, потом показал в ту сторону, где осталась лодка. Его спутник тоже взглянул туда и увидел, что начался прилив и лодка медленно уплывает от берега.

– Полагаю, она возвращается к своему настоящему владельцу, – невозмутимо проговорил молодой человек. – Ну и пусть себе плывет. Она нам больше не нужна, потому что мы теперь, как Цезарь, перешли Рубикон. Мы больше не каторжники во французской тюрьме, друг мой, а потерпевшие кораблекрушение моряки… Слышишь?

Его черные глаза блеснули.

– Потерпевшие кораблекрушение моряки! И я всем буду рассказывать историю о кораблекрушении. К счастью, я могу положиться на твое благоразумие, поскольку ты лишен дара речи и не сможешь мне возразить! Впрочем, ты не стал бы возражать, даже если б и умел говорить.

Немой медленно встал и показал на утесы, грозно возвышающиеся над ними. Молодой мужчина в ответ на невысказанную мысль беззаботно пожал плечами.

– Мы должны туда вскарабкаться, – не задумываясь, заявил он. – И давай надеяться, что вершина не окажется такой же негостеприимной, как этот берег. Я не знаю, где мы сейчас; знаю только, что в Австралии. А в Австралии водится золотишко, друг мой, и мы обязаны урвать свою долю! Поставим свою галльскую смекалку против английской тупости – и посмотрим, чья возьмет. У тебя есть сила, у меня – мозги, поэтому нас ждут великие дела. Но… – Он выразительно положил руку товарищу на грудь. – …Не отступаем и никого не щадим! Слышишь, что я говорю?

Немой яростно закивал и с наслаждением потер неуклюжие руки.

– Ты не читал Бальзака, друг мой, – продолжал молодой человек, словно ведя диалог. – Иначе я процитировал бы тебе Растиньяка[2]. Между нами и обществом началась война. Но хотя у тебя и нет знаний, у тебя есть воля, и мне этого достаточно. Вперед, сделаем первый шаг к нашему богатству!

С этими словами он повернулся и, не оглядываясь, зашагал к ближайшему мысу. Немой, склонив голову, неуклюжей походкой последовал за ним.

Над мысом долго трудились дождь и ветер; благодаря их объединенным усилиям, от скал отваливались огромные камни, которые лежали теперь беспорядочными грудами у основания утесов. На этих камнях можно было отыскать неудобные, но прочные уступы для ног, и двое авантюристов с большим трудом – ведь они были слабы после лишений, которые вытерпели во время пути из Новой Каледонии, – сумели взобраться до середины утеса. Тут они прервали подъем, чтобы отдышаться и осмотреться по сторонам.

Мужчины находились в опасном месте, поскольку зависли на узком уступе между небом и землей, и малейший неверный шаг мог стоить им жизни. Высившаяся над ними громадная скала была почти отвесной, однако тут и там на ней виднелись выемки, по которым можно было попробовать вскарабкаться наверх. Правда, такая попытка сулила почти верную гибель, но эти двое были совершенно безрассудными людьми и знали: если им удастся забраться на вершину, они будут в безопасности. Поэтому мужчины твердо решили попытаться одолеть вторую половину подъема.

– Поскольку у нас нет орлиных крыльев, друг Пьер, – сказал молодой человек, оглядевшись по сторонам, – мы должны забраться туда, где сможем найти опору для ног. Бог защитит нас… А если не защитит Он, – добавил он с глумливой ухмылкой, – то дьявол всегда присматривает за своими!

Он пополз вдоль узкого уступа и с громадным трудом забрался в нишу наверху, цепляясь за редкую сорную траву, которая росла в щелях бесплодного утеса. Пьер последовал за ним, а молодой мужчина между тем без остановки продолжал подъем, цепляясь за торчащие камни, длинные пряди грубой травы и за все, что только мог нашарить руками. Время от времени какая-нибудь морская птица с дикими криками бросалась в лица людям, и от внезапного испуга они едва не теряли опору под ногами.

По мере подъема трава становилась все гуще, а склон утеса – более покатым, и последняя часть подъема далась им уже гораздо легче.

Наконец, спустя полчаса тяжких испытаний, путники ухитрились добраться до вершины и, задыхаясь, бросились на короткую сухую траву, окаймлявшую грубый утес.

Лежа почти без чувств от усталости и голода, люди слышали, словно в дурном сне, дремотный шум волн внизу и нестройные крики чаек, кружащих вокруг своих гнездовий, в которые растревоженные птицы не спешили возвращаться.

Отдых пошел товарищам на пользу; вскоре они смогли встать и оценить ситуацию.

С одной стороны перед ними простиралось море, с другой – поросшая травой холмистая местность, на которой здесь и там росли купы деревьев. Из-за быстро сгущающихся ночных теней деревья казались серыми и размытыми. Еще беглецы увидели лошадей и коров, бродивших на полях вдалеке – значит, рядом имелось человеческое жилье.

Внезапно в далеком доме, который двое мужчин поначалу не заметили, засиял яркий свет. Для усталых морских бродяг свет этот стал звездой надежды.

Они молча переглянулись, и молодой человек снова повернулся к морю.

– Позади, – сказал он, показав на восток, – французская тюрьма и две разрушенных жизни – твоя и моя. Но впереди, – он обернулся к тучным полям, – богатство, еда и свобода! Пойдем, друг мой; пусть нас ведет этот свет, наша звезда надежды – и кто знает, какая слава нас ожидает? Нашей прежней жизни больше нет… Мы начинаем новую в этом новом мире, во всеоружии горького опыта, который придаст нам мудрости. Так идем же, мой молчаливый друг!

И мужчина медленно двинулся вниз по склону к полям, а немой последовал за ним, все так же понурив голову, с прежним выражением угрюмого смирения на лице.

Солнце исчезло за снежной грядой, и когда красный свет угас, ночь накинула на небо серую вуаль. Здесь и там засияли звезды. Морские птицы снова отыскали свои гнезда, их нестройные крики смолкли…

Лодка, доставившая авантюристов на берег, медленно дрейфовала в открытом море, а на востоке огромная туча, похожая на черную руку, угрожающе протянулась к двум людям, без остановки шагающим по росистой траве вперед. Эта рука как будто стремилась затащить их обратно в тюрьму, из которой они чудом спаслись.



Часть I

Глава 1

Участок Пактол

В ранние дни Австралии, когда золотая лихорадка была в разгаре и сегодняшний изумительный Мельбурн походил скорее на большой лагерь, чем на город, жил-был человек по имени Роберт Кертис. Вместе со многими другими он прибыл в новую землю Офир[3] на поиски счастья.

Мистер Кертис был из хорошей семьи, но его исключили из Оксфорда за то, что он придерживался некоторых странных взглядов, полностью противоречащих теологическим догматам университета. К этому преступлению он прибавил женитьбу на хорошенькой девушке, чьим единственным состоянием было ее лицо и родители которой, как говорится в сказках, были бедными, но честными. Однако бедность и честность не являлись в глазах мистера Кертиса-старшего достаточными рекомендациями для подобного брака, поэтому он тотчас последовал установленному Оксфордом прецеденту и изгнал сына из семейного круга. Тогда молодой джентльмен и его жена отправились в Австралию, полные амбициозных мечтаний о том, как они сколотят там состояние, а когда вернутся, изгнавшие их устыдятся.

Однако их мечтам не суждено было сбыться, потому что не прошло и года после их появления в Мельбурне, как миссис Кертис умерла, родив девочку, и Роберт снова оказался один в целом мире, к тому же имея на руках обузу – маленького ребенка. Кертис был не из тех людей, которые предаются бурным излияниям чувств, и не показывал открыто своего горя, хотя, без сомнения, глубоко скорбел о потере хорошенькой жены, ради которой пожертвовал столь многим.

Как бы то ни было, он принял быстрое решение и, поручив ребенка заботам одной старой леди, отбыл в Балларат и принялся сколачивать состояние.

Хотя удачливость Кертиса вошла в поговорку и вскоре он стал богатым человеком, на этом молодой джентльмен не остановился. Будучи по натуре прозорливым, Кертис понял, какую важную роль Австралия будет играть в мировой истории, и на золото, которое добывал своей киркой, повсюду скупал землю – особенно в Мельбурне, уже тогда постепенно становившемся метрополией. Пятнадцать лет мужчина вел бурную жизнь, а потом вернулся в Мельбурн, чтобы осесть там. В Мельбурне Кертис обнаружил, что дочь его выросла и превратилась в очаровательную девушку – точную копию его покойной жены. Он построил дом, занялся политикой и вскоре стал знаменитым человеком в усыновившей его стране. Роберт положил огромную сумму на счет своей дочери – эти деньги никто не мог тронуть, даже ее будущий муж! – и представил ее обществу.

Мисс Кертис сделалась первой красавицей Мельбурна, и ее очаровательное личико вкупе с более существенной красотой ее богатства вскоре собрали вокруг девушки толпы поклонников. Но ее отец был полон решимости найти для дочери мужа, которому сможет доверять. Он как раз подыскивал такового, когда внезапно умер от сердечного приступа, оставив дочь богатой сиротой.

После того как мистера Кертиса похоронили рядом с его давно почившей женой, наследница отправилась домой, в свой роскошно обставленный особняк, а проведя некоторое время в трауре, наняла компаньонку и заняла прежнее положение в обществе.

Ее поклонники – столь же многочисленные и настойчивые, как и поклонники Пенелопы, – вскоре вернулись к ее ногам, и мисс Кертис обнаружила, что может выбрать мужа из кандидатов на любой вкус: богатых и бедных, красивых и уродливых, старых и молодых. Один из ее поклонников, молодой англичанин без единого пенни за душой по имени Рэндольф Вилльерс, оказывал девушке такие знаки внимания, что в конце концов мисс Кертис, вопреки желанию своих друзей, вышла за него замуж.

У мистера Вилльерса было красивое лицо, отличная фигура, разнообразный и обширный гардероб и плохой характер, однако он подавлял свои настоящие склонности до тех пор, пока не стал мужем мисс Кертис и обладателем ее кошелька… Потому что жена питала к нему такую любовь, что без колебаний вручила ему полный контроль над своей собственностью (не считая части, оставленной отцом лично ей и неподвластной мужу). Напрасно друзья настаивали на том, чтобы перед браком были заключены кое-какие соглашения. Мисс Кертис уверяла, что любые шаги, предпринятые с целью защитить ее состояние, показали бы, что она недостаточно верит в честность любимого человека. И вот она пошла к алтарю и перевернула с ног на голову обычный ход венчания, вверив мистеру Рэндольфу Вилльерсу все свое имущество.

Результат такой слепой веры подтвердил опасения ее друзей: стоило Вилльерсу полностью завладеть состоянием жены, как он тут же начал тратить все деньги, до которых только мог дотянуться. Он проигрывал в клубе большие суммы в карты, ставил направо и налево на бегах и никому не отказывал в гостеприимстве. В конце концов Вилльерс связался с леди, чья внешность была куда лучше ее морали и чья способность тратить деньги настолько превышала его собственную, что спустя два года он полностью разорился. Миссис Вилльерс некоторое время мирилась с таким положением вещей: она была слишком горда, чтобы признать, что ошиблась в выборе мужа. Но когда тот, растратив все ее богатство на разгульную жизнь, начал крайне дурно с нею обращаться, пытаясь заполучить те деньги, что отец завещал лично ей, она восстала. Сорвала обручальное кольцо, швырнула его к ногам мужа, отреклась от его фамилии и отправилась в Балларат со своей старой няней и остатками своего состояния.

Однако мистера Вилльерса этот шаг вовсе не рассердил; на самом деле он был даже рад избавиться от жены, которая не могла больше снабжать его деньгами и чье присутствие служило ему постоянным упреком. Он продал дом и мебель, обратил всю доступную ему собственность в наличные, а наличные обратил в выпивку для себя и в драгоценности для своей любовницы.

Но и этому новому источнику доходов вскоре пришел конец, и тогда любовница Вилльерса сбежала с его ближайшим товарищем, к кошельку которого почувствовала внезапное влечение.

От Вилльерса отвернулись все знакомые, он начал скатываться по социальной лестнице все ниже и ниже. Некогда блестящий мотылек светской моды сделался бильярдным маркёром, после – «жучком» на бегах и наконец бездельником, околачивающимся в барах без каких-либо постоянных средств к существованию.

Тем временем миссис Вилльерс процветала в Балларате, где все были о ней самого доброго мнения. Женщина заслужила всеобщее уважение, в то время как ее отвергнутый муж заслужил презрение не только своих бывших друзей, но и тех созданий, с которыми вел знакомство теперь.

* * *

Приехав в Балларат после короткой, но блестящей жизни в Мельбурне, миссис Вилльерс чувствовала себя раздавленной. Она отдала мужу все свое богатство, всю свою девичью любовь, в воображении наделяла его всевозможными рыцарскими качествами, – но, как это случалось со многими женщинами во все времена, поняла, что ее идол – колосс на глиняных ногах. Потрясение, которое она пережила, внезапно обнаружив подлость Вилльерса, полностью изменило ее жизнь, и из жизнерадостной, доверчивой девушки она превратилась в холодную, подозрительную женщину, которая никому и ничему не доверяла.

Но у миссис Вилльерс был слишком беспокойный и амбициозный характер, чтобы она довольствовалась праздной жизнью. У нее еще осталось достаточно денег для комфортного существования, но она чувствовала, что ей нужно чем-то заниматься, хотя бы для того, чтобы отвлечься от мыслей о горьких годах замужества. В Балларате самым очевидным решением было принять участие в золотодобыче. Товарищ отца миссис Вилльерс дал ей такой шанс, и женщина решила посвятить себя этому делу.

Старого золотоискателя, склонившего ее к такому решению, звали Арчибальд Макинтош. Он был рассудительным, практичным шотландцем и жил в Балларате еще тогда, когда золотая лихорадка была в самом разгаре. Макинтош знал все о положении дел в стране и о том, где в прежние дни находились богатейшие жилы. Он рассказал миссис Вилльерс, что трудился вместе с ее отцом над месторождением, известным как «Жила Дьявола». Она считалась одной из самых богатых в округе; ее обнаружили пять человек и сговорились друг с другом хранить молчание обо всем, что касалось этого богатейшего источника золота. Они быстро зарабатывали себе состояние, когда начались беспорядки в форте Эврика. Во время столкновения между горняками и полицией трое компаньонов из пяти были убиты, и после этого только двум людям было известно, где именно находится участок и насколько он богат. Этими двумя были Макинтош и Кертис – первоначальные владельцы месторождения.

Мистер Кертис отправился в Мельбурн, где, как мы уже говорили, и умер от сердечного приступа. Из пяти человек, некогда разрабатывавших месторождение, остался только Арчибальд Макинтош. Но он был слишком беден, чтобы вести добычу золота самостоятельно, поэтому попытался уговорить какого-нибудь дельца войти с ним в долю для покупки участка. Мистер Макинтош потерпел неудачу, но продолжал хранить молчание о «Жиле Дьявола», не покидал Балларат и наблюдал за участком, опасаясь, что кто-нибудь другой отыщет там удачу. К счастью, участок находился в местах, в прежние дни не славившихся обилием золота. В конце концов земля попала в руки человека, который использовал ее под пастбище, даже не подозревая, какие богатства таятся в ее недрах.

Когда миссис Вилльерс приехала в Балларат, человек этот решил продать участок, поскольку уезжал в Европу. И вот, по настойчивому совету Макинтоша, миссис Вилльерс обратила свои ценные бумаги в наличные и купила всю полосу земли, в которой, как торжественно заверил старый золотоискатель, залегала «Жила Дьявола».

Миссис Вилльерс построила рядом с месторождением дом и поселилась там со своей старой няней, Селиной Спроттс, и Арчибальдом Макинтошем. В месте, которое указал последний, пробили шахту, а потом наняли горняков. Миссис Вилльерс передала рудник под полный контроль Макинтоша, а сама вела бухгалтерские книги, оплачивала счета и демонстрировала все качества превосходной деловой женщины.

Работы на руднике велись уже два года, но наткнуться на жилу пока не удавалось. Однако и россыпных залежей золота хватало, чтобы рудник продолжал действовать, давая средства к существованию рабочим и самой миссис Вилльерс, которая вполне согласна была подождать, когда удача наконец-то улыбнется им и появится долгожданная «Жила Дьявола».

Услышав о том, что она купила эту землю, люди поначалу удивились и были не прочь позубоскалить, но вскоре начали восхищаться решительностью, с которой миссис Вилльерс сражалась с неудачами в первый год своего рискованного предприятия.

Внезапно все изменилось: она совершила удачную спекуляцию на фондовом рынке, и участок Пактол начал приносить прибыль. Миссис Вилльерс сделалась своей в делах золотодобычи; она покупала и продавала акции на бирже с такой прозорливостью и так стремительно, что вскоре начала зарабатывать много денег.

Биржевые маклеры обычно не склонны к романтике, но одного из них так поразила удача, неизменно сопутствовавшая миссис Вилльерс, что он окрестил ее Мадам Мидас – в честь греческого царя, чье прикосновение все превращало в золото. Это прозвище воспламенило фантазию остальных, и спустя короткое время миссис Вилльерс уже по всей стране называли не иначе как Мадам Мидас. Она приняла этот титул довольно благосклонно, увидев в нем предвестие того, что ей все-таки удастся отыскать «Жилу Дьявола». А она становилась одержима этой мыслью точно так же, как давно уже стал одержим ее верный соратник Макинтош.

* * *

Когда мистер Вилльерс объявился наконец в Балларате, он обнаружил, что его жена повсеместно уважаема и широко известна под именем Мадам Мидас. Поэтому он пошел повидаться с нею, ожидая, что теперь до конца своих дней будет вести праздную жизнь и купаться в роскоши. Но очень скоро мистер Вилльерс понял свою ошибку: жена ясно дала ему понять, что не желает иметь с ним ничего общего, а если он осмелится показаться на участке Пактол, она велит своим людям вышвырнуть его вон.

Мистер Вилльерс угрожал пустить в ход закон, чтобы заставить жену жить с ним под одной крышей, но она рассмеялась ему в лицо и сказала, что в таком случае начнет бракоразводный процесс. А поскольку мистер Вилльерс боялся даже собственной тени, он отступил, оставив поле боя за Мадам Мидас.

Однако он не уехал из Балларата. Проходимец сделался биржевым маклером; день за днем он бахвалился своим былым величием и проклинал жену за то, что предпочитал называть «ее жестокостью». Время от времени он наведывался на участок Пактол и пытался увидеться с нею, но Макинтош был бдительным стражем, и жалкий субъект всякий раз был вынужден возвращаться к своей богемной жизни, не преуспев в попытке добыть денег у брошенной им жены.

Конечно, обо всем этом шли разговоры, но Мадам Мидас было все равно. Она уже испытала жизнь в браке и пережила разочарование; ее прежняя вера в человеческую натуру была уничтожена. Девушка, считавшаяся первой красавицей Мельбурна в бытность мисс Кертис и миссис Вилльерс, исчезла, а ее место заняла суровая, умная, циничная женщина, управлявшая участком Пактол под именем Мадам Мидас.

Глава 2

Сливерс

Все слышали о «старейшем жителе» – этом изумительном образчике старины с белыми волосами, говорливым языком и железной памятью, родившемся на заре нынешнего века, а часто еще и раньше, и помнящем Георга III, битву при Ватерлоо и изобретение паровой машины. Но старейший житель Австралии – это личность особая, именуемая «первопоселенцем». Он помнит Мельбурн еще до возникновения Мельбурна; он ясно помнит, как плыл вверх по Ярре[4] с Бэтманом[5], и неистово толкует о тогдашней кристальной прозрачности ее вод – по нашему мнению, ныне это утверждение весьма сомнительно. Здоровье его безупречно, память превосходна, а в число его знакомых входят самые разные персоны – от членов Парламента до хулиганов.

Без сомнения, в Балларате в те дни проживало немало этих драгоценных образчиков старины, прячущихся по темным уголкам, но особой известностью среди них пользовался один – его знали не только в Золотом Городе[6], но и по всей Виктории. Звали его Сливерс – «просто Сливерс», как он сам себя называл, – и, с фактической точки зрения, он говорил чистую правду. Никто не знал его христианского имени; он называл себя Сливерс, поэтому так же звали его и остальные, не добавляя даже «эсквайр» или «мистер» – ни обращения, ни дополнения, которые могли бы добавить этому имени достоинства.

Сливерс был так же хорошо известен на Стурт-стрит и в «На углу», как и городские часы, и его язык весьма напоминал этот хронометр, поскольку никогда не останавливался. Он был очень ранним первопоселенцем. Вообще-то, настолько поразительно ранним, что имелись сведения о том, что когда первые белые люди явились в Балларат, они обнаружили, что Сливерс уже поселился там и наладил дружеские отношения с местными черными. Столь дружеских отношений он добился с помощью шуток по поводу утраты своей ноги, руки и глаза – все эти части тела отсутствовали с правой стороны, вследствие чего внешность его стала порядком односторонней. Но то, что осталось от Сливерса, обладало повышенной живучестью, и казалось весьма правдоподобным, что даже в таком ущербном состоянии он протянет еще два десятка лет!

Народ Балларата любил указывать на него как на пример воздействия здорового климата, но это было скорее плодом воображения, потому что Сливерс относился к тем раздражающим индивидуумам, которые, даже проживая в болоте или пустыне, все равно имеют отличное пищеварение и могучие легкие.

Сливерс слыл богачом; истории, похожие на сказки «Тысячи и одной ночи», повествовали о его якобы несметных богатствах. Но никто и никогда точно не знал, сколько же у него денег, а поскольку Сливерс никогда не сообщал подобной информации, никто и никогда этого и не узнал.

Этот невысокий, морщинистый человечек обычно носил костюм, который был ему велик, и злоязычные сплетники утверждали, что в нем он гремит, как сухая горошина в стручке. Бахрома белых волос окаймляла нижнюю часть его желтого маленького черепа, вводя людей в заблуждение: Сливерс в шляпе выглядел лет на шестьдесят, но стоило ему обнажить голову, и лысина немедленно добавляла ему еще лет десять. Один его глаз был блестящим и зорким, сероватого цвета, а отсутствие второго скрывала грязная черная заплата, придававшая Сливерсу зловещий вид. Он был всегда чисто выбрит, не имел зубов, но губы его сжимали черенок длинной трубки на удивление упорно и цепко. Сливерс был агентом горного дела и, зная все о стране и о сложности горных разработок, считался одним из умнейших дельцов в Балларате.

Офис Сливерса находился на Стурт-стрит в грязном, полуразрушенном коттедже, втиснутом между двумя красивыми современными зданиями. Этот пережиток прежнего Балларата уцелел, несмотря на наступление новых домов и богато разукрашенных террас. Сливерсу предлагали деньги за его шаткую маленькую лачугу, но он отказался ее продать, утверждая, что этот дом подходит ему точно так же, как улитке подходит ее раковина.



Поэтому коттедж продолжал стоять: выцветшая шиферная крыша, поросшая мхом, старинное маленькое крыльцо, и на каждой стороне дома – по два окна со множеством стеклышек в мелких переплетах рам.

Над крыльцом висела вывеска – Сливерс сделал ее в стародавние годы, и по ней это было заметно – гласившая: «Сливерс, агент горного дела». Дверь не закрывалась – что-то в ней заело, поэтому она всегда была гостеприимно приоткрыта. Войдя в эту дверь, незнакомец оказывался в темном коридоре с низким потолком. В конце коридора имелась еще одна дверь, ведущая в кухню. Справа находился вход в спальню, а четвертая дверь, слева, вела в офис, где Сливерс и проводил большую часть времени, когда бывал дома.

Обычно он торчал в офисе почти весь день, занимаясь делами. Маленький стол Сливерса был завален бумагами, каминная доска – образцами кварца, на каждом из которых имелся ярлычок с указанием места, где именно добыли образец. Чернила в грязной чернильнице загустели, перья ручек заржавели, но, несмотря на все эти неудобства, Сливерс ухитрялся преуспевать и делать деньги. Обычно он распределял рабочих по окрестным рудникам, и всякий раз, когда управляющему требовались люди или когда появлялись новички, нуждавшиеся в работе, они отправлялись к Сливерсу в уверенности, что для них что-нибудь да найдется.

Вот почему в его офисе почти всегда толкался народ: деловые люди, случайные знакомые, заглянувшие сюда, чтобы выпить (Сливерс никогда не скупился на виски), или те, кто старался вытянуть из старика новости о каком-нибудь новом руднике (такого еще никому не удавалось).

Когда же в офисе было пусто, Сливерс разбирал бумаги на столе, попивая виски и разговаривая с Билли.

Билли был почти так же широко известен в Балларате, как и Сливерс; почти так же стар и по-своему так же болтлив. То был один из больших белых желтохохлых какаду, которые проводят время в неволе, как рабы на галере, прикованные цепочкой за одну ногу.

Однако Билли никогда не унижали, сажая его на цепь. По большей части он сидел на плече у Сливерса, почесывая голову черными коготками или дружески болтая со стариком. Люди поговаривали, будто Билли – это злой дух Сливерса… И, честно говоря, в мудрости этой птицы чудилось нечто сверхъестественное. Попугай мог бегло болтать по поводу и без повода, и его никогда не приходилось вызывать на разговор, поскольку он всегда был готов продемонстрировать свое красноречие.

Билли не отличался благочестием – ну какого благочестия можно было ожидать от питомца Сливерса? – и его высказывания смахивали на площадную брань. В общем, при всем своем уме Билли был тем еще типом. И когда попугай сидел на плече Сливерса, наблюдая черным глазом-бусинкой, как хозяин пишет заржавленным пером, оба они выглядели крайне нечестивой парочкой.

Теплые лучи просачивались сквозь закопченные стекла офиса и, пронизывая пыльный спертый воздух, наполняли сумрачную комнату неярким светом.

Сливерс, оттолкнув в сторону все сертификаты и ненужные бумаги, писал письмо на маленьком пустом пространстве, освободившемся в результате этих перемещений. На старомодном чернильном приборе лежала бумажка, полная золотых крупинок, которые поблескивали в полумраке под солнечными лучами. Сидящий на плече Сливерса Билли изумленно наблюдал за этим блеском. Наконец, вдохновляемый духом авантюризма, он слез по руке старика и неуклюже зашагал через стол к чернильному прибору. Там он схватил клювом маленький самородок и заторопился с ним прочь. Сливерс тут же вскинул глаза от своего письма. Билли понял, что его засекли, остановился и опасливо посмотрел на хозяина, продолжая держать в клюве самородок.

– Брось, – строго велел Сливерс сиплым тонким голосом.

Билли притворился, что не понимает. Посмотрев мгновение-другое на Сливерса, он возобновил свое путешествие, и тогда старик потянулся к линейке. Ясно поняв, что ему грозит, попугай уронил самородок и с неблагозвучным воплем слетел со стола.

– Дьявол! Дьявол! Дьявол! – прокричала милая птичка, хлопая крыльями на полу. – Брехня! Брехня! Чушь собачья!

Выдав это, Билли вперевалку зашагал к хозяйскому креслу, взобрался на него с помощью клюва и когтей и вскоре примостился на прежнем месте.

Но Сливерс уже не обращал на него внимания: откинувшись в кресле, старик с отсутствующим видом барабанил худыми пальцами по столу. Его искусственная рука из пробкового дерева безжизненно свисала, единственный же глаз старика был прикован к лежащему перед ним письму. Это было послание от управляющего рудником Пактол, в котором Сливерса просили прислать еще рабочих, и мысли старика переходили от письма к тому, кто его написал, а от последнего – к Мадам Мидас.

– Она умная женщина, – наконец задумчиво проговорил Сливерс. – И ей очень повезет с этим участком, если она нападет на жилу.

– Дьявол! – хрипло заметил Билли.

– Именно, – отозвался Сливерс. – «Жила Дьявола». Господи, каким же я был дураком, что не завладел этой землей раньше нее! Но проклятый Макинтош никогда не рассказывал мне, где находится нужное место. Ничего, я с ним еще поквитаюсь, будь он проклят!

Лицо старика стало мерзким, он яростно схватил лежащее перед ним письмо, словно желая сомкнуть свои длинные пальцы на горле того, кто это написал. Постукивая по полу деревянной ногой, Сливерс уже собирался вернуться к своим размышлениям, когда услышал в коридоре шаги, и дверь его офиса распахнулась. Некий мужчина без каких бы то ни было церемоний вошел и бросился в кресло у окна.

– Пли! – сказал Билли при виде столь внезапного появления. – Твою-то мать! Балларат и Бендиго! Бендиго и Балларат!

Посетитель был невысоким, крепко сложенным человеком, одетым так, как одеваются, желая скрыть свою бедность. У него была массивная голова, черные волосы, густые бакенбарды и усы, гладко выбритый подбородок, отливающий синевой, характерной для всех темноволосых мужчин… Рот – вернее, та его часть, которая виднелась под нависающими усами, – выглядел слабым и нерешительным, а темные глаза так беспокойно бегали, будто боялись встретиться с глазами другого человека и всегда устремлялись на какой-нибудь неодушевленный предмет, неспособный ответить вызывающим пристальным взглядом.

– Ну, мистер Рэндольф Вилльерс, – прохрипел Сливерс, понаблюдав несколько мгновений за посетителем, – как делишки?

– Прескверно, – ответствовал мистер Вилльерс, вынимая сигару и зажигая ее. – Я потерял двадцать фунтов на тех московских акциях!

– Тем больший ты дурак, – вежливо ответил Сливерс, повернувшись в кресле, чтобы оказаться лицом к лицу с Вилльерсом. – Я мог бы сказать, что рудник никудышный, но ты орудовал на свой страх и риск.

– Да выжать из тебя подсказку – все равно что выжать кровь из камня! – угрюмо прорычал Вилльерс.

Потом он вдруг перешел на заискивающий тон:

– Ну же, старина, расскажи мне что-нибудь хорошее… Я почти без гроша, а жить-то надо!

– Пусть меня повесят, если я вижу в том необходимость, – злобно ответствовал Сливерс, не ведая, что цитирует Вольтера. – Но если хочешь войти в хорошее дельце…

– Да! Да! – сказал Вилльерс, жадно подавшись вперед.

– Тогда поинтересуйся Пактолом.

И милый старый джентльмен, откинувшись назад, громко и хрипло рассмеялся при виде недоуменного лица своего посетителя.

– Козел! – сквозь зубы прошипел мистер Вилльерс. – Ты знаешь не хуже меня, что проклятая женушка на дух меня не переносит!

– Хо, хо! – засмеялся какаду, сердито встопорщив желтый хохолок. – Дьявол ее побери!

– Хотел бы я, чтобы так и случилось! – горячо пробормотал Вилльерс.

Он кинул тревожный взгляд на Билли, который сидел на плече старика, самодовольно взъерошив перья, и добавил:

– И еще я хотел бы, чтобы ты свернул шею этой птице, Сливерс, – слишком уж она умна.

Сливерс не обратил внимания на эти слова. Сняв Билли с плеча, старик посадил его на пол, а потом повернулся к посетителю и пристально посмотрел на него единственным блестящим глазом. Взгляд был таким пронизывающим, что Вилльерс почувствовал, что он сверлит его, как бурав.

– Я ненавижу твою жену, – сказал Сливерс после паузы.

– Да тебе-то какого черта ее ненавидеть? – надуто спросил Вилльерс. – Не ты же на ней женат.

– И жаль, что не я! – с хихиканьем ответил Сливерс. – Чудесная женщина, мой добрый сэр! Эх, будь я на ней женат, я бы не улепетывал всякий раз, едва завидев ее! Я бы отправился на участок Пактол – да там и остался бы.

– Легко сказать, – сварливо отозвался Вилльерс. – Ты же знаешь, какой она изверг! А почему ты ее ненавидишь?

– Потому что ненавижу, – заявил Сливерс. – Я ненавижу ее, я ненавижу Макинтоша, я ненавижу всю их компашку. Они завладели участком Пактол и, если найдут «Жилу Дьявола», станут миллионерами!

На Вилльерса эти слова не произвели никакого впечатления.

– Что ж, об этом знает весь Балларат.

– Но участок мог бы быть моим! – взвизгнул Сливерс, возбужденно встав и принявшись вышагивать по офису туда-сюда. – Я знал, что Кертис, Макинтош и остальные зашибают денежки, но не мог выяснить, где. А теперь все они мертвы, кроме Макинтоша, и приз ускользает у меня из рук, дьявол их всех побери!

– Дьявол их всех побери! – эхом отозвался какаду, снова взобравшийся на стол и самодовольно взиравший на хозяина.

– Почему ты не разделаешься со своей женой, дурень? – спросил Сливерс, с мстительным видом повернувшись к гостю. – Ты же не собираешься позволить ей заграбастать все деньги, в то время как ты голодаешь, а?

– А как, черт побери, я могу ее уничтожить? – мрачно спросил Вилльерс, зажигая новую сигару.

– Добейся того, чтобы козыри были у тебя на руках, – злобно прорычал Сливерс. – Выясни, не влюблена ли она, и угрожай развестись с нею, если она не поделится с тобой поровну.

– Нет никаких шансов на то, что у нее имеется любовник, – ответил Вилльерс. – Она – просто кусок льда.

– Лед тает, – быстро сказал Сливерс. – Подожди, пока не подвернется Мистер Тот Самый! Тут она начнет сожалеть, что замужем за тобой, и вот тогда…

– Ну?

– Тогда ты будешь диктовать правила игры, – прошипел злобный старикан, потирая руки. – О да! – воскликнул он, крутнувшись на деревянной ноге, – это прекрасная идея. Подождать, пока мы не встретим Мистера Того Самого, просто подождать…

И он упал в кресло, утомленный своим нервным взрывом.

– Если вы уже закончили свою гимнастику, друг мой, можно мне войти? – мягко осведомился кто-то от порога.

И Сливерс, и Вилльерс посмотрели туда, откуда раздался голос, и увидели возле полуоткрытой двери двух мужчин. Один из них был очень красивым молодым человеком лет тридцати, в аккуратном голубом саржевом костюме и широкополой белой фетровой шляпе с обмотанным вокруг нее бело-голубым платком. Его спутник – невысокий и тяжеловесный – был одет почти так же, но в черной шляпе, надвинутой на глаза.

– Входите! – сердито рявкнул Сливерс. – Какого дьявола вам надо?

– Работу, – ответил молодой человек, приблизившись к столу. – Мы недавно прибыли в эту страну и нам велели прийти сюда, чтобы получить работу.

– У меня нет фабрики! – прорычал Сливерс, подавшись вперед.

– Вряд ли я нанялся бы к вам, если б она у вас и была, – холодно ответствовал незнакомец. – Вы не из тех хозяев, на которых приятно смотреть и с которыми приятно общаться.

Услышав это, Вилльерс рассмеялся, а Сливерс молча уставился на молодого человека, ошарашенный подобным обращением.

– Дьявол, – быстро вклинился Билли. – Брехливый дьявол!

– Полагаю, это в точности описывает то, что думает обо мне твой хозяин, – отозвался молодой человек, серьезно кланяясь птице. – Но как только к нему вернется дар речи, он наверняка скажет, сможем мы получить работу или нет.

Сливерс уже собирался рявкнуть: «Нет!» – как вдруг его взгляд упал на лежащее на столе письмо Макинтоша, и он вспомнил о своей недавней беседе с мистером Вилльерсом.

Вот молодой человек, настолько красивый, что сможет заставить влюбиться в себя любую женщину, к тому же умный и с хорошо подвешенным языком. Все враждебные чувства, которые Сливерс испытывал по отношению к Мадам Мидас, ожили, едва он подумал о «Жиле Дьявола», – и он преисполнился решимости использовать этого молодого человека в качестве орудия, чтобы уничтожить миссис Вилльерс в глазах всего мира. С такими мыслями старик притянул к себе лист бумаги и, обмакнув ржавое перо в чернильницу, приготовился спросить посетителей, что они умеют делать, чтобы послать их на участок Пактол.

– Имена? – спросил он, твердо зажав перо в левой руке.

– Меня зовут Гастон Ванделуп, – с поклоном ответил высокий незнакомец, – а моего друга – Пьер Лемар. Мы французы.

Сливерс нацарапал это черными каракулями, которые сходили у него за почерк.

– Откуда вы явились? – был следующий вопрос.

– Это слишком долгая история, чтобы сейчас ее повторять, – учтиво сказал месье Ванделуп, – но в настоящий момент мы прибыли из Мельбурна.

– Какого рода работу вы умеете выполнять? – резко спросил Сливерс.

– Любую, какая подвернется, – ответствовал француз.

– Я обращался к вашему товарищу, сэр, а не к вам, – прорычал Сливерс, злобно повернувшись к Ванделупу.

– Мне приходится отвечать за нас обоих, – холодно ответил молодой человек, сунув одну руку в карман и небрежно прислонившись к двери. – Мой друг – немой.

– Бедняга! – буркнул Сливерс.

– Но, – сладко продолжал Ванделуп, – все его руки, ноги и глаза – при нем.

Сливерс свирепо уставился на гостя при этой новой дерзости, но ничего не сказал. Он написал Макинтошу, рекомендуя нанять этих двоих на работу, и протянул письмо Ванделупу, который с поклоном принял его и спросил:

– Каково вознаграждение за ваши услуги, месье?

– Пять шиллингов, – прорычал Сливерс, протягивая единственную руку.

Ванделуп вытащил две полукроны и вложил их в худые, похожие на когти пальцы, которые тотчас сомкнулись на монетах.

– Вы отправляетесь на рудник, – сказал Сливерс, сунув деньги в карман, – на участок Пактол. Там есть хорошенькая женщина. Выпьете?

Ванделуп отклонил предложение, но его спутник, крякнув, протиснулся мимо него, наполнил высокий стакан виски и выпил. Сливерс печально посмотрел на бутылку и торопливо спрятал ее на тот случай, если вдруг Ванделуп передумает и тоже решит себе налить.

Высокий молодой человек надел шляпу и двинулся к двери, из которой уже вышел Пьер.

– Полагаю, джентльмены, – сказал Ванделуп с грациозным поклоном, – мы еще встретимся и сможем обсудить красоту леди, о которой упоминал мистер Сливерс. Не сомневаюсь, что он знаток чужой красоты, несмотря на собственную ущербность.

С этими словами он вышел, а Сливерс вскочил и ринулся к Вилльерсу.

– Ты знаешь, кто это был такой? – возбужденно спросил старик, подтащив компаньона к окну.

Вилльерс посмотрел сквозь запыленные оконные стекла на молодого француза, который шагал прочь, – самого красивого и дерзкого мужчину, которого он когда-либо видел. За ним, заметно сутулясь, следовал его друг.

– Это Ванделуп, – сказал Вилльерс, повернувшись к Сливерсу, который буквально дрожал от возбуждения.

– Да нет же, дурак! – ответил тот торжествующе. – Это – Мистер Тот Самый!

Глава 3

Мадам Мидас дома

Мадам Мидас стояла на веранде своего коттеджа, пристально глядя в даль, туда, где виднелись высокая труба и огромный холм белой земли, отмечавшие местонахождение участка Пактол.

Мадам была статной роскошной женщиной так называемого пышного типа – пухленькой, с твердыми белыми руками и прекрасной формы ногами. Лицо ее было бледным, скорее мраморным, чем румяным, и словно вылепленным по античному образцу: с прямым греческим носом, высоким гладким лбом и полными красными губами, которые она обычно плотно смыкала. Над темными проницательными глазами выгибались густые брови; иссиня-черные волосы были гладко зачесаны надо лбом и уложены в косы на макушке небольшой хорошенькой головки.

В общем, миссис Вилльерс была поразительно красивой женщиной, но в лице ее отсутствовало оживление – спокойное и безмятежное, оно искусно скрывало любые мысли, которые приходили ей в голову. Больше всего выражение этого непроницаемого лица напоминало бесстрастное спокойствие, которое египтяне придавали облику своих сфинксов. Одетая с расчетом на прохладную погоду в свободное белое платье, подпоясанное алым шарфом из индийского шелка, лениво скрестив обнаженные по локоть красивые руки, не украшенные никакими безделушками, Мадам Мидас глядела на цветущий теплый ландшафт под ярко-желтым блеском заходящего солнца.

Ее коттедж – а это был именно коттедж – стоял на пологой возвышенности возле темной рощи эвкалиптовых деревьев. Длинный ряд эвкалиптов справа прикрывал дом от ветра – лес словно обнимал коттедж заботливой рукой, желая привлечь его поближе к своему теплому лону.

Холмистая местность разделялась на поля длинными рядами живых изгородей из утесника, сплошь покрытыми золотистыми цветами – их слабый и нежный запах походил на аромат персика. Некоторые поля были желтыми от кукурузы, другие – тускло-красными от щавеля, а на третьих, оставленных без обработки, зеленела яркая трава. Здесь и там высились белые, похожие на призраки, стволы старых деревьев – последние остатки лесов, медленно отступающих перед топором поселенца.

Пестрота этих полей, покрытых различными цветами, сливалась вдалеке в некий нейтрального цвета ковер и обрывалась в темной дымке кустарника, которым поросли волнистые холмы. Однако на горизонте острый взгляд мог заметить высокие деревья, стоящие на расстоянии друг от друга: их четкие контуры вырисовывались на фоне бледно-желтого неба.

Поближе, между двумя грубыми изгородями тянулась белая дорога, или, вернее, тропа; по обеим ее сторонам зеленели широкие полосы травы. Лениво бредущий домой скот временами останавливался, чтобы пощипать особенно соблазнительные пучки кустистой травы, что росла во влажных канавах на обочинах большой дороги.

И по всей этой пасторальной округе были раскиданы большие холмы белой земли, похожие на груды вычесанной шерсти, возле каждого из которых неизменно высилась высокая, уродливая деревянная конструкция, похожая на скелет.

Эти вехи отмечали расположение рудников: в деревянных башнях находились подъемные механизмы, а белая земля – вернее, глина – называлась «муллох»; ее извлекали из-под земли с глубины в несколько сотен футов. Рядом с холмами стояли грубо сколоченные сараи с высокими красными трубами, красиво выделяющимися на фоне белой глины.

Глаза миссис Вилльерс были прикованы к одному из таких холмов, стоящему поодаль от остальных. Вскоре она заметила темный мужской силуэт: человек медленно спустился по белому глинистому склону, прошел вдоль зеленого поля и так же медленно стал подниматься к коттеджу. Увидев, что он уже близко, Мадам Мидас, не повернув головы и не повысив голоса, окликнула кого-то в доме:

– Арчи идет, Селина, – вам лучше поторопиться с чаем. Он явится голодным после такого длинного дня.

Женщина в доме отозвалась лишь тем, что сильнее загремела домашней утварью. Мадам Мидас, очевидно, и не ожидала ответа. Не прибавив больше ни слова, она неторопливо прошла по дорожке парка и легко оперлась о ворота, наблюдая за приближением мужчины, который и впрямь был не кем иным, как Арчибальдом Макинтошем, управляющим Пактола.

Среднего роста, скорее худой, чем плотный, с длинной узкой головой и резкими чертами лица, Макинтош был всегда чисто выбрит, если не считать бахромы белых волос, которая росла от горла до ушей, отчего казалось, будто у него перевязаны челюсти. Серые проницательные глаза и крепко сжатые губы придавали его лицу упрямое выражение – то было лицо человека, который будет придерживаться своего мнения, как бы яростно ни возражали все остальные. На мужчине был грубый наряд горняка, весь заляпанный глиной, и когда он подошел к калитке, Мадам увидела, что шотландец что-то держит в руке.

– А ну-кось, угадайте, чего тут такое? – спросил Макинтош и показал довольно большой самородок. Улыбка преобразила его хмурое лицо. – Это уже третий за нонешнюю неделю!

Мадам Мидас взяла самородок и с задумчивым видом осторожно взвесила на руке, словно проделывая мысленные вычисления.

– Примерно двадцать пять унций, – заметила она своим мягким негромким голосом. – Последний, который мы добыли, был пятнадцать, а тот, что до него, – двадцать… Похоже, это сулит месторождение, не так ли?

– Ну, я бы не сказал, что это означает большое дельце, – проходя в дом вслед за Мадам Мидас, ответил Макинтош с обычной для шотландцев осторожностью, – но знак неплохой. Я бы даже сказал, что где-то рядом может оказаться «Жила Дьявола».

– А если так и есть? – обернувшись, с улыбкой спросила Мадам Мидас.

– Ну, мэм, тогда у вас появится столько деньжищ, что вы знать не будете, куда от них деваться. Остается надеяться, что при эдаком богатстве вы не выставите себя полной дурой!

Мадам Мидас засмеялась – она привыкла к порою излишне прямым словам Макинтоша, и это замечание никоим образом ее не оскорбило. В действительности она предпочитала такие речи льстивым, ведь если обвинения людей всегда искренни, то похвалы их редко бывают таковыми.

Макинтош скрылся в комнате за кухней, чтобы привести себя в порядок к чаю, и Мадам Мидас проводила его взглядом с улыбкой в темных глазах.

Потом она уселась в кресло в эркере и стала наблюдать, как Селина готовит еду.

Селина Джейн Спроттс, выступавшая в роли служанки миссис Вилльерс, была довольно чудаковатой особой. Раньше она была нянькой Мадам Мидас и последовала за нею в Балларат, полная решимости никогда ее не покидать. Рукиˊ Селины никто никогда не искал, она не отличалась пленительной внешностью – и так и осталась старой девой. Высокая и сухопарая, она смахивала на одну из аксиом Эвклида – сплошные углы. Жидкие волосы стянуты в плотный узел на затылке, лицо красноватое, губы строго поджаты, словно она боялась сказать слишком много. Однако такая предосторожность была излишней: говорила Селина крайне редко, скупясь на слова так же, как и на все остальное. Правда, иногда она любила цитировать пословицы и расшвыривала эти готовые крупицы мудрости направо и налево, как дробинки из ружья. Беседа, перегруженная пословицами, редко бывает увлекательной, поэтому ни Мадам Мидас, ни Макинтош не досаждали мисс Спроттс длинными разговорами.

Селина бесшумно двигалась по небольшой комнате – с удивительным проворством, учитывая ее высокий рост. Накрыв на стол, она поставила чайник греться на конфорку, побеспокоив собаку и кошку, устроившихся поближе к огню… Потому что в комнате горел огонь, несмотря на жаркий день. Мисс Спроттс считала, что в доме влажно. Она заявила Мадам Мидас, что тут наверняка влажно, ведь у нее ноют кости, а поскольку она по большей части состояла именно из костей, то ей, конечно же, было виднее.

Недовольный тем, что его потревожили, пес с жалобным ворчанием покинул удобное местечко, но кот имел куда более раздражительный нрав: он сел и внезапно до крови оцарапал Селине руку.

– Животные должны знать свое место! – мрачно заметила мисс Спроттс.

Она быстро шлепнула кота по голове, и он с сердитым шипением отпрыгнул к ногам Мадам Мидас. Та подняла его, умело успокоила, и кот, свернувшись у нее на коленях, снова уснул.

Вскоре Арчи, который отлично вымылся в задних комнатах, вышел чистым и свежим, с еще более упрямым выражением лица, чем обычно.

Мадам Мидас уселась за накрытый к чаю стол, потому что всегда ела вместе с Селиной и Макинтошем – факт, которым они очень гордились. Эти двое всегда относились к хозяйке с ревностным уважением, хотя и имели склонность время от времени вести себя с ней деспотично.

Увидев, что еда на столе стоˊит того, чтобы возблагодарить за нее Бога, Арчи попросил благословить пищу в такой безапелляционной манере, словно думал, что на Небеса следует давить, чтобы добиться их внимания. Потом все в молчании принялись за еду, потому что никто из этой компании не был склонен к болтовне. Некоторое время не слышалось ни звука, если не считать позвякивания чашек и блюдец да размеренного тиканья часов.

Через открытое окно в комнату врывался слабый ветерок: прохладный, пахнущий лесом и чем-то похожим на персик – ароматом цветущего утесника.

Закатный свет заливал комнату. Надвигалась ночь, и отсветы мерцающего в очаге огня весело танцевали на потолке, заставляя все предметы казаться больше.

Наконец Арчи отодвинул свое кресло в знак того, что закончил трапезу, и приготовился говорить.

– Чегой-то не видать наших новых трудяг, – сказал он, взглянув на госпожу. – А тех нерадивых тварей, которые смотали, следовало бы отдубасить за их лень… И все же они были лучше, чем ничего.

– Ты написал Сливерсу? – спросила Мадам Мидас, подняв глаза.

– Этой тушке на деревянной ножке? – отозвался Макинтош. – Написал, а как же! Но старый грубиян бьет баклуши и думать не думает присылать мне то, что надо. Что ж, – покорно добавил он, – придется обходиться тем, что есть. Как знать, может, провидение вскорости пошлет нам людей?

Услышав это, Селина тоже подняла глаза, уловив благоприятную возможность, и вставила подходящую пословицу.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – бросила она.

Это было неоспоримо, и никто не доставил ей удовольствия возражениями. Арчи знал – спорить с Селиной невозможно. У нее под рукой всегда был изрядный багаж мудрости, почерпнутой из пословиц, – своего рода домашний Таппер[7], чья философия была самой раздражающей и неопровержимой. Макинтош сделал самое мудрое из того, что мог придумать при данных обстоятельствах, – сменил тему разговора.

– Я видел днем Его.

«Его» в данном случае означало «мистера Вилльерса», на чье имя в этом доме было наложено табу и на которого всегда только как бы намекали. Поскольку оба слуги знали все о несчастливой жизни Мадам Мидас, та не стеснялась разговаривать с ними об этом.

– И как он выглядит? – спросила она, стряхивая крошки с платья.

– Прекрасно, – сказал Арчи, вставая. – На московском руднике ему не потрафило, но он зашиб неплохую деньгу на участке «Королева Сердец».

– Нечестивец, – заметила Селина, – цветет, как зеленый лавр.

– О да, – сухо ответил Макинтош, – мы это знаем, Селина, – старый рогач присматривает за своими ребятками.

– Думаю, он просто живет сегодняшним днем, – спокойно сказала Мадам Мидас. – Как бы он ни разбогател, все равно потом обнищает, потому что никогда не станет предусмотрительным человеком.

– Он собирается прийти повидаться с вами, мэм, – проворчал Арчи, зажигая трубку.

Миссис Вилльерс встала и подошла к окну.

– Он уже делал это раньше, – благодушно сказала она. – Результат был неудовлетворительным.

– Вода камень точит, – вновь заметила Селина, которая уже убирала со стола.

– Но не железо, – безмятежно ответила Мадам Мидас. – Не думаю, что его настойчивость даст какой-то результат.

Арчи мрачно улыбнулся и вышел на улицу, чтобы выкурить свою трубку.

Хозяйка же уселась у открытого окна и принялась смотреть на пейзаж, который уже начал угасать в быстро сгущающихся сумерках.

Мысли ее вовсе не были приятными. Она надеялась избавиться от горечи и печалей своей прежней жизни, но муж, как неупокоенный дух, явился, чтобы тревожить ее и напоминать о тех временах, которые она охотно бы забыла. Сидя у окна с безмятежным лицом, миссис Вилльерс казалась спокойной и тихой; но эта женщина была подобна дремлющему вулкану, и страсти ее были тем опаснее, что она постоянно держала их в узде.

Летучая мышь пронеслась на фоне безоблачного темно-синего неба и исчезла в ближайших зарослях. Мадам Мидас, протянув руку, лениво сорвала свежую росистую розу с куста, который рос за окном.

«Если б я только могла от него избавиться, – думала она, играя цветком. – Но это невозможно. Я не смогу отделаться от него, не дав ему денег, и я никогда не получу нужные деньги, пока не найду ту жилу. Полагаю, его можно было бы подкупить… Ох, почему бы ему не оставить меня в покое? Он так успешно загубил мою прежнюю жизнь, что мог бы позволить мне прожить несколько лет пусть и не в радости, но хотя бы в забвении».

Она раздраженно швырнула розу за окно, где та душистыми лепестками нечаянно нанесла Арчи мягкий удар по щеке.

– Да, – сказала миссис Вилльерс, обращаясь к самой себе, и опустила створку окна, – я должна избавиться от него! И если подкуп не сработает… Что ж, есть и другие способы.

Глава 4

Добрая самаритянка

Есть ли в наши дни люди, читающие Купера[8] – этого обворожительного семейного поэта, который написал «Задачу» и окутал даже мебель очарованием поэзии? Увы! Для большинства Купер – всего лишь имя, или его знают только как автора восхитительно причудливой баллады «Джон Гильпин»[9]. Однако он, без сомнения, был самым известным певцом домашней жизни, и каждый почтенный глава семьи должен иметь его бюст или портрет, причем не в холодном великолепии гостиной, а на почетном месте в своем личном кабинете, где все радостно-старомодно и очищено от порока долгим использованием. Никто так мило не писал об удовольствиях уютной комнаты, как Купер! И разве он не имел для этого оснований? В конце концов, каждый домашний очаг – это алтарь семьи, и на нем следует поддерживать вечный священный огонь, который то разгорается, то пригасает в зависимости от времени года, но которому никогда не дозволяется окончательно погаснуть.

Как уже говорилось, мисс Спроттс была горячей сторонницей вечно горящего огня из-за предполагаемой влажности в доме, и Мадам Мидас ничуть не возражала, поскольку сама была истинной саламандрой. Поэтому, когда входную дверь закрыли, бледно-красные шторы на окнах опустили и вновь накормленный огонь ярко запылал в широком очаге, комната приняла такой вид, что даже Купер – сибарит в отношении домашнего комфорта – наверняка созерцал бы ее с восхищением.

Мадам Мидас сидела теперь за небольшим столиком в центре комнаты, размышляя над запутанным столбцом цифр, и мягкое сияние лампы касалось ее гладких волос и белого платья.

Арчи дремал у огня, и в комнате царила мертвая тишина, которую нарушал только быстрый скрип пера Мадам Мидас и щелканье вязальных спиц Селины. Наконец миссис Вилльерс с облегченным вздохом положила перо, собрала бумаги и аккуратно перевязала их бечевкой.

– Боюсь, мне придется нанять клерка, Арчи, – сказала она, откладывая бумаги в сторону, – канцелярской работы становится для меня одной многовато.

– Истинная правда, мэм. Я и сам так думаю, – ответил мистер Макинтош, резко выпрямившись в кресле – как бы его не обвинили в том, что он уснул. – Прям больно видеть, как вы портите свои красивые глазки над такой прорвой цифрищ… Вот как сейчас.

– Да, кто-то должен этим заняться, – сказала Мадам Мидас, возвращаясь за обеденный стол.

– Так почему б не нанять для этого человека? – спросил Арчи. – Не то чтоб вы не могли складывать цифры сами, мэм, но вам взаправду надо отдохнуть. Ежели я найду в городе парня, которому можно доверять, я притащу его сюда на следующей неделе.

– Почему бы и нет, – задумчиво проговорила женщина. – Дела на руднике идут сейчас полным ходом, и если так будет продолжаться, мне понадобится помощник.

В этот миг в переднюю дверь постучали. Селина, вздрогнув, выронила вязанье и встала.

– Не ты, Селина, – негромко сказала Мадам Мидас, – пусть откроет Арчи. Вдруг это какой-нибудь бродяга.

– Навряд ли, мэм, – упрямо ответил Арчи и встал. – Это скорее опять кто-нибудь из работяг – хочет сказать, что собрался свалить. Ну кой толк с ними разговаривать, с этими болтливыми попугаями?

Мисс Спроттс флегматично вернулась к вязанью, а миссис Вилльерс напряженно прислушивалась, потому что ее не оставлял тайный ужас перед тем, что сюда вломится муж. Отчасти поэтому в доме оставался Макинтош. Послышались невнятные голоса, после чего Арчи вернулся в комнату в сопровождении двух мужчин, которые встали перед Мадам, озаренные светом лампы.

– Вот эти двое – от старого олуха на деревянной ноге, Сливерса, – уважительно сказал Арчи. – У одного из них есть для вас письмишко…

И он повернулся, чтобы забрать письмо у того, кто стоял впереди.

Однако этот человек, не заметив движения Арчи, сам подошел к Мадам Мидас и положил письмо перед нею.

В этот миг она отметила изящество его рук и быстро вскинула на него пристальный взгляд. Незнакомец невозмутимо выдержал испытующий осмотр и молча сел в кресло. Его спутник последовал его примеру, а хозяйка дома вскрыла письмо и прочла каракули Сливерса с ловкостью, достигаемой лишь долгой практикой. Закончив чтение, она медленно подняла глаза.

«Сломленный жизнью джентльмен», – сказала она себе, заметив непринужденные манеры и красивое лицо молодого человека.

Потом Мадам Мидас посмотрела на его спутника – и по неуклюжести и грубым рукам поняла, что тот находится на куда более низкой ступени социальной лестницы, чем его друг.

Месье Ванделуп – потому что это был он – перехватил ее изучающий взгляд и широко улыбнулся. Улыбка у него была почти очаровательной, как подумала женщина, хотя и не позволила этим мыслям отразиться на своем лице.

– Вам нужна работа, – сказала она, неторопливо сложив письмо и спрятав его в карман. – Вы что-нибудь смыслите в приисках?

– К несчастью, нет, мадам, – невозмутимо ответил Ванделуп, – но мы полны готовности научиться.

Арчи недовольно фыркнул. Он не был сторонником обучения людей их делу. А кроме того, он решил, что этот парень, пожалуй, слишком джентльменистый, чтобы хорошо работать.

– Вы не кажетесь достаточно сильным для такого тяжелого труда, – сказала миссис Вилльерс, с сомнением гладя на стройную фигуру молодого человека. – Ваш спутник, полагаю, подойдет, но вы…

– Я, мадам, как птица небесная, которая ни жнет, ни сеет, – весело ответил Ванделуп. – Но, к несчастью, теперь я вынужден трудиться. Конечно, я предпочел бы зарабатывать на хлеб более легкими способами, но нищие… – Он характерным образом пожал плечами, что не укрылось от взгляда Мадам Мидас. – …Нищие не выбирают.

– Вы француз? – быстро спросила она по-французски.

– Да, мадам, – ответил он на том же языке. – И я, и мой друг – мы оба из Парижа, но уже давно там не были.

– Хм…

Мадам Мидас подперла подбородок рукой и задумалась, а Ванделуп внимательно смотрел на нее – он вспомнил, что сказал Сливерс.

«Она и вправду красивая женщина, – мысленно заметил он, – и мне очень повезет, если я останусь здесь».

Миссис Вилльерс понравилась внешность молодого человека. Его обаянию могли бы воспротивиться немногие женщины, а Мадам Мидас, хоть и была сильно ожесточена своим жизненным опытом, все-таки была женщиной. Второй посетитель совершенно ее не заинтересовал – угрюмый и мрачный, он выглядел довольно опасным.

– Как вас зовут? – спросила она молодого человека.

– Гастон Ванделуп.

– Вы джентльмен?

Тот поклонился, но промолчал.

– А вы? – спросила Мадам Мидас, резко повернувшись к другому.

Пьер поднял на нее глаза и прикоснулся к своим губам.

– Простите, что он не отвечает, мадам, – вмешался Ванделуп, – он имеет несчастье быть немым.

– Немым? – повторила миссис Вилльерс, бросив на этого человека сочувственный взгляд.

Арчи в этот момент выглядел изумленным, а Селина мысленно заметила, что молчание – золото.

– Да, он от рождения немой… По крайней мере, так он дал мне понять, – Гастон пожал плечами, как бы намекая, что сомневается на сей счет. – Но, скорее всего, он онемел в результате несчастного случая, поскольку слышит, но не говорит. Однако он силен и желает работать… И я тоже, если вы будете так добры и предоставите мне такую возможность, – добавил он с обаятельной улыбкой.

– Квалификация у вас небольшая, – резко сказала Мадам Мидас, сердясь на себя за то, что учтивый молодой человек вызывает у нее симпатию.

– Вероятно, – с циничной улыбкой ответил Ванделуп. – Если вы дадите нам работу, полагаю, это будет скорее жестом милосердия, потому что мы умираем с голоду.

Мадам вздрогнула, а Макинтош пробормотал:

– Вот бедолаги!

– Уж наверняка дела ваши не так плохи? – заметила миссис Вилльерс более мягким тоном.

– Почему вы так думаете? – беспечно ответствовал француз. – Сейчас манна не падает с небес, как бывало во времена Моисея. Мы – чужестранцы в чужой земле, и нам трудно получить работу. Мой компаньон, Пьер, может работать на вашем руднике, а если вы наймете меня, я мог бы вести ваши бухгалтерские книги…

И он кинул быстрый взгляд на бумаги на столе.

– Спасибо, я сама их веду, – отрывисто ответила Мадам. – Что скажете насчет того, чтобы нанять их, Арчи?

– А чего бы не дать им попробовать, – осторожно ответил Макинтош. – Вам и вправду нужен писака, я ж говорил, а немой бедолага может работать на участке.

Хозяйка сделала длинный вдох – и приняла решение.

– Очень хорошо, – резко сказала она, – вы наняты, мистер Ванделуп, в качестве моего клерка, а ваш компаньон может работать на руднике. Что касается заработной платы и всего остального – мы уладим это завтра, но, полагаю, вы найдете условия удовлетворительными.

– Я уверен в этом, мадам, – с поклоном ответил француз.

– А теперь, – любезно сказала Мадам, слегка расслабившись, когда с делами было покончено, – вам стоит поужинать.

Лицо Пьера просияло, когда он услышал это приглашение. И Ванделуп вежливо поклонился.

– Вы очень добры, – сказал он, дружески глядя на миссис Вилльерс, – мы слегка отвыкли от ужинов.

Тем временем Селина вышла и вернулась с холодной говядиной и пикулями, большой ковригой хлеба и кувшином пива. Все это она разместила на столе и вернулась на свое место, в душе негодуя на то, что двух бродяг усаживают за стол, но с виду храня полное спокойствие.

Пьер набросился на еду с прожорливостью умирающего с голоду животного. Он пил и ел так по-дикарски, что Мадам тут же поняла, что испытывает к нему некое курьезное отвращение, и даже Арчи вышел из свойственной шотландцам флегмы.

– Надо бы держаться от него подальше, – пробормотал он себе под нос. – Он жрет, как каннибал, а не как цивилизованный парень!

Зато Ванделуп ел очень мало и вскоре закончил трапезу. Потом он наполнил стакан пивом, поднес его к губам и снова поклонился Мадам Мидас.

– За ваше здоровье, мадам, – сказал француз и выпил.

Миссис Вилльерс сдержанно, но вежливо поклонилась в ответ. Этот молодой человек нравился ей. По сути, она была женщиной общительной, и появление молодого элегантного незнакомца в таком захолустье, как Пактол, обещало немножко разнообразия. Время от времени, ловя на себе быстрый взгляд его искрящихся глаз, Мадам Мидас понимала, что ей это неприятно, но списывала все на свое воображение, поскольку манеры молодого человека были воистину обворожительны.

Когда с ужином было покончено, Пьер отодвинул свое кресло в тень и снова впал в мрачное оцепенение, но Ванделуп встал и нерешительно посмотрел на миссис Вилльерс.

– Боюсь, мы беспокоим вас, мадам, – пробормотал он, хотя в глубине души хотел остаться в этой приятной комнате и беседовать с такой красивой женщиной, – и нам лучше уйти.

– Вовсе нет, – любезно ответила Мадам, – сядьте. Сегодня вы с вашим другом сможете переночевать в мужских бараках, а завтра посмотрим, удастся ли подыскать вам место получше.

Француз что-то неразборчиво пробормотал и снова сел.

– А сейчас, – сказала миссис Вилльерс, откидываясь на спинку кресла и глядя на него в упор, – расскажите о себе.

– Увы, мадам, – ответил Ванделуп с очаровательной улыбкой, умоляюще пожав плечами, – тут немногое можно рассказать. Я воспитывался в Париже, и когда мне наскучила городская жизнь, отправился в Индию, чтобы немного повидать мир. Потом побывал на Борнео, а оттуда отправился в Австралию, но наше судно потерпело крушение, и все, кто был на борту, утонули, кроме меня и этого парня, одного из моряков, – он показал на Пьера. – Мы сумели сесть в шлюпку. Почти неделю нас швыряло по волнам, пока наконец мы не очутились на берегу в Квинсленде. Оттуда мы добрались до Мельбурна, но там я не смог получить работу, мой друг – тоже. Однако мы услышали о Балларате и приехали сюда, чтобы попытать счастья. И судьба благоволила к нам, мадам! – Еще один поклон.

– Какое ужасное стечение обстоятельств, – произнесла Мадам Мидас, холодно глядя на него и пытаясь понять, говорит ли он правду, потому что общение с мужем внушило ей инстинктивное недоверие к мужчинам.

Однако Ванделуп выдержал пристальное разглядывание: на лице его не дрогнул ни один мускул. В конце концов Мадам Мидас отвела глаза, полностью уверившись, что его история – правда.

– И в Париже нет никого, кому вы могли бы написать? – спросила она после паузы.

– К счастью, есть, – ответил Гастон, – и я уже послал письмо, прося прислать денег. Но потребуется время, чтобы получить ответ, а я утратил все свои книги, бумаги и деньги. Ждать придется несколько месяцев, а до тех пор мне не на что будет жить. Поэтому я рад, что получил работу.

– Но ваш консул… – начала миссис Вилльерс.

– Увы, мадам, что я могу ему сказать? Как я смогу доказать, что я – именно тот, за кого себя выдаю? Мой компаньон немой и не может подтвердить мои слова. К несчастью, Пьер не умеет ни читать, ни писать. У меня нет документов, удостоверяющих личность, и консул может принять меня за… Как вы это называете? Подонка. Нет, лучше я подожду вестей из дома и тогда снова займу привычное место в обществе. Кроме того… – Он пожал плечами. – В конце концов, это приключение, жизненный опыт.

– Жизненный опыт, – негромко проговорила Мадам Мидас, – хороший учитель, но он взимает слишком высокую плату.

– А! – с довольным видом сказал Ванделуп, – я вижу, вы знакомы с Гейне, мадам. Я и не знал, что его здесь читают.

– Мы не совсем дикари, мистер Ванделуп, – проговорила миссис Вилльерс с улыбкой, встала и протянула молодому человеку руку. – А теперь – спокойной ночи, потому что я устала. Увидимся завтра утром. Мистер Макинтош покажет вам, где вы будете спать.

Ванделуп взял ее протянутую руку и порывисто прижал ее к губам.

– Мадам, – взволнованно проговорил он, – вы ангел, потому что сегодня спасли жизнь двум людям.

Мадам Мидас быстро отдернула руку, по лицу ее разлился румянец неудовольствия, когда она увидела, как уставились на них Селина и Арчи. Ванделуп, однако, не стал дожидаться ответа и вышел, а Пьер – за ним. Макинтош надел шляпу и отправился следом.

Мадам Мидас стояла, задумчиво глядя на мисс Спроттс.

– Не знаю, поступили ли мы правильно, Селина, – наконец сказала она, – но они умирали с голоду – могла ли я дать им от ворот поворот?

– Отпускай хлеб твой по водам, и по прошествии многих дней опять найдешь его… намазанный маслом[10], – сказала Селина, переиначив слова Библии.

Мадам Мидас засмеялась.

– Мистер Ванделуп хорошо рассказывает, – заметила она.

– Как и Тот Самый, – с фырканьем ответила Селина, имея в виду мистера Вилльерса. – Пуганая ворона куста боится.

– Совершенно верно, Селина, – прохладно сказала миссис Вилльерс, – но ты слишком торопишься. Я не собираюсь влюбляться в своего служащего.

– Вы – женщина, – бесстрашно ответила Селина, потому что не слишком-то доверяла собственному полу.

– Да, которую одурачил и предал мужчина! – неистово воскликнула Мадам Мидас. – И ты думаешь, что я оказала помощь голодающему человеку потому, что меня привлекло его смазливое лицо? Я думала, ты знаешь меня лучше, Селина. Я всегда была верна себе!

Не прибавив больше ни слова, миссис Вилльерс вышла из комнаты.

Мисс Спроттс мгновение стояла неподвижно, потом не спеша сложила свою работу, шлепнула кота, чтобы дать выход чувствам, и энергично потыкала кочергой в камине.

– Он мне не нравится, – сказала она, подчеркивая каждое свое слово тычком кочерги. – Он слишком елейный и красивый, глаза его лживы и язык слишком изворотлив. Я его ненавижу!

Высказав это мнение, она приступила к кипячению воды для мистера Макинтоша, который всегда выпивал виски перед тем, как отправиться в постель.

Селина была права в своей оценке мистера Ванделупа. Цепочка ее логических построений была такова: некоторые высокоорганизованные животные имеют инстинкт, помогающий им избегать приближающейся опасности. Женщина – одно из самых высокоорганизованных животных. Ergo[11] – не позволяйте женщинам поступать вопреки своему инстинкту!

Глава 5

Дом сокровищ маммоны[12]

У подножия огромного холма белой глины, отмечавшего местонахождение рудника Пактол, стояло длинное строение с оцинкованной крышей. Внутри оно было разделено на два помещения: в одном рабочие рудника оставляли свою одежду и надевали грубые холщовые штаны и куртки, прежде чем спуститься в рудник. В этой же комнате их обыскивали, чтобы проверить, не выносят ли они золото. Длинный узкий коридор вел с вершины шахты прямо в это помещение, и ни один рабочий, даже спрятав на себе золото, не смог бы его выбросить, чтобы потом подобрать. Нет, ему приходилось идти по коридору в комнату обыска прямо из клети шахты, и он не мог спрятать ни крупинки, которую не нашли бы досмотрщики.

Во второй комнате спали шахтеры, которые оставались после работы на территории рудника, хотя большинство после рабочей смены отправлялись по домам, к своим семьям.

На Пактоле работали в три смены, так что работа не прекращалась круглые сутки. Каждая смена трудилась по восемь часов – первая выходила в полночь и заканчивала в восемь утра, вторая заступала в восемь и заканчивала в четыре часа дня, а третья работала с четырех до полуночи, после чего опять выходила первая смена.

Следовательно, когда на следующее утро месье Ванделуп проснулся в шесть утра, первая смена еще трудилась, и некоторые горняки, которым положено было начинать работу в восемь, спали крепким сном на своих койках. Койки эти, стоящие вдоль двух стен, были двухъярусными, как на борту корабля.

Проснувшись, Гастон, естественно, захотел увидеть, где же он находится. Протерев глаза и зевнув, француз приподнялся на локте и лениво осмотрелся.

Большая комната освещалась тремя квадратными окнами без занавесок, прорубленными в стене через равные промежутки. Холодный свет зари медленно прокрадывался в комнату, и очертания пыльных предметов постепенно проступали в полумраке. Слышалось тяжелое размеренное дыхание спящих людей и беспокойные движения тех, кому не спалось.

Француз пару раз зевнул и понял, что больше не хочет спать. Он бесшумно оделся, стараясь не разбудить Пьера, спавшего на нижней койке, ловко спрыгнул со своей верхней, подошел к дверям и шагнул в прохладное душистое утро.

Холодный ветер дул со стороны зарослей, принося с собой слабый аромат, и трава под ногами Гастона была мокрой от росы. На востоке разгорался рассвет; ярко-красный цвет неба напомнил французу тот закат, под которым он вместе со своим спутником высадился на берег Квинсленда. Потом бледно-розовую часть небосвода пересек широкий желтый луч, и великолепное пылающее солнце медленно поднялось из-за темных зарослей. Все изысканные краски рассвета исчезли в потоке золотого света, озарившего пейзаж.

Ванделуп рассеянно, без интереса смотрел на всю эту красоту, слишком занятый своими мыслями, чтобы замечать происходящее вокруг. Только когда две сороки неподалеку разразились радостными криками – каждая старалась перекричать веселые вопли другой, – он очнулся от глубокого раздумья и зашагал обратно к руднику.

– Нельзя допустить, чтобы что-то встало на моем пути к деньгам, – задумчиво сказал он. – С деньгами можно править миром, а без них… Но какими банальными и избитыми кажутся эти максимы! Почему я должен повторять их, как попугай, когда я и так ясно вижу, что должен делать? Та женщина, например… Я должен завоевать ее дружбу. Ба! Да она уже мой друг – я видел это по ее глазам, когда ей не удавалось как следует следить за своим лицом. Да, я должен сделать ее своим другом, очень близким другом, а потом… Что ж, по-моему, ось вращения земли – это женщина. Я никого не пожалею, чтобы добиться своей цели! Я сделаю себя равным богам и не буду считаться ни с кем, кроме себя самого. А тем, кто встанет на моем пути, придется убраться с дороги, иначе они рискуют быть раздавленными!

И Ванделуп с циничной улыбкой добавил:

– Некоторые назвали бы это философией дьявола, но мне она вполне подходит.

Он уже был рядом с рудником, когда услышал, что его окликают: к нему шагал Макинтош. Барак оживал, и через открытую дверь Гастон видел, как несколько человек торопливо движутся в комнате, а другие тем временем идут к руднику через поля. Размеренный шум машин не умолкал, черный густой дым вился из красной трубы, вращались колеса подъемника, и рудник медленно извергал людей, проработавших внизу всю ночь.

Макинтош медленно подошел к французу, держа руки в карманах; на суровом лице шотландца застыло озадаченное выражение. Он никак не мог решить, нравится ему этот молодой человек или нет. Но поскольку тот, похоже, произвел впечатление на Мадам Мидас, для себя Арчи почти решил, что субъект ему все-таки не нравится – просто из чувства противоречия.

«Женщинам легко угодить, бедным бестолковым созданиям, – сказал он себе. – Красивые личики – вот и все, что их волнует, и плевать им, что этот типчик уже может быть в лапах Старого Никки[13]. Ну-ну, если Мадам и втюрилась в парня – а он, чего уж там, хорош собой, – пусть себе делает что хочет, а я буду держать ушки на макушке!»

И шотландец мрачно посмотрел на молодого человека, который с веселой улыбкой быстро пошел к нему.

– Ты очень ранняя пташка, – сказал Макинтош, теребя белую бахрому волос у себя на шее и пристально глядя на высокого стройного француза.

– По необходимости, друг мой, – невозмутимо ответил Ванделуп. – Только богатые люди могут позволить себе валяться в постели, а не бедняги вроде меня.

– Ты не очень-то похож на остальных, – скептически фыркнув, сказал подозрительный шотландец.

– И я этому рад, – учтиво ответил Ванделуп и пошел рядом с Макинтошем к мужским баракам. – Как ужасно быть копией полудюжины других людей… Между прочим, мадам очаровательна, – внезапно сменил он тему разговора.

– Да-да, – ревниво сказал Арчи, – знаем мы о вашей французской манере бросаться льстивыми словечками, в которых сам дьявол не сыщет ни клочка правды!

Гастон хотел было запротестовать и сказать, что говорит искренне (а это и вправду было так), но Макинтош нетерпеливо позвал его позавтракать в офисе, заявив, что голоден, как собака.

Мужчины плотно поели, покурили, поболтали и приготовились спускаться вниз.

Прежде всего они надели «подземную» одежду – нет, не одежду для погребения, хотя ее название и наводило на мысль о кладбище, а рабочий наряд, состоявший из парусиновых штанов, тяжелых ботинок, голубой блузы из грубой шерстяной материи и зюйдвестки. Экипировавшись подобным образом, они подошли к копру, и Арчи открыл дверь.

Ванделуп увидел устье шахты – зияющий у его ног темный мрачный зев. Гастон постоял, глядя в черную дыру, которая как будто вела прямо в утробу земли, и повернулся, чтобы бросить последний взгляд на солнце, прежде чем спуститься в преисподнюю.

– Такого в моей жизни еще не случалось, – сказал он, шагнув в мокрую железную клеть.

Макинтош подал сигнал, и клеть начала быстро спускаться, чтобы доставить их в шахту.

– Это напоминает мне романы Жюля Верна, – заметил Ванделуп, пока клеть быстро и бесшумно уходила в чернильно-черную темноту.

Арчи не ответил, потому что был слишком занят зажиганием свечи. Кроме того, он совершенно не разбирался в романах, и ему было на них решительно наплевать.

Они молча скользили вниз, во мрак, и струйки воды, падавшие отовсюду, непрерывно ударяли о верх клетки и сбегали маленькими ручейками по их плечам.

«Похоже на ночной кошмар, – подумал француз, нервно содрогнувшись при виде мокрых стен, блестящих в слабом свете свечи. – Заслуживает того, чтобы Данте описал это в своем “Аде”».

Наконец они спустились вниз и очутились в главной выработке, откуда ответвлялись галереи на восток и на запад. Со всех сторон были установлены подпорки из эвкалипта; благодаря своей покрытой рубцами поверхности они смахивали на покрытые иероглифами колонны египетских храмов. Стены сочились влагой, и пол, хоть и покрытый железными листами, был почти на дюйм в воде, желтоватой из-за глины рудника.

Здесь дежурили двое горняков в грубой полотняной одежде. Время от времени из одной из галерей быстро выкатывалась груженная породой вагонетка, на которой спереди была укреплена мерцающая свеча. Вагонетку вталкивали в клеть и поднимали наверх, к золотопромывочным машинам.

Везде на стенах горели свечи, прикрепленные к вогнанным в дерево шипам, и в их желтоватом мерцании скопившиеся на потолке и стенах огромные капли воды блестели, как алмазы.

– Пещера Аладдина, – весело заметил Ванделуп. Он зажег свою свечу от той, которую держал Арчи, и вслед за шотландцем направился к восточной галерее. – Только драгоценности недостаточно реальны.

Макинтош показал французу, как держать свечу на горняцкий манер, чтобы та не погасла: следовало зажать ее особым образом так, чтобы впадинка в ладони образовывала своеобразный щит.

Потом Ванделуп услышал шум падающей неподалеку воды и спросил, что это такое. Арчи объяснил, что это делается с целью вентиляции. Вода падает сквозь трубу через весь рудник и попадает в ведро. Несколькими футами выше этого места еще одна труба соединяется с первой под прямым углом и, как змея, тянется вдоль верха галереи прямо к ее концу. Воздух гонится силой воды, вырывается из трубы и возвращается обратно через галерею; таким образом, по всему руднику циркулирует непрерывный воздушный поток.

Макинтош и Ванделуп медленно и осторожно продвигались вперед; их ноги расплескивали лужи желтой глинистой воды, скопившейся по бокам штрека, они спотыкались на неровной земле и на неровных рельсах, проложенных для вагонеток. Через равные промежутки вдоль всего штрека стояли вертикальные эвкалиптовые столбы, а наверху тянулись горизонтальные балки из того же дерева – так низко, что французу приходилось то и дело наклоняться, чтобы не стукнуться об их выступы головой.

За эти столбы цеплялся белый грибок, с помощью которого горняки обычно убирают пятна с рук. Он свисал и сверху, напоминая большие снеговые наносы, и колыхался всякий раз, когда из подземной темноты налетал очередной резкий порыв сырого холодного ветра.

Время от времени вдалеке слышался слабый нарастающий рокот, и Арчи оттаскивал своего спутника в сторону, чтобы дать дорогу вагонетке с белой, влажной с виду породой. Вагонетка, которую гнал откатчик, прокатывалась мимо с грохотом и скрипом колес.

С каждой стороны через определенные промежутки появлялись расселины, и Макинтош сообщил своему спутнику, что эти штреки проложены для проверки породы. Еще им все время продолжали попадаться галереи поменьше, ответвлявшиеся от главной. Ванделуп подумал, что весь рудник напоминает селедочный костяк.

Управляющий, привыкший к темноте и знакомый с каждым дюймом пути, быстро двигался вперед, и Ванделуп не всегда за ним поспевал. В конце концов француз совсем перестал видеть что-либо, кроме свечи, которую держал его провожатый: она сияла бледно-желтой звездой в черной, как деготь, темноте.

Наконец Макинтош свернул в одну из боковых галерей и поднялся по железной лестнице, прикрепленной к стене. Гастон последовал за ним и очутился во второй галерее, в тридцати футах над первой, – от нее тоже под прямыми углами ответвлялись ходы.

Тут и искали золотоносный песок, потому что, как объяснил Ванделупу Арчи, главные штреки рудника всегда прокладывались в тридцати или сорока футах ниже песчаной почвы, а потом уже можно было постепенно добираться до более высоких уровней. Делалось это потому, что жилы имели тенденцию понижаться, и главный штрек необходимо было прокладывать внизу, с тем чтобы потом добраться до нужного уровня и правильно оценить русло залегания россыпи.

В этой верхней галерее стояли несколько пустых вагонеток, которые доставляли свою ношу в своего рода наклонный желоб, по которому порода падала на нижний уровень. Там ждала еще одна вагонетка, чтобы отвезти груз в главную шахту, откуда его уже поднимали к золотопромывочным машинам.

Макинтош заставил Ванделупа забраться в одну из вагонеток, и, хотя та была вся мокрая и облепленная глиной, Гастон рад был там оказаться – теперь он катился себе вперед вместо того, чтобы спотыкаться о рельсы и расплескивать лужи.

Время от времени они проезжали там, где с мокрых стен из труб хлестала вода. Эти трубы были соединены с главной выработкой, а уже оттуда воду выкачивали из рудника мощной помпой, которую приводили в действие паровые двигатели – так осушался рудник.

Позади осталось уже немалое расстояние, когда они увидели мутный свет свечи и услышали глухие удары. Галерея закончилась тупиком, в котором работал кайлом забойщик. Золотоносную породу нетрудно было отличить от остальной: она представляла собой напластования, зажатые, как в сандвиче, между ложем из белой глины и верхним слоем коричневатой земли, перемешанной с гравием.

Каждый удар кайла разбрасывал во все стороны снопы искр. Разрыхлив почву, забойщик наполнял ею вагонетки. Арчи осведомился у него о характере породы, проверил ее в нескольких местах с помощью своей лопаты, после чего покинул галерею и вернулся в штрек.

Они снова покатили по главному проходу и заглянули в несколько других забоев. Эти визиты ничем не отличались от первого. В каждом таком месте работал забойщик, иногда – двое, и откатчик, нагружавший вагонетки и отгонявший их к штреку. Несмотря на вентиляцию, Ванделуп чувствовал себя как в турецкой бане, такая тут стояла жара.

В конце одного из проходов Макинтош окликнул Ванделупа, а когда молодой человек подошел, он увидел, что шотландец сидит на вагонетке с развернутым планом рудника. Арчи хотел показать новичку все ответвления выработок.

План больше всего смахивал на карту города – основной штрек играл роль главной улицы, а беспорядочно ветвящиеся небольшие галереи походили на боковые улицы и переулки многолюдного населенного пункта.

– Прямо как римские катакомбы, – сказал Ванделуп, созерцая план. – Человек запросто может здесь заблудиться.

– Еще как может, – осторожно ответил Макинтош, – ежели не знает ничего о руднике. Тут вот, – он ткнул пальцем в план, а другим показал в сторону правого тоннеля, – вчерась мы нашли двадцатиунциевый самородок. А прям перед тем – двадцатипятиунциевый. А в первом забое, два месяца назад… Вон там, – шотландец показал влево, – там был самый первый большой, я назвал его самородком «Вилльерс», потому так кличут Мадам.

– О да, я знаю, как ее зовут, – сказал очень заинтересованный Ванделуп. – И вы даете имена всем своим самородкам?

– Ежели они большие – то да, – ответил Арчи.

– Тогда, надеюсь, вы найдете кусок золота весом в сто унций и назовете его «Ванделуп», – сказал молодой человек, смеясь.

– Многие правдивые слова поначалу были сказаны вроде как в шутку, парень, – серьезно ответил Макинтош. – Вот как доберемся до «Жилы Дьявола», так отыщем самородки и поболее ста унций!

– А что такое «жила»? – спросил весьма озадаченный Ванделуп.

Тут Арчи прочел молодому человеку научную лекцию по горнорудному делу, суть которой сводилась к следующему.

– Ты и понятия не имеешь, – проницательно сказал мистер Макинтош, – что в старые деньки – может, аж во времена грехопадения, а может, и чуток пораньше – дожди вымывали в долины золото с вершин холмов, где были кварцевые пласты. Вымывали туда, куда текли реки, понимаешь ли. Века шли себе да шли, и природа, под руководством Всемогущего, делала свою работу, и русло реки, где было золото, заносило другой породой. Ну, а после река – или ручей, или что там еще – начинала течь уже в новом русле. А драгоценный металл все вымывался с холмов, в точности, как я тебе рассказал, и попадал уже и в новое русло тоже… В общем, все эти игры продолжались себе и продолжаются по сю пору. Поэтому, когда первые рудокопы направились в эту страну Офир, золотишко, которое они добывали, царапая поверхность земли, было самыми последними вложениями. А вот когда ты спускаешься под землю на несколько сотен ярдов и добираешься до второй реки – вернее, до бывшего ложа реки, – вот там-то ты и можешь найти основные запасы золота. Эти высохшие русла рек мы и называем жилами. Так что, парень, учти: сейчас мы в русле одной из старых рек в трехстах футах от поверхности земли. Вот тут-то мы и добываем золото, и при том все время следуем изгибам бывшей реки и не теряем ее из виду.

– Да, но как же вы потеряли реку, которую называете «Жилой Дьявола»? – быстро спросил Ванделуп. – Как же такое случилось?

– Ну, – взвешивая каждое слово, отозвался мистер Макинтош, – реки очень смахивают на людей. Они выкидывают такие же причудливые коленца. «Жила Дьявола», похоже, так себя и вела. Сейчас мы где-то на ее берегу, вот и находим все эти самородки… Но нам нужно попасть в ее русло, понимаешь ли! В самый ее центр, потому что золото – там. Господи, парень! – уже возбужденно продолжал шотландец, встав и сворачивая план. – Знаешь ли ты, как богата «Жила Дьявола»? Да в ней целое состояние!

– Полагаю, эти реки на определенной глубине должны кончаться?

– О да, мы опускаемся все ниже и ниже, пока не добираемся до того, что называется первичной скалой, и под ней ничегошеньки больше нет, кроме…

Старый шотландец сделал вдох и закончил с оттенком религиозного энтузиазма:

– …кроме разве что бездонной ямы, где обитает Старый Рогач, как говорится в Библии. А теперь пойдем-ка снова наверх, я покажу тебе, как работают золотопромывочные машины.

Ванделуп не имел ни малейшего понятия, что такое золотопромывочные машины, но, желая это выяснить, последовал за своим провожатым. Макинтош повел его в другую галерею, которая сделала петлю и вернулась в главный штрек. Гастон, спотыкаясь, продвигался вперед, как вдруг почувствовал прикосновение к плечу, обернулся и увидел Пьера: того поставили работать откатчиком.

– А, ты здесь, друг мой, – холодно сказал француз, глядя на неуклюжую фигуру, освещенную слабым мерцанием его свечи. – Продолжай работать, продолжай! Это не очень приятно, но, во всяком случае, – быстрым шепотом добавил он, – тут лучше, чем в Новой Каледонии!

Пьер угрюмо кивнул и вернулся к работе, а Ванделуп поспешил догнать Макинтоша, который ушел далеко вперед.

«Хотел бы я, – сказал себе этот милый молодой человек, тащась по штреку, – хотел бы я, чтобы рудник обрушился и раздавил Пьера! Он висит у меня на шее мертвым грузом. Кроме того, у него такой уголовный вид, что только из-за этого полиция может решить выяснить, откуда он явился. А если полиция узнает – прощай, богатство и респектабельность!»

Ванделуп догнал Арчи, ожидающего его у входа в главный штрек, и вскоре они добрались до основания шахты, залезли в клеть и наконец снова очутились на поверхности.

Гастон глубоко вдохнул свежий воздух; глаза больно резал ослепительный блеск солнца.

– Не завидую гномам, – весело сказал он шотландцу, когда они пошли к промывочным машинам. – Они наверняка страдают хроническим ревматизмом.

Мистер Макинтош, незнакомый с волшебным фольклором, промолчал. Он просто привел Ванделупа к золотопромывочным машинам и показал весь процесс получения золота.

С вершины шахты породу везли в вагонетках к этим машинам, представлявшим собой большие круглые чаны, в которые непрерывно низвергалась вода и куда сваливали породу. В чанах имелось большое железное кольцо, подвешенное на цепях и утыканное тупыми шипами – оно называлось борона. Две цепи крепились к лежащим крест-накрест балкам, и благодаря непрерывному вращению бороны порода дробилась на мелкие части, смахивающие на кремовый сироп с вкраплениями тяжелых белых камешков. Камешки время от времени убирал человек, заведующий машиной.

Спустившись на второй ярус сооружения, Ванделуп очутился в квадратном помещении, крышей которому служило дно чана. В крыше имелся люк, и когда порода как следует перемешивалась, люк открывался, и она низвергалась на пол нижнего яруса. Вдоль одной стены помещения под легким наклоном тянулся широкий желоб – так называемый рудопромывочный желоб; в него попадала масса золотоносного песка, а когда открывался люк в крыше, вода смывала песок вниз по желобу.

Еще один человек, вооруженный вилами, продолжал убирать камни, перемешанные с гравием, и постепенно все лишнее смывалось прочь. Оставались только те камешки и черный тонкий песок, которые содержали золото – они были тяжелее всего.

Этот песок осторожно собирали щеткой и железной лопаткой в неглубокий таз, после чего опытный горняк тщательно промывал его с помощью чистой воды. Отработанными движениями осторожно перекатывая золотоносную породу в тазу, он вскоре смывал весь черный песок, и на дне оставались желтые песчинки золота вперемешку с маленькими, обкатанными водой самородками.

Макинтош взял намытое золото и понес его в офис, где драгоценный металл сперва взвесили, а потом положили в холщовый мешочек. Позже добычу отвезут в банк Балларата и продадут по цене четыре фунта за унцию или около того.

Закончив все свои объяснения, Арчи объявил:

– Вот теперь ты все видел и знаешь, как мы добываем золотишко!

– Клянусь честью, – с веселым смехом беспечно сказал Ванделуп, – золото так же трудно заполучить в его природном состоянии, как и в обработанном!

– Еще труднее, – мрачно хмыкнул Арчи. – Ради монет не приходится так дьявольски вкалывать.

– Мадам когда-нибудь разбогатеет, – заметил Ванделуп, когда они покинули офис и пошли к дому.

– Может, и так, – осторожно ответил шотландец. – Австралия – отличное место для деньжат, знаешь ли. Скажу – не совру, но с нашей-то промышленностью и имея настойчивость, ты и сам сможешь сколотить состояние, парень!

– Я не я буду, если не сколочу, – жизнерадостно кивнул мистер Ванделуп.

И мысленно добавил: «А Мадам Мидас великолепно подойдет для того, чтобы помочь мне в этом!»

Глава 6

Китти

Гастон Ванделуп, с рождения привыкший к большим городам, решил, что жизнь на участке Пактол не сулит ему ничего веселого.

День за днем он просыпался по утрам, работал в офисе, ел и после ежевечерней беседы с Мадам Мидас отправлялся в десять вечера в постель. Такая аркадская простота вряд ли соответствовала утонченным вкусам, приобретенным Гастоном в прежней жизни. Что же касается эпизода в Новой Каледонии, то мистер Ванделуп полностью выбросил его из головы, потому что сей молодой человек никогда не позволял себе мысленно задерживаться на неприятных предметах.

Пребывание в качестве заключенного было для него опытом новым и неприятным. Промежуток времени с того дня, как он покинул Францию на борту корабля с осужденными, и до того, как высадился на берег Квинсленда, Гастон считал ночным кошмаром и всячески старался так к нему и относиться. Вот только его немой компаньон, Пьер Лемар, то и дело попадаясь Ванделупу на глаза, слишком живо напоминал о реальности тогдашних его злоключений.

Как же часто Ванделуп страстно желал, чтобы Пьер сломал себе шею или чтобы рудник обрушился и раздавил его насмерть! Но ничего подобного не происходило, и Пьер продолжал мозолить Гастону глаза, следуя за ним повсюду с собачьей преданностью. Он поступал так не только из любви к молодому человеку, но и потому, что очутился в чужих краях, где Ванделуп был единственным его знакомым.

Молодой француз часто приходил в отчаяние, думая, что с таким жерновом на шее ему никогда не выбраться из Австралии. Но пока он с циничным смирением покорился ситуации и лишь с надеждой предвкушал то время, когда провидение избавит его от неприятного «друга».

Мадам Мидас испытывала по отношению к Ванделупу смешанные чувства. Она была очень впечатлительной, и ее злополучный союз с Вилльерсом не до конца лишил ее жизненной энергии, хотя, без сомнения, проделал в этом отношении большую работу. Будучи натурой восприимчивой, она любила слушать, как Гастон рассказывает о блестящей жизни в Париже, Вене, Лондоне и других знаменитых городах, которые были для нее лишь названиями. Для такого молодого человека он немало повидал в жизни и к тому же обладал отличным даром рассказчика. Поэтому Мадам Мидас, Селина и Макинтош часто подпадали под чары его сказочных описаний и красноречивых историй.

Конечно, Ванделуп разговаривал с миссис Вилльерс только на самые общие темы и ни разу ни словом не проговорился о том, что знаком и с неприглядной стороной жизни… Хотя с этой стороной многогранный молодой джентльмен был очень даже хорошо знаком.

В работе Гастон определенно делал успехи. Во всем, что касалось цифр, он быстро соображал и легко учился новому. Поэтому вскоре француз вник во все тонкости бизнеса на участке Пактол, и Мадам решила, что может оставить дела на него. Теперь ей можно было ни о чем не беспокоиться, в уверенности, что все деловые вопросы будут решаться быстро и тщательно.

Но миссис Вилльерс была слишком умной женщиной, чтобы позволить Ванделупу самому вести все дела или хотя бы дать понять, как сильно она ему доверяет. Француз знал – чем бы он ни занимался, спокойные темные глаза никогда не упускают его из виду; малейшая оплошность, малейшее пренебрежение работой с его стороны – и Мадам Мидас с ее тихим голосом и непреклонной волей окажется рядом, чтобы поставить его на место.

Поэтому Гастон был осторожен, не отклонялся от прямого пути и не брал на себя слишком много, но выполнял свои обязанности быстро и тщательно – и вскоре стал незаменимым для работы рудника. В придачу он приобрел большую популярность среди людей. По мере того, как проходили месяцы, на него стали смотреть как на непременную принадлежность участка Пактол.

Что же касается Пьера Лемара, то он хорошо справлялся со своей работой, ел, спал и приглядывал за компаньоном на тот случай, если тот решит бросить его в беде. Но никто не догадывался, что этих двоих, столь разных внешне, связывала тайная вина, или, попросту говоря, что оба они еще недавно стояли на одной ступеньке социальной лестницы как заключенные французской тюрьмы.

* * *

Прошел целый месяц с тех пор, как Мадам Мидас наняла мистера Ванделупа и его друга, но «Жила Дьявола» так и не была найдена. И все же миссис Вилльерс истово верила, что жила скоро будет обнаружена, потому что ее удача уже сделалась поговоркой в Балларате.

В один из ясных дней месье Ванделуп с утра сидел в офисе, складывая бесконечные колонки цифр, а Мадам Мидас, облачившись в грубую рабочую одежду, готовилась к спуску в шахту. Перед этим она ненадолго заглянула в офис, просто чтобы повидаться с Гастоном.

– Между прочим, мистер Ванделуп, – сказала она по-английски (только по вечерам они общались по-французски), – нынче утром я ожидаю в гости юную леди. Можете сказать ей, что я внизу, в руднике, но буду через час, если она меня дождется.

– Непременно скажу, мадам, – ответил француз, подняв взгляд и сопровождая его ясной улыбкой. – А как зовут молодую леди?

– Китти Марчёрст, – ответила Мадам Мидас, помедлив у дверей. – Она дочь преподобного Марка Марчёрста, священника Балларата. Думаю, она вам понравится, мистер Ванделуп, она очаровательная девушка… Ей всего семнадцать лет, и она очень хорошенькая.

– В таком случае не сомневаюсь, что понравится, – жизнерадостно ответил Гастон, – я никогда не мог противиться чарам хорошенькой женщины.

– Помните! – сурово сказала Мадам Мидас, подняв палец. – Вы не должны кружить голову моей любимице никакими пустыми комплиментами. Ее воспитывали в строгости, и для нее язык любовных ухаживаний – все равно что греческий.

Ванделуп попытался сделать вид, что раскаивается, – и потерпел в том полную неудачу.

– Мадам, – сказал он, встав и серьезно поклонившись, – вплоть до вашего возвращения я не буду говорить с мадемуазель Китти ни о чем, кроме погоды и урожая.

Мадам Мидас весело рассмеялась.

– Вы неисправимы, мистер Ванделуп, – сказала она и повернулась, чтобы уйти. – Но не забывайте, что я сказала, потому что я вам доверяю.

Когда миссис Вилльерс ушла, закрыв за собой дверь офиса, Гастон несколько минут молчал, а потом бурно расхохотался.

– Она мне доверяет! – издевательски повторил он. – Во имя неба, с чего бы это? Я никогда не притворялся святым и не собираюсь становиться им из-за того, что дал слово чести. Мадам, – продолжал он, отвесив иронический поклон в сторону закрытой двери, – поскольку вы доверяете мне, я не буду говорить о любви этой незрелой мисс… Если только она не окажется чем-то большим, нежели обычная хорошенькая особа. В таком случае, – он пожал плечами, – боюсь, мне придется предать ваше доверие и поступить по своему разумению.

Француз снова засмеялся, вернулся за стол и начал складывать цифры. Однако на второй колонке прервал работу и принялся рисовать рожицы на промокашке.

– Она дочь священника, – задумчиво сказал он. – Догадываюсь, какая она чопорная и притворно-сдержанная, как с карикатуры Кама[14]. В таком случае она может меня не опасаться, ведь я всегда терпеть не мог уродливых женщин. Между прочим, никак не пойму – уродливые женщины считают себя хорошенькими, что ли? Значит, их зеркала должны им услужливо лгать. Возьмем Адель – она была простушкой, не сказать чтобы уродиной, но язык у нее был подвешен отменно. Мне было так жаль, когда она умерла… Да, хотя из-за нее меня и сослали в Новую Каледонию. Ба! За свои неудачи человек всегда должен благодарить женщин – будь они прокляты! Но мне-то за что такое наказание? Понятия не имею, потому что женщины всегда были мне добрыми подругами… Что ж, вернемся к делам. Мадемуазель Китти вот-вот придет, и я должен вести себя как неотесанный мужлан на тот случай, если она заподозрит меня в недобрых намерениях.

Гастон вернулся к работе с цифрами, как вдруг услышал высокий чистый голос: кто-то пел на улице. Поначалу он решил, что это птица, но никакая птица не смогла бы издавать такие трели и переливы. Поэтому, когда пение приблизилось к двери офиса, мистер Ванделуп пришел к заключению, что поет женщина, а именно – мисс Китти Марчёрст.

Он откинулся на спинку кресла и принялся лениво размышлять, постучит ли она или войдет без церемоний. Мисс Марчёрст выбрала последний вариант: она распахнула дверь и встала на пороге, покраснев и надув губки из-за неловкого положения, в котором неожиданно очутилась.

– Я думала найти тут миссис Вилльерс, – проговорила она тихим милым голоском такого необычного тембра, что молодая кровь Гастона забурлила.

Он встал, и Китти, вскинув глаза, перехватила восхищенный взгляд его черных глаз, прикованный к ней. Она снова потупилась и носком изящнейшей туфельки принялась чертить на пыльном полу какие-то фигуры.

– Мадам отправилась осмотреть рудник, – вежливо сказал мистер Ванделуп. – Но попросила передать, что вскоре вернется и вам лучше подождать ее здесь… А мне тем временем следует вас занять.

Он с серьезным поклоном поставил единственное в офисе кресло поближе к посетительнице и с непринужденной грацией прислонился к каминной доске. Маленькая мисс Марчёрст приняла приглашение и угнездилась в большом плетеном кресле. Она исподтишка бросала на молодого человека быстрые взгляды, а Гастон, имевший богатейший опыт общения с женщинами, спокойно смотрел на нее. Его поведение могло бы показаться грубым, если бы не очаровательная улыбка, игравшая на его губах.

Ростом Китти Марчёрст была не больше эльфа, ее руки и ноги имели изысканную форму, а фигурка – сплошные округлости и выпуклости семнадцатилетней девушки… Ей как раз и исполнилось семнадцать, хотя в некоторых отношениях трудно было дать ей больше четырнадцати.

Невинное детское личико, два ясных голубых глаза, прямой маленький носик и очаровательный ротик с розовыми губами – таковы были основные притягательные черты Китти. Ее великолепные волосы представляли собой копну кудрявых золотистых локонов. Когда лицо ее было спокойным, оно казалось совсем детским, но стоило ей улыбнуться, и она становилась женщиной – именно такой веселой улыбкой, таким смеющимся выражением лица древние греки наделяли изображения Гебы.

На Китти было белое платье без отделки, украшенное лишь бледно-голубыми ленточками; на золотистой головке красовалась матросская шапочка, обвязанная лазурным шарфом. Выглядела девушка просто прелестно. Ванделуп с трудом удерживался от того, чтобы не схватить ее и поцеловать – такой чарующе свежей и пикантной она выглядела. Китти, со своей стороны, рассматривала Гастона с чисто женской способностью подмечать детали, и мысленно решила, что никогда еще не видела такого красавца. Жаль только, что он молчит.

Застенчивость была не в характере Китти Марчёрст, поэтому, выждав разумное время в ожидании реплики Ванделупа, девушка решилась начать разговор сама.

– Я все жду, когда же меня будут занимать, – выпалила она, подняв глаза; потом, испугавшись собственной безрассудной смелости, снова опустила взгляд.

Гастон улыбнулся искренним словам Китти, но, помня наставления Мадам Мидас, решил созорничать и выполнить поручение хозяйки дословно.

– Сегодня очень милый день, – серьезно проговорил он.

Китти посмотрела на него и весело рассмеялась.

– Не думаю, что это очень оригинальное замечание, – дерзко заметила она, вынимая из кармана яблоко. – Если это все, что вы можете сказать, надеюсь, Мадам скоро вернется.

Ванделуп снова засмеялся, увидев, как совсем по-детски обиженно надулась девушка.

Китти белыми зубками откусила красный бочок яблока, и француз, критически посмотрев на нее, спросил:

– Вы любите яблоки?

Его ужасно забавляла ее непосредственность.

– Еще как люблю, – ответила мисс Марчёрст, пренебрежительно осматривая фрукт. – Но персики вкуснее яблок. Персики в саду Мадам уже поспели? – Она нетерпеливо посмотрела на Ванделупа.

– Думаю, да, – серьезно ответил Гастон.

– Тогда к чаю у нас будут персики, – решила Китти, снова откусив от своего яблока. – Я собираюсь остаться к чаю, знаете ли, – продолжала она доверительным тоном. – Я всегда остаюсь к чаю, когда прихожу сюда с визитом, а потом Браун… Это наш слуга, – пояснила она, – приходит и провожает меня домой.

– Счастливчик Браун! – совсем не шутя пробормотал Ванделуп.

Китти рассмеялась и мило покраснела.

– Я все о вас слышала, – кивнув, невозмутимо сказала она.

– Надеюсь, ничего компрометирующего? – тревожно спросил француз.

– О господи, нет – скорее наоборот, – весело отозвалась мисс Марчёрст. – Говорят, вы красивый… Так оно и есть, вы очень красивый!

Гастон со смехом поклонился. Его очень забавлял оборот, который приняла беседа: он привык к тому, что женщины ему льстят, но вряд ли ему когда-нибудь делали комплименты с прямотой этой сельской девушки.

– Ее воспитывали в строгости, – пробормотал он саркастически, – я это вижу. Ева перед грехопадением во всей своей невинности.

– Мне не нравятся ваши глаза, – внезапно сказала Китти.

– А что с ними такое? – спросил француз, бросив на нее недоуменный взгляд.

– Они кажутся злыми.

– Тогда они клевещут на душу в этом теле, – серьезно ответил Ванделуп. – Уверяю, я очень хороший молодой человек!

– Тогда вы точно мне не нравитесь, – Китти важно покачала золотистой головкой. – Мой па – священник, знаете ли, и в наш дом приходят только хорошие молодые люди. Они все такие противные… – И она сердито добавила: – Я их ненавижу!

Услышав это, Гастон так расхохотался, что Китти с оскорбленным видом встала.

– Не знаю, над чем вы смеетесь, – сказала она, выбросив за дверь наполовину съеденное яблоко, – но я не верю, что вы хороший молодой человек. Вы кажетесь ужасно плохим! Вообще-то, я даже не припоминаю, чтобы видела кого-нибудь настолько плохого.

– Полагаю, вы возьметесь меня перевоспитывать? – с готовностью спросил Ванделуп.

– О, я не могу. Это было бы неправильно. Но, – жизнерадостно пообещала Китти, – это сделает па!

– Вряд ли я буду его утруждать, – поспешно проговорил Гастон, которому вовсе не улыбалась такая идея. – Я слишком далеко зашел, чтобы из меня вышел толк.

Китти собиралась ответить, но тут появилась Мадам Мидас, и Китти с ликующим криком порхнула к ней.

– Ой, Китти, – ужасно довольная, сказала миссис Вилльерс. – Я так рада тебя видеть, дорогая! Но держись в сторонке, или я перепачкаю твое платье.

– Да, еще как перепачкаешь, – сказала Китти, отступая на безопасное расстояние. – Долго же тебя не было!

– В самом деле? – спросила Мадам Мидас, снимая свой горняцкий наряд. – Надеюсь, мистер Ванделуп был мне хорошей заменой.

– Мадам, – весело ответил Гастон, помогая миссис Вилльерс сбросить грязное одеяние, – мы разговаривали об урожае и о погоде.

– Неужто? – отозвалась та, увидев румянец на щеках Китти и никоим образом не одобрив его. – Наверное, это было очень интересно.

– Очень! – согласился Гастон, возвращаясь за свой стол.

– Пойдем, Китти, – сказала Мадам Мидас, бросив на своего клерка пристальный взгляд и взяв девушку за руку. – Пойдем в дом и посмотрим, сможем ли мы найти персики.

– Надеюсь, мы найдем большие! – по-детски плотоядно облизнувшись, отозвалась Китти и танцующей походкой зашагала рядом с миссис Вилльерс.

«Искушение выросло на моем пути в очень привлекательной форме, – сказал себе Ванделуп, вернувшись к безрадостным колонкам цифр, – и, боюсь, я не смогу ему воспротивиться».

* * *

Когда Гастон вернулся домой к чаю, он нашел там Китти, как всегда веселую и полную жизни, несмотря на длинный жаркий день и на то, с какой беспокойной энергией она носилась тут и там. Даже Мадам Мидас чувствовала себя усталой и вымотанной дневной жарой и спокойно сидела у окна, но Китти с ясными глазами неустанно следовала за Селиной по всему дому, притворяясь, будто помогает ей, – каковую кару мудрая старая дева сносила с терпеливым смирением.

После чая было слишком жарко, чтобы зажигать лампу, и даже мисс Спроттс позволила огню в очаге погаснуть. Все окна и двери были открыты, чтобы впустить в дом прохладный вечерний ветер.

Ванделуп сидел на веранде с Макинтошем, курил сигареты и слушал, как Мадам Мидас играет «Песню венецианского гондольера» Мендельсона – сказочную мелодию, полную покачивания красивых лодок и ритмических движений волн. Потом, чтобы доставить удовольствие старому Арчи, она сыграла «Доброе старое время»[15] – чувствительный нежный напев, один из самых душераздирающих и волнующих в мире. Печальная мелодия плыла по комнате, и Арчи подался вперед со склоненной головой, вернувшись мыслями в поросшие вереском шотландские холмы.

А что теперь играет Мадам Мидас, что это – пронизанное скорбью, с печальным рефреном? Ах да, это же «Прощание с Локабером»[16] – горький плач изгнанника, оставляющего цветущую Шотландию далеко позади.

Ванделуп, занятый мыслями о Китти и не обращавший внимания на музыку, увидел, как две больших слезы скатились по суровому лицу Макинтоша, и подивился такому признаку явной слабости.

– Проявление чувств – у него? – цинично пробормотал он. – Ух ты, я бы скорее ожидал, что камень начал бы истекать кровью!

Внезапно печаль развеялась, и после нескольких хоровых песен Китти начала петь под аккомпанемент Мадам Мидас.

Гастон встал и прислонился к двери, слушая, как она исполняет очаровательный вальс Гуно из «Миреллы» – мелодию, похожую на птичье пение, к которой идеально подходил ее высокий чистый голос. Ванделупа порядком удивило, что эта невинная маленькая девица с такой легкостью исполняет сложный вальс. Ее трели были столь же быстрыми, сколь и верными, будто она обучалась в лучших школах Европы. Гастон не знал, что у Китти от природы очень гибкий голос и что Мадам Мидас обучала ее почти год. Когда песня закончилась, француз вошел в комнату, чтобы выразить юной певице благодарность и удивление.

Китти на то и на другое ответила взрывом смеха.

– Ваше горло – это целое состояние, мадемуазель, – сказал Ванделуп с поклоном. – А я, уверяю, слышал всех великих певцов современности, начиная с Патти[17].

– Мне удалось лишь чуть-чуть ее подучить, – сказала миссис Вилльерс, с любовью глядя на мисс Марчёрст, которая стояла теперь у стола, краснея от похвал Ванделупа. – Но когда мы найдем «Жилу Дьявола», я пошлю ее в Италию учиться пению.

– И выступать на сцене? – спросил Гастон.

– Возможно, – загадочно сказала Мадам Мидас. – Ну, а сейчас, мистер Ванделуп, вы должны что-нибудь нам спеть.

– Он поет? – весело спросила Китти.

– Да, и играет, – ответила хозяйка, покинув место у пианино и обняв Китти. – Спойте нам что-нибудь из «Великой герцогини»![18]

Ванделуп покачал головой.

– Это слишком весело для такого часа, – сказал он, слегка проведя пальцами по клавишам. – Я исполню что-нибудь из «Фауста».

У Гастона был приятный тенор, не очень сильный, но исключительно чистый и пронзительный, и он запел «Salve Dimora»[19] – изысканную мелодию, которая тронула сердце Мадам Мидас неясным желанием любви и привязанности. Грудь же Китти переполнили чувства, которых она никогда раньше не испытывала. Ее веселость исчезла, глаза смотрели на певца почти испуганно, и она теснее прижалась к миссис Вилльерс, как будто чего-то боялась… А она действительно боялась.

Закончив петь арию из «Фауста», Ванделуп нырнул в буйную студенческую песню, которую слышал много раз в полуночном Париже, и закончил веселой маленькой шансонеткой Альфреда де Мюссе[20], которая, как он считал, особенно подходит к Китти:

Bonjour, Suzon, ma fleur des bois,

Es-tu toujours la plus jolie?

Je reviens, tel que tu me vois,

D’un grand votage en Italie[21].

В общем, этот вечер доставил Китти безмерное наслаждение, и ей было очень жаль, когда явился Браун, чтобы проводить ее домой.

Мадам Мидас хорошенько укутала ее и усадила в легкий экипаж, но миссис Вилльерс не на шутку напугали раскрасневшиеся щеки девушки, ее яркие глаза и быстрые взгляды, которые Китти украдкой кидала на Ванделупа, который стоял, озаренный лунным светом, красивый и жизнерадостный.

– Боюсь, я совершила ошибку, – сказала себе Мадам Мидас, когда экипаж отъехал.

Так оно и было, потому что Китти влюбилась во француза.

А Гастон?

Он пошел обратно в дом рядом с хозяйкой, думая о Китти и напевая себе под нос веселый припев шансонетки, которую только что исполнял:

Je passe devant ta maison

Ouvre ta porte,

Bonjour, Suzon[22].

Это явно был случай взаимной любви с первого взгляда.

Глава 7

Мистер Вилльерс наносит визит

Сливерса и его друга Вилльерса совершенно не устраивало сложившееся положение вещей.

Посылая Ванделупа на участок Пактол, они думали скомпрометировать Мадам Мидас, которая окажется в обществе молодого и красивого человека. Они рассчитывали, что случится одно из двух: или миссис Вилльерс влюбится в привлекательного француза и начнет добиваться развода, чтобы выйти за Ванделупа замуж – чему Вилльерс, конечно, же будет противиться, если его не подкупят, дав ему долю в Пактоле. Если же этого не произойдет, Вилльерс сможет принять позу мученика и обвинить француза в том, что тот – любовник его жены… И, со своей стороны, угрожать разводом, если миссис Вилльерс не сделает его своим партнером.

Но оба они просчитались, потому что не случилось ни того, ни другого. Мадам не влюбилась в Ванделупа и вела себя слишком осмотрительно, чтобы дать повод для скандала.

Видя, что дела идут совсем не так, как им хотелось бы, Сливерс и Ко в один прекрасный день встретились в офисе старшего партнера, чтобы держать совет и решить, что можно предпринять, чтобы подтолкнуть Мадам Мидас в нужном направлении.

Вилльерс развалился в одном из кресел. Одетый в белый полотняный костюм, он выглядел довольно респектабельно, хотя красное лицо и слезящиеся глаза выдавали в нем пьяницу. Рэндольф прихлебывал виски с водой и курил трубку, наблюдая, как Сливерс хромает туда-сюда по офису, неистово размахивая пробковой рукой, что он делал всегда в минуты возбуждения. Билли сидел на столе и то преданно взирал на хозяина, то прыгал среди бумажных гор, разговаривая сам с собой.

– Я-то думал, ты замышляешь большие дела, посылая этого хлыща на Пактол, – помолчав, сказал Вилльерс.

– Во всяком случае, я хоть что-то предпринял, – в ярости огрызнулся Сливерс, – не то что ты, пивная бочка!

– Эй, не обзывайся, – обиженно проворчал мистер Вилльерс. – Я – джентльмен, не забывай об этом!

– Ты был джентльменом, имеешь ты в виду, – поправил старший партнер, злобно взглянув на него единственным глазом. – А кто ты теперь?

– Биржевой маклер, – ответил тот, прихлебывая виски.

– И черта с два ты в этом преуспеваешь, – ответил Сливерс, присев на краешек стола, из-за чего его деревянная нога вытянулась вперед. Старик немедленно воспользовался этим, чтобы угрожающе направить ее в сторону Рэндольфа.

– Послушай, – тут же дерзко вскинулся этот джентльмен, внезапно выпрямившись в кресле, – брось эти личные выпады и переходи к делу! Что нам следует предпринять? Ванделуп прочно там обосновался, но нет ни малейшего шанса на то, что моя жена влюбится в него.

– Подожди, – сказал Сливерс, флегматично покачивая деревянной ногой вверх-вниз, – подожди, слепой дурак, подожди.

– Подожди вагонетки! – завопил за спиной хозяина Билли.

И тут же вскарабкался Сливерсу на плечо, дополнив свое предложение словами: «О, моя драгоценная матушка!»

– Ты всегда говоришь «подожди», – прорычал Вилльерс, не обращая внимания на вмешательство Билли. – А я скажу – мы не можем больше ждать! Вскоре они наткнутся на «Жилу Дьявола», и тогда всему конец!

– Значит, тебе следует отправиться на Пактол и повидаться с женой, – предложил Сливерс.

– Не пойду, – мрачно ответил Рэндольф, – она проломит мне голову.

– Ба! Ты боишься женщины? – злобно прорычал Сливерс.

– Нет, но я боюсь Макинтоша и остальных, – нехотя признался Вилльерс. – Что может сделать один человек против двадцати этих дьяволов? Да они меня убьют, если я там появлюсь, и моя бесчеловечная женушка даже пальцем не шевельнет, чтобы меня спасти!

– Ты – дьявол! – заметил Билли, наблюдая за Рэндольфом со своего любимого местечка на хозяйском плече. – О господи! Ха, ха, ха! – Он разразился хохотом, вытянулся в струнку, завопил: «Брехня!» – после чего заткнулся.

– Что толку ходить вокруг да около, – сказал одноногий, слезая со стола. – Отправляйся в окрестности участка – может, тебе удастся ее перехватить. А потом задай ей перцу!

– И что я должен ей сказать? – беспомощно спросил Вилльерс.

Сливерс посмотрел на него с пламенным презрением в единственном глазу.

– «Сказать»! – заорал он, размахивая пробковой рукой. – Скажи о своей распродьявольской чести! Скажи, что она волочит по грязи твое благородное имя! Скажи, что разведешься с ней, если она не отдаст тебе половину доли в Пактоле. Это ее испугает.

– Брехня! – снова вскричал попугай.

– О нет, не испугает, – возразил Рэндольф. – Бахвал – это пес, который лает, но не кусает. Я пытался вести такую игру, но безуспешно.

– Тогда поступай, как знаешь, – угрюмо поворчал Сливерс и, усевшись в кресло, налил себе виски. – Мне плевать, что ты там сделаешь, лишь бы мне проникнуть на Пактол. И как только я окажусь там, сам дьявол меня оттуда не вытащит!

Вилльерс подумал минуту, встал и повернулся, чтобы уйти.

– Я попробую, – сказал он, направившись к двери. – Но ничего не получится. Я же говорю – она просто кремень!

Кивнув на прощанье, отвергнутый муж вышел и потащился по коридору.

– Кремень, вот как? – вскричал старик, неистово колотя по полу деревянной ногой. – Тогда я ее раздроблю, я раздавлю ее, я смелю ее в порошок, будь она проклята!

В приступе ярости Сливерс стряхнул Билли с плеча и сделал длинный глоток виски.

* * *

Тем временем мистер Вилльерс, боясь, что его покинут остатки храбрости, отправился в ближайший отель и выпил столько, что привел себя в обычно несвойственное ему бесшабашное состояние. Воспламенившись подобным образом, он пошел на железнодорожный вокзал, сел в поезд, идущий на участок Пактол, а по прибытии опрокинул еще один стаканчик виски, чтобы укрепить нервишки.

Но эта последняя соломинка сломала спину верблюда. Еще одна порция выпивки ввергла мистера Вилльерса в то одурелое состояние, которое на языке жителей колонии называется «быть под мухой».

Пошатываясь, он вышел из отеля и зашагал в сторону участка Пактол.

Неожиданным препятствием стало то, что единственный белый холм, отмечавший вход в рудник, внезапно возник перед его глазами в двух экземплярах, и теперь бедолага Рэндольф созерцал два участка Пактол. Сей любопытный оптический обман сильно его смутил, поскольку теперь он не был уверен, в сторону которого из двух участков направляться.

– Это вше выпивка, – со сверхъестественно серьезным видом сказал он наконец, остановившись посреди белой пыльной дороги. – Это иж-жа нее передо мной вше двоитша. Ешли я увижу ш-швою жену, я увижу две жены, и тогда… – Мистер Вилльерс пьяно захихикал. – …Тогда я штану двоеженцем.

Мысль об этом так его позабавила, что он разразился смехом и, обнаружив, что смеяться стоя неудобно, уселся, чтобы дать волю своему веселью.

Кукабарра[23], примостившаяся на живой изгороди возле дороги, услышала, как бурно веселится мистер Вилльерс, и, будучи сама по натуре птицей веселой, тоже принялась хохотать.

Услышав, что его хохоту вторит некое эхо, Рэндольф рассердился и попытался встать, чтобы наказать передразнивающего его человека. Намерения были хороши, но на ногах он держался, мягко говоря, непрочно, поэтому после одной-двух бесплодных попыток сдался, поняв, что дело швах. Тогда мистер Вилльерс перекатился на бок на пыльной белой дороге и крепко уснул, положив голову на пучок зеленой травы.

В своем белом полотняном костюме он почти сливался с такого же цвета дорожной пылью, и хотя жарко пылало солнце и отчаянно кусались комары, мистер Вилльерс продолжал преспокойно спать.

Было уже почти четыре часа пополудни, когда Рэндольф проснулся. К этому времени он слегка протрезвел, но все еще не до конца обрел равновесие и пребывал в том хмуром настроении, которое свойственно некоторым выздоравливающим мужчинам.

Поднявшись с энергичным ругательством, Вилльерс подобрал свою шляпу, надел, сунул руки в карманы и медленно потащился вперед, полный решимости встретиться с женой и затеять с ней свару.

К несчастью для Мадам Мидас, она в тот день была в Балларате и как раз возвращалась домой. Женщина приехала поездом и шла пешком по дороге, ведущей от станции к Пактолу. Погруженная в свои мысли, она не замечала впереди пыльной фигуры, иначе наверняка узнала бы своего мужа и постаралась держаться от него подальше, пустившись через поля, вместо того чтобы идти по дороге.

Тем временем мистер Вилльерс упорно топал к Пактолу, его жена так же не спеша шла за ним и наконец у поворота дороги, за которым начинались ее владения, заметила мужа.

По телу женщины пробежала дрожь омерзения, когда она подняла глаза и увидела Вилльерса. Мадам Мидас невольно отшатнулась, словно хотела тем самым избежать встречи с ним, но было уже поздно: мистер Вилльерс, услышав шаги, резко повернулся и увидел женщину, повидаться с которой он и приехал. Мадам Мидас стояла посреди дороги, в нескольких шагах от него.

Несколько мгновений муж и жена молча глядели друг на друга. На прекрасном лице женщины читалось неприкрытое отвращение, а Вилльерс тщетно пытался принять полную достоинства позу – трудная задача после недавно выпитого спиртного.

Наконец Мадам Мидас подобрала платье, словно прикосновение к мужу осквернило бы ее, и попыталась пройти мимо. Но при виде этого Рэндольф метнулся вперед, и не успела миссис Вилльерс сделать и нескольких шагов, как он обхватил ее за талию.

– Не торопись! – прошипел мужчина сквозь сжатые зубы. – Сперва ты должна перемолвиться со мной словечком.

Мадам Мидас огляделась в поисках помощи, но никого не увидела. Они находились на некотором расстоянии от строений Пактола, и при такой дневной жаре все попрятались по домам. Наконец женщина заметила, что по длинной дороге от станции к ним идет какой-то человек. Зная, что Ванделуп ездил в город, она мысленно взмолилась, чтобы это был он, и приготовилась вести переговоры с мужем до тех пор, пока француз не приблизится.

Приняв такое решение, Мадам Мидас резко сбросила с себя руки Вилльерса и повернулась к нему с презрительным и благородным видом.

– Что тебе нужно? – спросила она негромким чистым голосом, полным сосредоточенной страсти.

– Денег! – грубо прорычал тот, встав прямо перед ней. – И я их получу!

– Денег? – с горькой иронией переспросила Мадам Мидас. – Тебе еще мало? Разве ты не растранжирил каждый пенни, полученный мною от отца, на свое мотовство и дурную компанию? Так что же тебе нужно теперь?

– Долю в участке Пактол, – угрюмо сказал он.

Миссис Вилльерс презрительно рассмеялась.

– Долю в участке Пактол! – с горьким сарказмом повторила она. – Воистину скромное требование… Промотав мое состояние, изваляв мое имя в грязи, обращаясь со мною как с рабыней, этот человек еще хочет вознаграждения! Слушай меня, Рэндольф Вилльерс, – яростно сказала Мадам Мидас, шагнув к мужу и схватив его за руку, – земля, на которой мы сейчас стоим, – моя! Золото под ней – мое! И даже если ты упадешь передо мной на колени и будешь вымаливать крошку хлеба, чтобы спастись от голодной смерти, я и пальцем не шевельну, чтобы тебя поддержать!

Вилльерс корчился, как змея, придавленный ее горьким сарказмом.

– Насколько я понимаю, – язвительно сказал он, – все это ты приберегаешь для своего любовника?

– Моего любовника? О чем ты?

– Как это о чем? – с наглой усмешкой отозвался Рэндольф. – Весь Балларат знает, какое положение занимает на участке Пактол молодой француз!

Миссис Вилльерс почувствовала, что готова упасть в обморок – обвинение было слишком ужасным. Этот мерзкий человек, который наполнял горечью каждую минуту ее жизни с того дня, как она вышла за него замуж, все еще оставался ее злым гением и теперь пытался уничтожить ее в глазах всего мира!

Тот, кого Мадам Мидас видела раньше на дороге, теперь почти добрался до них, и ее отчаяние сменилось надеждой, когда она узнала Ванделупа. С усилием взяв себя в руки, женщина повернулась и в упор посмотрела на мужа.

– Ты солгал, – негромко проговорила она. – Я не опущусь до того, чтобы отвечать на это обвинение. Но так же верно, как то, что над нами есть Бог, – если ты снова осмелишься попасться мне на пути, я тебя убью.

Она произнесла это с таким ужасным видом, что Вилльерс невольно отпрянул. Но уже через мгновение оправился, рванулся вперед и схватил ее за руку.

– Ты – дьяволица! Я заставлю тебя за это заплатить!

Он вывернул руку женщины так, что ей показалось – она сломана.

– Ты убьешь меня, вот как? Ты? Ты! – завопил он, продолжая выкручивать жене руку и причиняя ей острую боль. – Гадюка!

Миссис Вилльерс почти потеряла сознание от боли, как вдруг услышала крик и поняла, что Ванделуп пришел к ней на помощь.

Он узнал Мадам Мидас еще издалека и понял, что стоящий рядом с ней мужчина ей угрожает; поэтому припустил во весь дух и прибыл на место событий как раз вовремя.

Мадам почувствовала, что чужая хватка на ее руке разжалась, и, повернувшись, увидела, как Ванделуп швырнул ее мужа в канаву у дороги. Потом француз приблизился к ней. Вид у него был отнюдь не возбужденный, наоборот – он выглядел таким невозмутимым и спокойным, как будто только что пожал руку мистеру Вилльерсу, а не жестоко расправился с ним.

– Вам лучше пойти домой, мадам, – сказал Ванделуп своим обычным ровным тоном, – и предоставить мне разобраться с этим… джентльменом. Вы не ранены?

– Только рука, – слабым голосом ответила миссис Вилльерс. – Он чуть ее не сломал. Но я смогу дойти до дома одна.

– Если так, идите, – сказал Ванделуп, с сомнением посмотрев на нее. – Я отправлю его восвояси.

– Не позвольте ему ранить вас.

– Не думаю, что существует такая опасность, – ответил молодой человек, взглянув на свои руки. – Я сильнее, чем выгляжу.

– Спасибо, мсье, – сказала Мадам Мидас, протягивая ему руку. – Вы оказали мне большую услугу, и я никогда ее не забуду.

Ванделуп наклонился и поцеловал ее пальцы, что не укрылось от мистера Вилльерса, который как раз выполз из канавы.

Мадам Мидас ушла.

Француз проводил ее взглядом, увидел, что она приближается к дому, и повернулся, чтобы проверить, как там мистер Вилльерс. Тот сидел на краю канавы, с ног до головы облепленный грязью; с него потоками текла вода, и вид у него был самый жалкий. Рэндольф злобно таращился на мистера Ванделупа, но этот взгляд не произвел на молодого джентльмена никакого впечатления.

Гастон вытащил сигарету, зажег ее и дружески проговорил:

– Простите, что не могу предложить вам закурить, но вряд ли вы наслаждались бы сигаретой в вашем нынешнем подмокшем состоянии. Если дозволите внести предложение, – он вежливо улыбнулся, – больше всего вам сейчас нужна ванна и смена одежды. И все это вы найдете в Балларате.

Ванделуп сделал вид, что глубоко задумался.

– А еще я полагаю, что у вас есть шанс успеть на следующий поезд, – продолжал он. – Если поторопитесь. И это убережет вас от довольно долгого пути пешком.

Мистер Вилльерс в безмолвном гневе уставился на своего мучителя и попытался принять величественный вид. Но поскольку он был весь облеплен грязью, эта попытка потерпела крах.

– Да вы знаете, кто я такой? – спросил он наконец громко и грозно.

– При некоторых обстоятельствах, – невозмутимо ровным тоном отозвался француз, – я бы принял вас за грязную обочину. Но поскольку вы говорите и скалите зубы, полагаю, что вы – человек. Самого низшего пошиба. То, что вы, англичане, называете «отребьем».

– Да я тебя уничтожу! – прорычал Вилльерс, шагнув вперед.

– На вашем месте я не стал бы даже и пытаться, – ответил Ванделуп, бросив на него пренебрежительный взгляд. – Я молод и силен, почти не пью, а вы, напротив, старый и дряблый, с расшатанными нервишками завзятого пьяницы. Нет, вряд ли будет честно к вам прикасаться.

– Ты и пальцем не осмелишься меня тронуть! – вызывающе заявил Рэндольф.

– Совершенно верно, – согласился Гастон, зажигая другую сигарету, – вы слишком грязный для близкого общения. Я и вправду думаю, что вам лучше уйти; вас, без сомнения, дожидается мсье Сливерс.

– И это человек, которого я устроил на работу! – провозгласил мистер Вилльерс в пространство.

– Мир крайне неблагодарен, – спокойно ответил Ванделуп, пожав плечами. – Я никогда ничего от него не ожидаю. Если вы ожидаете – жаль, потому что вас постигнет разочарование.

Обнаружив, что он ничего не может противопоставить невозмутимому спокойствию молодого француза, Вилльерс повернулся, чтобы уйти, но на прощание злобно бросил:

– Передай моей жене, что я ей за это отплачу!

– Счета оплачиваются по субботам! – жизнерадостно выкрикнул мистер Ванделуп. – Если вы заглянете к нам, я выпишу вам ту же расписку, что и сегодня.

Рэндольф ничего не ответил, поскольку уже удалился на расстояние, откуда не мог слышать этих слов. Он шагал к станции в грязной одежде и с яростью в душе.

Гастон несколько минут смотрел ему вслед со странной улыбкой на губах, а потом повернулся на пятках и пошел домой, мурлыча какую-то песенку.

Глава 8

Удача Мадам Мидас

Эзоп очень хорошо знал человеческую натуру, когда писал свою басню про старика и осла. Старик, пытаясь угодить всем, в конце концов не угодил никому. Не забывая об этом, Мадам Мидас решила угодить себе самой и не принимать во внимание ничьих соображений насчет Ванделупа, кроме своих собственных. Она знала, что если выгонит его с рудника, это придаст красок подлым инсинуациям ее мужа, поэтому ничего не стала менять.

Оказалось, это лучшее, что она могла сделать. Хотя Вилльерс и расхаживал по Балларату, обвиняя жену в том, что она – любовница молодого француза, все были слишком хорошо знакомы со сложившейся ситуацией, чтобы верить его словам. Люди помнили, как Вилльерс промотал состояние жены; помнили, как она его бросила, преисполнившись отвращения к его мотовству, и отказывались верить обвинениям против женщины, давно всем доказавшей, что она – чистая сталь, стойко противостоящая всем несчастьям.

Поэтому попытки мистера Вилльерса уничтожить жену обрушились на его же голову. В Балларате говорили – и вполне справедливо, – что не ему первому бросать в жену камень, как бы та себя ни вела. Ведь печальное положение, в котором она сейчас оказалась, было в основном делом его рук.

В общем, старания Рэндольфа очернить жену не принесли ему ничего, кроме всеобщего презрения, и даже немногие его новые друзья повернулись к нему спиной. В конце концов, никто больше не хотел иметь с ним дела, кроме Сливерса, который продолжал водиться с Вилльерсом исключительно ради собственной выгоды.

Но и эта компания рассорилась из-за неудачного визита Рэндольфа в Пактол, и Сливерс, как старший партнер, обозвал Вилльерса всеми ругательствами, какие только пришли в голову – при активной поддержке Билли. Все оскорбления Рэндольф перенес молча – у него не хватило духу даже обижаться. Однако, храня угрюмое молчание, мистер Вилльерс с ненавистью думал о том, что такое неуважительное обращение он вынужден сносить только благодаря жене. И мысленно поклялся отплатить ей при первом же удобном случае.

* * *

Прошло уже почти шесть месяцев с тех пор, как Ванделуп сделался клерком на Пактоле, и такая жизнь начала ему приедаться. Гастон выискивал любую возможность скопить немного денег и отправиться в Мельбурн, где почти наверняка ему будет сопутствовать успех. Мистер Ванделуп считал, что, заработав определенную сумму, при его-то знании человеческой натуры и талантах, он вскоре сможет приобрести целое состояние, особенно если полностью избавится от оков совести и начнет приобретать деньги любыми доступными средствами.

Гастон так легко приспосабливался к обстоятельствам, что вряд ли мог потерпеть неудачу… Но для начала ему все же требовался небольшой капитал. Поэтому француз оставался на Пактоле и откладывал каждый заработанный пенни в надежде вскоре накопить достаточно, чтобы уехать.

И еще одно обстоятельство удерживало его здесь – любовь к Китти. Конечно, то не была чистая и возвышенная любовь, но все-таки любовь, и Ванделуп не мог расстаться с местами, в которых проживала Китти Марчёрст.

Он посетил отца девушки, преподобного Марка Марчёрста, который жил на вершине Черного Холма, и преподобный ему не понравился. Мистер Марчёрст, серьезный, тихий человек, был пастором некоей секты, очень скромно именовавшей себя «Избранными». Едва ли такая личность могла привлечь блестящего молодого человека вроде Ванделупа, который гадал, как вообще этот человек может быть отцом столь очаровательной девушки.

Китти же без памяти влюбилась в Гастона, и когда тот сказал, что тоже любит ее, девушка тут же решила, что однажды они непременно поженятся.

Но мысли Ванделупа меньше всего занимала женитьба, даже на Китти. Он знал, что будет просто глупцом, если женится, не завоевав поначалу твердого положения в обществе. «Не хочу, чтобы жена тащила меня назад, – сказал он себе в тот день, когда Китти намекнула на брак. – Когда я разбогатею, у меня будет достаточно времени, чтобы подумать о женитьбе. Но до этого момента еще далеко. И потом, что, я все время должен буду хранить верность одной девице? Бросьте! Еще чего не хватало!»

Дело в том, что этот молодой человек придерживался очень свободных взглядов и решительно предпочитал любовницу жене. Он не замышлял ничего плохого против Китти, но ее жизнерадостные манеры и очаровательное личико нравились ему, и Ванделуп наслаждался часами, проведенными с нею.

Девушка боготворила его, и Гастон, привыкший, что его балуют и ласкают женщины, принимал такую привязанность как должное. Любопытно, что Мадам Мидас, которая обычно все подмечала, ни разу не заподозрила истинного положения дел. Ванделуп сказал Китти, что никто не должен знать об их любви, и, хотя Китти до смерти хотелось рассказать об этом Мадам Мидас, она подчинилась просьбе и хранила молчание. На глазах миссис Вилльерс она вела себя по отношению к Ванделупу с таким безразличием, что любые подозрения, которые питала эта леди насчет своего обаятельного клерка, вскоре исчезли.

Что же касается месье Ванделупа, то для него сложившаяся ситуация была не внове. Он привык крутить любовь с нечестными женами под самым носом ничего не подозревающих мужей, и сейчас превосходно вел игру. На людях француз был очень дружелюбен с Китти – якобы глядя на нее сверху вниз и видя в ней всего лишь ребенка, – но обращался с ней так же ровно, как и со всеми другими. И эта невинная интрижка придавала пикантности его в остальном тусклой жизни.

Тем временем «Жилу Дьявола» так и не удавалось обнаружить, и многие заявляли, что она – миф, что такой жилы никогда не существовало. Однако оставались трое упрямцев, которые твердо верили в ее существование и не сомневались, что однажды она отыщется. Это трио состояло из Макинтоша, Мадам Мидас и Сливерса.

Участок Пактол был для Сливерса своего рода виноградником Навуфея[24]. Обычно старик сидел в компании с Билли в своем маленьком грязном офисе и скрежетал зубами при мысли о богатстве, таящемся под зелеными полями Пактола.

Однажды хозяин хохлатого Билли зашел так далеко, что предложил выкупить у Мадам Мидас долю в участке, но леди сразу ему отказала, и это отнюдь не добавило Сливерсу любви к ней.

И все-таки «Жила Дьявола» так и не была найдена, и люди начали терять веру в ее существование, когда внезапно появились признаки того, что жила уже близко, чуть ли не под ногами. Теперь на Пактоле то и дело находили самородки – иногда большие, иногда поменьше, и каждый день в Балларат прибывали вести о том, что обнаружен самородок в тридцать или двадцать унций весом.

А потом в город прибыла весть, промчавшаяся по нему лесным пожаром, что из земли извлечен самородок в триста унций! Поднялась ужасная суматоха, поскольку такого большого давно уже никто нигде не находил.

Услышав об этой находке, Сливерс ругался и бранился на чем свет стоит, потому что благодаря своему богатому опыту в золотоискательстве понял: «Жила Дьявола», которую так долго искали, уже совсем близко. Билли, взбудоражившись вслед со своим хозяином, тоже принялся ругаться, и два компаньона от всего сердца проклинали Мадам Мидас и все, что ей принадлежит. Если б Сливерс благодаря некоему волшебству мог заглянуть в столовую миссис Вилльерс, он наверняка растерялся бы: кого из присутствующих проклинать первым.

В комнате находились Мадам Мидас, Селина, Макинтош и Ванделуп. Все они сидели вокруг стола, глядя на уже знаменитый самородок, лежавший в центре столешницы. Необработанная масса золота, отполированная водой, со впадинками, похожими на медовые соты, была утыкана белыми камешками, как рождественский пудинг – изюмом.

– Я собираюсь послать его в Мельбурн на выставку, – сказала миссис Вилльерс, легонько прикоснувшись к самородку пальцами.

– Это дело, мэм. Он того стоит, – ответил Макинтош, чье суровое лицо расслабилось от удовольствия. – Но – бог ты ж мой! – по сравнению с тем, что мы вытащим из «Жилы Дьявола», он покажется просто пустячком!

– Ох, да ладно вам, – с недоверчивой улыбкой сказал Ванделуп. – Не может быть, чтобы «Жила Дьявола» состояла из таких вот самородков!

– Может, там и не прорва таких, – сухо ответил старый шотландец, – только большое складывается из малого. И в жиле, знаешь ли, должна быть уймища маленьких самородков, а по мне, это дороже, чем один-единственный большой!

– Который час? – повернувшись к Арчи, довольно неожиданно спросила Мадам Мидас.

Мистер Макинтош вытащил большие серебряные часы, которые словно были его неотъемлемой частью, и серьезно ответил, что сейчас два часа дня.

– Тогда вот что, – сказала миссис Вилльерс, вставая, – я заберу его в Балларат и покажу мистеру Марчёрсту.

Макинтош опустил уголки рта, потому что, как стойкий пресвитерианец, никоим образом не одобрял еретических воззрений Марчёрста. Но, конечно, он не стал спорить с пожеланием Мадам Мидас.

– Могу я отправиться с вами, мадам? – с готовностью спросил Ванделуп: он не упускал ни единой возможности повидаться с Китти.

– Конечно, – любезно отозвалась Мадам. – Мы отправимся немедленно.

Ванделуп уже хотел пойти, чтобы начать приготовления к отъезду, но Макинтош его остановил.

– Этот твой дружок навострился сегодня в город, – сказал он, прикоснувшись к плечу француза.

– Зачем? – беспечно спросил тот.

– Сдается мне, поглазеть на актеров, – сухо ответил Арчи. – Он намерен проболтаться в городе всю ночь, так что я его отпустил. Велел ему остановиться в отеле «Акация», которым заправляет мой приятель.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Гастон с приятной улыбкой. – Но можно спросить, каких актеров вы имеете в виду?

– Ничего я не смыслю в ихней братии, – благочестиво ответил мистер Макинтош, – все они дети сатаны, которые отправятся в яму в долине Тофет[25].

– Не слишком ли вы к ним строги, Арчи? – с улыбкой негромко спросила Мадам Мидас. – Я сама очень люблю театр.

– Кто я такой, чтоб высказывать мнение о моем начальстве, – неприветливо ответил Арчи и зашагал к выходу, чтобы присмотреть за лошадью и двуколкой. – Но ни к чему мне сидеть с насмешниками или ходить путями нечестивыми[26].

И, выпустив в Ванделупа эту парфянскую стрелу, он вышел.

Молодой человек пожал плечами и взглянул на миссис Вилльерс с таким комическим видом, что та невольно улыбнулась.

– Вы должны извинить Арчи, – сказала она, на мгновение задерживаясь у дверей своей спальни. – Он получил строгое воспитание, а избавиться от привычек своей юности нелегко.

– А тому, чья юность осталась в такой дали, попросту невозможно, – ответил Гастон, намекая на возраст Макинтоша.

– Если хотите, – добродушно сказала Мадам Мидас, – можете тоже не выходить сегодня на работу и отправиться в театр.

– Благодарю вас, мадам, – серьезно ответил француз. – Я воспользуюсь этим любезным разрешением.

– Боюсь, вы сочтете, что австралийская провинциальная труппа сильно отличается от тех, которые вы видели в парижских театрах.

С этими словами миссис Вилльерс исчезла в своей комнате.

Ванделуп с улыбкой повернулся к Селине, которая хлопотала по дому.

– Мадемуазель Селина, – весело сказал он, – мне нужна пословица, чтобы ответить мадам. Смысл в том, что если я не могу получить лучшее, то должен довольствоваться имеющимся. Какая мудрость тут подходит?

Мисс Спроттс, польщенная тем, что к ней обратились за помощью, немного подумала, потом торжествующе вскинула голову.

– Полковриги лучше, чем ничего, – объявила она с кислой улыбкой.

– Мадемуазель, – заявил Ванделуп, серьезно глядя на нее, – ваша мудрость под стать лишь вашей очаровательной внешности.

И, отвесив иронический поклон, он вышел.

Селина на мгновение перестала полировать ложки и посмотрела французу вслед, гадая, пошутил он или говорил серьезно. Так ничего и не решив, она со сдавленным хихиканьем вернулась к работе и утешилась еще одной поговоркой: «Лучше быть хорошей, чем красивой». Всем известно, что это самая утешительная поговорка для невзрачных людей.

Арчи между тем тщательно уложил в крепкий деревянный ящик огромный самородок и с такими предосторожностями поместил ящик в двуколку, что Мадам Мидас, уже сидевшая в экипаже, спросила, не опасается ли он ограбления.

– Осторожность никогда не повредит, мэм, – ответил Макинтош, протягивая ей вожжи, – как знать, что может случиться.

– Да ведь никто не знает, что я сегодня везу его в Балларат, – сказала миссис Вилльерс, натягивая перчатки.

«Неужто? – подумал Ванделуп, занимая место рядом с ней. – Она и не подозревает, что я уже все рассказал Пьеру».

И без единой мысли о женщине, чье доверие он предал и с которой делил хлеб и соль, Гастон встряхнул вожжами, и лошадь пустилась по дороге в направлении Балларата, увозя Мадам Мидас и ее самородок.

– Вы везете Цезаря и его состояние, мистер Ванделуп, – сказала она с улыбкой.

– Лучше того, – весело ответил француз. – Я везу Мадам Мидас и ее удачу!

Глава 9

Любовь – сон юности

Мистер Марк Марчёрст был очень своеобразным человеком. Воспитанный в пресвитерианской религии, он рано продемонстрировал это своеобразие, ссорясь со старейшинами церкви, к которой принадлежал. Марчёрст считал их доктрину вечным наказанием. Старейшины, твердо придерживаясь учения Нокса и Кальвина, взирали на мистера Марчёрста в ужасе, поскольку он осмеливался иметь собственное мнение. Строптивец отказался раскаяться и слепо поверить в учение этих мрачных богословов, и тогда его изгнали из лона Церкви.

Устремившись в совершенно другом направлении, Марчёрст обратился в католицизм, но, испытав на себе эту древнюю веру, обнаружил, что и она ему не подходит, и снова занял нейтральную позицию.

В конечном итоге, так и не найдя ни одной конфессии, которая в точности соответствовала бы его взглядам, мистер Марчёрст взял дело в свои руки и соорудил собственную, представлявшую собой подозрительную смесь из пресвитерианства, католицизма и буддизма (он был большим поклонником последнего). Поскольку любой человек с твердыми убеждениями и хорошо подвешенным языком находит приверженцев, мистер Марчёрст вскоре собрал вокруг себя группу людей, открыто заявлявших о своей слепой вере в изумительные доктрины, которые он пропагандировал.

Таким образом, новоявленный проповедник основал секту, и она приносила ему достаточно денег, чтобы мистер Марчёрст возвел храм – именно так он называл построенное им сооружение, смахивающее на сарай. Создав новое общество, Марчёрст окрестил его «Избранными». Членами его церкви были около сотни человек, и, благодаря их пожертвованиям, а также имея немного собственных денег, предприимчивый джентльмен ухитрялся жить тихой жизнью в коттедже на Черном Холме рядом со своим храмом.

Каждое воскресенье по утрам и вечерам мистер Марчёрст разглагольствовал, разъясняя свои взгляды скудной пастве, которая взирала на него как на некоего пророка.

Вообще-то, этот человек обладал такой необычайной притягательной силой, что она казалась неотъемлемым свойством пророка, и именно рьяный энтузиазм мистера Марчёрста и красноречивый язык очаровали бесхитростных людей, которые поверили в него. Но доктрина велеречивого пророка была слишком примитивной и поверхностной, чтобы пустить глубокие корни, и легко можно было догадаться, что когда Марчёрст умрет, «Избранные» тоже умрут – в смысле умрут как секта. Потому что она не была охвачена тем ревностным религиозным жаром, который есть жизнь и душа каждой новой доктрины.

Фундаментальные принципы религии Марчёрста были крайне просты: он спасал своих друзей и проклинал врагов, к каковым относил всех, не разделявших его мировоззрения. Если вы были членом «Избранных», мистер Марчёрст заверял, что Золотые Врата широко для вас раскрыты; если же вы придерживались любой другой религии, вас ждала вечная погибель. То есть, в соответствии с этой либеральной доктриной, сто человек, составлявших его паству, отправятся прямиком на Небеса, а все остальное человечество провалится к дьяволу.

Несмотря на эгоистичность такой теории, обрекавшей множество душ на вечные муки, Марчёрст был добросердечным человеком. Его религия была скорее его иллюзией, чем чем-либо другим. Но когда требовалось дать совет, мистер Марчёрст демонстрировал недюжинный ум, и Мадам Мидас глубоко уважала его за это.

Хотя пастырь часто пытался обратить миссис Вилльерс в свою веру, она отказывалась попадаться на удочку излагаемых им поверхностных софизмов. Мадам говорила, что имеет собственный взгляд на религию, но отказывалась беседовать на эту тему, хотя мистер Марчёрст часто и настойчиво пытался вызвать ее на разговор. Фанатик сожалел о таком упрямстве, поскольку, согласно его кредо, Мадам была потерянной душой. Но хозяйка заблудшей души слишком нравилась ему как личность, чтобы ссориться с ней из-за этого, и Марчёрст утешался мыслью, что рано или поздно миссис Вилльерс будет искать прибежища среди его овец.

С месье Ванделупом ему повезло больше. У того вообще не было религии, и, чтобы как можно чаще видеться с Китти, Гастон позволил Марчёрсту думать, будто тот его обратил. Гастон регулярно посещал воскресные службы, часто являлся к мистеру Марчёрсту и на неделе – якобы для того, чтобы побеседовать о доктринах «Избранных», а на самом деле, чтобы повидаться с дочкой старика.

Этим ясным днем, когда все купалось в лучах солнечного света, мистер Марчёрст не наслаждался красотой природы. Он заперся в своем угрюмом маленьком кабинете с плотно задернутыми, не пропускающими ни лучика занавесками, и вооружился чашкой крепкого чая и Библией, открытой на «Плаче Иеремии».

Все стены кабинета были уставлены книгами, но у них не было того дружелюбного вида, какой обычно бывает у книг. Нет, переплетенные в тускло-коричневую кожу, они выглядели такими же мрачными и неприветливыми, как и их содержимое, по большей части состоявшее из проповедей и жизнерадостных описаний бездонной адской ямы. Окружать себя приятными вещами шло вразрез с принципами Марчёрста, и весь его дом был обставлен в такой же гнетущей манере.

В своей идее об умерщвлении плоти, в том числе – зрения, мистер пророк заходил так далеко, что пытался склонить Китти носить платья унылых цветов и дамские шляпки, похожие на печные трубы. Но эта попытка потерпела печальный крах: девушка наотрез отказалась превращать себя в пугало и всегда носила платья самых веселых и легкомысленных фасонов.

Марчёрст оплакивал подобное проявление суетности, но, поскольку так и не смог преодолеть упрямство Китти, позволил ей поступать по-своему и утешался тем, что называл ее «шипом в боку».

Мистер Марчёрст был высоким, худым человеком, бледным из-за долгого пребывания в темноте, с такими подвижными суставами, что, когда он кланялся, то не столько наклонялся, сколько обрушивался с высоты. Вообще части тела мистера Марчёрста казались настолько халтурно скрепленными, что наблюдавшие за ним сильно нервничали – как бы преподобный не рассыпался, разбросав свои руки, ноги и голову по всей комнате.

У Марчёрста было печальное, бледное, напряженное лицо с мечтательными глазами, взгляд которых как будто всегда был устремлен в духовный мир. Преподобный носил длинные волосы, поскольку всегда утверждал, что волосы так же красят мужчину, как и женщину, и цитировал Самсона[27] и Авессалома[28] в поддержку своего мнения. У него также были длинные тонкие руки, и, когда он по воскресеньям жестикулировал на кафедре, они взлетали, как пара цепов, придавая ему отдаленное сходство с ветряной мельницей.

«Плач Иеремии» – не самое жизнерадостное чтение, и мистер Марчёрст, пропитанный печалью еврейского пророка, пил в темной комнате крепкий чай, быстро погружаясь в то гнетущее состояние, какое невоспитанный человек назвал бы приступом хандры. Он сидел в кресле с прямой спинкой, делая пометки в тех местах «Плача Иеремии», которые в воскресенье непременно ввергнут «Избранных» в угнетенное состояние и научат относиться к жизни в должной (совершенно разнесчастной) манере.

Преподобного отвлекла от унылых размышлений распахнувшаяся дверь кабинета. Китти в белом платье, радостная и веселая, ворвалась в комнату, как солнечный луч.

– Мне бы хотелось, Кэтрин, – суровым тоном сказал отец, – чтобы ты не входила с таким шумом и не прерывала моих раздумий.

– Придется тебе ненадолго отложить свои раздумья, – неуважительно ответила Китти, подойдя к окну и раздвинув занавески. – Потому что приехали Мадам Мидас и мистер Ванделуп, чтобы повидаться с тобой.

Золотистый свет затопил сумеречную комнату, и Марчёрст, ослепленный внезапным сиянием, на мгновение прикрыл глаза рукой.

– Они кое-что привезли и хотят показать тебе, папа, – сказала Китти, возвращаясь к двери. – Большой самородок… Вот такого размера! Размером с твою голову.

Отец машинально приложил руку к голове, чтобы оценить размер, и уже собирался ответить, когда Мадам Мидас, спокойная, хладнокровная и красивая, вошла в комнату, а за нею – Ванделуп, несший деревянный ящик с самородком. Тот был не из легких, и француз с радостью избавился от своей ноши, положив ее на стол.

– Надеюсь, я вас не побеспокоила, мистер Марчёрст, – сказала Мадам Мидас, усевшись и взглянув на разбросанные бумаги, чашку чая и открытую Библию. – Но я не могла сдержать свою суетную тщеславность и привезла новый самородок, чтобы показать его вам.

– Без сомнения, это очень мило с вашей стороны, – вежливо ответил мистер Марчёрст, сгибаясь в пояснице так, будто там у него имелись петли (именно так проповедник представлял себе поклон). – Надеюсь, – добавил он, положив руку на ящик, – это предвестник множества таких самородков.

– О, так и будет, – жизнерадостно сказал Ванделуп, – если мы сможем отыскать «Жилу Дьявола».

– Нечестивое название, – печально заметил Марчёрст, качая головой. – Почему нельзя называть ее как-нибудь иначе?

– Потому что не я дала ей имя, – напрямик ответила Мадам Мидас. – Но если жила богата, неважно, как ее называют.

– Конечно, – торопливо вмешалась Китти, которой не терпелось увидеть самородок. – Откройте же ящик, я просто умираю от желания увидеть, что там!

– Кэтрин! Кэтрин! – неодобрительно проговорил Марчёрст. – Как же ты преувеличиваешь…

Тут Ванделуп открыл ящик, и когда в глубине его заблестела огромная масса золота, преподобный резко прервал собственное увещевание возгласом: «Ах! Он великолепен!»

– Какой огромный! – воскликнула Китти, хлопая в ладоши. Гастон взял самородок и положил его на стол. – Сколько он стоит?

– Примерно двенадцать сотен фунтов, – сказала Мадам негромко, хотя сердце ее сильно билось от гордости. – Он весит триста унций.

– Великолепен! – повторил старик, слегка проведя худой рукой по грубой поверхности самородка. – Воистину Господь спрятал огромное сокровище в недрах земли, и Пактол будет схож с землей Офир, если станет давать такие богатства, как это.

Все должным образом повосхищались самородком, а потом посмотреть на него позвали Брауна и Джейн, из которых состоял штат домашней прислуги Марчёрста. Те выразили такое изумление и благоговение, что проповедник счел необходимым строго предостеречь их от возвеличивания земных сокровищ в ущерб сокровищам небесным.

Боясь, что надвигается проповедь, Ванделуп тихо поманил Китти, и они украдкой выскользнули за дверь. И вовремя: Марчёрст, имея в качестве аудитории Брауна, Джейн и Мадам и в качестве темы – самородок, произнес краткую речь.

Китти тем временем надела огромную соломенную шляпу, под полями которой ее пикантное личико раскраснелось и порозовело под нежным взглядом возлюбленного. Они вместе покинули дом и зашагали вверх по Черному Холму.

Черный Холм, без сомнения, раньше не зря назывался так – некогда на нем росли темные деревья, и издалека он казался черным. Но теперь из-за разрабатывавшихся здесь рудников холм был весь покрыт ослепительно-белой глиной муллох, и такое название ему совершенно не подходило.

Вершину его пересекало нечто вроде извилистого оврага, тянувшегося от одной стороны холма до другой – его прорыли в прежние дни для добычи золота. Трудно было представить себе что-либо более экстраординарное, нежели эта расселина: ее чисто-белые откосы поднимались на высоту в пятьдесят-шестьдесят футов, их изломанная линия принимала всевозможные фантастические очертания. Разноцветные вкрапления испещряли белые склоны оврага: темно-коричневые чередовались с ярко-красными и нежно-розовыми. По дну оврага тянулась тропа, но сверху скатилось столько камней, которые часто лежали близко друг к другу, что в некоторых местах они почти совершенно преграждали путь. Там и сям в белых стенах зияли темные входы заброшенных шахт; а одна, самая нижняя, пронзала весь холм, выходя на другой его стороне.

На оконечности ущелья виднелось старое здание подъемника; рядом с ним торчала мрачноватая красная кирпичная труба, к которой примыкала уродливая башня подъемного механизма. Все машины в здании, все огромные колеса и сложные механизмы теперь молчали – много лет прошло с тех пор, как старая шахта, принадлежавшая «Золотопромышленной компании Черного Холма», была заброшена.

У нижнего края прохода стояло другое здание подъемника, находившегося в полном порядке; оттуда тянулось огромное плато сероватого муллоха, а за плато падающая земля образовала крутую насыпь.

В свете луны изумительный белый овраг выглядел странным и причудливым. А Гастону и Китти, которые, стоя на вершине, глядели вниз, в его глубины, это чудо и при ярком солнечном свете казалось фантастическим и живописным.

Парочка влюбленных уселась на самом высоком месте холма, под тенью огромной скалы, и перед ними открылся изумительный вид на Балларат. Тут и там виднелись цинковые железные крыши: в солнечном свете они блестели, как серебро, среди густой зелени деревьев, росших по всему городу. Балларат воистину можно было назвать Городом Деревьев, и при взгляде с Черного Холма он больше походил на огромный парк с немногими домами, чем на город. Зелень вздымалась океанскими волнами, а дома виднелись среди нее, как островки. Пейзаж оживляли редкие здания из красного кирпича и тонкие белые шпили церквей – их цвет приятно контрастировал с голубовато-белыми крышами и зелеными деревьями.

По всему городу были раскиданы огромные холмы земли самых разных цветов, от темно-коричневых до чисто-белых. По ним можно было определить, где находятся шахты рудников. А рядом с холмами высились скелеты башен копров[29], высокие красные трубы и приземистые низкие силуэты зданий с подъемными механизмами.

Справа от города, на возвышенности, виднелись голубые воды озера Вендури, сверкающие в солнечном свете, как зеркало.

Город со всех сторон окружали темные леса – они уходили вдаль и обрывались четкой линией на фоне ясного неба. Деревья там имели красноватый оттенок. Слева от Балларата поднималась гора Варренейп, похожая на волнистый холм, а еще дальше – похожая на нее гора Баннийонг.

Но вся эта изумительная панорама была настолько хорошо знакома Китти и ее возлюбленному, что они не обращали на нее особого внимания. Девушка села под большой скалой, а Ванделуп лениво растянулся у ее ног.

– Крошка, – сказал Гастон (такое ласкательное имя он ей дал), – и долго будет продолжаться такая жизнь?

Китти посмотрела на него со смутным ужасом в душе. Девушка знала лишь свою нынешнюю простую жизнь и не могла вообразить, что она когда-нибудь подойдет к концу.

– Я начинаю от всего этого уставать, – сообщил Ванделуп, лежа на траве, закинув руки за голову и лениво глядя в голубое небо. – К несчастью, человеческая жизнь так коротка, что мы не можем позволить себе тратить впустую ни единого ее момента. Не таков я, чтобы вести праздное существование… Так что, пожалуй, отправлюсь-ка я в Мельбурн!

– И оставишь меня? – испуганно воскликнула Китти, даже не представлявшая, что когда-нибудь может случиться нечто подобное.

– Это зависит от тебя, Крошка, – ответил ее возлюбленный. Быстро перевернувшись и положив подбородок на руки, он поглядел на нее в упор. – Ты поедешь со мной?

– Как твоя жена? – пробормотала Китти, чей невинный разум не представлял никаких иных отношений.

Ванделуп отвернулся, чтобы скрыть насмешливую ухмылку. Его жена, как же! Как будто он собирался обременять себя женитьбой прежде, чем сколотит состояние… И даже тогда еще останется под вопросом, променяет ли он свободу холостяцкой жизни на супружеские узы.

– Конечно, – сказал он успокаивающим тоном, все еще отвернувшись, – мы поженимся в Мельбурне сразу же, как только туда приедем.

– Почему бы нас не обвенчать папе, – удрученно сказала Китти и обиженно надула губы.

– Мое дорогое дитя, – ответил француз, привстав на колени и придвигаясь к ней, – во-первых, твой отец не согласится на такого зятя, как я, ведь я беден и никому не известен. Вовсе не такого человека он выбрал бы тебе в мужья. А во-вторых, поскольку я католик… – тут мистер Ванделуп принял истинно набожный вид, – меня должен обвенчать один из наших священников.

– Тогда почему бы не пожениться в Балларате? – вновь возразила девушка, которую не убедили эти доводы.

– Потому что твой отец никогда бы не дал на то своего согласия, – прошептал Гастон, обняв ее за талию. – Мы должны тайно бежать, а когда мы поженимся, можно будет попросить у него прощения и, – с сардонической улыбкой добавил он, – его благословения.

При этих словах по телу Китти пробежала восхитительно-волнующая дрожь. Настоящее тайное бегство с красивым любовником – прямо как случалось с героинями книг! Так чарующе романтично! И однако… Во всем этом было нечто неправильное.

Китти напоминала скромную купальщицу, которая жаждет броситься в воду, но не решается из-за смутного страха. У нее перехватило дыхание, она повернулась к Ванделупу и встретилась со взглядом его сверкающих глаз: француз неотрывно глядел на ее лицо.

– Не смотри так, – сказала Китти с ноткой невинного страха, отталкивая его, – ты меня пугаешь.

– Пугаю тебя, Крошка? – отозвался он нежно. – Божество моего сердца, как ты можешь произносить столь жестокие слова? Ты должна уехать со мною, потому что я не в силах покинуть тебя – и не покину!

– Когда ты уезжаешь? – спросила девушка; теперь она неистово дрожала.

Ванделуп был в замешательстве, не зная, что ответить, поскольку еще не выработал четкого плана действий. Он пока не накопил столько денег, чтобы это оправдало его отъезд с Пактола. Но всегда могло что-то подвернуться, и фортуна любит откалывать дикие шуточки. И все же он пока так и не наметил никаких верных способов разбогатеть… Эти мысли быстро промелькнули у Гастона в голове, и он решил потянуть время.

– Я не могу тебе сказать, Крошка, – ответил он ласково, гладя ее кудрявые волосы. – Я хочу, чтобы ты обдумала мои слова, и, когда я отправлюсь в путь, была готова отправиться вместе со мной.

Китти собиралась ответить, но он ее опередил:

– Нет, не надо отвечать сейчас, дай себе время подумать, малышка! – И с улыбкой на губах Ванделуп наклонился и нежно ее поцеловал.

Некоторое время они сидели молча; каждый глубоко погрузился в свои мысли. Потом Гастон внезапно вскинул глаза.

– Мадам Мидас останется у вас на ужин, Крошка? – спросил он.

Девушка кивнула.

– Она всегда остается. И ты тоже отужинаешь с нами.

Француз покачал головой.

– Я пойду в Балларат в отель «Акация», чтобы повидаться со своим другом Пьером, – озабоченно сказал он. – Там и перекушу. А потом появлюсь у вас снова часов в восемь вечера и как раз застану Мадам перед отъездом.

– Разве ты не вернешься с нею на Пактол? – удивленно спросила Китти.

Они встали.

– Нет, – ответил Ванделуп, отряхивая колени, – я проведу всю ночь в Балларате, с любезного разрешения Мадам Мидас, и посмотрю театральное представление. До свиданья, до вечера, Крошка, – он поцеловал Китти. – Я вернусь к восьми часам, а пока ты можешь извиниться за меня перед Мадам.

Он весело побежал вниз с холма, размахивая шляпой, а Китти стояла, глядя ему вслед с гордостью в сердце. Любая девушка могла бы гордиться таким возлюбленным!

Но Китти не была бы им так довольна, если б знала, о чем он думает на самом деле…

«Женитьба! – говорил себе Ванделуп со смехом, весело шагая вперед. – Едва ли! По приезде в Мельбурн, моя милая Крошка, я найду способ отговорить тебя от этой идеи… А когда устанем друг от друга, мы сможем разойтись – без проблем, без затрат на развод».

И в руки этого бессердечного, циничного и искушенного человека невинная Китти собиралась вверить свою будущую жизнь!

В конце концов, мифические сирены имеют свой эквивалент и среди сильного пола, и описание Гомера символизирует жестокую правду.

Глава 10

Друзья совещаются

Отель «Акация», куда мистер Макинтош направил Пьера, был тихим маленьким домом на такой же тихой улице. Он находился вдалеке от оживленных артерий города, и незнакомцу приходилось пройти через столько малолюдных улочек, столько раз поворачивать туда и сюда, нырять за угол и оставлять позади столько узких переулков, чтобы добраться до цели, что когда он все-таки находил отель, это можно было считать истинным чудом.

Сторонний наблюдатель решил бы, что раз в заведение так трудно попасть, дела в нем будут идти из рук вон плохо, но хозяин «Акации» Саймон Твексби знал, что это не так. У отеля имелись свои завсегдатаи, которые являлись сюда день за днем и сидели в маленьком заднем зале, ведя беседы за выпивкой.

«Акация» была тихой гаванью, где можно было хорошо отдохнуть, и подавали там такую отличную выпивку, что если кто-то натыкался на этот отель, он обязательно возвращался туда снова, поэтому мистер Твексби не жаловался на доходы.

Ходили слухи, что он заработал много денег на золотых приисках и держал отель скорее ради развлечения, чем ради прибыли. Но, как бы то ни было, «Акация» приносила ему весомый доход, и мистер Твексби мог позволить себе не перенапрягаться – чем он, разумеется, и пользовался.

Войдя в отель, посетители обязательно видели старого Саймона – флегматичного толстяка в рубашке и белом фартуке, обычно сидящего с сонным лицом в кресле в конце бара, покуда его дочь, вострая красноносая девица тридцати пяти лет, обычно заявляющая, что ей двадцать два, подавала выпивку.

Миссис Твексби давно уже покинула этот мир, и шустрая красноносая девица должна была служить отцовским утешением. На самом деле она представляла собою как раз обратное, и Саймон частенько жалел, что дочь не отбыла в лучший мир за компанию со своей матерью. Худая, чопорная, с пронзительным голосом и брюзгливым нравом, мисс Твексби до сих оставалась старой девой, и даже то, что она являлась наследницей своего отца, не смогло подвигнуть ни одного юношу Балларата повести ее к алтарю. Из чего следует вывод, что нрава мисс Твексби была отнюдь не золотого, держа отель и его обитателей – включая собственного отца – в ежовых рукавицах.

Мистер Вилльерс часто посещал «Акацию», и в тот день, когда там появился Пьер, он беседовал в темном зале со старым Твексби, попивая бренди с водой. Немой шагнул в бар прямиком с пыльной дороги и, перегнувшись через стойку, ткнул под нос мисс Твексби письмо.

– Счета? – резко спросила девица.

Пьер, конечно же, не ответил, а только прикоснулся к своим губам, показывая, что он немой. Мисс Твексби, однако, поняла этот жест по-своему.

– Хочешь выпить, – сказала она, презрительно вскинув голову. – Деньги есть?

Пьер показал на письмо, и хотя оно было адресовано ее отцу, заправлявшая всем мисс Твексби вскрыла его и обнаружила, что письмо от Арчибальда Макинтоша. В послании говорилось, что подателя сего, Пьера Лемара, нужно обеспечить ночлегом, едой, выпивкой и всем остальным, что ему еще потребуется, а плата будет за ним – за Макинтошем. Еще там добавлялось, что податель сего – немой.

– А, так ты немой, вот как, – сказала мисс Твексби, складывая письмо и любезно глядя на Пьера. – Хотелось бы мне, чтобы кое-кто тоже был немым – тем меньше нам приходилось бы болтать!

Это заявление трудно было оспорить.

Честная Марта – ибо наследницу Твексби звали Мартой, – недолго думая, отправилась в дальний зал, прочитала отцу письмо и стала ждать его указаний, потому что всегда ссылалась на Саймона как на главу дома… Хотя, откровенно говоря, никогда не выполняла его распоряжений (не считая тех случаев, когда они совпадали с ее собственными пожеланиями).

– Думаю, все будет в порядке, Марта, – сонно проговорил Саймон.

Марта решительно заверила, что все и вправду будет в порядке, иначе она всем задаст! Потом промаршировала обратно в бар, достала для Пьера кувшин пива – не спрашивая, что тот будет пить – и велела ему вести себя тихо. Последнее замечание было совершенно излишним, учитывая, что Пьер был немым.

После этого Марта уселась за стойкой и возобновила чтение романа «Герцогиня герцога, или Загадка модистки». В романе описывались герой-герцог с наклонностями двоеженца и добродетельная модистка, которой докучал вышеназванный герцог. Все события романа были очень занимательными и неправдоподобными, и доставляли мисс Твексби массу удовольствия, судя по ее проникновенным вздохам.

Тем временем Вилльерс, услыхав имя «Пьер Лемар» и зная, что тот нанялся на участок Пактол, явился посмотреть на него и попытаться выудить сведения насчет самородка.

Сперва Пьер вел себя нелюдимо и мрачно пил пиво, надвинув старую черную шляпу на лоб так низко, что из-под полей виднелись только его глаза да кустистая черная борода, но обходительность мистера Вилльерса вкупе с преподнесенной полукроной возымели свой эффект.

Поскольку Пьер был немым, мистер Вилльерс сперва озадачился – как вести с ним беседу? Но в конце концов он вытащил листок бумаги и начертил грубый набросок самородка, который и показал Пьеру. Однако француз упорно не понимал, в чем дело, до тех пор пока Рэндольф не вытащил из кармана соверен и не указал сперва на золото, а после – на рисунок. Тут Пьер закивал, показывая, что понимает. Тогда Вилльерс нарисовал участок Пактол и, продемонстрировав Пьеру рисунок, спросил его по-французски, не там ли до сих пор самородок. Лемар покачал головой, взял карандаш и нарисовал грубое подобие лошади, коляски, а в коляске изобразил квадратный ящик, чтобы дать понять, что самородок уже в пути.

«Вот те на! – сказал себе мистер Вилльерс. – Самородок не у нее дома, и она куда-то с ним едет… Интересно, куда же?»

Пьер, который не умел писать, имел привычку рисовать картинки, чтобы выразить свои мысли; он пихнул Рэндольфа локтем и показал ему набросок человека с ящиком в руках.

– Аукционер? – рискнул предположить Вилльерс, пристально вглядевшись в рисунок.

Пьер непонимающе уставился на него. Он не настолько хорошо выучил английский, чтобы знать, кто такой аукционер. Увидев, что Вилльерс его не понимает, Лемар быстро набросал алтарь, а перед ним – священника, благословляющего людей.

– О, духовное лицо, вот так? Священник? – Рэндольф кивнул, чтобы показать, что уразумел. – Она забрала самородок, чтобы показать его священнику! Какому же именно, хотел бы я знать?

Пьер быстро ответил на это, бросив карандаш и бумагу, и, вытащив Вилльерса из отеля на дорогу, показал на белую вершину Черного Холма. До мистера Вилльерса тут же дошло.

– Марчёрст, клянусь богом! – воскликнул он по-английски, хлопнув себя по ноге. – Значит, Мадам Мидас сейчас там? – спросил он по-французски, повернувшись к Лемару.

Немой кивнул и медленно поплелся обратно в отель.

Рэндольф стоял на слепящем солнце и думал. «Она привезла самородок с собой в коляске. И взяла его, чтобы показать Марчёрсту. Что ж, наверняка она останется у него на чай и отправится домой не раньше девяти часов вечера. А тогда уже будет довольно темно. Она поедет одна, и если я…»

Тут он осторожно огляделся по сторонам и, не прибавив больше ни слова, бросился бегом по дороге.

Дело в том, что мистер Вилльерс решил: раз жена не отдает ему деньги по доброй воле, лучше будет забрать их силой. Иными словами, нынче ночью он задумал отобрать у нее самородок, если удастся. Конечно, то было рискованное предприятие, потому что он знал свою жену как женщину решительную. И все-таки, если удастся застать ее врасплох и оглушить ударом, когда она поедет в темноте вниз с холма, возможно, он и сумеет завладеть самородком. Потом, до поры до времени, он спрячет сокровище в одной из старых шахт «Компании Черного Холма». Но что, если жена его опознает?.. Нет, в темноте на это не будет никаких шансов, поэтому он с легкостью сможет избежать любого докучного расследования. А позднее отвезет самородок в Мельбурн и втайне переплавит его. Он сможет получить за него почти двенадцать сотен фунтов – такая игра определенно стоит свеч!

Поглощенный блестящей идеей одним махом заработать круглую сумму, мистер Вилльерс отправился домой, поел, захватил хорошую крепкую трость с набалдашником, налитым свинцом, и двинулся к Черному Холму. Оттуда он намеревался наблюдать за домом Марчёрста, пока жена не отправится в обратный путь, а затем последовать за ней вниз по холму и завладеть самородком.

Послеобеденное время сонно тянулось, из-за страшной жары всех клонило в сон. Пьер знаками потребовал, чтобы ему показали его комнату. Потрепанного вида официант проводил его туда; немой тут же бросился на постель и крепко уснул.

Старый Саймон в скудно освещенном дальнем зале уже храпел, и только мисс Твексби, сидя в баре среди сверкающих бокалов, под льющимся через открытую дверь ослепительным солнечным светом, и не думала спать. Посетители являлись за увенчанными пеной пивными кружками, а иногда приходила маленькая девочка с кувшином, спрятанным под фартучком, и просила наполнить его для «матери, которая гладит белье». Количество женщин, которые нынче днем гладили белье и хотели утолить жажду, было просто необычайным. Но мисс Твексби как будто этому не удивлялась и увенчивала пенистой шапкой каждый кувшин, а в обмен получала звонкое серебро.

Наконец, когда даже бодрая Марта начала поддаваться усыпляющему действию жары, в бар вошел молодой человек, при виде которого она живо выпрямилась, а ее грубое деревянное лицо просияло. Посетитель был не кто иной, как мистер Ванделуп, явившийся повидаться с Пьером.

Во фланелевом костюме, с небрежно затянутым вокруг талии голубым шарфом, в столь же небрежно повязанном под воротником рубашки голубом галстуке, с соломенной шляпой на светловолосой голове, он выглядел изумительно свежим и красивым. Когда француз наклонился над стойкой, невозмутимо куря сигарету, мисс Твексби показалось, что это герой ее недочитанного романа во плоти сошел со страниц. Гастон самодовольно уставился на нее, потянул себя за светлые усы и подумал, что она выглядит ужасно топорной и представляет собой яркий контраст с его очаровательной Крошкой.

– Я возьму выпить что-нибудь холодное, – сказал он с зевком, – и присяду, если не возражаете. – Что он и сделал, заметив: – Уф! Ну и жара.

– Чего бы вам хотелось выпить, сэр? – спросила честная Марта, улыбнувшись самой яркой улыбкой, которая когда-либо появлялась на ее лице. – Бренди с содовой?

– Спасибо, с содовой и с лимонным соком, если вы будете так любезны все это приготовить, – беспечно сказал Ванделуп.

Марта бросилась выполнять заказ, а он добавил:

– Можете плеснуть туда немного кюрасао.

– Ну и жарынь, верно? – заметила мисс Твексби дружелюбно, нарезая лимон. – Па спит в соседней комнате, – она мотнула головой в сторону зала, – но мистер Вилльерс ушел – по такой-то жаре! Вот уж не удивлюсь, если его хватит солнечный удар.

– О, мистер Вилльерс был здесь? – лениво спросил Гастон, не очень интересуясь перемещениями этого джентльмена, просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Господи, да, сэр, – захихикала Марта. – Он один из наших завсегдатаев, сэр!

– Я этому не удивляюсь, мадемуазель, – сказал Ванделуп, поклонившись и взяв у нее стакан.

Мисс Твексби снова захихикала. От удовольствия, что с ней болтает этот красивый молодой человек, ее нос покраснел еще больше.

– Вы нездешний, – сказала девица отрывисто.

Француз кивнул, и она торжествующе заявила:

– Ага, я так и знала! Болтаете-то вы неплохо, но как-то не эдак произносите слова.

Ванделуп вряд ли назвал бы мисс Твексби повелительницей королевского английского[30], но не стал ей перечить.

– Мне следует попросить вас дать мне несколько уроков, – сказал он галантно, ставя на стойку пустой стакан. – И зачем это мистер Вилльерс ушел в такую жару?

– Могу сказать вам еще кое-что, – многозначительно проговорила Марта, кивая так, что ее коротенькие, свисающие на уши кудряшки задрожали, будто проволочные. – Он поговорил с немым, нарисовал для него картинки, а потом сорвался – и был таков!

Немой! Услышав это слово, Гастон навострил уши. О чем Рэндольф Вилльерс хотел поговорить с Пьером? Ванделуп тут же решил это выяснить.

– Тот немой – один из рабочих на руднике Пактол, – небрежно сказал он, зажигая еще одну сигарету. – Я и сам хотел с ним повидаться… Он что, тоже ушел?

– Нет, он тут, – решительно ответила мисс Твексби. – Лег в своей комнате. Ежели хотите его увидеть, я за ним пошлю…

И она взялась за шнурок звонка.

– Нет, спасибо, – остановил ее Гастон. – Я поднимусь в его комнату, если вы покажете мне дорогу.

– О, я не возражаю! – сказала Марта.

Перед тем как покинуть бар, она все-таки позвонила в колокольчик, чтобы потрепанный официант пришел и позаботился о возможных посетителях.

– Он на нижнем этаже, взбираться по лестницам не надо… А теперь на что вы смотрите, сэр? – спросила она с довольным хихиканьем, заметив, что Ванделуп уставился на нее.

Но тот смотрел не на ее вполне созревшие прелести, а на приколотый спереди к ее платью букетик бледно-голубых цветов, среди которых встречались и белые.

– Что это за цветы? – спросил он, слегка дотронувшись до белых лепестков.

– Вот так штука! Да это мерзкий болиголов! – удивленно сказала Марта, вытаскивая белые цветы из букета. – Никогда бы не подумала, что он сюда затесался. Тьфу! – Она с отвращением швырнула цветы на пол. – Ну и воняют!

Гастон поднял один из цветков и раздавил его между пальцами, после чего в воздухе повеяло в высшей степени неприятным специфическим мышиным запахом. Без сомнения, это был болиголов, и француз подивился, как такое растение очутилось в Австралии.

– Он растет в вашем саду? – спросил он Марту.

Девица сообщила, что да, растет, и предложила показать цветки, дабы Гастон мог убедиться в этом собственными глазами.

Ванделуп охотно согласился, и вскоре они очутились в цветнике на задворках дома, где под горячим блеском солнечного света пестрели яркие цветы.

– Ну, что я говорила! – сказала мисс Твексби, показав в угол сада рядом с оградой. – Па привез из дома много семян, и среди них затесалась эта противная штука. Но па продолжает ее выращивать, потому что ни у кого такой больше нет. Это просто диковина.

Гастон нагнулся и внимательно рассмотрел растение с толстым круглым стебельком, испещренным пурпурными пятнышками. Гладкие блестящие зеленые листья и крошечные белые цветки источали неприятный запах.

– Да, это болиголов, – сказал француз скорее самому себе. – Я и не знал, что он здесь растет.

Идя рядом с мисс Твексби к дому, он повернулся к ней и проговорил:

– Когда-нибудь, мадемуазель, я попрошу вашего дозволения выкопать несколько корешков этого растения, чтобы провести с ними эксперимент.

– Да сколько хотите, – дружелюбно ответила честная Марта. – Такая противная, вонючая штука… А что вы собираетесь из нее сделать?

– Да ничего особенного, – с зевком ответил Ванделуп. Они уже вошли в дом и остановились у двери комнаты Пьера. – Я немного знаком с химией и развлекаюсь подобными вещами.

– Вы умный, – с восхищением заметила Марта. – А вот и комната того человека… Мы не дали ему комнату получше, – извиняющимся тоном заметила она, – потому что горняки такие грубые.

И она повернулась, чтобы уйти, но Гастон вдруг горячо сказал:

– Мадемуазель, я вижу, что несколько цветков болиголова осталось в ваших цветах. – Он прикоснулся пальцем к ее букету. – Не отдадите ли вы их мне?

Марта Твексби уставилась на него. Наверняка это тот самый, долгожданный… Она наконец-то заполучила любовника! И какого любовника… Красивого, молодого и галантного – настоящего героя ее снов. Чуть не упав в обморок от удивления, она дрожащими пальцами извлекла цветы и отдала их Ванделупу.

Француз сунул их в петлицу своего фланелевого пиджака и, не успела мисс Твексби завопить или хотя бы вовремя отпрянуть, дерзко обхватил ее за талию и поцеловал ее непорочные губы.

Это настолько застало мисс Твексби врасплох, что она не смогла оказать никакого сопротивления. А к тому времени, как она оправилась, Гастон уже исчез в комнате Пьера, закрыв за собой дверь.

– Что ж, – сказала себе Марта, вернувшись в бар, – если это не случай любви с первого взгляда, имя мне не Марта Твексби!

И она уселась за стойкой бара, вся трепеща… Именно трепеща – как девица рассказала чуть позже своей подруге, которая иногда заглядывала к ней на чашку чая.

* * *

Закрыв за собой дверь, Гастон очутился в средних размеров комнате с единственным окном, выходившим в сад. Из обстановки тут имелись туалетный столик с зеркалом и две кровати – у одной стены и у другой. На дальней кровати крепко спал Пьер, и даже появление товарища его не разбудило. Подойдя к немому, Ванделуп слегка прикоснулся к его плечу, и тот рывком сел, будто ожидал, что его сейчас арестуют, и приготовился удирать.

– Это всего лишь я, друг мой, – сказал Гастон по-французски и уселся на вторую кровать. – Иди сюда, я хочу с тобой поговорить.

Пьер встал; спотыкаясь, пересек комнату и остановился перед Гастоном, опустив глаза. Его косматые волосы были взъерошены после долгого соприкосновения с подушкой.

Ванделуп хладнокровно зажег погасшую сигарету, швырнул свою соломенную шляпу на кровать, после чего, закинув ногу на ногу, посмотрел на Пьера долгим пристальным взглядом.

– Ты сегодня видел мужа Мадам Мидас? – спросил он резко.

Гастон по-прежнему не спускал глаз с сутулого человека перед собой, и тот, похоже, чувствовал себя очень неуютно под этим пристальным взглядом.

Пьер кивнул и шаркнул большой ногой.

– Он хотел разузнать насчет своей жены?

Еще один кивок.

– Я так и думал. И, полагаю, насчет самородка тоже?

Очередной кивок.

– Хм, – задумчиво сказал Гастон. – Не сомневаюсь, ему хотелось бы урвать свою долю.

Немой неистово закивал. Вернувшись к своей кровати, он положил посередине ее подушку и, упав на колени, изобразил рудокопов, работающих над золотоносной породой. Потом встал и показал на подушку.

– Понятно, – сказал мистер Ванделуп, с большим интересом наблюдавший за этой пантомимой. – Подушка – самородок, долю от которого наш друг хочет урвать.

Пьер кивнул, схватил подушку и побежал с ней в конец комнаты.

– О, – сказал Гастон после минутного раздумья, – итак, он собирается убежать с самородком. Очень хорошая мысль. Но как он намерен его заполучить?

Пьер уронил подушку и показал в сторону Черного Холма.

– Он знает, что самородок там? – спросил Ванделуп. – Полагаю, ты ему рассказал?

И, когда Пьер кивнул, Гастон добавил:

– Хм! Кажется, я понимаю, что собирается сделать мистер Вилльерс… Ограбить жену, когда та сегодня вечером поедет домой.

Пьер снова кивнул, но так, будто слегка в этом сомневался.

– Ты не совсем уверен, – перевел мистер Ванделуп. – Но я-то как раз уверен. Он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить деньги. Ты останешься в городе на всю ночь?

Немой подтвердил и это.

– Я тоже, – кивнул Гастон. – Это счастливое совпадение, в котором я вижу наш шанс заполучить самородок!

Тусклые глаза Пьера прояснились, он с довольным видом потер руки.

– Сядь, – властно сказал Ванделуп, показав на пол. – Я хочу рассказать тебе, что задумал.

Немой послушно присел на корточки, как огромная уродливая жаба, а Гастон, подойдя к двери, проверил, закрыта ли она. Вернувшись к кровати, он снова уселся, закурил еще одну сигарету и только тогда заговорил. Принятые им меры предосторожности были, в общем-то, излишни, потому что он быстро говорил по-французски; но, с другой стороны, Ванделуп знал, что и у стен есть уши, которые иногда могут понимать и иностранные языки.

– Вряд ли нужно тебе напоминать, – шутливо сказал Гастон, – что когда мы высадились в Австралии, я сказал, что между нами и обществом идет война и что мы любой ценой должны попытаться разжиться деньгами. Пока нам удавалось зарабатывать только честным трудом – такой способ разбогатеть следует признать удивительно медленным. Однако теперь появился шанс одним махом заполучить если не целое состояние, то, по крайней мере, солидную сумму! Этот мистер Вилльерс собирается ограбить собственную жену. Его план, без сомнения, таков: он затаится где-нибудь и будет ждать, а когда она медленно поедет вниз с холма, ринется из засады и, возможно, попробует ее убить. В любом случае он схватит ящик с самородком и попытается скрыться с ним. Как именно он собирается все провернуть, я понятия не имею, – наверное, для нас это должно остаться непредвиденным стечением обстоятельств. Но…

Ванделуп понизил голос и наклонился, подавшись к немому:

– Когда Вилльерс заполучит самородок, мы должны отбить у него добычу.

Пьер поднял глаза и провел ладонью по горлу.

– Необязательно, – холодно ответил Гастон. – Я знаю твой образ мыслей: мертвый не выдаст, – но ты ошибаешься. Мертвые выдают, и убивать его опасно. Нет, если мы его ошеломим, то сможем скрыться с самородком, а потом добраться до Мельбурна и втихую избавиться от добычи. Что касается Мадам Мидас, то если муж оставит ее в живых – что, по-моему, маловероятно, – я придумаю объяснение, почему мы покинули рудник. А теперь я собираюсь в дом мистера Марчёрста. Ты можешь встретиться со мной на вершине холма в восемь часов. Мадам Мидас, наверное, двинется в путь в полдевятого или в девять, поэтому у нас будет масса времени, чтобы посмотреть, что там собирается предпринять мистер Вилльерс.

Они оба встали. Ванделуп надел шляпу и, подойдя к зеркалу, поправил галстук так хладнокровно и небрежно, будто всего лишь планировал детали пикника, а не возможное преступление. Восхищенно глядя на свое отражение в зеркале, он заметил цветы, полученные от мисс Твексби, и, вынув их из петлицы, повернулся к Пьеру, который наблюдал за ним со своим обычным угрюмым видом.

– Видишь их? – спросил Гастон, прикоснувшись к белым цветкам зажатой между пальцами сигаретой.

Пьер дал понять, что видит.

– Из таких вот цветочков, друг мой, – сказал Ванделуп, цинично созерцая их, – я могу приготовить яд столь же смертельный, как и любой из ядов Цезаря Борджиа. Это – мощный наркотик, практически не оставляющий следов. Я когда-то был студентом-медиком, знаешь ли, – продолжал он, словно ведя мирную беседу, – и много изучал токсикологию. Сок этого растения, – француз дотронулся до белого цветка, – сослужил мне хорошую службу, хотя и стал причиной моей ссылки в Новую Каледонию…

Ванделуп воткнул цветок обратно в петлицу и пожал плечами.

– Что ж, никогда не помешает иметь такое средство под рукой. Я и не знал, друг мой, что смогу раздобыть это растение здесь. Но теперь, когда оно у меня есть, я приготовлю немного яда – он всегда пригодится на случай непредвиденных обстоятельств.

Пьер не сводил с молодого человека глаз. Потом, сунув руку за спину, вытащил из-за пояса брюк длинный, острый, ужасный с виду нож, для безопасности вложенный в кожаные ножны, выхватил клинок, провел большим пальцем по острому лезвию и протянул нож Ванделупу.

Тот с циничной улыбкой покачал головой и сказал, снова прикоснувшись к изящному букетику цветов:

– Я вижу, ты в них не веришь.

Пьер вложил нож обратно в ножны и вернул его в потайное место.

– Боюсь, ты мыслишь слишком примитивно и веришь только в добрый старый стиль кровопролития. Уверяю, это большая ошибка! Яд действует гораздо артистичнее и аккуратнее ножа, и, по-моему, с ним куда меньше риска. Видишь ли, мой Пьер, – Ванделуп лениво наблюдал за голубыми струйками сигаретного дыма, вьющимися вокруг его головы, – преступление должно развиваться вместе с развитием цивилизации. И поскольку со времен эпохи Каина и Авеля мы самым восхитительным образом отшлифовали искусство убийства… Мы явно становимся все более цивилизованными!

Он добродушно положил тонкую белую руку на плечо немого.

– А теперь, друг мой, ты должен немного отдохнуть. Не сомневаюсь – если мистер Вилльерс не откажется от своих намерений, сегодня вечером тебе понадобится вся твоя сила. – Гастон пожал плечами. – Конечно, если Вилльерс не преуспеет в том, чтобы забрать самородок, мы просто зря потратим время и… – Он с веселой улыбкой прикоснулся к цветам. – Тогда я проверю, что смогу сделать в артистической манере!

Пьер снова лег на кровать, повернулся лицом к стене и тут же крепко уснул. А мистер Ванделуп, мурлыкая веселый мотивчик, бодро вышел из комнаты и направился в бар, где спросил у мисс Твексби еще одну выпивку.

– На этот раз бренди с содовой, пожалуйста, – сказал Гастон, лениво зажигая еще одну сигарету, – жара так расслабляет, а мне еще придется пешком подниматься на Черный Холм… Между прочим, мадемуазель, – добавил он, когда девица открыла бутылку содовой, – поскольку в комнате моего друга я видел две кровати, я останусь тут на ночь.

– Вы должны взять комнату получше, – решительно заявила Марта, протягивая ему бренди с содовой.

– Вы слишком добры, – невозмутимо сказал Ванделуп, принимая у нее бокал. – Но я предпочитаю остаться со своим молчаливым другом. Он был одним из моряков на корабле, на котором я потерпел кораблекрушение – без сомнения, вы слышали об этом, – и смотрит на меня как на некоего кумира.

Мисс Твексби полагала, что знает об упомянутом кораблекрушении все, и считала, что со стороны молодого джентльмена просто прекрасно снисходить до дружбы с обычным моряком.

Гастон принял ее восхваления с вежливой улыбкой, потом поставил пустой стакан и приготовился уйти.

– Мадемуазель, – сказал он, прикоснувшись к цветам, – вы видите, я все еще их ношу… Они будут напоминать мне о вас.

И, приподняв шляпу, он ленивой походкой покинул отель и направился в сторону Черного Холма.

Мисс Твексби подбежала к двери, прикрыла глаза от слепящего блеска солнца и стала смотреть, как француз шагает по улице – высокий, стройный и красивый.

«Он такой милый, – сказала она себе, вернувшись в бар. – Но у него такие злые глаза! Сомневаюсь, что он хороший молодой человек».

Что бы она сказала, если б слышала беседу в комнате Пьера?

Глава 11

Теодор Вопплс, актер

Мистер Вилльерс лениво шагал по нижней части города, направляясь к старому золоторудному оврагу. Он выбрал такой путь по двум причинам: во-первых, день был жарким и по оврагу легче подняться на холм, чем по обычной дороге, а во-вторых, по пути через расселину он сможет заприметить какое-нибудь место, где потом можно будет спрятать самородок.

С тростью под мышкой мистер Вилльерс весело преодолевал утомительный путь, пребывая в отличном расположении духа, как будто готовился к развлечениям, а не к ограблению. В конце концов, как он говорил самому себе, это нельзя будет назвать настоящим ограблением, ведь все имущество жены по праву венчания принадлежит ему, и он лишь собирается вернуть свою собственность. С такими утешительными мыслями Рэндольф карабкался по извилистой разбитой тропе, которая вела на Черный Холм, и время от времени останавливался, чтобы отдохнуть и полюбоваться видом.

Было уже почти шесть часов вечера, и солнце опускалось среди великолепия заката. Все небо на западе превратилось в море мерцающего золота; у горизонта сияние было таким ярким, что почти ослепляло, а к зениту бледнело до нежно-зеленого оттенка, постепенно переходившего в прохладно-голубой.

Однако Вилльерс пребывал на грешной земле, и его не могло надолго увлечь созерцание такого обычного зрелища, как закат. Закат случался каждый вечер, и у него имелись дела поважнее, чем убивать время, ублажая свой художественный вкус.

Рэндольф уже добрался до земляного плато перед оврагом и вскоре вошел в узкую теснину. Глубоко уйдя в свои мысли, мистер Вилльерс упорно шагал вперед со склоненной головой и нахмуренными бровями.

Путь был узким, а будущий грабитель не замечал ничего вокруг, поэтому не удивительно, что когда ему навстречу попался человек, тоже погруженный в раздумья, они врезались друг в друга.

Нежданная встреча сильно испугала мистера Вилльерса, поскольку предполагала возможного свидетеля задуманного им дела… А такой свидетель был ему вовсе ни к чему.

– Право слово, сэр, – с достоинством проговорил незнакомец глубоким, раскатистым голосом, – думаю, вам стоило бы смотреть, куда идете. Судя по всему, глаза ваши не были прикованы к звездам, что могло бы послужить оправданием вашим ногам, оставшимся без присмотра… Вообще-то, – сказал этот человек, взглянув на небо, – я даже не вижу звезд, к которым мог бы быть прикован ваш взгляд.

Свое довольно странное увещевание он произнес торжественным тоном и сопроводил такими же торжественными жестами. Мистера Вилльерса это так развеселило, что он прислонился к огромному камню на обочине тропы и долго, громко смеялся.

– Вот это правильно, сэр, – одобрительно сказал незнакомец, – смех для души то же самое, что пища для тела. – И напыщенно добавил: – Полагаю, сэр, мне пришла в голову удачная мысль!

Рэндольф кивнул в знак согласия и внимательно посмотрел на уставившегося на него незнакомца. Перед ним был человек среднего роста, скорее тучный, чем худой, с гладко выбритым, четко очерченным лицом и веселыми серыми глазами, мерцающими, как звезды. Его волосы с проседью имели тенденцию виться, но не могли следовать своей природной наклонности из-за усердного использования ножниц парикмахера. Незнакомец был в пиджаке и брюках из белой фланели, но без жилета, обут в парусиновые туфли, на его серо-стальных волосах красовалась молодежная соломенная шляпа, поля которой обрамляли его голову, как ореол славы. Одна из маленьких изящных рук мужчины сжимала легкую трость, другая – белый шелковый носовой платок, которым он то и дело вытирал лоб. Похоже, незнакомцу было очень жарко.

Толстяк прислонился к тому же камню, что и Вилльерс, и обмахивался сначала носовым платком, потом – шляпой, с сияющей улыбкой глядя на случайного встречного. Наконец он вынул из кармана фляжку в серебряной оправе и с любезным поклоном предложил ее Рэндольфу.

– Настоящее пекло, знаете ли, – сказал он глубоким голосом, когда Вилльерс более чем благосклонно принял фляжку.

– Вы про это? – спросил мистер Вилльерс, показав на фляжку и медленно открутив крышку.

– Нет – про день, мой мальчик, про день. Ха! Ха! Ха! – оживленно сказал незнакомец, разражаясь смехом, который завибрировал среди высоких скал, как отдаленные раскаты грома. – Полагаю, хорошая реплика для комедии. Ха! Ха! Бог ты ж мой, я это непременно запишу!

Порывшись в кармане пиджака, он вытащил оттуда старое письмо, на обратной стороне которого и набросал остроту огрызком карандаша.

Тем временем Рэндольф, решивший, что ему предложили фляжку с бренди или, на худой конец – с виски, сделал длинный глоток… И, к ужасу своему, обнаружил, что это всего лишь сильно разбавленный херес.

– О, мой бедный живот, – выдохнул он, отрывая фляжку от губ.

– Колики? – спросил незнакомец с приятной улыбкой, убирая письмо и карандаш. – Горячая припарка – вот что вам нужно. Изумительное средство! Вернет вас к жизни, даже если вы при последнем издыхании. Ха!

Мужчину вновь озарила внезапная идея.

– «Его последнее издыхание» – хороший заголовок для мелодрамы, как бы не забыть!

И он снова вытащил письмо и карандаш.

Мистер Вилльерс слегка ворчливо объяснил, что это не колики, просто его медик не разрешает ему пить ничего, кроме виски.

– По двадцать раз на дню, полагаю, – заметил незнакомец, подмигнув.

Рэндольф уже приготовился возмутиться, но его собеседник добавил:

– Не обижайтесь, сэр, просто остроумная реплика. По-моему, подойдет для комедии – а, как, по-вашему?

– Возможно, – уклончиво ответил мистер Вилльерс, возвращая фляжку. – Вы очень эксцентричны.

– Эксцентричен? – весело переспросил незнакомец. – Вовсе нет, сэр. Я просто цивилизованный человек без маски. Я не прячусь под искусственным плащом манер. Нет, я смеюсь – ха! Ха! Я подпрыгиваю – ха! Ха!

И он сделал легкий прыжок на одной ноге.

– Я плаˊчу… – это он проговорил уже расстроенным тоном. – В общем, я человек в его естественном состоянии – достаточно цивилизованный, но не чересчур.

– Как вас зовут? – спросил Рэндольф, гадая, не безумен ли этот толстяк.

Вместо ответа незнакомец сунул руку в другой карман и, вытащив длинное объявление, развернул его перед мистером Вилльерсом.

– Читайте! Запоминайте! Уясняйте! – приглушенно сказал он из-за афиши.

Афиша, набранная красными, черными и синими буквами, возвещала, что семья Вопплс, состоящая из двенадцати знаменитых артистов, сейчас в Балларате и нынче вечером представляет в Музыкальной академии новую и оригинальную фарсовую комедию под названием «Судок». Акт первый: «Перец!» Акт второй: «Горчица!» Акт третий: «Уксус».

– Значит, вы – мистер Вопплс? – спросил Рэндольф, внимательно изучив документ.

– Теодор Вопплс к вашим услугам, – ответил сей джентльмен, скатывая афишу.

Убрав ее в карман, он вытащил оттуда пачку билетов.

– Вот это, – сказал он, протянув один билет Вилльерсу, – даст вам нынче вечером право сидеть в партере, и вы сами увидите меня и моих детей в «Судке».

– Довольно необычное название для пьесы, не так ли? – спросил Рэндольф, беря билет.

– Сама пьеса еще необычнее, сэр, – заверил мистер Вопплс, сунув пухлую пачку билетов обратно в карман. – Она повествует о приключениях юноши, который прячет завещание своего отца в судке, каковой судок впоследствии реквизирует судебный пристав – комический персонаж.

– Но разве это не курьезно – прятать завещание в судке? – спросил Вилльерс, улыбаясь при одной мысли о такой странной идее.

– Вот в том-то, сэр, и кроется своеобразие пьесы, – величественно объяснил мистер Вопплс. – Итак, в акте первом действующие лица выясняют, что завещание находится в судке. В акте втором, гоняясь за судком, они сталкиваются с тещей судебного исполнителя, а в третьем акте, – торжествующе закончил артист, – настигают судок в ломбарде. Уверяю вас, что это самая оригинальная пьеса!

– Очень оригинальная, – сухо заверил его собеседник. – Автор, наверное, гений… Кто ее написал?

– Она переведена с немецкого, сэр, – ответил мистер Вопплс, прихлебывая разбавленный херес. – Изначально она вышла в Лондоне под названием «Банка с соленьями», и завещание в ней прятали в банке с луком. В Мельбурне она шла под тем же названием и была самой успешной пьесой года. Я же назвал ее «Судок»!

Последние слова артист проговорил с видом истинного гения.

– Но как же вы ее заполучили? – спросил Рэндольф.

– Моя жена, сэр, нанесла визит в Мельбурн. Она сидела в дальней части партера между возчиком угля и торговкой яблоками, сэр, и записала всю эту штуку.

– Но разве это не нескромный поступок?

– Вовсе нет, – надменно ответил Вопплс. – Напыщенные мельбурнские импресарио отказались позволить мне ставить их новые пьесы, поэтому мне пришлось самому устанавливать правила игры. Тем же способом я заполучил и все последние лондонские успешные постановки. Мы играем «Наши» под названием «Возвращение героя, или Невеста солдата» и с огромным успехом закончили играть «Серебряного короля», переименовав его в «Живого мертвеца».

Вилльерс подумал, что пьеса с таким противоречивым названием сильно раззадорит любопытство публики.

– Завтра вечером, – продолжал мистер Вопплс, – будет идти «Призванный обратно», но на афишах пьеса значится как «Слепой детектив». – Актер с благородным негодованием пояснил: – Таким образом мы избегаем жадных лап скупых мельбурнских импресарио, которые заставили бы нас заплатить за постановку этих пьес. Между прочим, – мистер Вопплс внезапно оставил легкомысленный тон, – когда я шел сюда, я видел одинокую девушку… Настоящую фею, сэр… С золотистыми волосами и яркой улыбкой; ее образ до сих пор преследует меня. Я обменялся с ней нескольким репликами о красоте дня, и таким образом аллегорически сослался на ее собственную красоту… По-моему, очаровательный полет фантазии, сэр!

– Это, наверное, Китти Марчёрст, – сказал Рэндольф, не обратив внимания на последнюю ремарку мистера Вопплса.

– Ах, неужто? – живо отозвался артист. – Как прекрасно имя Китти! На ум тут же приходят стихи… Например: «Китти, чудесная Кэт, прекрасней тебя в мире нет. Господа, вы меня извините, что не славлю в поэме я Китти!» Сочинено под влиянием момента, уверяю вас, сэр! Не напоминает Геррика?[31]

Мистер Вилльерс напрямик сказал, что не напоминает.

– А! Может, больше похоже на Шекспира? – заметил мастер поэтического слова, ничуть не смутившись. – Вы так думаете?

Рэндольф и в этом сомневался и выказал такое нетерпеливое желание уйти, что мистер Вопплс протянул ему на прощание руку.

– Вы уж простите меня, – сказал артист извиняющимся тоном, – но представление начинается в восемь, а сейчас половина седьмого. Не сомневаюсь, что увижу вас нынче вечером.

– Было очень любезно с вашей стороны дать мне билет, – ответил мистер Вилльерс, в котором до сих пор еще не погибли манеры джентльмена.

– Ничего подобного, ничего подобного, – отозвался мистер Вопплс, подмигнув. – Бизнес, мой мальчик, бизнес. На первом представлении всегда надо иметь хорошую публику, поэтому следует ходить по дорогам и проселкам в поисках аудитории. Ха! Прямо как в Библии, видите ли[32].

И, грациозно помахав рукой, он легкой походкой зашагал по тропе и исчез из виду.

Уже темнело, поэтому мистер Вилльерс пошел своей дорогой и, выбрав шахту, где можно будет спрятать самородок, взобрался на вершину холма и улегся там в тени скалы. Оттуда был хорошо виден дом Марчёрста, и Рэндольф принялся терпеливо ждать, когда его жена отправится домой.

– Я отплачу тебе за все, что ты сделала, – пробормотал он себе, свернувшись в черной тени, как отвратительная рептилия. – Око за око, зуб за зуб, моя леди!

Глава 12

Грабеж на большой дороге

Обед в доме мистера Марчёрста был не таким уж веселым мероприятием. Честно говоря, хотя это событие и носило величественное название «обед», на самом деле то была всего лишь одна из пестрых трапез, известных как «ранний ужин с чаем».

Ванделупу это было известно, и, питая сильную антипатию к беспорядочной коллекции еды, появлявшейся на столе мистера Марчёрста, он отлично поел в отеле Крэйга, а чтобы окончательно себя ублажить, выпил пинтовую бутылку шампанского.

Мадам Мидас тоже не нравились то ли обеды, то ли чаепития, но поскольку она все-таки была в гостях, то приходилось есть то, что подавалось.

За праздничным столом присутствовали лишь миссис Вилльерс, Китти и мистер Марчёрст. Наконец хозяин дома завершил трапезу и произнес длинную речь, благодаря небеса за добрую еду, которой они насладились (каковая еда, будучи тяжелой и плохо приготовленной, гарантировала им несварение желудка и переход от молитв к проклятиям). Честно говоря, благодаря крепкому чаю, кое-как состряпанной пище и отсутствию физических упражнений мистер Марчёрст был подвержен ужасным ночным кошмарам. Он привык расценивать их как видения, но на самом деле их источником служила скорее диспепсия, чем вдохновение.

После обеда Мадам Мидас сидела и разговаривала с Марчёрстом, а Китти вышла на улицу, в теплую темноту летней ночи, и попыталась разглядеть сквозь мрак, не идет ли ее возлюбленный. Ее усилия не пропали даром: примерно в половине девятого вечера она увидела месье Ванделупа, который вернулся после встречи с Пьером, как и обещал.

К этому времени Пьер уже отыскал место, где залег в засаде Вилльерс, и, пока Рэндольф наблюдал за домом, немой наблюдал за ним.

Не сомневаясь, что все идет по плану, Ванделуп в отличном расположении духа взбежал на крыльцо, где его нетерпеливо ожидала Китти, и, обняв девушку, нежно поцеловал. Убедившись, что Мадам Мидас сидит в доме с Марчёрстом и не может их увидеть, француз обхватил Китти за талию, и они принялись расхаживать взад-вперед по тропе. Теплый ветер, разносивший в дремотном воздухе аромат акаций, мягко овевал их лица.

Однако, прогуливаясь и неся любовную чепуху хорошенькой девушке, Гастон не забывал, что Вилльерс злыми глазами издалека наблюдает за домом. И еще он знал, что Пьер наблюдает за Рэндольфом с ненасытной жаждой крови, присущей диким зверям.

Луна встала, как огромный серебряный щит, повсюду протянулись ажурные тени деревьев. Ветер вздыхал в ветвях акаций, заставляя их золотистые цветки трепетать в лунном свете, пока возлюбленные рука об руку прогуливались по тропе и по короткой сухой траве. Вдалеке слышалось пение женщины; высокий милый голос мягко разносился в чистом воздухе.

Внезапно молодые люди услышали, как в доме отодвинули стул, и поняли, что Мадам Мидас готовится уезжать. Они разом двинулись к двери, но на крыльце Гастон помедлил и схватил Китти за руку.

– Крошка, – мягко прошептал он, – после отъезда Мадам я собираюсь вернуться в Балларат, поэтому проводи меня чуть-чуть, ладно?

Конечно, Китти эта просьба привела в полный восторг, и она с готовностью согласилась. После чего девушка вбежала в дом, а Ванделуп последовал за ней.

Миссис Вилльерс надевала шляпку, но при виде француза на мгновение замерла.

– Вы здесь? – удивленно воскликнула она. – А почему не в театре?

– Я туда собираюсь, мадам, – спокойно ответил Гастон, – но сперва решил заглянуть сюда, чтобы помочь вам уложить самородок в коляску.

– О, это сделал бы и мистер Марчёрст, – сказала Мадам, очень благодарная Ванделупу за внимание. – Жаль, что из-за этого вам пришлось лишиться вечернего удовольствия.

– Ах, мадам, я всего лишь обменял меньшее удовольствие на большее, – с милой улыбкой ответил галантный француз. – Но вы уверены, что не хотите, чтобы я отвез вас домой?

Тем временем они уже вышли из дома.

– Совершенно уверена, – сказала Мадам Мидас. – Мне ничто не угрожает.

– И все же, поскольку вы везете это, – заметил мистер Марчёрст, замыкавший тыл с самородком, благополучно водворенным в деревянный ящик, – вас могут ограбить!

– Только не я, – вполголоса жизнерадостно отозвался слышавший этот разговор мистер Вилльерс. – Никто не знает, что я в засаде. И, кроме того, никто не может угнаться за Рори, стоит ему пуститься вскачь.

Браун привел к воротам лошадь и двуколку, и Марчёрст положил самородок под сиденье. Но Мадам Мидас, опасаясь, что ящик может случайно выпасть, переместила его вперед и поставила на него ноги – теперь сокровище находилось под ее неотлучным присмотром и никуда не могло деться. Миссис Вилльерс попрощалась со всеми и велела мистеру Ванделупу не приходить завтра на Пактол до полудня.

Затем, взяв вожжи, она медленно поехала вниз с холма – к восторгу мистера Вилльерса, которого уже начало утомлять долгое ожидание.

Китти и Гастон неторопливо зашагали по освещенной лунным светом тропе, а мистер Марчёрст вернулся в дом.

Тем временем Вилльерс выбрался из своего потайного места и свирепо посмотрел на безмятежную луну: она давала слишком уж много света для успешного осуществления его замыслов. Но, к счастью для себя, Рэндольф увидел быстро приближающуюся большую тучу, которая угрожала вскоре скрыть луну. Он бегом пустился вниз по холму, чтобы перехватить жену там, где дорога была из рук вон плоха и где миссис Вилльерс поневоле придется ехать медленно. Там у него появится шанс выпрыгнуть из засады и застать женушку врасплох.

Но, каким бы быстрым ни был Вилльерс, Пьер оказался быстрее, и Ванделуп с Китти увидели два черных силуэта, мчащихся в лунном свете.

– Кто это? – с внезапным испугом спросила Китти. – Они гонятся за Мадам?

– Маленькая простушка, – со смехом отвечал ее возлюбленный. – Если и гонятся, им ни за что не догнать ту лошадь. Все хорошо, Крошка, – успокаивающе улыбнулся он, видя, что девушка все еще встревожена. – Это просто какие-то рудокопы вышли, чтобы порезвиться спьяну.

Успокоенная его словами, Китти весело засмеялась, и они пошли дальше под яркой луной, болтая всякую любовную чепуху, какая только приходила им на ум.

Тем временем луна полностью скрылась за огромной темной тучей, и вокруг стало черным-черно. Это очень раздражало Мадам Мидас, поскольку, полагаясь на лунный свет, она не зажгла в двуколке лампу и теперь не могла рассмотреть, как удобнее и безопаснее проехать по очень скверному участку дороги, на котором она сейчас находилась.

Дорога здесь круто шла под уклон, с одной ее стороны тянулась высокая насыпь, а с другой был обрыв футов в десять.

Мадам Мидас сердила наступившая темнота, но, посмотрев вверх, она поняла, что туча скоро проплывет мимо. Успокоившись, женщина медленно поехала вниз. К несчастью, она не заметила, что по высокой насыпи кто-то бежит, стараясь не отстать от нее.

Вот повозка завернула за угол, и тут мистер Вилльерс – ибо на насыпи был именно он – внезапно прыгнул в двуколку и схватил Мадам Мидас за горло.

– Господи! – вскрикнула застигнутая врасплох бедняжка и, невольно натянув вожжи, остановила лошадь. – Вы кто?

Вилльерс не произнес ни слова. Он только крепче сжал ее горло и поудобнее перехватил трость, готовясь ударить свою жертву по голове. К счастью, Мадам Мидас поняла, что собирается сделать грабитель, и ухитрилась вырваться; нацеленная в нее трость лишь слегка задела ее по голове, иначе женщина была бы убита.

И все-таки удар оглушил Мадам Мидас, и она упала лицом вперед.

Рэндольф, торопливо бросив трость, нагнулся, нащупал у нее под ногами ящик и, интуитивно догадавшись, что именно там лежит самородок, схватил добычу.

С торжествующим криком он вышвырнул ящик на дорогу и сам выпрыгнул следом. Но этот крик заставил его жену очнуться от оцепенения.

Голова у нее кружилась и была тяжелой после удара, однако Мадам Мидас ясно понимала все, что происходит. А луна уже вырвалась из-за тучи, и вокруг стало светло, как днем.

Вилльерс с ящиком в руках стоял на краю насыпи, собираясь сбежать.

Несчастная женщина узнала мужа и закричала.

– Ты! Ты! – дико завопила она. – Трус! Подлец! Отдай самородок!

И она порывисто рванулась из двуколки.

– Прежде я увижу тебя в аду! – ответил Вилльерс. Теперь, когда его опознали, он полностью утратил осторожность. – Мы квиты, моя леди!

С этими словами грабитель повернулся, чтобы убежать.

Обезумев от гнева и отвращения, женщина схватила оброненную им трость и, едва он сделал шаг, ударила его по голове. С приглушенным криком Вилльерс пошатнулся и рухнул с насыпи, все еще сжимая в руках ящик. Мадам выронила трость и без чувств упала на сиденье двуколки, а испуганная шумом лошадь бешеным галопом понесла вниз по дороге.

Некоторое время Мадам Мидас лежала как мертвая. Придя наконец в себя, она поняла, что все еще находится в двуколке и что Рори спокойно трусиˊт по дороге, ведущей к дому. У подножья холма конь, знавший каждый дюйм этого пути, пустился размеренной рысью по направлению к Пактолу.

Поняв, что происходит, миссис Вилльерс подивилась, что еще жива и не разбилась вдребезги во время безумного галопа вниз по Черному Холму.

Голова болела после удара, но сейчас единственной мыслью женщины было попасть домой, к Арчи и Селине. Поэтому, взяв вожжи, она заставила Рори скакать изо всех сил.

Коляска подъехала к воротам, и Селина с Арчи вышли, чтобы встретить ее. Когда шотландец хотел помочь хозяйке сойти с двуколки, он в ужасе закричал при виде растрепанной женщины с окровавленным лицом.

– Господи, спаси нас! – вскричал старик, снимая Мадам Мидас с повозки. – Что с вами сталось и где самородок?

Макинтош сразу увидел, что ящика в двуколке нет.

– Пропал! – ответила она оцепенело, чувствуя, как в голове все плывет. – Но случилось и кое-что похуже.

– Хуже? – эхом отозвались Селина и Арчи, в ужасе переглядываясь друг с другом.

– Да, – глухо прошептала миссис Вилльерс, подавшись вперед и вцепившись в воротник Арчи. – Я убила своего мужа!

И, не прибавив больше ни слова, она без чувств упала на землю.

* * *

А в это самое время Ванделуп и Пьер вошли в бар отеля «Акация». Они выпили по стакану бренди, после чего Пьер улегся в кровать, а Ванделуп, напевая веселую песню, отправился в театр.

Глава 13

Беглый взгляд на богему

«Ах! – патетически пишет Теккерей. – Прага – приятный город, но все мы в конце жизни теряем дорогу к нему».

Семья Вопплсов принадлежала к истинным представителям богемы и все еще не потеряла дорогу к приятному городу[33]. Вопплсы с изумительным хладнокровием принимали равно как удачи, так и неудачи, и если сегодня их карманы были пусты, всегда существовала возможность, что завтра они будут полны. Когда такое случалось, Вопплсы щедро праздновали, отмечая приятное событие небольшим ужином. А поскольку их нынешние гастроли в Балларате обещали пройти с успехом, мистер Теодор Вопплс решил после спектакля устроить праздничную вечеринку.

То, что в Балларате семейство Вопплс пользовалось популярностью, ясно доказывали толпы, собравшиеся, чтобы посмотреть «Судок». Публика не могла дождаться, когда же поднимется занавес, и не оценила увертюру, состоящую из арий из «Маскотты»[34], переложенных для скрипки и пианино мистером Хэнделом Вопплсом, музыкальным гением семьи. Он играл на скрипке и одновременно дирижировал оркестром, состоящим в данном случае из мисс Джемаймы Вопплс, которая сидела за пианино.

Семейство Вопплс насчитывало двенадцать светил-артистов, начиная с мистера Теодора Вопплса пятидесяти лет и кончая мастером[35] Шериданом Вопплсом десяти лет, который играл слуг, доставлял письма, изображал в сценах фон и вообще помогал, чем мог.

Поскольку ролей в комедии было всего восемь, то двое членов семьи играли в оркестре, а еще двое принимали деньги у желающих посмотреть спектакль. Покончив со своими обязанностями на сегодняшний вечер, последние отправились в партер, чтобы возглавлять аплодирующую публику.

Наконец оркестр закончил играть, и занавес взлетел, открыв декорации старинного дома, принадлежащего обедневшей семье.

Молодой Сквайр, теперешний глава обедневшей семьи (мистер Сиббер Вопплс), ссорится со своим бесчестным управляющим (превосходно сыгранным мистером Догбери Вопплсом), на чьей дочери он хочет жениться. В акте первом бесчестного управляющего без какой-либо видимой причины охватывают угрызения совести, он составляет завещание в пользу Сквайра и отбывает в Америку (чтобы появиться потом в последнем акте под чужим именем). Управляющий оставляет завещание на столе в гостиной, и бумагу само собой хватает мальчик Итан (мастер Шеридан Вопплс). По какой-то необъяснимой причине он прячет завещание в судок – последний предмет, оставшийся от столового серебра обедневшего семейства. Судок забирает комический персонаж – судебный исполнитель (мистер Теодор Вопплс) и относит к себе домой, а обедневшее семейство, узнав о завещании, начинает гоняться за исполнителем, чтобы вернуть украденную им собственность.

Это подводило пьесу к акту второму, который содержал в основном ситуации, проистекающие из беспорядочного использования дверей и окон в качестве входа и выхода.

Во втором акте появляется теща судебного исполнителя (миссис Вопплс) и, желая получить новое платье, относит судок своему «дяде» и закладывает его. Второй акт заканчивался тем, что все обедневшее семейство набрасывается на миссис Вопплс.

Потом оркестр исполнил «Вальс Вопплсов», посвященный мистеру Теодору Вопплсу мистером Хэнделом Вопплсом…

Как раз во время исполнения этого музыкального произведения в театр вошел мистер Вилльерс. Он был слегка бледен, что было вполне естественно после недавно пережитого им приключения, но, в общем и целом, в порядке. Добравшись до первого ряда, он занял место рядом с молодым человеком лет двадцати пяти, которого явно очень развлекало сегодняшнее представление.

– Привет, Вилльерс! – сказал этот молодой джентльмен, повернувшись к вновь прибывшему. – Как тебе пьеса?

– Я только что пришел, – угрюмо ответствовал Рэндольф, глядя в свою программку. – Что, хороша? – добавил он уже более дружелюбно.

– В общем, недурна, – ответил юноша, потянув себя за воротник. – Я видел ее в Мельбурне. Оригинальный вариант, я имею в виду. А это – сильно переделанная штука!

Мистер Вилльерс кивнул и погрузился в программку. Видя, что он не склонен к дальнейшей беседе, его сосед переключил внимание на «Вальс Вопплсов», который теперь быстро и яростно исполнял оркестр из двух человек.

Бартоломью Джарпер – друзья обычно называли его Барти – служил клерком в банке и приехал в Балларат с визитом. Его хорошо знали в светском обществе Мельбурна, и он считал себя истинным законодателем мод. Барти был вхож повсюду, божественно танцевал – так говорили дамы, – исполнял две-три песенки и сам аккомпанировал каждой из них. Его все время видели в театрах, порой он играл на бегах и, наконец, был законченным дамским угодником. Таким образом, не стоило удивляться тому, что, пресыщенный мельбурнскими развлечениями, Бартоломью крайне критически отнесся к скромным усилиям семьи Вопплс его развлечь.

Обычно Джарпер встречался с Вилльерсом в отеле, где первый останавливался, и, поскольку оба джентльмена были пьяницами, они поклялись друг другу в вечной дружбе. Но нынче вечером Рэндольф был очень уж угрюм, так как голова у него все еще болела, и в перерыве между актами Барти начал высокомерно обводить взглядом публику, посасывая набалдашник своей трости.

Оркестр как раз принялся играть финал «Вальса Вопплсов», когда мистер Ванделуп, хладнокровный и спокойный как всегда, вошел в театр и, увидев рядом с Вилльерсом пустое место, занял его.

– Добрый вечер, друг мой, – сказал он, прикоснувшись к плечу Вилльерса. – Наслаждаетесь пьесой, а?

Рэндольф сердито сбросил руку француза и мстительно уставился на него.

– А, вы все еще таите на меня обиду после того маленького эпизода с канавой, – сказал Ванделуп с веселым смехом. – Бросьте, это было недоразумением. Давайте же станем добрыми друзьями!

– Идите к дьяволу! – сердито прорычал Вилльерс.

– Хорошо, друг мой, – насмешливо кивнул француз, безмятежно скрестив ноги в лодыжках. – Все мы, в конце концов, нанесем визит этому джентльмену. Но пока мы на земле, можно было бы вести себя более любезно. Видели ли вы недавно вашу жену?

Этот с виду небрежный вопрос заставил мистера Вилльерса вскочить – к большому удивлению Барти, который не понял, почему тот так неожиданно встал.

– А! Полагаю, вы хотите взглянуть на театр, – заметил мистер Ванделуп лениво. – Здание ужасно уродливо, но есть в нем несколько искупающих черт. Конечно, я имею в виду количество собравшихся здесь хорошеньких девушек.

Гастон повернулся и в упор уставился на сидевшую сзади рыжеволосую девицу, которая покраснела и захихикала, думая, что он говорил именно о ней.

Рэндольф со вздохом снова уселся. Видя, что ссориться с Ванделупом совершенно бесполезно, настолько хладнокровен этот молодой человек, мистер Вилльерс решил извлечь из плохого хорошее и с примирительным видом протянул французу руку.

– Спорить с вами нет смысла, – сказал он с неловким смехом, когда Ванделуп принял его руку. – Вы так чертовски добродушны!

– Так и есть, – ответил Гастон, спокойно изучая программку, – я полон всех христианских добродетелей.

Тут Барти, на которого произвели впечатление внешность и разговор француза, театральным шепотом попросил Вилльерса представить его, что и было сделано. Ванделуп холодно осмотрел молодого человека с ног до головы и в конце концов решил, что мистер Барти Джарпер «деревенщина», ибо, какой бы морали ни придерживался француз, он был абсолютным джентльменом. Однако, как всегда дипломатичный, Гастон не высказал своих мыслей вслух, а занял место рядом с Барти и бойко болтал с ним до тех пор, пока оркестр не закончил игру несколькими финальными «бац!» и занавес не поднялся для третьего акта.

Сцена представляла собой интерьер ломбарда, где ростовщик, джентльмен с еврейским акцентом (мистер Бакстон Вопплс), продает судок нечестному управляющему, вернувшемуся из Америки и переодетому моряком. Обедневшее семейство врывается, чтобы купить судок, но обнаруживает, что реликвия исчезла, и осыпает ростовщика упреками. Чтобы унять их, хозяин ломбарда прячет незваных гостей по всему ломбарду – на тот случай, если бесчестный управляющий вернется. Управляющий и вправду возвращается, и, обнаружив завещание, рвет его на сцене, на которую отовсюду выбегают члены обедневшего семейства.

В конце концов бывший управляющий объявляет, кто он такой, и возвращает судок и поместья семейству, после чего все на всех женятся – к большой радости мальчиков на галерке, открыто выражающих свое мнение по этому поводу, – и занавес падает под гром аплодисментов.

В общем и целом, «Судок» прошел с успехом и, как сказал мистер Вопплс, будет идти с таким же успехом еще как минимум три вечера подряд – а он, как импресарио со стажем, хорошо разбирался в таких вещах.

Вилльерс, Ванделуп и Барти отправились выпить, а поскольку ни один из них не был склонен отправляться в постель, Рэндольф объявил, что знаком с мистером Теодором Вопплсом, и предложил пойти за кулисы и повидаться с ним. Предложение было принято единодушно и, после некоторых трудностей с привратником – сварливым стариком с красным лицом и седым хохолком, делавшими его похожим на взбешенного какаду, – они получили допуск в таинственный мир закулисья. Там джентльмены нашли мастера Шеридана Вопплса, зубрящего сценарий в ожидании, когда остальные члены семьи будут готовы. Этот очаровательный юноша, маленький, тощий и удивительно энергичный, вызвался проводить их в гримерную отца.

После стука в дверь голос мистера Вопплса изнутри прогремел:

– Войдите! – причем так неожиданно, что все невольно подпрыгнули.

Войдя в комнату, они увидели мистера Вопплса, облаченного в легкий твидовый костюм – артист как раз заканчивал надевать пиджак. В маленькой гримерной горел газовый рожок, под которым стоял туалетный столик с маленьким зеркалом, заваленный кремами, румянами, пудрой, вазелином и париками. В конце комнаты в огромной плетеной коробке с откинутой крышкой громоздилась куча одежды; множество одежек висело и вдоль стен. Под задернутым занавеской окном стоял умывальник с тазом, полный мыльной воды, а стул здесь имелся всего один. Мистер Вопплс вежливо предложил его своему посетителю, но мистер Вилльерс отказался, сообщив, что привел с собой двух джентльменов и хочет их представить. Артист тут же пришел в восторг и, когда с представлениями было покончено, заверил Ванделупа и Барти, что это один из самых высоких моментов в его жизни – такую фразу он всегда имел наготове, когда его представляли посетителям.

Вскоре Вопплс был готов к выходу и первым покинул комнату, как вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью.

– Я не выключил газ в гардеробной, – гулким голосом сказал он. – Если позволите, джентльмены, я вернусь и выключу его.

Однако сделать это оказалось довольно трудно, так как лестница была узкой и между мистером Вопплсом и его гардеробной находились три человека, протиснуться мимо которых ему не удалось.

В конце концов выход из затруднительного положения нашел мистер Вилльерс, стоявший последним – он вернулся и выключил газ.

Спустившись, Рэндольф увидел, что мистер Вопплс его ожидает.

– Благодарю вас, сэр, – величественно сказал артист. – Я буду польщен, если вы все окажете мне честь и составите компанию за ужином, состоящим преимущественно из холодной говядины и солений.

Конечно, все выразили свой восторг по поводу такого приглашения.

Семейство актеров уже отбыло в отель, и мистер Вопплс с тремя своими гостями вышел из театра и направился туда же, лишь заглянув по дороге в два или три бара, чтобы выпить за счет Барти.

Вскоре они прибыли в отель. Мистер Вопплс открыл дверь комнаты, откуда слышался смех, и представил всех своей семье. За ужином присутствовали все ее члены, в том числе миссис Вопплс. Актеры сидели вокруг большого стола, в изобилии заставленного холодной говядиной, соленьями, салатами, бутылками пива и другими угощеньями, слишком многочисленными, чтобы их перечислять. Мистер Вопплс для начала представил гостей жене, поблекшей, утомленного вида леди, с лица которой не сходила жеманная улыбка. Облаченная в платье из лавандового муслина с ленточками того же цвета, она выглядела удивительно легкой и воздушной. Чем-то эта женщина напоминала легкий карандашный набросок, словно требовался еще штришок здесь и там, чтобы сделать ее внешность более четкой. Это служило большим подспорьем в ее театральной карьере, поскольку позволяло ей набрасывать на своем фоне любой персонаж, какой она хотела сыграть.

– Это моя трепеталка! – своим глубоким голосом сказал почтенный глава семейства, держа жену за руку, словно боялся, что она всплывет к потолку, как воздушный пузырь – не такая уж и невероятная вещь, учитывая, насколько эфирной выглядела эта женщина.

Почему он назвал жену трепеталкой, никто не понял, – разве что из-за ее ленточек, которые непрерывно трепетали. Назови он ее своей тенью, прозвище было бы более уместным.

Миссис Вопплс, трепеща, склонилась в поклоне, потом, все так же трепеща, выпрямилась.

– Джентльмены, – сказала она тонким ясным голосом, – добро пожаловать! Вам понравилось представление?

– Мадам, – с улыбкой ответил Ванделуп, – стоит ли спрашивать?

Тень улыбки промелькнула на неотчетливом лице миссис Вопплс. Потом ее муж представил разом все остальное семейство, махнув рукой ожидающим детям, которые стояли, выстроившись по пять человек, – мужчины отдельно, женщины отдельно.

– Джентльмены, – сказал артист, – знаменитое семейство Вопплс!

Все десять разом поклонились, будто приведенные в действие неким механизмом, после чего все уселись ужинать.

Мистер Теодор Вопплс занял место во главе стола. Все семейство, похоже, безмерно им восхищалось и с обожающим вниманием не спускало с него глаз.

– Па – самый изумительный из людей, – прошептала мисс Сиддонс Вопплс Вилльерсу, который сел рядом с ней. – Понаблюдайте за выражением его лица.

Рэндольф понаблюдал и признал (тоже шепотом), что оно и впрямь изумительно.

Главным предметом на столе была холодная говядина, и все от души отдали ей должное, как и пиву с портером, на которые мистер Вопплс был очень щедр.

– Я предпочитаю угощать друзей хорошим пивом, нежели плохим шампанским, – напыщенно сказал он. – Ха! Ха! Антитеза, мне думается, хороша.

Семейство Вопплс единодушно согласилось, что она великолепна, и мистер Хэндел Вопплс заметил Барти, что отец часто отпускает шутки, стоящие Тома Гуда[36], с чем Джарпер торопливо согласился, поскольку не знал, кто такой Том Гуд. Кроме того, он слегка флиртовал с мисс Фанни Вопплс – хорошенькой девушкой, амплуа которой был бурлеск.

– И все эти большие мальчики и девочки ваши, мадам? – спросил Ванделуп, который был не на шутку удивлен многочисленностью семейства и решил, что некоторых из них, возможно, наняли для выступлений.

Миссис Вопплс утвердительно кивнула и удовлетворенно затрепетала. Муж поддержал ее.

– Четверо умерли, – сказал он торжественным тоном. – Упокой, Господи, их души!

Все десять лиц вокруг стола отразили мрачное выражение отцовского лица, и несколько мгновений все молчали.

– Это, – проговорил наконец мистер Вопплс, с улыбкой оглядываясь по сторонам, после чего все лица просияли, – не сделает наш ужин приятным, дети. Могу сказать, что вследствие огромного успеха «Судка» мы сыграем его снова завтра вечером.

– Ах! – сказал мистер Бакстон Вопплс с набитым ртом. – Я знал, что пьеса их сразит. Это все благодаря тебе, отец, – пьеса просто великолепна!

Вся семья хором отозвалась:

– Да!

Глава семейства со скромной улыбкой признал, что она и впрямь великолепна.

– Практика рождает совершенство, – сказал он, помахивая вилкой с куском холодной говядины. – Мой дорогой Ванделуп, если разрешите так вас называть, мой сын Бакстон воистину замечательный критик.

Гастон улыбнулся, придя к выводу, что в семействе Вопплс царит атмосфера взаимного восхищения. Однако, поскольку было уже почти двенадцать часов вечера, он встал, собираясь уйти.

– О, вы ведь еще не уходите, – сказал мистер Вопплс, на что вся семья отозвалась: «Конечно, еще рано!» – самым гостеприимным тоном.

– Я должен идти, – ответил с улыбкой Ванделуп. – Я знаю, мадам меня извинит, – он поклонился мистеру и миссис Вопплс, из-за чего последняя нервно затрепетала, – но завтра мне нужно спозаранку вставать.

– В таком случае, – вставая, сказал артист, – не буду вас задерживать. Кто рано встает, тому бог подает, знаете ли. Не то чтобы я сам очень в это верил, но некоторые люди так поступают – и получают неплохие результаты!

Ванделуп пожал руки мистеру и миссис Вопплс, но, чувствуя, что остальные десять артистов не ровня ему, чтобы прощаться с ними подобным же образом, поклонился всем разом. Десять человек встали со стульев и одновременно поклонились в ответ.

– Спокойной ночи, господин Вилльерс, господин Джарпер, – сказал Гастон уже от порога, – увидимся завтра!

– Надеюсь, и мы тоже, – сказал мистер Вопплс, погрешив против правил грамматики. – Приходите, чтобы снова посмотреть «Судок». Я внесу ваше имя в список бесплатных зрителей.

Мистер Ванделуп тепло поблагодарил актера за любезное предложение и отбыл.

Уже с улицы он услышал взрыв смеха семейства Вопплс – без сомнения, глава клана снова отпустил остроту.

Гастон медленно пошел домой, в отель, куря сигарету и глубоко задумавшись. Добравшись до «Акации», он увидел, что в баре все еще горит свет, и постучал в дверь. Его впустила мисс Твексби, занимавшаяся счетами; ее девственная голова была украшена папильотками.

– Господи! – сказала эта девица при виде его. – Милый же вы молодой человек, раз являетесь домой в такой час. Видите?

И она показала на часы.

– А вы меня ждали, дорогая? – дерзко спросил Ванделуп.

– Не ждала! – ответствовала мисс Твексби, тряхнув папильотками. – Я занималась делами па. Но… Ох, батюшки! – Внезапно девица вспомнила, что у нее на голове. – Вы застали меня неприбранной!

– И вы выглядите еще очаровательней, чем всегда, – заключил галантный француз, взяв у нее свечу, чтобы добраться до спальни. – Увидимся утром. Полагаю, мой друг еще спит?

– Вот уж не знаю. Я не видела его все утро, – ответила мисс Твексби, вскинув голову. – А теперь уходите! Вы противный, злой, лживый человек. Я вас просто боюсь!

– Меня не надо бояться, уверяю вас, – ответил Ванделуп с легким сарказмом, созерцая невзрачную женщину перед собой. – Со мною вы в полной безопасности.

Он покинул бар, насвистывая мотивчик, а честная Марта вернулась к своим счетам, сердито гадая, было его последнее замечание комплиментом или совсем наоборот. Наконец она пришла к заключению, что то был вовсе не комплимент, и удалилась в постель в самом гневном расположении духа.

Глава 14

Загадочное исчезновение

Мадам Мидас, как легко можно догадаться, после встречи с Вилльерсом провела не слишком приятную ночь. У нее очень болела голова после полученного удара, и состояние ее усугубляла уверенность, что она убила мужа.

Хотя миссис Вилльерс ненавидела мужчину, разрушившего ее жизнь и пытавшегося ее ограбить, все-таки ей не хотелось становиться убийцей. Мысль об этом доводила ее до безумия. Не то чтобы Мадам Мидас боялась наказания, ведь она действовала лишь в порядке самозащиты, и нападающей стороной был Вилльерс, а не она.

Женщина ожидала вестей о том, что нашли его мертвое тело, потому что плохие новости разносятся быстро. А поскольку все знали, что Вилльерс ее муж, она не сомневалась – как только труп найдут, ей первой расскажут об этом.

Но день шел своим чередом, а никаких новостей не приходило, поэтому она попросила Арчи отправиться в Балларат и проверить, нашли ли убитого.

– Вообще-то, мэм, – утешающим тоном сказал Макинтош, – я думаю, что никаких вестей нету. Может, вы просто ненадолго остановили его проказы и он оправится…

Мадам покачала головой.

– Я нанесла ему такой ужасный удар, – печально сказала она, – и он упал с насыпи как подкошенный.

– Ну, самородок-то он не выпустил, скажу я вам, – сухо проговорил Арчи. – Потому, может, уже удрал куда глаза глядят. Но я подамся до города и посмотрю, что смогу разузнать.

Однако оказалось, что в такой поездке нет нужды, потому что едва Макинтош приблизился к двери, как в комнату вошел Ванделуп – спокойный и благодушный. При виде миссис Вилльерс, сидевшей в кресле с совершенно больным видом, он остановился как вкопанный.

– Дорогая мадам! – вскричал Гастон расстроенно, подходя к ней. – Что с вами?

– С нею то, – прорычал Макинтош, держась за ручку двери, – что этот дьявол, ее муж, ограбил ее и отобрал самородок!

– Да, и я его убила, – сказала Мадам сквозь зубы.

– Черта с два вы его убили! – удивленно проговорил Ванделуп, садясь. – Или он был самым живым мертвецом, какого я когда-либо видел.

– Что вы имеете в виду? – спросила Мадам, подавшись вперед и стиснув обеими руками подлокотники кресла. – Он… Он жив?

– Конечно, жив, – начал француз. – Я…

Но его остановил крик Селины, госпожа которой в этот момент откинулась в кресле в глубоком обмороке.

Служанка торопливо махнула мужчинам, чтобы те вышли, и пустила в ход самые разные средства, чтобы привести хозяйку в чувство. Средства эти возымели действие, миссис Вилльерс пришла в себя.

Тем временем на улице Ванделуп расспросил Макинтоша об ограблении, а потом, в свою очередь, рассказал о похождениях Вилльерса прошлым вечером.

Селина снова позвала мужчин в дом: Мадам хотела услышать все о своем муже. Они уже хотели войти, когда Гастон повернулся к Макинтошу.

– О, между прочим, – раздосадованно сказал он. – Пьер сегодня не выйдет на работу.

– Это еще почему? – резко спросил шотландец.

– Он пьян, – коротко ответил Ванделуп. – И, скорее всего, пробудет в загуле всю неделю.

– Это мы еще посмотрим, – гневно отозвался Арчи. – Я велел тому старому олуху Твексби дать парню поесть и выпить, но не велел закатывать для него чертовы кутежи!

– Да хозяин тут ни при чем. Это я дал Пьеру денег… Если б я знал, для чего они ему нужны, я бы так не поступил… Но теперь уже поздно.

Макинтош собирался дать резкую отповедь на тему того, как глупо давать деньги такому парню, но Мадам нетерпеливо позвала их, и они оба вошли в комнату.

Лицо миссис Вилльерс было мертвенно-бледным, но решительным, и было ясно, что ей не терпится услышать все. Показав на стул рядом с собой, она сказала Ванделупу:

– Расскажите, что случилось, начиная с того момента, как я рассталась с вами прошлым вечером.

– Клянусь честью, тут немногое можно рассказать, – непринужденно усевшись, ответил француз. – Я попрощался с месье Марчёрстом и мадемуазель Китти и отправился в Балларат.

– Почему же вы не прошли мимо меня? – спросила Мадам, пристально посмотрев на него. – Я ехала медленно.

Гастон выдержал ее испытующий взгляд, ничуть не изменившись в лице.

– Да очень просто, – спокойно сказал он. – Я не отправился обычной дорогой, а пошел в другую сторону, поскольку это был кратчайший путь к месту, где я остановился.

– К «Акации», знаете ли, – вставил Макинтош.

– В отеле я поужинал, – продолжал Ванделуп, – а после пошел в театр. Ваш муж явился ближе к концу представления и сел рядом со мной.

– Он был в порядке? – нетерпеливо спросила миссис Вилльерс.

Француз пожал плечами.

– Я не обращал на него большого внимания, – равнодушно ответил он. – Похоже, ему очень нравилась пьеса. А после, когда мы отправились поужинать вместе с актерами, он налегал на еду слишком усердно для мертвеца. Не думаю, что вам следует беспокоиться, мадам, – ваш муж в полном порядке!

– В какое время вы с ним расстались? – спросила она, помолчав.

– Примерно в двадцать минут двенадцатого. По крайней мере, я добрался до «Акации» часов в двенадцать, а чтобы туда дойти, нужно около двадцати минут. Мсье Вилльерс остался с театральным людом проводить время в свое удовольствие.

«Проводить время в свое удовольствие!» А она-то, считая его мертвым, оплакивала его печальную кончину!.. Это отвратительно. Каким чудовищем должен был быть человек, чтобы совершить преступление – и тут же перейти к развлечениям? Похоже, таким чудовищем и был ее муж, и сейчас миссис Вилльерс чувствовала к нему только растущее отвращение, с крепко стиснутыми руками и сухими глазами слушая рассказ Ванделупа.

– Что ж, – сказал наконец Макинтош, терзая свои скудные волосы, – дьявол присматривает за своими, как написано в Библии, и это дитя Велиала процветает, аки зеленый лавр в полноводье. Но все равно мы вырубим его на корню!

– И как вы собираетесь его рубить? – легкомысленно спросил Ванделуп.

– Бросим в городскую тюрьму за то, что сбежал с самородком! – мстительно ответствовал мистер Макинтош.

– Очень разумное предложение, – одобрительно сказал Гастон, приглаживая усы. – Что скажете, мадам?

Миссис Вилльерс покачала головой.

– Пусть оставит себе добытое нечестным путем, – покорно сказала она. – Теперь, когда он получил, что хотел, может, он оставит меня в покое… Я ничего не буду предпринимать.

– Ничего не будете предпринимать?! – с глубоким возмущением переспросил Арчи. – Позволите этому приятелю Вельзевула сбежать с тремястами унциями золота и ничего не будете предпринимать? Ну уж нет, скажу я вам! О, вы можете сидеть тут, мэм, и сверкать глазами, как гоблин, но не сделаетесь мученицей из-за него. Оставить ему самородок?! Да я прежде увижу его в аду!

Старый шотландец впервые осмелился перечить желаниям Мадам Мидас, и та с изумлением взирала на это непривычное зрелище.

На сей раз Макинтош нашел неожиданного союзника в Ванделупе, который настаивал на том, что Вилльерса следует предать суду.

– Он не только виновен в разбое, мадам, – сказал француз, – он еще и пытался вас убить. И пока ему позволено будет разгуливать на свободе, ваша жизнь будет оставаться под угрозой.

Селина также внесла свою лепту мудрости в виде пословицы:

– Легче предупредить ошибку, чем исправлять ее последствия!

Под этим подразумевалось, что мистера Вилльерса следует запереть в тюрьму и никогда оттуда не выпускать, иначе он попытается выкинуть тот же фокус, когда будет найден следующий большой самородок.

Мадам несколько мгновений размышляла и, видя, что остальные единодушны в своем мнении, согласилась предать Вилльерса суду, но с условием, что сначала нужно написать ему письмо с просьбой отдать самородок. Если негодяй отдаст украденное и пообещает покинуть округ, она не станет больше предпринимать никаких шагов. Но если он откажется, миссис Вилльерс будет преследовать его по всей строгости закона.

Потом Мадам всех отпустила – ей очень хотелось поспать. Ванделуп отправился в офис, чтобы написать упомянутое письмо, в сопровождении Макинтоша, который желал помочь в его составлении.

* * *

Тем временем в Балларате еще одна личность очень интересовалась Вилльерсом, и этот добросердечный джентльмен был не кто иной, как Сливерс.

Вилльерс обычно приходил в офис старика каждое утро и болтал с ним о том о сем – в особенности об участке Пактол. Но нынче утром он не явился, и это крайне рассердило Сливерса. Он решил донести свое раздражение до Вилльерса, как только увидит его.

Старый пройдоха отправился по своим биржевым делам, купил одни акции, продал другие и надул столько людей, сколько смог, после чего вернулся в офис и прождал приятеля весь день, – но тот так и не появился.

Сливерс уже собирался отправиться на его поиски, когда дверь его кабинета настежь распахнулась и в комнату ворвалась высокая худая женщина в запыленном черном платье и отделанной крепом шляпке, криво сидящей на лохматых волосах. Сия леди грохнула по столу Сливерса огромным зонтиком и вопросила, где мистер Вилльерс.

– Не знаю, – злобно огрызнулся старик. – Откуда мне, к дьяволу, знать?!

– Ты мне тут не бранись, маленький одноногий монстр! – заорала мегера, снова саданув зонтиком и подняв огромную тучу пыли, от которой Сливерс расчихался так, что у него чуть не отвалилась голова. – Его всю ночь не было дома, а это ты обучаешь его дурному, распутник с пробковой рукой!

– Его не было дома всю ночь, вот как? – спросил Сливерс, быстро выпрямившись.

Билли, крайне встревоженный манерами костлявой особы, удалился к очагу и попытался спрятаться в трубе.

– Могу я спросить вас, кто вы такая? – спросил старик.

– Можешь! – ответила сердитая леди, скрестив руки на груди и держа зонтик так неуклюже, что чуть не выколола оставшийся глаз Сливерса.

– Ну и кто вы? – ворчливо огрызнулся тот, выждав приемлемое время, но так и не получив ответа.

– Я его домовладелица! – дерзко фыркнув, ответила женщина. – Матильда Чидл мое имя, и мне плевать, кому оно известно!

– Не очень красивое имя, – прорычал старик, стуча по полу деревянной ногой, как делал всегда, когда злился. – Да и сами вы не красавица. С чего это вы вламываетесь в мой офис, как сумасшедшая жирафа?

То был явный намек на рост миссис Чидл.

– Ну, давай, давай! – вызывающе сказала эта милейшая леди. – Я все это уже слыхала и привыкла к таким оскорблениям. Но я буду сидеть тут, пока ты не выложишь, где мой жилец!

И, перейдя от слов к делу, миссис Чидл шлепнулась на стул с таким стуком, что Билли встревоженно завопил:

– Брехня!

– Брехня?! Ах ты, маленький мешок с костями! – заорала миссис Чидл, решив, что это слово проговорил Сливерс. – Не называй меня брехуньей! Но… я и к такому привыкла. С тех пор как мистер Чидл отправился на кладбище, я – одинокая женщина, и меня всегда оскорбляют. О, как же страдают от такого обращения мои нервы…

Последнее она проговорила, увидев на столе бутылку виски и подумав, что может получить глоточек.

Сливерс понял намек. Наполнив стакан виски пополам с водой, он подал его своей посетительнице, и миссис Чидл после многословных неискренних протестов выпила все до последней капли.

– Вилльерс всегда имеет обыкновение являться по вечерам домой? – спросил старик.

– Всегда, – ответила миссис Чидл, – он жил у меня восемнадцать месяцев и ни разу не ночевал вне дома! А если и ночевал, – мрачно добавила она, – мне была известна причина такого непотребства.

– Странно, – задумчиво проговорил Сливерс, уставившись на женщину единственным глазом. – Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера примерно в три часа, – сказала миссис Чидл, печально глядя на дыру в своих хлопчатобумажных перчатках. – Его поведение было самым что ни на есть экстраординарным: он явился домой в необычный час, переоделся из полотняной одежды в темный костюм, немного поел, надел другую шляпу и ушел с тростью под мышкой.

– И с тех пор вы его не видели?

– Ни глазочком, – ответила почтенная леди. – Вы не думаете, что с ним приключилась беда, сэр? Не то чтобы я очень о нем волновалась, о пьяном негодяе, но все-таки он – жилец и должен мне квартирную плату. Просто ума не приложу, что с ним сталось… Разве что он уехал в Мельбурн, не заплатив и оставив мне для отвода глаз свои коробки, набитые кирпичами…

– Я поищу его и, если увижу, пошлю домой, – сказал Сливерс и встал, намекая, что интервью закончено.

– Очень хорошо, если вам не трудно. – Вдова тоже поднялась и поставила пустой стакан на стол. – Пошлите его домой немедленно, и я с ним поговорю. И, может быть, – добавила она, застенчиво взглянув на Сливерса, – вы не прочь проводить меня немножко, ведь я одинока и беззащитна…

– Чушь! – неприветливо ответил старик. – На улицах полно фонарей, а вы достаточно большая, чтобы позаботиться о себе.

Миссис Чидл по-лошадиному фыркнула и в ярости вылетела за дверь, на прощание громко оповестив Сливерса, что он эгоистичный маленький змееныш с пробковым глазом – по этой путанице слов легко было догадаться, какой эффект на добрую леди возымел виски.

После ее ухода Сливерс запер офис и отправился на поиски исчезнувшего Вилльерса. Но, хотя он и обошел весь город, посетив любимые места этого джентльмена (по большей части бары), отыскать Рэндольфа не удалось. И расспросы показали, что весь день его в Балларате никто не видел.

Это так противоречило обычным привычкам мистера Вилльерса, что Сливерс начал испытывать кое-какие подозрения. По дороге домой он все обдумал и пришел к выводу: тут что-то не так.

– Если он не появится завтра, – сказал старик, остановившись на мостовой и обращаясь к уличному фонарю, – я снова отправлюсь на поиски. Если они будут напрасны, заявлю в полицию.

Затем он задумчиво добавил:

– И я не удивлюсь, если полиция посетит Мадам Мидас!

Глава 15

Сливерс ищет улики

Сливерс, озадаченный исчезновением Вилльерса, решил отправиться на поиски улик против Мадам Мидас. Никто, кроме него самого (и, может быть, Билли), не знал, почему он хочет найти такие улики, но мотивы действий Сливерса всегда были настолько загадочны, что даже Сфинксу было бы трудно их разгадать.

Вообще-то, причины, по которым он превратился в детектива, были просты.

Вскоре стало известно, что Мадам Мидас была ограблена мужем, который отобрал у нее знаменитый самородок. Все так негодовали на мистера Вилльерса, что если б этот джентльмен появился на публике, ему не поздоровилось бы. Но само собой, Рэндольф не осмеливался высовываться. Больше того – он просто исчез, и никто не знал, где он. Последним почтенного джентльмена видел Барти Джарпер, который оставил его на углу Лидьярд-стрит и Стурт-стрит: мистер Вилльерс объявил тогда, что собирается домой. Однако миссис Чидл категорически заявила, что не видела его с того самого времени, о котором сообщила Сливерсу. А поскольку миновало уже почти две недели с исчезновения Вилльерса, дело начинало принимать серьезный оборот.

Общепринятым объяснением было то, что он смылся с самородком. Но, поскольку вряд ли можно было избавиться от такого количества золота, не вызывая подозрений, а расследования полиции в Балларате и в Мельбурне оказались тщетными, эта теория начала терять под собой почву.

Вот тогда Сливерс и заявил о себе. Выступив вперед, он туманно намекнул, что Вилльерс нарвался на убийцу и что у некоторых есть причины желать от него избавиться.

То была недвусмысленная инсинуация против Мадам Мидас, но все отказались поверить в такую невероятную историю. Вот почему Сливерс и отправился на поиски улик – чтобы доказать правдивость своих слов.

Семейство Вопплс покинуло Балларат, и новоявленный детектив не смог повидаться с мистером Теодором Вопплсом, в компании которого находился Вилльерс в ночь своего исчезновения. Однако мистер Барти Джарпер еще не отбыл, и Сливерс, желая выудить из него все события той ночи, подстерег сего джентльмена и небрежно спросил, мол, как насчет того, чтобы заглянуть в его офис выпить.

Барти как раз направлялся на вечеринку, которую устраивали под открытым небом в саду, и по сему случаю был обряжен в многоцветный фланелевый костюм; его маленькое белое лицо почти полностью скрывалось под полями огромной соломенной шляпы. Будучи в общительном настроении, он не отказался от приглашения Сливерса, дошагал до пыльного офиса и щедро угостился виски.

– Ну, вздрогнем, старина! – свободно и непринужденно сказал Барти, поднося стакан к губам. – Желаю здравия, и пусть все ваше будет при вас!

Сливерс искренне желал, чтобы все и впрямь оставалось при нем – противный вариант мог означать потерю еще нескольких частей тела, которых у него и так было наперечет. Поэтому он удостоил тост мистера Джарпера отрывистым сиплым смешком, после чего сказал как можно добродушней – а добродушие давалось Сливерсу нелегко:

– Это очень любезно с вашей стороны – прийти и поговорить со стариком вроде меня. Вы такой веселый молодой человек!

Мистер Джарпер скромно признал, что он веселый, но сообщил, что у него имеются определенные долги перед обществом, поэтому он не может долго рассиживаться.

– И такой красивый! – прохрипел старик, подмигивая сидевшему на столе Билли единственным глазом. – Всё при нем, не так ли, Билли?

С этим Билли, однако, не согласился, недоверчиво заметив: «Брехня!»

Мистер Джарпер почувствовал, что его просто захвалили, и скромно покраснел, но понял, что не может вернуть комплименты, не покривив душой, поскольку Сливерс не был красивым, и о нем никак нельзя было сказать, что «всё при нем». Однако Барти решил, что Сливерс очень проницательный человек, с которым стоит потолковать, поэтому приготовился быть любезным и милым.

«Проницательный человек», уяснивший, что его гость падок на лесть, перешел к исчезновению Вилльерса.

– Интересно, что с ним сталось, – небрежно поинтересовался старик, искусно подталкивая бутылку виски к Барти.

– Понятия не имею, – томным изнуренным голосом ответил Джарпер, наливая себе еще янтарного напитка. – Я не видел его с прошлого понедельника.

– А где вы расстались той ночью? – спросил Сливерс.

– На углу Стурт-стрит и Лидьярд-стрит.

– Наверное, было уже поздно?

– Да… Порядком поздно… Думаю, часа два ночи.

– И с тех пор вы ни разу его не видели?

– Ни разочка, – ответил Барти. – Но вас-то почему это заботит?

– Я расскажу об этом после того, как вы ответите на мои вопросы, – грубо заявил старик. – Но расспрашиваю я не из праздного любопытства… А по делу.

Джарпер подумал, что Сливерс очень эксцентричен, но решил ублажить его и уйти при первой же возможности.

– Ну, продолжайте, – сказал молодой человек, попивая виски. – Я отвечу.

– Кто еще был с вами и Вилльерсом в ту ночь?

Вопрос был задан судейским тоном.

– Тот парень, француз, по имени Ванделуп.

– Ванделуп! – удивленно повторил Сливерс. – Да неужто? Какого дьявола он там делал?!

– Развлекался, – холодно ответил Барти. – Он пришел в театр, и Вилльерс представил его мне. Потом мистер Вопплс пригласил нас всех на ужин.

– И вы, конечно же, пошли?

– Еще бы, приятель! За кого вы нас принимаете? – многозначительно подмигнул молодой джентльмен.

– В какое время ушел Ванделуп? – спросил Сливерс, не обращая внимания на эту пантомиму.

– Примерно без двадцати минут двенадцать.

– О! Полагаю, потому, что ему нужно было ехать на Пактол?

– Он не такой дурак, дорогуша. Он остался в городе на всю ночь.

– О! – возбужденно воскликнул старик, барабаня пальцами по столу. – Где он остановился?

– В отеле «Акация».

Сливерс мысленно сделал пометку пойти туда и выяснить, в какое время Ванделуп вернулся в ту ночь домой. Теперь старик заподозрил, что именно француз каким-то образом в ответе за исчезновение Вилльерса.

– И куда, по словам Вилльерса, он собирался после того, как расстался с вами?

– Прямо домой.

– Хм! Что ж, он вообще туда не вернулся!

– Не вернулся? – слегка удивленно переспросил Барти. – Что же с ним сталось? Люди не исчезают загадочным образом без причин.

– Да, но причина есть, – ответил Сливерс, перегнувшись через стол; худые пальцы его единственной руки вцепились в лежащие на столе бумаги.

– О! И в чем, по-вашему, эта причина? – нетвердым голосом спросил Джарпер, позволив своему моноклю выпасть из глаза и отодвигая стул подальше от ужасного старика.

– Убийство! – тонкими губами прошипел тот. – Его убили!

– Господи! – воскликнул Барти, встревоженно вскочив со стула. – Вы заходите слишком далеко, старина!

– Я зайду еще дальше, – ответствовал Сливерс, тоже встав и топая туда-сюда по комнате. – Я собираюсь выяснить, кто это сделал, а потом сотру ее в порошок. Я сверну ей шею, будь она проклята!

– Так это женщина? – спросил молодой джентльмен, который начал уже подумывать об отступлении, потому что Сливерс, с его единственным пылающим глазом и дико размахивающий пробковой рукой, был не самым приятным зрелищем.

Неосторожное замечание привело Сливерса в чувство.

– Вот это я и хочу выяснить, – угрюмо сказал он, вернувшись к стулу. – Будете еще виски?

– Нет, спасибо, – ответил Барти, направляясь к двери. – Я опаздываю на встречу. Та-та-та, старина, надеюсь, вы накроете его – или ее, – в общем, того, кого ищете. Но вообще-то, вы попали пальцем в небо, потому что Вилльерс сбежал с самородком, и это факт, сэр!

И, грациозно помахав рукой, Джарпер вышел, оставив Сливерса в самом скверном расположении духа.

– Ба! Павлин! – вскричал злобный старик, колотя деревянной ногой по столу. – Болван с моноклем в глазу! Безмозглый щенок! Это я-то ошибаюсь?! А вот посмотрим, ты, лавка старьевщика!

Последнее замечание было выпадом против живописного наряда Барти.

– Я вызнал у тебя все, что хотел, и выслежу ее, и брошу ее в тюрьму, и ее повесят… Повесят, и она будет болтаться, пока не станет мертвее мертвого!

Дав выход столь милым чувствам, Сливерс надел шляпу, взял трость и вышел из офиса, но сперва подождал, когда Билли, увидавший его намерения, заберется на свое обычное место на плече старика.

Итак, Сливерс с какаду на плече затопал по улице, смахивая на подпорченную версию Робинзона Крузо, и направился к отелю «Акация».

– Если б Вилльерс захотел избавиться от самородка, – рассуждал сам с собой старик, упорно ковыляя вперед, – он бы пришел ко мне, потому как знал – я буду держать язык за зубами и не стану распускать слухи. Что ж, он ко мне не пришел, а больше ему прийти было не к кому. Его искали по всему Мельбурну и не смогли найти. Он не может прятаться, не подав мне весточки, значит, остается единственное объяснение – его убили. Но не из-за золота, о господи, нет! Потому что никто не знал, что у него есть золото. Кто же хотел убрать его с дороги? Его жена. Ее что-нибудь остановило бы? Будь я проклят, если да!.. Итак, это ее работа. Единственный вопрос – сделала она это самолично или чужими руками. Я бы сказал – чужими руками, потому что она слишком щепетильна, чтобы сделать это самой. Кого бы она выбрала для такого дела? Ванделупа! А почему? Да потому, что этот французишка не отказался бы жениться на ней ради ее денег. Да, я уверен, что убил он! Против него многое говорит: он всю ночь пробыл в городе, чего никогда не делал раньше; он ушел с ужина без четверти двенадцать, чтобы избежать подозрений; он дождался, пока Вилльерс выйдет в два часа ночи, – и прикончил его. Ага! Красавчик-франт! – злобно вскричал Сливерс, внезапно остановившись и грозя палкой воображаемому Ванделупу. – Я тебя прижал! И я выдавлю из тебя жизнь! И из нее тоже, если смогу!

И, полный этой добродушной решимости, Сливерс возобновил путь.

Доводы его выглядели правдоподобно, и все же в них было слишком много изъянов. Но Сливерс не остановился, чтобы поразмыслить, – им двигала злоба к Мадам Мидас. Старик упрямо шагал вперед, прокручивая в голове все это дело, и к тому времени, как добрался до отеля «Акация», окончательно убедил себя, что Вилльерс мертв и что Ванделуп убил его по наущению миссис Вилльерс.

Сливерс нашел мисс Твексби, которая с самым раздраженным видом сидела в баре. Для любого, беседовавшего с нею в тот день, выражение ее лица было веским поводом ей не перечить. Но Сливерс был не менее раздражительным, чем мисс Твексби, и не боялся ни бога, ни людей – а уж тем более женщин! – поэтому тут же взял ее в оборот.

– Где ваш отец? – резко спросил он, опершись на трость и пристально уставившись в кислое лицо честной Марты.

– Спит! – огрызнулась девица, мотнув головой в сторону гостиной. И крайне пренебрежительно добавила: – А вам чего надо?

– Прежде всего – немного вежливости, – грубо ответил Сливерс, садясь на скамью, тянувшуюся вдоль стены.

Теперь его деревянная нога торчала вперед, и Билли, спустившись с плеча старика, воспользовался этой ногой как насестом, с которого принялся распекать Марту.

– Вы мерзкий старый бесстыдник, – злобно сказала мисс Твексби; нос ее покраснел от еле сдерживаемых чувств. – Проваливайте и забирайте своего безбожного попугая, не то я разбужу па!

– Он вас за это не поблагодарит, – холодно ответил старик. – Я заглянул, чтобы поговорить с ним по поводу некоторых новых акций, только что появившихся на рынке. Если вы не будете обращаться со мной уважительнее, я уйду, и он лишится хорошей сделки!

Надо сказать, мисс Твексби знала, что Сливерс нередко ведет дела с ее отцом и, кроме того, имеет влияние на биржевом рынке. Поэтому она сомневалась, что будет дипломатичным зайти слишком далеко. Отложив свою ярость на будущее, когда ее можно будет откупорить без потерь, она любезно осведомилась у Сливерса, что ему будет угодно.

– Виски, – отрывисто сказал старик, положив подбородок на трость и следя за ее движениями единственным глазом. – Я вот что говорю…

– Ну? – спросила мисс Твексби, выходя из-за стойки бара со стаканом и бутылкой виски. – Что вы говорите?

– Как там красавчик-француз? – спросил Сливерс, наливая себе спиртного и бесстыдно подмигивая ей.

– А я почем знаю? – сердито огрызнулась Марта. – Он явился сюда повидаться со своим другом, а потом уехал, не сказав и пары слов на прощанье. Милый у него дружок! – разгневанно добавила она. – Проторчал тут почти две недели и все это время пил. Эдак он допьется до белой горячки!

– Кто допьется? – спросил Сливерс, отхлебывая виски с водой.

– Да тот второй француз! – ответствовала девица, занимая свое место за стойкой. – Питер или как там его… Низенький зловещий негодяй, сплошная борода, безъязыкий и пьет, как печь для обжига извести!

– А, тот немой…

Мисс Твексби кивнула.

– Он самый, – торжествующе сказала она. – Проторчал тут целых две недели.

– Кажется, вы сказали – он пьет, – вежливо заметил старик.

Марта презрительно засмеялась и вытащила шитье.

– Еще бы! – Она мотнула головой. – Целыми днями только и делает, что пьет и гоняется за людьми с ножом.

– Опасный субъект, – заметил Сливерс, серьезно качая головой. – А почему вы от него не избавитесь?

– Так мы и избавляемся, – сказала мисс Твексби, откусывая нить так, будто ей хотелось, чтобы вместо нити была голова Пьера. – Послезавтра он отправляется в Мельбурн!

Сливерс уже был сыт разговорами о Пьере и перешел прямиком к цели своего визита.

– Этот Ванделуп… – начал он.

– Ну? – сказала мисс Твексби, позволив своей работе упасть с колен.

– В какое время он пришел домой в ту ночь, когда здесь остановился?

– В двенадцать.

– Да бросьте! – сказал Сливерс. – Вы имеете в виду – в три часа.

– Нет, не имею, – негодующе ответила Марта. – Эдак вы еще скажете, что я не умею отличить один час от другого.

– А потом вышел снова?

– Нет, отправился в постель.

Это полностью уничтожало теорию Сливерса: если Ванделуп отправился в постель в двенадцать, он никак не мог убить Вилльерса почти в миле отсюда в два часа ночи. Старик был озадачен, а после его осенило: может, это сделал немой?

– А тот, второй, тоже пробыл тут всю ночь?

Мисс Твексби кивнула.

– Оба ночевали в одной и той же комнате.

– В какое время пришел немой парень?

– В половине десятого.

Еще один удар для Сливерса. Итак, это не мог быть Пьер.

– Пришел и отправился в постель?

– Прямехонько.

– И не выходил потом из отеля?

– Конечно нет, – нетерпеливо ответила девица. – Вы что, держите меня за дуру? Никто отсюда не выходит и никто не входит сюда без моего ведома! Немой дьявол отправился в постель в половине десятого, а мистер Ванделуп – в полпервого, и ни один из них не выходил из комнаты до утра.

– А почем вы знаете, что Ванделуп был тут именно в двенадцать? – спросил Сливерс, все еще не убежденный до конца.

– Пропади вы пропадом, да на что он вам сдался? – раздраженно ответствовала мисс Твексби. – Я сама его впустила!

Это явно закрыло тему, и, ужасно недовольный, Сливерс поднялся, потревожив Билли, оказавшегося на полу.

– Дьявол! – завопил Билли, упав. – О, моя драгоценная мама! Дьявол, дьявол, дьявол… Ты лжец! Бендиго и Балларат! Балларат и Бендиго! Брехня!

Выдав скороговоркой солидную часть своего словарного запаса, он утих и позволил Сливерсу поднять себя с пола, чтобы отправиться домой.

– Милая парочка, – мрачно заметила Марта, посмотрев на них. – Хотела бы я задать вам взбучку… Вы не останетесь повидаться с па? – закричала она вслед Сливерсу.

– Я приду завтра, – сердито ответил старик, злой как черт. И, понизив голос, заметил себе под нос: – Хотел бы я посадить эту ведьму в чайную чашку и раздавить ее!..

Сливерс молча топал домой, не переставая размышлять. И лишь вернувшись в офис, огласил свои мысли вслух.

– Это не мог сделать ни один из французов, – сказал он, разжигая трубку. – Наверное, она проделала это собственноручно.

Глава 16

Макинтош высказывает, что у него на уме

Миссис Вилльерс далеко не сразу оправилась от потрясения после столкновения с мужем. Удар по голове оказался серьезнее, чем казалось поначалу, и Селина сочла за лучшее вызвать доктора. Поэтому Арчи отправился в Балларат и вернулся с доктором Голлипеком – эксцентричным практикующим врачом, чьи причуды служили темой для разговоров в городе.

Доктор Голлипек был высоким и худым; в его облике чудилось нечто незавершенное, как будто Природа по какому-то внезапному капризу утащила из музея неполный скелет и в спешке задрапировала его пергаментом. Доктор одевался в тускло-черное, ходил с длинным белым зонтиком и изучал мир сквозь большие очки. Одежда его постоянно расстегивалась, потому что он явно презирал пуговицы и предпочитал вместо них булавки, которые вечно царапали его руки сквозь выцветшие хлопчатобумажные перчатки. Говорил доктор очень мало и был увлечен созданием глубокого труда «Искусство отравления – от Борджиа до Бренвилье[37]».

Селину не очень впечатлила его внешность, и про себя она решила, что хорошая стирка и несколько пуговиц сотворили бы с обликом доктора чудеса. Однако Голлипек вскоре подтвердил пословицу, что внешность бывает обманчива (как впоследствии Селина заметила Арчи), и вернул Мадам Мидас здоровье в удивительно короткий срок.

Теперь миссис Вилльерс чувствовала себя хорошо и, сидя в кресле у окна, мечтательно созерцала пейзаж. Она думала о муже, о том, что тот выкинет в следующий раз, чтобы ей досадить. Но все же Мадам Мидас осмеливалась надеяться (и желала всей душой), что, завладев самородком, он оставит ее в покое.

Мадам знала, что Рэндольф не появлялся в Балларате с роковой ночи нападения на нее, но полагала, что он просто прячется, выжидая время, когда минует шторм и можно будет спокойно наслаждаться нечестно приобретенным добром. Письмо, в котором его просили отдать самородок и уехать, грозя в противном случае судебным преследованием, было отправлено на съемную квартиру Вилльерса, но так и осталось нераспечатанным.

Проходили недели, письма на имя мистера Вилльерса уже лежали горой, а он все не появлялся. Жив ли он? А если мертв, почему не нашли его тело?

И Макинтош, и Сливерс приходили в полицию в связи с этим делом: один – требуя разыскать самородок, другой – движимый ожесточенной враждебностью к Мадам Мидас.

Полиция осталась глуха к намекам Сливерса на то, что жена Вилльерса знает больше, чем говорит. Полицейские заверили старика, что провели расследование и, согласно показаниям Селины и Макинтоша, Мадам Мидас находилась дома с половины десятого той ночью, когда Вилльерс был жив и, по словам мистера Джарпера, пребывал в Балларате до двух часов пополуночи.

Итак, потерпев поражение со всех сторон в попытках впутать миссис Вилльерс в дело исчезновения ее мужа, Сливерс отступил в свой офис, где провел много часов, кляня при поддержке безбожного какаду свое невезенье и отсутствующего Вилльерса.

Что же касается мистера Ванделупа, тот был неутомим в своих попытках отыскать Вилльерса, «правдиво» заявляя, что никогда не сможет должным образом отплатить Мадам Мидас за ее доброту и хочет сделать все от него зависящее, чтобы наказать ее жестокого мужа.

Но, несмотря на все эти усилия, местонахождение мистера Рэндольфа Вилльерса осталось неизвестным. В конце концов все отчаялись и бросили попытки его найти. Вилльерс бесследно исчез, и самородок исчез вместе с ним. Где пребывает муж Мадам Мидас, чем он сейчас занимается, так и осталось загадкой.

Одним из результатов недомогания хозяйки Пактола было то, что мистер Ванделуп познакомился с доктором Голлипеком. Хотя эти двое были полной противоположностью друг другу и по характеру, и по внешности, их сближало общее увлечение, а именно – токсикология, наука, изучению которой эксцентричный старик посвятил всю свою жизнь. Доктор обнаружил в Ванделупе родственную душу, потому что молодой француз питал удивительную любовь к этому жуткому предмету. Но эти двое преследовали совершенно разные цели. Голлипека влекла к изучению ядов чистая любовь к научному предмету; Гастон же хотел раскрыть секреты токсикологии ради собственных целей, каких угодно, только не бескорыстных.

Однажды, утомленный тупой рутиной канцелярской работы, Ванделуп прогуливался по лугам в окрестностях Пактола и увидел доктора Голлипека, который тащился по пыльной белой дороге от железнодорожной станции.

– Добрый день, мсье Эскулап! – весело сказал Ванделуп, приблизившись к старику. – Идете навестить нашу общую добрую знакомую?

Голлипек, всегда скупой на слова, только кивнул и молча зашагал дальше. Француз уже привык к причудам этого человека, и такой ответ его вовсе не оскорбил. Гастон снова надел на свою светловолосую голову соломенную шляпу и пошел рядом с доктором, продолжая оживленно говорить:

– Ах, дорогой друг, каковы успехи в написании вашего великого труда?

– Капитальные, – ответил доктор с самодовольной улыбкой. – Только что закончил главу «Екатерина Медичи». Изумительная женщина, сэр, настоящая госпожа искусства отравления!

– Хм, – задумчиво проговорил Ванделуп, зажигая сигарету, – тут я с вами не согласен. Все яды для нее составлял Руджери, так называемый астролог. Екатерина, конечно, имела власть, но наука принадлежала Руджери. Должен сказать, весьма честное разделение труда, помогающее избавляться от людей… Но что это у вас такое?

Гастон кивнул на большую книгу, которую Голлипек нес под мышкой.

– Это для вас, – ответил доктор, медленно вынимая книгу, из-за чего у него расстегнулась очередная пуговица. – Совершенно новая работа по токсикологии.

– Спасибо. – Ванделуп взял тяжелый том и взглянул на название. – Я вижу, издано во Франции! Наверняка интересная литература.

Книга называлась «Les Empoisonneurs d’Aujourd’hui, par MM. Prevol et Lebrun»[38] и вышла недавно – в прошлом году. Небрежно переворачивая листы, француз заметил знакомое имя. Он слегка улыбнулся, закрыл книгу, сунул ее под мышку и, продолжая улыбаться, повернулся к своему спутнику, который пристально смотрел на него.

– Я с огромным удовольствием прочитаю эту книгу, – заверил Ванделуп.

Доктор Голлипек кивнул и хрипло, клокочуще засмеялся.

– Я так и думал, – ответил он, бросив на француза еще один острый взгляд. – Вы очень умный человек, друг мой.

Ванделуп ответил на комплимент поклоном и мысленно спросил себя – что именно имел в виду старик? Однако Гастон никогда не терялся с ответом, поэтому снова повернулся к Голлипеку с небрежной улыбкой на красивых губах.

– Очень любезно с вашей стороны быть обо мне столь высокого мнения, – сказал он, хладнокровно стряхивая мизинцем пепел с сигареты. – Но почему вы делаете мне такой комплимент?

Голлипек ответил на вопрос вопросом.

– Почему вам так нравится токсикология? – отрывисто спросил он, шаркая ногами по длинной серой траве, чтобы стряхнуть пыль с неуклюжих, плохо начищенных ботинок.

Ванделуп пожал плечами.

– С ее помощью я убиваю время, – беспечно сказал он. – Вот и всё. Устаешь даже от работы в офисе, какой бы захватывающей она ни была… Вот и приходится выбирать тему для развлечения.

– Интересный выбор для молодого человека, – сухо заметил доктор.

– Природа не кроит всех людей по одному шаблону, – ответил мистер Ванделуп. – А мое увлечение токсикологией имеет, по крайней мере, очарование новизны.

Голлипек снова внимательно посмотрел на молодого француза.

– Надеюсь, вы получите удовольствие от книги, – бросил он и исчез в доме.

Как только доктор скрылся из виду, насмешливая улыбка, столь обычная для Ванделупа, поблекла, и лицо его приняло задумчивое выражение. Он открыл книгу и стал быстро перелистывать страницы, но не нашел того, что искал. С тревожным смешком Гастон шумно захлопнул том и снова сунул его под мышку.

«Он – загадка, – подумал француз, имея в виду доктора. – Но он не может ничего подозревать. Возможно, то дело и описано в книге, но вряд ли этот человек с варварским именем может связать Гастона Ванделупа из Балларата с Октавом Броларом из Парижа».

На лицо Ванделупа вернулось обычное веселое выражение, и, отбросив недокуренную сигарету, он вошел в дом.

Мадам Мидас сидела в кресле у окна; вид у нее был бледный и больной. Арчи возбужденно расхаживал взад-вперед, разглагольствуя с резким шотландским акцентом. Что же касается доктора Голлипека, сей эксцентричный индивидуум стоял перед очагом, выглядя еще более неряшливо, чем обычно, и рассеянно сушил над огнем свой цветной носовой платок. Селина в соседней комнате готовила питье для Мадам Мидас и, когда Ванделуп шагнул в комнату, как раз вернулась с готовым напитком.

– Добрый день, мадам, – сказал француз, подойдя к столу и кладя на него шляпу и книгу. – Как вы себя сегодня чувствуете?

– Лучше, намного лучше, спасибо, – со слабой улыбкой ответила миссис Вилльерс. – Доктор заверяет, что через неделю я буду совершенно здорова.

– Конечно, при условии идеального отдыха и покоя, – вмешался Голлипек, садясь и расстилая платок на коленях.

– Каковые мадам, похоже, вряд ли получит, – сухо заметил Ванделуп, взглянув на Макинтоша, который продолжал расхаживать по комнате с выражением ярости на суровом лице.

– Так и есть! – ответил шотландец, остановившись перед Ванделупом и смерив его презрительным взглядом. – Я прекрасно знаю, чего вы на меня вызверяетесь! Ну, так знаете, что со мной такое?

– Не будучи облечен вашим доверием, – усевшись, учтиво ответил Гастон, – вряд ли я могу утверждать, что знаю.

– Да дело в вашем Питере! – фыркнул Арчи. – В бедном проклятущем некрещеном выродке Сатаны!

– Арчи! – довольно сурово вмешалась Мадам.

– Прошу прощеньица, мэм, – сказал Макинтош, повернувшись к ней с кислым выражением лица. – Но как только речь зайдет об этом парне, Питере, так Господь все время заставляет мой язык браниться. А как подумаю об этой деревенщине – руки так и чешутся задать ему таску!

– А что он такое натворил? – хладнокровно спросил Ванделуп. – Он теперь в таком состоянии, что я давно ожидаю что-нибудь про него услышать.

– Что натворил? А вот что! – гневно выпалил Арчи. – Я отправился в отель, чтобы велеть парню вернуться на рудник. Но не в том он был виде, чтобы с ним разговаривал христианин!

– В таком случае жаль, что вы с ним все-таки поговорили, – не моргнув глазом, спокойно отозвался француз.

– Я вошел в комнату, – возбужденно продолжал старый шотландец, не обратив внимания на замечание Ванделупа, – а этот дьявол бросился на меня с кинжалом! Он вспорол бы мне глотку, но я сообразил выскочить, захлопнуть дверь и повернуть ключ в замке. Давай скажи – цивилизованный парень может так себя вести?!

– Вообще-то, мистер Ванделуп, – тихо проговорила Мадам, – Арчи настолько раздражен подобным поведением, что не хочет, чтобы Лемар возвращался на работу.

– Бог ты мой, а как же иначе! – вскричал Макинтош, вытирая голову носовым платком. – Представляю себе это отродье Велиала в утробе земли! Боже! Да у меня кровь стынет в жилах, как подумаю о кровожадном язычнике!

Для Ванделупа это было доброй вестью. Ему не терпелось отделаться от Пьера, который был для него обузой. А вот теперь подворачивалась возможность отослать его, не выказывая в открытую желания от него избавиться. Но, поскольку Гастон был дипломатичным молодым человеком, он не позволил себе выразить свое удовлетворение. Вместо этого, откинувшись на спинку стула, француз спокойно спросил:

– А не слишком ли вы строги к нему? Он просто напился и скоро придет в норму.

– А я говорю, что не приму его обратно! – твердо заявил Арчи. – Знаю я этих чужеземных парней – сплошное бунтовство и беспорядок. Я не буду чувствовать себя на руднике спокойно, если тот дьявол будет шастать внизу со своим кинжалом!

– Я тоже думаю, что Пьер должен уехать, – сказала Мадам, тревожно глядя на Гастона. – Но если вы, мистер Ванделуп, не хотите с ним расставаться…

– Он мне не нужен, – торопливо ответил француз. – Как я уже говорил, он был всего лишь одним из моряков на судне, на котором я потерпел крушение. Он последовал за мною, поскольку я был его единственным другом, но теперь у него есть деньги… По крайней мере, он должен получить приличную заработную плату.

– Сорок фунтов, – вставил Арчи.

– Поэтому я думаю, что для него лучше всего будет отправиться в Мельбурн и попытаться вернуться во Францию.

– А вы, мистер Ванделуп? – спросил доктор Голлипек, который с большим интересом слушал молодого француза. – Вы не желаете уехать во Францию?

Гастон встал со стула и, взяв свою шляпу и книгу, невозмутимо повернулся к доктору.

– Мой дорогой мсье, – сказал он, непринужденно прислонившись к стене, – я покинул Францию, чтобы повидать мир. Поэтому, пока я его не повидаю, мне вряд ли стоит возвращаться.

– Никогда не озирайся назад, возложивши руку свою на плуг[39], – своевременно вставила Селина, и Ванделуп поклонился ей в знак благодарности.

– Мадемуазель зрит в самый корень вопроса, – с очаровательной улыбкой негромко сказал он. – Австралия – мой плуг, и я не сниму с него руку, пока не закончу все дела здесь.

– Но этот дьявол Питер!.. – нетерпеливо напомнил шотландец.

– Если позволите, мадам, – сказал Ванделуп, – я выпишу ему чек на некую сумму, а вы его подпишете. Завтра я отправлюсь в Балларат и провожу его в Мельбурн. Предлагаю купить ему сундук и кое-какую одежду, поскольку он явно не способен купить все это сам.

– У вас доброе сердце, мистер Ванделуп, – ответила Мадам, кивком изъявив свое согласие.

Доктор сдавленно засмеялся, но, поскольку он был крайне эксцентричным индивидуумом, никто не обратил на это внимания.

– Пойдемте, месье, – сказал Макинтошу Гастон, направившись к двери. – Давайте заглянем в офис и поглядим, сколько причитается моему другу.

И, поклонившись Мадам, он ушел.

– Потрясающий друг, – пробормотал Арчи, следуя за ним.

– Какого тот и заслуживает, – ответил услышавший это доктор Голлипек.

Шотландец одобрительно посмотрел на него, кивнул и вышел вслед за французом, но миссис Вилльерс, любопытная, как все женщины, спросила доктора, что он имел в виду.

Ответ был своеобразным.

– Наш друг, – сказал доктор, кладя носовой платок в карман и хватая свою старую засаленную шляпу, – наш друг верит в самую главную величину на земле.

– А какая величина на земле самая главная? – непонимающе спросила Мадам.

– Он сам, – ответил эскулап и поспешно ушел, оставив на полу на память о своем визите две пуговицы и несколько булавок.

Глава 17

Лучшие друзья вынуждены расстаться

В единении – сила. И если б только доктор Голлипек встретился со Сливерсом и высказал ему свое истинное мнение о Ванделупе, умного молодого человека наверняка встревожило бы, какую большую часть его прошлого можно узнать, просто сложив два и два. Но, к счастью для Гастона, эти два джентльмена никогда не встречались, и Голлипек пришел к заключению, что не может обнаружить в поступках Ванделупа ничего предосудительного. И все же доктор ему не доверял и решил следить за его действиями. На такие подозрения его навело любопытное сходство внешности молодого француза и преступника, описанного в «Les Empoisonneurs d’Aujourd’hui». В книге говорилось, что этого преступника конвоировали в Новую Каледонию за то, что он отравил свою любовницу.

Однако подозрения были смутными и расплывчатыми, поэтому доктор Голлипек, вернувшись домой, принял вышеназванное решение: он будет наблюдать за Ванделупом. После чего, выбросив Гастона из головы, доктор приступил к изучению своего любимого предмета.

Тем временем мистер Ванделуп спал сном праведника, а на следующее утро, расспросив Мадам Мидас о ее здоровье – такими расспросами он никогда не пренебрегал, – отправился в Балларат на поиски Пьера.

Когда Гастон явился в отель «Акация», мисс Твексби встретила его негодующим молчанием. Сообразительная девица начала считать обворожительного француза человеком, который болтает много, но все впустую. Он был достаточно дерзок, чтобы завоевать ее девственное сердце, а потом разбить его, поэтому мисс Твексби решила, что умнее всего будет держать негодяя на расстоянии. Поэтому солнечные улыбки Ванделупа и его веселые шутки не вызвали у честной Марты никакого отклика – она молча сидела в баре с видом раздраженного сфинкса.

– Мой друг Пьер здесь? – спросил Ванделуп, облокотившись на стойку и нежно глядя на мисс Твексби.

Эта леди холодно объявила, что здесь, а еще – что он торчит здесь уже две недели, что она сыта им по горло и будет благодарна мистеру Ванделупу, если тот уберет своего приятеля с глаз ее долой. Все это очень развлекло Гастона, который продолжал дерзко улыбаться кислоокой девице.

– Вы не могли бы пойти и передать ему, что я хочу с ним повидаться? – спросил он.

– Я?! – пронзительно взвизгнула Марта, резко выпрямившись за стойкой и уподобившись чертику, выскочившему из табакерки. – Нет, не пойду! Когда я в последний раз его видела, он чуть не порезал меня ножом, как сандвич с ветчиной. Я не коврига хлеба, – яростно продолжала мисс Твексби, – чтобы меня нарезаˊли! Я не подушечка для булавок, чтобы в меня тыкали острыми штуками! Поэтому, если вам нужен труп, ступайте наверх сами!

– Не думаю, что он меня тронет, – спокойно ответил Ванделуп, направляясь к двери, которая вела в спальню Пьера. – Боюсь, у вас с ним было много проблем, но сегодня же вечером он отправится в Мельбурн, так что все будет в порядке.

– А счет? – тревожно спросила мисс Твексби.

– Я оплачу, – заверил француз.

Девица уже собиралась сказать, что он очень щедр, но удержалась от комплимента, когда Ванделуп добавил:

– Его собственными деньгами.

Гастону не удалось убедить Пьера отправиться вместе с ним покупать одежду – немой лежал на кровати, упрямо отказываясь покинуть комнату. Однако он угрюмо уступил, когда ему сказали, что он уезжает в Мельбурн.

Итак, Ванделуп, для начала завладев ножом Пьера, покинул комнату и запер за собой дверь. Он отдал нож на хранение мисс Твексби и двинулся за покупками. Гастон приобрел для своего товарища по кораблекрушению сундучок и кое-какую одежду, потратив на это фунтов десять, и нанял кеб; кебмену было велено прибыть к отелю «Акация» в семь часов, чтобы забрать там сундук и его владельца и отвезти на станцию.

После этого, желая вознаградить себя за исполненный долг, Ванделуп съел отменный ланч, выпил небольшую бутылку вина и расплатился за это деньгами Пьера. После трапезы он купил лучшую сигару, выпил бокал шартреза и, отдохнув в общей комнате отеля, отправился на прогулку, собираясь заглянуть к Сливерсу и доктору Голлипеку. Вообще-то, Гастон готов был заняться чем угодно, лишь бы убить время в ожидании того часа, когда нужно будет зайти за Пьером и отвезти его на железнодорожную станцию.

Ванделуп медленно двинулся по Стурт-стрит, а поскольку день был очень теплым, решил отправиться к озеру Вендури, находившемуся в верхней части города – возможно, у воды будет прохладнее. Вместо бодрящего тепла ясного летнего дня стояла тягостная жара, хотя солнце и скрылось за огромными грядами мрачных туч. Похоже, вскоре над городом должна была разразиться гроза.

Даже Ванделуп, обычно полный жизни и бодрости, почувствовал тяжелое действие гнетущей атмосферы. К тому времени, как француз дошагал до озера, он порядком устал и так обрадовался, что добрался до цели, что присел на одну из скамей отдохнуть.

Озеро под черным небом было тускло-свинцовым. Стояло полное безветрие, вода была совершенно неподвижной и даже деревья вокруг застыли – ни единого дуновения ветерка не шевелило их листья. Слышалось лишь кваканье лягушек в тростниках да пронзительные крики детей, играющих на зеленой лужайке. Время от времени по воде легко скользил пароход, смахивающий на детскую заводную игрушку. Увидев, что один из таких пароходиков подошел к маленькому пирсу, Ванделуп представил, как сейчас появится человек, который вставит огромный ключ в его водяные колеса и снова его заведет.

На одном из сидений пароходика Гастон заметил небольшую фигурку в белом. Он узнал Китти и, когда она оказалась на берегу, не спеша подошел к ней.

Девушка смотрела в землю, протыкая зонтиком дырки в топком дерне. Ванделуп был уже совсем рядом, когда она рассеянно подняла взгляд. С радостным криком девушка порывисто обхватила Гастона руками за шею и дважды поцеловала.

– Я не видела тебя целую вечность! – сказала Китти, вкладывая свою ручку в его руку, когда они уселись на скамью. – Я только что приехала сюда на недельку и не думала, что встречу тебя.

– Я знаю – наша встреча была чистой случайностью, – ответил француз, лениво откидываясь на спинку скамьи. – Но от этого она не менее приятна.

– О нет! – Китти серьезно покачала головой. – Неожиданные встречи всегда приятнее тех, к которым готовишься заранее, потому что в них никогда не разочаровываешься!

– Так гласит твой жизненный опыт? – спросил ее возлюбленный; судя по улыбке, замечание девушки его позабавило. – Он вытащил портсигар и добавил: – Что ж, полагаю, моей наградой за случайное присутствие здесь будет то, что ты зажжешь для меня сигарету.

Китти, конечно же, с восторгом взяла портсигар, в то время как мистер Ванделуп заложил руки за голову и задумчиво уставился в затянутое тучами небо.

Девушка вынула из портсигара сигарету, зажала ее в хорошеньких губках и, добыв спички из другого кармана своего возлюбленного, зажгла сигарету, не без сильного кашля и милого смущения. Наконец она справилась с задачей, наклонилась к Гастону и вложила сигарету ему в рот, одновременно его поцеловав.

– Если бы па знал, что я сейчас сделала, он умер бы от ужаса, – сказала она, глубокомысленно кивая.

– Невелика потеря, – лениво отозвался Ванделуп, глядя из-под ресниц на ее хорошенькое личико. – У твоего отца множество недостатков, дорогая.

– О, «Избранные» считают его совершенством, – мудро заметила Китти.

– С их точки зрения, может, так и есть, – Гастон слегка ухмыльнулся. – Но он явно не относится к людям, склонным к буйному веселью.

– Ну, да… Он довольно мрачный, – с сомнением согласилась девушка.

– Тебе бы не хотелось оставить его и вести более веселую жизнь? – хитро спросил Ванделуп. – В Мельбурне, например.

Китти посмотрела на него почти испуганно.

– Я… Я не знаю, – с запинкой сказала она, опустив глаза.

– Но яˊ знаю, Крошка, – прошептал Гастон, обхватив ее за талию. – Тебе хотелось бы отправиться со мной.

– А ты что, уезжаешь? – расстроенно вскричала Китти.

Ванделуп кивнул.

– Я ведь уже говорил об этом раньше, – сказал он, небрежно стряхивая сигаретный пепел с жилета.

– Да, но я не думала, что ты всерьез.

– Я никогда не говорю впустую, – ответил Гастон, приготовившись солгать. – И я получил из Франции письма с деньгами, поэтому собираюсь оставить Пактол.

– А я? – со слезами спросила Китти.

– Это зависит от тебя самой, Крошка, – быстро сказал француз, прижав ее горящую щеку к своей щеке. – Твой отец никогда не согласится на наш брак, и я не смогу забрать тебя из Балларата, не возбуждая подозрений, поэтому…

– Да? – спросила девушка, нетерпеливо глядя на него.

– Ты должна убежать, – прошептал он с ласковой улыбкой.

– Одна?

– На какое-то время – да. – Ванделуп отбросил сигарету. – Послушай… На следующей неделе ты должна будешь встретиться со мной здесь. Я дам тебе денег, которых тебе хватит, чтобы некоторое время прожить в Мельбурне. После нашей встречи тебе следует немедленно покинуть Балларат и ждать меня в отеле «Лютик», на Гертруда-стрит, Карлтон, понимаешь?

– Да, – взволнованно, нетвердым голосом ответила Китти. – Я… Я понимаю.

– И ты придешь? – тревожно спросил Гастон, пристально глядя на нее и сжимая маленькую ручку, которую держал в своей.

Девушка как раз хотела ответить, как вдруг до них донесся низкий рокот грома, словно предупреждая, что она собирается сделать роковой шаг. Китти отшатнулась, в ужасе высвободившись из объятий возлюбленного.

– Нет! Нет! Нет! – вскрикнула она почти истерично, пытаясь вырваться из его рук. – Я не могу! Это говорит Бог!

– Ба! – издевательски ухмыльнулся Ванделуп; его красивое лицо стало злым. – Он говорит слишком невнятно, чтобы мы догадались, что Он имеет в виду. Чего ты боишься? Я присоединюсь к тебе в Мельбурне через две или три недели, и тогда мы поженимся.

– Но мой отец… – прошептала она, конвульсивно сжимая руки.

– Ну, а что он? – холодно спросил француз. – Он слишком занят своей религией, чтобы по тебе скучать. Он никогда не узнает, где именно в Мельбурне ты живешь, а к тому времени, как узнает, ты уже будешь моей женой. Ну же, – искусительно прошептал он ей на ухо, как будто боялся быть услышанным, – ты должна согласиться. Скажи «да», Крошка, скажи «да»!

Китти почувствовала на своей щеке его дыхание; скорее почувствовала, чем увидела блеск его изумительных глаз, который бросил ее в дрожь. И, совершенно измученная непреодолимой нервной силой этого человека, сдалась.

– Да, – прошептала она, вцепившись в него с сильно бьющимся сердцем и пересохшими губами. – Я поеду!

Потом дало о себе знать непосильное напряжение, и, заливаясь слезами, девушка бросилась ему на грудь.

Гастон дал ей некоторое время тихо поплакать, довольный, что добился своего, и зная, что она вскоре оправится.

Наконец Китти успокоилась, вытерла глаза и встала, слабая и измученная, как после бессонной ночи. Сейчас она не была похожа на влюбленную девушку, потому что ее религиозное воспитание восставало против поступков, которые, как она знала, были неправильными. В душе ее природный инстинкт боролся с привитыми принципами; и, поскольку природа всегда сильнее заповедей, природа победила.

– Моя дорогая Крошка, – сказал Ванделуп, тоже встав и поцеловав ее в белую щеку, – теперь ты должна пойти домой и немного поспать, это пойдет тебе на пользу.

– А ты? – тихо спросила Китти, когда они медленно зашагали бок о бок.

– О, я собираюсь в отель «Акация», – беспечно отозвался Гастон. – Надо позаботиться о том, чтобы мой друг Пьер отбыл в Мельбурн.

Француз всеми силами старался развлечь Китти по дороге к городу, и ему настолько хорошо это удалось, что, когда они добрались до Лидьярд-стрит, девушка уже превесело смеялась.

Они расстались у скрещения железнодорожных путей, и Китти бодро зашагала по белой пыльной дороге к Черному Холму, а месье Ванделуп не спеша пошел по улице к отелю «Акация».

Прибыв туда, он обнаружил, что сундучок Пьера уже доставлен и стоит около его дверей, но никто не набрался храбрости сунуться в комнату немого, хотя мисс Твексби заверила, что Пьер не вооружен, продемонстрировав в качестве доказательства нож.

Гастон втащил сундук в номер и заставил Пьера переодеться в новую одежду. Остальные вещи Ванделуп уложил в сундук, перевязал его, прикрепил к нему ярлык с именем владельца и пунктом назначения, после чего отдал немому остаток его заработной платы.

Было уже почти шесть часов вечера, и Гастон спустился вниз поужинать. Потом погрузил Пьера и его сундук в кеб и сел туда сам.

Днем обещал пойти дождь и теперь выполнил свое обещание – лило как из ведра. Сточные канавы превратились в реки, время от времени сквозь ливень вспыхивала голубоватая молния.

– Ба! – сказал Ванделуп, дрожа, когда они вышли на станционной платформе. – Какая дьявольская ночь!

Он велел кебмену подождать, купил Пьеру билет, посадил его в вагон второго класса и присмотрел за тем, чтобы сундук немого был в целости и сохранности погружен в багажный вагон.

На станции было полно отъезжающих и провожающих, дождь колотил по высокой сводчатой жестяной крыше, паровоз в конце длинного состава пыхтел и дымил, словно был живым существом и ему не терпелось отправиться в путь.

– Теперь ты сам за себя отвечаешь, друг мой, – сказал Ванделуп Пьеру, стоя у окна вагона. – Мы долго были вместе, но теперь должны расстаться. Может, я увижусь с тобой в Мельбурне, и тогда ты увидишь, что я не забыл прошлого.

И, бросив на Пьера многозначительный взгляд, Гастон медленно зашагал прочь.

Прозвучал пронзительный свисток, были сказаны последние прощальные слова, смотритель закричал:

– Все, кто на Мельбурн, – по вагонам! – и закрыл все двери.

А потом с еще одним свистком поезд, похожий на длинную гибкую змею, в клубах белого пара скользнул со своим человеческим грузом в дождь и тьму.

Ванделуп снова сел в кеб и поехал по мокрым улицам к отелю Крэйга, где собирался переночевать.

– По крайней мере, я избавился от балласта, – сказал он себе, – и теперь могу ковать свою удачу. Пьер уехал, Крошка последует за ним, и я должен позаботиться о себе.

Глава 18

Месье Ванделупа несправедливо подозревают

«Пришла беда – отворяй ворота» – замечательная и очень правдивая поговорка, поскольку просто удивительно, как схожие события следуют одно за другим. Стоит случиться одному – и остальные катятся за ним нарастающей лавиной.

Мадам Мидас в общем и в целом верила в эту поговорку и не удивилась бы, если б вслед за отъездом Пьера последовал отъезд месье Ванделупа. Но она никак не ожидала, что после исчезновения ее мужа исчезнет Китти Марчёрст. Однако это произошло.

Мистер Марчёрст, не увидев Китти на семейной молитве, послал на ее поиски служанку, и та вернулась испуганная, с вытянутым лицом и с письмом, адресованным хозяину. Марчёрст прочитал небольшую, залитую слезами записку, в которой Китти сообщала, что отправляется в Мельбурн, чтобы стать актрисой и выступать на сцене.

Смяв записку, мистер Марчёрст как ни в чем не бывало продолжил семейную молитву.

Позже, отпустив слуг на ночь, он отправился в комнату дочери и обнаружил, что та оставила почти все свои вещи, взяв только самое необходимое. Увидев на стене ее портрет, Марчёрст снял его и положил в карман. Он обыскал всю комнату и нашел несколько ленточек и кружев, бульварный роман (который взял в руки почти с отвращением) и пару перчаток. Посчитав эти вещи инструментами Сатаны, с помощью которых его дочь привели к самоуничтожению, мистер Марчёрст снес их вниз в свой унылый кабинет и свалил в пустой очаг. Поверх положил портрет дочери, поджег эту маленькую кучку фривольных вещей и смотрел, как они горят. Страницы романа съежились и потрескивали в опаляющем пламени, перчатки тоже потрескивали и скукоживались, превращаясь в жалкие клочки черной кожи, а тонкое кружево исчезло мгновенно, как паутинка.

И над всем этим сквозь пламя глядело лицо Китти, яркое и очаровательное, со сложенными в улыбке губами и веселыми глазами – так похожее на лицо ее матери, но одновременно так непохожее в своем пикантном изяществе… Наконец портрет рухнул в самое сердце огня и медленно сгорел дотла, оставив после себя лишь кучку белого пепла.

Марчёрст, оставив в темном очаге этот холодный мертвый пепел, подошел к своему письменному столу, упал на колени и провел остаток ночи в молитве.

* * *

Тем временем человек, который был главной причиной этой беды, с легким сердцем и трезвой головой трудился в офисе Пактола. Гастон и в самом деле сумел очень умно удалить Китти, никогда не показывая публично, что имеет отношение к ее бегству, но тайно руководя им. Ванделуп дал Китти значительную сумму денег, которой хватило бы на несколько месяцев проживания в Мельбурне, поскольку не знал, когда именно сможет оставить Пактол, не вызывая своим отъездом подозрений. Он сказал Китти, в какой день ей следует уехать, а сам весь этот день оставался на руднике, работая над счетами, после чего провел очень приятный вечер с Мадам Мидас.

На следующий день Макинтош отправился в Балларат по делам и там услышал обо всем случившемся – конечно, только слухи, делавшие из мухи слона. По возвращении шотландец увидел вышедшего из офиса Ванделупа и остановил двуколку рядом с молодым человеком.

– А, месье, – радостно сказал Гастон, бросив острый взгляд на Арчи и катая в тонких пальцах сигарету. – Приятно провели день?

– Может, да, а может, и нет, – ответил Макинтош, вертя в руках мешок. – В городе черт знает что творится, но… Дьявол побрал бы этот мешок! – Старик раздраженно потряс куском грубой материи. – Я получил письмо или что-то вроде этого на французском.

– Для меня? – нетерпеливо воскликнул Ванделуп, протянув руки.

– А то для кого же? – проворчал Арчи, вручая ему письмо – тонкий, иностранного вида конверт с парижской маркой. – Или ты думаешь, оно для твоего нечестивого друга?

– Вряд ли!

Гастон удовлетворенно посмотрел на письмо и спрятал его в карман. Макинтош вопросительно повернул к нему суровое лицо, и француз, заметив это, добавил:

– Пьер не умеет писать, и я очень сомневаюсь, что у него есть друзья, которые умеют. Но ему всегда нравилось рисовать.

Арчи только фыркнул в ответ.

– Не собираешься прочитать, что ли? – спросил он.

– Не сейчас. – Ванделуп выпустил тонкий завиток голубого дыма. – Но скоро. Сплетни и устрицы должны быть свежими, чтобы наслаждаться ими, но письма… Ба, они могут и подождать! – Он пожал плечами. – Что ж, поделитесь новостями. Есть что-нибудь интересное?

– Ну, – с огромным удовольствием ответил Макинтош, неспешно спугнув кнутом муху со спины лошади, – я ж говорил – она неправильно понимает болтовню о своем горле, так оно и вышло!

– Вы о чем? И кто такая «она»? – спросил Ванделуп, лениво поглаживая усы. – Столько женщин что-то понимают неправильно, что лучше говорить поточнее. Как зовут ту леди?

– Кэтрин Марчёрст, ни больше ни меньше! – торжествующе выпалил Арчи. – Она убежала, чтобы стать актрисой.

– Что? Это дитя?! – отозвался Гастон с похвальным выражением удивления на лице. – Чепуха! Быть того не может.

– Думаешь, я лгу? – гневно спросил шотландец, сверху вниз испепеляя взглядом высокого молодого человека, не спеша шагающего рядом с повозкой. – Господь запрещает моим губам такой грех. Это правда, говорю я! Девочка убежала и оставила своего отца – благочестивого человека, хоть я и не разделяю его взглядов – проклинать тот день, когда он породил этого ребенка. Ах, какое сожаление и горе она принесла под крышу его дома! И не будет успеха в путях ее, и будут теснить и обижать ее всякий день, и никто не защитит ее![40]

С этой библейской концовкой мистер Макинтош резко хлестнул Рори и поехал к конюшне, оставив Ванделупа стоять посреди дороги.

«Во всяком случае, он вряд ли что-то подозревает, – самодовольно подумал молодой человек. – Что же касается Мадам Мидас… Пфе! Я легко могу развеять ее подозрения. Немного праведного негодования – самое эффективное средство, чтобы ее ослепить».

И месье Ванделуп с веселым смехом зашагал в сгущающихся сумерках к дому.

Внезапно он вспомнил о письме, которое вылетело было у него из головы, так ему не терпелось увидеть, как Макинтош отнесся к исчезновению Китти. Поскольку дневного света было все еще достаточно, француз прислонился к забору, зажег еще одну сигарету и внимательно его прочитал.

Письмо, похоже, доставило французу огромное удовольствие, и Ванделуп, улыбнувшись, сунул его обратно в карман.

– Похоже, та неприятность с Адель уже основательно забылась, – задумчиво сказал он, снова зашагав к дому. – Я смогу вернуться через несколько лет, если и не в Париж, то, по крайней мере, в Европу. Кто угодно может быть счастлив в Монако или Вене, и орудовать там без риска быть обнаруженным. Но, в конце концов, – пробормотал он, теребя усы, – почему бы и не в Париж? Республика уже держится слишком долго. Рано или поздно произойдет смена правительства, и тогда я смогу вернуться свободным человеком с целой грудой австралийского золота. Император, король или президент – мне все едино, если меня оставят в покое!

Ванделуп шел медленно, глубоко погрузившись в раздумья, и к тому времени, как этот умный и решительный молодой человек добрался до двери дома миссис Вилльерс, он уже знал, что предпримет.

– Вплоть до определенного момента, конечно, – сказал француз вслух, следуя своим мыслям. – После этого удача наверняка мне улыбнется.

Мадам Мидас очень горевала, получив вести об эскападе Китти, тем более что не видела ее мотива. Почему та решила сбежать? Кроме того, миссис Вилльерс трепетала при мысли об искушениях, которые должны поджидать невинную девушку в крупном городе.

После чая, когда Арчи вышел на улицу выкурить трубку, а Селина на кухне принялась мыть посуду, Мадам заговорила на эту тему с Ванделупом. Молодой француз сидел в темноте за пианино, беря случайные аккорды, в то время как Мадам устроилась в кресле у очага. В комнате было темно, если не считать мерцающего розового отсвета огня.

Миссис Вилльерс тревожно размышляла – не имеет ли Ванделуп отношения к исчезновению Китти? Нет, не может быть! Он дал ей слово чести. И все-таки… Это очень странно. Мадам была отнюдь не робкого десятка, поэтому решила задать Гастону прямой вопрос и получить от него четкий ответ, который успокоит ее сомнения.

– Мистер Ванделуп, – ясным голосом сказала она, – не будете ли вы любезны на минутку подойти сюда?

– Конечно, мадам, – ответил Гастон, с готовностью встав из-за пианино и подойдя к камину. – Чем могу вам служить?

– Вы слышали об исчезновении мисс Марчёрст? – спросила она, глядя на него снизу вверх.

Ванделуп облокотился о каминную доску и поглядел на огонь, позаботившись о том, чтобы пламя очага полностью осветило его лицо. Он знал, что Мадам Мидас гордится своим умением разбираться в людях, но не сомневался, что может полностью контролировать выражение своего лица. Поэтому француз решил, что самым разумным будет позволить миссис Вилльерс вглядеться в него и убедиться, что он невиновен.

– Да, мадам, – ответил Ванделуп спокойным ровным тоном, вопросительно глядя на скульптурное лицо сидящей перед ним женщины. – Месье, – он кивнул в сторону двери, – рассказал мне об этом. Но не думаю, что это правда.

– Боюсь, что правда, – вздохнула Мадам, покачав головой. – Она собирается выступать на сцене, и отец никогда ее не простит.

– Уж конечно, мадам… – горячо начал Гастон.

– Нет, – решительно перебила она, – мистер Марчёрст не безжалостный человек, но его суждениями правит привычка смотреть на все сквозь призму его религиозных идей. Он не будет пытаться ее спасти, и бог знает, чем это может для нее кончиться.

– На сцене выступают и хорошие женщины, – проговорил Ванделуп, не очень представляя, как на это отвечать.

– Наверняка в каждом стаде есть белые овцы и есть черные, – спокойно согласилась Мадам, – но Китти так молода и неопытна, что может стать жертвой первого встречного красивого подлеца.

Мадам интуитивно догадывалась, в чем тут дело, и француз невольно восхитился ее умом. И все-таки лицо его не изменилось, и голос звучал, как прежде, когда он ответил:

– Все это очень прискорбно. И все же мы должны надеяться на лучшее.

Виновен ли он? Миссис Вилльерс не могла прийти к определенному выводу, поэтому решила говорить начистоту.

– Вы помните тот день, когда я представила ее вам?

Ванделуп поклонился.

– И вы дали мне слово чести, что не попытаетесь вскружить ей голову, – настойчиво продолжала Мадам, не сводя с него глаз. – Вы сдержали слово?

– Мадам, – серьезно ответил француз, – я дал вам слово чести, что всегда буду относиться к мисс Китти как к ребенку и вашей подруге. Я не знал, что она исчезла, до тех пор, пока мне об этом не рассказали. Что бы с нею ни случилось, я могу с уверенностью сказать – в том нет вины Гастона Ванделупа.

Этот человек был изумительным актером. Ни один мускул его лица не дрогнул, речь осталась идеально спокойной. Ни участившегося сердцебиения, ни прилива крови к честному лицу – ничего! Мадам отвела глаза, полностью убежденная, что мистер Ванделуп – человек чести и невиновен в позоре Китти.

– Слава богу! – сказала она благоговейно, потому что была бы горько разочарована, обнаружив, что этот человек отплатил за ее доброту предательством по отношению к ее подруге. – Не могу выразить, какое облегчение я почувствовала!

Месье Ванделуп отвернулся – теперь лицо его скрылось в тени – и улыбнулся дьявольской улыбкой. Как доверчивы женщины! Существует ли вообще ложь достаточно огромная, чтобы слабый пол ее не проглотил? Очевидно, нет. По крайней мере, он так думал.

Но теперь, отделавшись от Китти, Гастон должен был позаботиться о своих личных делах. Он сунул руку в карман, в котором лежало письмо.

– Я хотел поговорить с вами о деле, мадам. Наконец-то пришло то, чего я так долго ждал.

– Вы получили вести из Парижа? – нетерпеливо спросила Мадам.

– Получил, – спокойно ответил француз. – Я держу в руке письмо и, как только мадемуазель Селина принесет свет, покажу его вам.

В этот миг, словно в ответ на его просьбу, появилась Селина с лампой, которую она зажгла на кухне и внесла, чтобы поставить на стол. Когда мисс Спроттс проделала это и удалилась обратно, Ванделуп вложил письмо в руку Мадам Мидас и попросил его прочитать.

– О нет, месье, – сказала миссис Вилльерс, возвращая письмо, – я не хочу читать вашу личную корреспонденцию.

Ванделуп именно на это и рассчитывал, потому что, по правде говоря, в письме было очень много личного. Практически там ссылались на его прогулку в Новую Каледонию, и он не позволил бы Мадам Мидас это увидеть. Но Гастон знал, что, вверяя миссис Вилльерс письмо, он укрепит ее доверие к нему, поэтому отважно пошел на такой риск. Результат оказался таким, какой Ванделуп и предвидел, и он с улыбкой забрал письмо обратно.

– В нем нет ничего личного, мадам, – сказал француз, открывая письмо. – Я хотел, чтобы вы увидели, что я не исказил правду, рассказывая вам о себе. Оно от моего семейного юриста, который прислал мне денежный перевод и верительные бумаги для нашего консула в Мельбурне и остальных влиятельных особ. – Ванделуп сунул письмо обратно в карман и с очаровательной улыбкой заключил: – Фактически все это вернет мне надлежащее место в обществе, и я займу его, как только получу на то ваше дозволение.

– Но зачем вам мое дозволение? – спросила Мадам со слабой улыбкой, уже горько сожалея, что ей суждено потерять такого приятного компаньона.

– Мадам, – с силой сказал Гастон, подавшись вперед, – говоря словами из Библии… «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня»[41]. Вы взяли меня в дом, мадам, безвестного бродягу, без денег, без друзей, без рекомендаций. Вы поверили в меня, когда никто другой не верил, вы были моим ангелом-хранителем – и вы думаете, что я могу забыть доброту, которой вы одаривали меня последние полгода? Нет, мадам! – Он встал. – У меня есть сердце, и, пока я живу, сердце это будет помнить вас с благодарностью и любовью.

Ванделуп наклонился, взял ее руку и галантно поцеловал.

– Вы слишком высокого мнения о том, что я сделала, – сказала Мадам Мидас.

Тем не менее ей доставило удовольствие это проявление чувств, хотя, по английским понятиям, оно слишком уж сияло огнями рампы.

– Я всего лишь сделала то, что сделала бы для любого другого человека. Рада, что в данном случае не ошиблась в своем доверии. Когда же вы думаете нас оставить?

– Недели через две-три, – беззаботно ответил француз, – но не раньше, чем вы найдете себе нового клерка. Кроме того, мадам, не думайте, что навсегда потеряете меня из виду. Я отправлюсь в Мельбурн, улажу там все дела и вернусь, чтобы с вами повидаться.

– Вы только так говорите, – ответила миссис Вилльерс, скептически улыбаясь.

– Что ж! – месье Ванделуп пожал плечами. – Посмотрим. Во всяком случае, благодарность – столь редкая добродетель, что в обладании ею есть несомненная новизна.

Они еще несколько минут беседовали о том о сем, а потом Мадам Мидас вдруг сказала:

– Мистер Ванделуп, вы должны кое-что сделать для меня в Мельбурне.

– Все, что пожелаете, – серьезно ответил Гастон.

– Тогда, – горячо сказала Мадам, встав и глядя ему в лицо, – вы должны найти Китти и послать ее ко мне!

– Мадам, – торжественно проговорил Ванделуп. – Вернуть ее вам будет целью моей жизни!

Глава 19

«Жила Дьявола»

На руднике Пактол все ужасно расстроились, когда стало известно, что Ванделуп собирается уезжать. Во время своего недолгого пребывания здесь француз стал очень популярен среди рабочих, поскольку всегда жизнерадостно улыбался и для каждого находил доброе слово. Поэтому все чувствовали себя так, будто теряют личного друга.

Только двое были искренне рады отъезду Ванделупа: Селина и Макинтош. Два этих верных сердца видели, какое пугающее влияние француз постепенно начинает оказывать на Мадам Мидас. Пока Вилльерс был жив, они чувствовали себя в безопасности, но теперь, после его загадочного исчезновения (и, судя по всему, кончины), они страшились, как бы их госпожа, в минуту слепого увлечения, не вышла замуж за своего клерка.

Однако им не стоило этого бояться. Как бы сильно ни нравился молодой француз миссис Вилльерс, такая мысль никогда не приходила ей в голову. К тому же Мадам Мидас была слишком умна, чтобы попытаться выйти замуж второй раз, видя, какую ужасную цену ей пришлось заплатить за первый брак.

Она всеми силами старалась отыскать Китти, но тщетно: несмотря на все поиски и объявления в газетах, об исчезнувшей девушке ничего не удалось узнать.

Наконец пришла пора отъезда Ванделупа, и тут все сенсации – и эскапада Китти, и исчезновение Вилльерса – были забыты из-за нового события, которое потрясло весь Балларат.

Поначалу об этом начали говорить шепотом, а после шепот перешел в такой рев изумления, который разнесся не только по Балларату, но и по всей Виктории: на участке Пактол нашли знаменитую «Жилу Дьявола»! Да, после стольких лет томительного ожидания, после стольких потраченных на якобы бесполезные работы денег, после презрительных ухмылок скептиков и подшучивания друзей Мадам Мидас получила свою награду. «Жила Дьявола» найдена, и миссис Вилльерс сделалась миллионершей!

Некоторое время назад Макинтошу почему-то перестала нравиться порода, над которой он работал. Поэтому он забросил одну галерею и начал пробивать другую – на запад, под прямым углом от того места, где был найден знаменитый самородок. Вначале порода была бедной, но Макинтош не сдавался: инстинкт говорил ему, что он на верном пути. Несколько недель трудов доказали, что Арчи был прав. Вскоре порода стала богаче, а когда рабочие углубились еще дальше на запад, следуя руслу реки, исчезли всякие сомнения, что они напали на давно потерянную «Жилу Дьявола».

Раньше прибыль на одну золотопромывочную машину составляла в среднем пять унций, но теперь неизменно намывалось двадцать унций, и в машинах постоянно находили маленькие, обкатанные водой золотые самородки.

Главный штрек, следующий за жилой, все еще отклонялся к западу, и теперь Макинтош принялся за расклинку и прокладывание боковых галерей. Шотландец ожидал, что когда с этим будет покончено, он окончательно докажет, что находится в «Жиле Дьявола», – а сам Арчи ничуть не сомневался, что это именно так!

Даже сейчас выход составлял триста шестьдесят унций в неделю, и после вычета затрат на работу это давало Мадам Мидас еженедельный доход в тысячу сто фунтов. Миссис Вилльерс начала понимать, насколько богатой ей суждено стать. Все неизменно радовались ее везенью и говорили, что она его заслужила. Многие думали, что теперь, когда хозяйка Пактола так разбогатела, Вилльерс вернется… Но он так и не появился, и люди сделали вывод, что он покинул колонию.

Перед отъездом Ванделуп поздравил Мадам Мидас с ее удачей и втайне решил, что не должен терять ее из виду. Она была богатой женщиной, которая симпатизировала ему, поэтому могла принести огромную пользу. Гастон элегантно распрощался и отбыл. Все работавшие на руднике пожелали ему всего наилучшего, но Макинтош и Селина, оставшись при своем мнении, втайне радовались его отъезду.

Мадам Мидас сделала Ванделупу подарок – сотню фунтов. Гастон отказывался, говоря, что получил деньги из Франции, но она настаивала на подарке как на личном одолжении, и мистер Ванделуп, всегда галантный по отношению к женщинам, не смог ей отказать.

Француз отправился в Балларат и остановился в отеле «Акация». На следующее утро он собирался в метрополию, но, чтобы приготовить Китти к своему прибытию, заранее послал ей телеграмму, в которой говорилось, каким поездом он прибудет, чтобы девушка могла встретить его на станции.

После обеда Гастон внезапно вспомнил, что все еще не вернул книгу, которую одолжил ему доктор Голлипек, поэтому, вызвав кеб, поехал в резиденцию этого эксцентричного индивидуума.

Доложив о прибытии мистера Ванделупа, служанка втолкнула его в дом и резко закрыла за ним дверь, будто боялась, что некоторые из идей доктора улизнут на улицу.

– Добрый вечер, доктор, – сказал француз, положив книгу на стол, за которым сидел Голлипек. – Я пришел, чтобы вернуть вам это и попрощаться.

– А, уезжаете? – отозвался эскулап, откинувшись на спинку стула и остро глядя на молодого человека сквозь очки. – Верно… Повидать мир… Вы умны… Но не забирайтесь чересчур далеко… Не надо!

– Да не так уж важно, если и заберусь, – ответил Ванделуп, пожав плечами и усаживаясь на стул. – Никто не будет слишком обо мне беспокоиться.

– Э! – усомнился доктор, резко выпрямляясь. – Париж… Друзья… Родственники…

– Моя единственная родственница – тетя с большой семьей. У нее хватает хлопот, чтобы присматривать за своими детьми, где уж ей беспокоиться обо мне! Что касается друзей… У меня нет ни одного.

– О! – с циничной улыбкой отозвался Голлипек. – Понимаю. Давайте тогда скажем – знакомые.

– Какая разница, – беззаботно ответил Гастон. – Я уже давно сделал всех своих знакомых друзьями, а потом одолжил у них денег. Результат: круг моего общения равен нулю. Друзья, – задумчиво добавил он, – великолепны в качестве друзей, но из них получаются чертовски плохие банкиры!

Голлипек захихикал и потер руки: такой цинизм доставил ему удовольствие. Внезапно взгляд его упал на книгу, которую вернул молодой человек.

– Вы прочитали ее? – спросил доктор, положив руку на том. – Хороша, э?

– И вправду хороша, – учтиво ответил мистер Ванделуп. – С вашей стороны было очень любезно мне ее одолжить… Все случаи, которые в ней приводятся, мне известны.

– Например, случай Адель Блонде, а? – резко спросил старик.

– Да, я присутствовал на суде, – спокойно ответил француз. – Подсудимый Октав Бролар был осужден и приговорен к смерти. Позже смертный приговор был отсрочен, и его выслали в Новую Каледонию.

– Где он сейчас и пребывает, – быстро сказал Голлипек, не сводя глаз со своего гостя.

– Полагаю, да, – лениво ответил Ванделуп. – После суда он перестал меня интересовать.

– Он отравил свою любовницу, Адель Блонде, – сказал доктор.

– Да. – Гастон подался вперед и тоже в упор посмотрел на Голлипека. – Он выяснил, что она влюбилась в англичанина, и отравил ее… Все это вы найдете в книге.

– Тут не упоминается англичанин, – сказал эскулап, задумчиво похлопывая рукой по столу.

– Тем не менее он был замешан в дело, но уехал из Парижа в день ареста Бролара. Полиция пыталась его найти, но так и не смогла. Если б нашла, это могло бы повлиять на судьбу подсудимого.

– А как зовут англичанина?

– Дайте припомнить, – Ванделуп задумчиво поднял глаза к потолку, – я уже подзабыл его имя… Кестрок или Кестрайк, что-то в этом роде. Он, наверное, был очень умным человеком, раз улизнул от французской полиции.

– Хм, хм… – Доктор потер нос. – Воистину очень интересно. Странное дело!

– Очень, – согласился француз и встал, чтобы уйти. – Теперь я должен попрощаться, доктор, но вскоре я собираюсь опять заглянуть в Балларат.

– Хм, хм, конечно, – ответил Голлипек, тоже поднявшись. – И мы сможем снова поговорить об этой книге.

– Да о любой, какой хотите, – удивленно посмотрев на него, сказал Ванделуп. – Но я не понимаю, почему вас так захватил именно этот том. Это не гениальная работа.

– Да, – согласился Голлипек, кинув на него очередной быстрый взгляд, – и все-таки тут описаны некоторые любопытнейшие дела современных отравителей.

– Да, я это понял, – равнодушно ответил Гастон. – До свидания. – Он протянул руку. – Или, лучше сказать, – оревуар!

– Вина? – гостеприимно предложил доктор.

Ванделуп покачал головой и вышел из комнаты с веселой улыбкой, напевая мотив без слов.

Он медленно зашагал по Лидьярд-стрит, прокручивая в голове разговор с доктором.

– Он подозревает, – задумчиво пробормотал молодой человек. – Хотя у него нет никаких доказательств, что я имею отношение к тому делу. Если мне придется пустить в ход яд, я должен быть осторожен, потому что этот человек станет моим злейшим врагом.

Тут он почувствовал на своем плече чью-то руку и, повернувшись, увидел Барти Джарпера. Сей светский молодой человек, облаченный в вечерний костюм, был великолепен в длиннющей манишке и белом жилете – не говоря уж о высоком воротничке, из которого его маленькая голова торчала, как кокосовый орех на палке.

– Куда направляетесь? – спросил Барти, приглаживая еле пробивающийся ус.

– Ну, не очень-то представляю, куда, – ответил Ванделуп, зажигая сигарету. – Я уезжаю в Мельбурн завтра утром, но сегодня вечером мне решительно нечем заняться. А вы, я вижу, уже заняты. – Он бросил взгляд на вечерний наряд молодого джентльмена.

– Да, – скучающим голосом ответил Барти, – будет вечеринка с музицированием… Хозяева хотят, чтобы я спел.

Гастон уже слышал вокальное выступление Джарпера и не смог сдержать улыбки при мысли о трех песнях этого молодого человека, исполнявшихся с одинаковым аккомпанементом. Однако француз подавил желание рассмеяться и спросил Барти, не выпьет ли тот с ним. Приглашение было немедленно принято, и они зашагали по улицам в поисках подходящего заведения. По пути мужчины прошли мимо дома Сливерса, и тут Ванделуп остановился.

– Это был первый дом, в который я вошел в Балларате, – сказал он Барти. – Нужно бы заглянуть и попрощаться с моим одноруким другом и с его какаду.

Но мистер Джарпер неожидано воспротивился, без обиняков заявив:

– Он мне не нравится. Старый дьявол!

– О, всегда полезно приучать себя к обществу дьяволов, – спокойно ответил Гастон. – Когда-нибудь мы, возможно, будем постоянно проживать с ними.

Молодой человек рассмеялся и вложил свою руку в руку Ванделупа. Они вошли. Дверь Сливерса была, как обычно, гостеприимно приоткрыта, но свет в комнате не горел.

– Наверное, он вышел, – предположил Джарпер, стоя рядом с французом в темном коридоре.

– Нет, – ответил Гастон, нащупывая спичку, – в офисе кто-то разговаривает.

– Это же попугай, – засмеялся Барти.

Было слышно, как Билли быстро перебирает выражения из своего лексикона.

– Давайте войдем!

С этими словами Джарпер толкнул дверь и уже собирался шагнуть в комнату, как вдруг заметил там что-то такое, отчего с криком отпрянул и схватился за руку Ванделупа.

– В чем дело? – торопливо спросил француз.

– Он мертв! – почти задохнувшись, ответил Барти. – Посмотрите, он лежит мертвый на полу!

Так оно и было. Самый старый обитатель Балларата присоединился к большинству. Впоследствии выяснилось, что его смерть наступила из-за разрыва сосуда. Причину разрыва не установили, но вот как это произошло: услышав, что «Жила Дьявола» найдена, Сливерс понял, что она потеряна для него навсегда, и впал в такой приступ ярости, что у него лопнул сосуд, и старик умер в одиночестве в своем офисе.

Свет уличного фонаря проникал сквозь пыльные окна в темную комнату, и в центре желтого пятна лежал мертвец. Его единственный, широко раскрытый глаз смотрел в потолок, на его вытянутой деревянной ноге примостился бранящийся попугай.

То было крайне отталкивающее зрелище, и Барти, содрогнувшись от отвращения, попытался вытащить своего спутника из комнаты, но мистер Ванделуп отказался уходить. Он отыскал в кармане новую спичку, чтобы получше рассмотреть тело.

– Брехня! – закричал Билли со своего насеста на деревянной ноге мертвеца. – О, моя драгоценная матушка! Дьявол его побери!

– Насколько я вижу, – чиркнув спичкой, пробормотал француз, – дьявол его и побрал.

И, оставив Джарпера дрожать и трястись у двери, Гастон прошел в комнату и стал разглядывать труп.

При его приближении Билли спрыгнул с ноги и вперевалку перебрался на плечо мертвеца, где и уселся, многословно ругаясь и время от времени заходясь в приступах пронзительного демонического смеха. Барти зажал уши, чтобы не слышать этого дьявольского веселья. Он видел, что Ванделуп стоит над трупом, а в руке его слабо мерцает огонек зажженной спички.

– Вы знаете, что это такое? – спросил Гастон, повернувшись к Барти.

Тот вопросительно взглянул на него.

– Это комедия смерти, – сказал француз, бросил спичку и направился к двери.

Они вышли, чтобы поискать подмогу, оставив темную комнату с лежащим в луже желтого света мертвецом и попугаем, примостившимся на трупе и что-то бормочущим про себя.

То была странная смесь ужасного и гротескного, и вся сцена полностью соответствовала словам Ванделупа. То и впрямь было представление под названием «Комедия смерти»!

Часть II

Глава 1

Tempus fugit[42]

Пролетел целый год с тех пор, как Ванделуп приехал в Мельбурн, и за это время произошло много событий.

К несчастью, несмотря на свое знание человеческой натуры и на то, что начал он с неплохой суммой в кармане, Гастон не сколотил состояния. Это случилось оттого, что он не склонен был работать, пока у него имелся приличный счет в банке. Месье Ванделуп жил как принц этой столицы и верил, что удача подарит ему новые деньги, когда нынешние закончатся.

Китти приехала в Мельбурн, как и было условлено, и Гастон устроил ее в Ричмонде – не в обычных меблированных комнатах, а в доме, хозяйкой которого была леди по имени миссис Палчоп. Она обычно сдавала жилье по приемлемой цене, поэтому Ванделуп оставался там с Китти, выдавая ее за свою жену.

Но, хотя он и обращался с нею со всем уважением, с каким следует обращаться с женой, и хотя она носила обручальное кольцо, на самом деле они не были женаты. Как только возлюбленные воссоединились, Китти стала умолять устроить свадебную церемонию, но мысль об этом была не по вкусу месье Ванделупу, и он всякий раз уговаривал отложить эту затею. Сперва француз говорил о свадьбе со смехом, а после, когда начал уставать от Китти, заявил, что не сможет жениться, по меньшей мере, год. Причиной отсрочки он назвал некое семейное обстоятельство; на самом же деле Гастон предвидел, что Китти со временем наскучит ему, и не собирался себя связывать; француз хотел, чтобы у него была возможность оставить ее, как только он пожелает.

Поначалу девушка восставала против этой отсрочки. Ее религиозное воспитание оказало на нее сильное влияние, и она с ужасом относилась к греху, в котором жила. Но Ванделуп смеялся над ее угрызениями совести, и, по мере того, как проходило время, тонкие чувства Китти начали притупляться, переходя в апатию, и она смирилась со своим положением.

Иногда у нее мелькала безумная мысль о бегстве, но Китти все еще слишком любила Гастона; кроме того, ей было не к кому пойти, ведь она отлично понимала, что отец откажется ее принять.

Ненормальная ситуация, в которой оказалась беглянка, повлияла на ее дух, и из жизнерадостной счастливой девушки она превратилась в раздражительную и капризную особу.

Китти отказывалась куда-либо выходить, а когда отправлялась в город, или избегала главных улиц, или носила густую вуаль – настолько девушку страшило, что ее узнает кто-нибудь из Балларата и спросит, как она живет. Все это было очень неприятно для месье Ванделупа, которого ужасала скучная жизнь. Видя, что общество Китти не доставляет ему былого удовольствия, француз постепенно перестал заботиться о своей возлюбленной и только и ждал возможности избавиться от нее без лишних хлопот.

Гастон сделался членом «Клуба холостяков» – общества молодых людей, пользовавшихся в Мельбурне плохой репутацией. Решив, что Китти слишком плаксива, Ванделуп снял комнату в клубе и начал жить там по четыре-пять дней подряд. Поэтому девушка была предоставлена самой себе и с грустью и слезами размышляла над последствиями своей роковой страсти к этому человеку.

Миссис Палчоп безмерно негодовала, что Ванделуп пренебрегает своей женой. Конечно, леди и в голову не приходило, что молодые люди неженаты, и она всеми силами старалась подбодрить девушку. Но у нее это не очень-то получалось, поскольку сама миссис Палчоп имела самый траурный нрав.

Тем временем Гастон вел в Мельбурне развеселую жизнь. Его привлекательная внешность и хорошо подвешенный язык завоевали ему множество друзей, и он был очень популярен в салонах и в клубе. Мужчины признали его замечательным парнем и настоящим щеголем, а дамы говорили, что он божественный: верный своей прежней тактике, Ванделуп всегда старался сводить дружбу с женщинами, выбирая, конечно же, тех, кого потом легко можно будет использовать. Будучи всеобщим любимцем, француз все время вращался в обществе… А поскольку никто не может выдавать себя за светского человека, не имея денег, мистер Ванделуп вскоре обнаружил, что его капиталы быстро тают. Тогда он принялся играть. Почти все члены «Холостяков» были богатыми молодыми людьми, и сноровка Гастона в экарте и в баккара очень ему пригодилась, значительно увеличив его доход.

Но все же игра в карты – не самый надежный источник прибыли, и Ванделуп опять оказался в довольно тяжелом положении, понятия не имея, как раздобыть денег. Его веселая жизнь обходилась ему недешево, и, конечно же, он тратил некоторые суммы на Китти, хотя бедная девушка никогда и никуда не выходила.

В кошельке Гастона имелась еще одна тайная дыра, о которой никто даже не подозревал. Это был не кто иной, как Пьер Лемар. Потратив все полученные на Пактоле деньги, он явился к Ванделупу и попросил еще. Будь на то воля хитрого молодого человека, он отказал бы, но, к несчастью, Пьер знал о его прошлом слишком много. Поэтому Ванделупу пришлось поддаться на вымогательство немого, сделав хорошую мину при плохой игре.

Итак, Китти сильно изменилась, Пьер хотел денег, которых не хватало у самого Гастона, и мистер Ванделуп оказался в незавидном положении. Пора бы уже было его везению (если оно вообще когда-нибудь существовало) выйти на сцену. Француз подумывал уехать в Балларат и повидаться с Мадам Мидас, зная, что та одолжит ему денег. Но относительно этой леди у него имелись определенные планы, и, не желая падать в ее глазах, Гастон решил все же не обращаться к ней до тех пор, пока не потерпят крах все остальные его способы обогащения.

Тем временем Ванделуп был вхож повсюду, и всюду француза баловали и восхищались им. Никто из тех, кто видел его яркую улыбку и непринужденные манеры, и представить себе не мог, какие хитроумные планы составлялись в этой красивой голове.

Мадам Мидас все еще оставалась в Балларате и по-прежнему жила в своем коттедже, хотя теперь была так богата, что могла бы обитать и во дворце, если б того пожелала. Но преуспевание не испортило миссис Вилльерс. Она по-прежнему сама вела свои дела и творила много добра при помощи своих денег. В отличие от многих богатых людей, она тратила большие суммы на благотворительность, потому что действительно хотела делать добро, а не ради саморекламы.

Пактол теперь приносил целое состояние, и Мадам Мидас была его единственной владелицей. Ее богатство считали безмерным, поскольку каждый месяц в сейф хозяйки обрушивался новый поток золота из неисчерпаемой «Жилы Дьявола». Конечно, Макинтош по-прежнему управлял рудником и очень гордился своими успехами, особенно после того, как столько людей насмехались над ним. Поблизости начали возникать и другие рудники, акции которых всплывали на мельбурнском рынке и то росли, то падали в унисон с месячным доходом Пактола.

«Жила Дьявола» не была однородной: иногда ее порода была богатой, потом становилась сравнительно бедной. Люди говорили, что когда-нибудь жила полностью иссякнет, но пока ничто не говорило о ее близком истощении. Впрочем, даже если б такое и случилось, Мадам Мидас уже настолько разбогатела, что для нее это не играло бы большой роли.

Когда месячная прибыль Пактола была невысока, акции соседних рудников падали на фондовом рынке на несколько шиллингов, если же прибыль случалась большая, они снова вырастали на столько же, поэтому брокеры ухитрялись неплохо наживаться на колебаниях курса.

Мадам Мидас очень удивляло одно обстоятельство: ее муж так и не появился. Она не верила, что он мертв, и считала, что однажды Рэндольф даст о себе знать. Но месяц проходил за месяцем, этого не случалось, и она начала сильно тревожиться. Мысль о том, что муж притаился где-то за поворотом, сделалась для миссис Вилльерс непрерывным кошмаром, и наконец она поручила полиции выяснить, что же с ним сталось.

Полицейские всеми силами старались выяснить местонахождение мистера Вилльерса, но безуспешно. К несчастью, Сливерс, которому хорошо были знакомы привычки пропавшего и который мог бы помочь в поисках, скончался. И после трехмесячных попыток напасть на след Вилльерса полиция в отчаянии оставила поиски.

Мадам Мидас пришла к выводу, что муж ее или мертв, или покинул колонию. Отчасти она в этом сомневалась, но все же надеялась, что больше никогда его не увидит.

Мадам вложила немалые деньги в землю и, будучи с избытком обеспечена до конца своих дней, решила несколько месяцев пожить в Мельбурне, а после отправиться с визитом в Англию. И вот миссис Вилльерс оставила коттедж Макинтошу, который должен был в нем жить, по-прежнему управляя рудником, и приготовилась отправиться в Мельбурн вместе с Селиной Спроттс.

Ванделуп, услышав об этом, втайне возликовал. Он знал, что очень ей нравится, и считал, что теперь миссис Вилльерс может выйти за него замуж, раз ее супруг, по всей видимости, мертв. В конечном итоге именно ради этого Гастон и поддерживал с ней знакомство. Он даже не задумался о девушке, которую предал, держа вдали в унылом съемном жилье. Нет, мистера Ванделупа не тревожил голос совести, и он безмятежно ожидал приезда Мадам Мидас.

Гастон и вправду задумал на ней жениться, если удастся. Он был пауком, а Мадам Мидас – мухой. Но, поскольку паук знал, что муха, которую он должен заманить в свою паутину, умна, он решил действовать крайне осторожно.

Итак, узнав точно, когда хозяйка Пактола приедет в Мельбурн, Гастон стал ждать ее появления, надеясь прежде как-то избавиться от Китти.

То была сложная игра, потому что месье Ванделуп понимал: если Китти узнает о его намерениях, она немедленно отправится к миссис Вилльерс, и тогда Мадам Мидас быстро раскусит его подлость и сразу поймет, что это он виновен в бегстве девушки.

Однако Гастон спокойно изучил сложившуюся ситуацию и остался не слишком недоволен нынешним положением дел. Жизнь в Мельбурне начала ему приедаться, он жаждал развлечений. А теперь француза ожидала комедия, достойная пера Мольера, – ревнующая женщина, богатая леди и красивый мужчина.

– Клянусь честью, – сказал мистер Ванделуп, раздумывая об этом и улыбаясь про себя, – это будет превосходная комедия! Но я должен позаботиться о том, чтобы она не превратилась в трагедию.

Глава 2

Разочарование

Есть выражение: «Скрипящая дверь висит дольше прочих», и миссис Палчоп из коттеджа «Карфаген», в Ричмонде, была идеальной иллюстрацией к правдивости этой поговорки. Худая, бледная, со светлыми обесцвеченными волосами и такими же бровями и ресницами, она выглядела настолько неясной и бестелесной, что создавалось впечатление, будто ее можно сбить с ног, лишь дохнув на нее. Когда случалось нечто экстраординарное, она объявляла, что ее можно «сбить с ног и перышком». Вообще-то это не было плодом ее воображения – при условии, что перо будет достаточно крепким, а миссис Палчоп застигнута врасплох.

Она постоянно ссылалась на «конституцию», словно интересовалась политикой. На самом деле женщина имела в виду состояние своего здоровья, которое неизменно было плохим. Согласно заверениям почтенной леди, не существовало ни единой болезни под солнцем, которая бы ее не поражала, и она могла написать целую книгу о медицине, проиллюстрировав собой каждый отдельный случай.

Мистер Палчоп давно уже распростился с жизнью, причем уйти из этого злого мира ему во многом помогло большое количество патентованных лекарств, которые впихивала в него жена. Она хотела его вылечить, но, увы, лекарства возымели обратный эффект.

Миссис Палчоп говорила, что ее муж был красивым мужчиной, хотя, судя по сохранившемуся портрету, он напоминал скорее бульдога, чем иное создание природы. Юные Палчопы, коих было двое, и обе женского полу, унаследовали внешность отца и темперамент матери. Как только девчонки начали болтать и ползать, они уже знали о каплях, припарках, повязках и дозах лекарств столько же, сколько знает взрослая медицинская сестра в больнице.

Однажды Ванделуп послал Китти телеграмму, в которой говорилось, что он явится домой к ужину. А поскольку Гастон всегда требовал к столу чего-нибудь эдакого, девушка пошла к миссис Палчоп, чтобы расспросить ее насчет стряпни.

Китти нашла леди, завернувшуюся в плотную шаль и изображавшую чайник – она вливала в себя горячую воду. Миссис Палчоп сообщила девушке, что делает это для того, чтобы «встряхнуть» свою печень.

Мисс Топси Палчоп завязывала щеку, поскольку чувствовала приближение зубной боли, а мисс Анна Палчоп, к сожалению, была совершенно здорова. Заняться ей было нечем, и девица горестно сидела у окна, пытаясь вообразить, будто чувствует боли в спине.

– Ах! – писклявым голосом простонала миссис Палчоп, прихлебывая горячую воду. – Вы не знаете, дорогая, каково это, когда вас беспокоит печень… Куда там пыткам инквизиции, моя милочка!

Китти сказала, что ей очень жаль, и спросила, может ли что-нибудь облегчить эти страдания? Миссис Палчоп торжествующе покачала головой.

– Мое милое юное создание, – с большим удовольствием ответила она, – я испробовала все на свете, чтобы излечить свою печень, но без толку. Она всегда расширяется и сжимается сама по себе, без моего ведома, и извергает желчь в мой живот, где желчи совсем не место.

– Похоже, это и вправду очень противно, – согласилась Китти. – Да и Топси, гляжу, тоже больна.

– Зуб болит, – проворчала Топси глубоким басом. Она унаследовала бульдожьи черты своего почившего, глубоко оплакиваемого отца, и такое ворчание отлично ей подходило. – На прошлой неделе я выдернула пару зубов, а теперь начал болеть еще один.

– Попробуй печеный инжир, Топси, дорогая, – предложила ей мать, которая допила горячую воду и жадно смотрела на чайник, явно желая добавки.

– Это зубная боль, – проворчала в ответ Топси, – а не флюс.

Средство, которое предложила миссис Палчоп, годилось для последнего из перечисленных недугов.

– Вы, во всяком случае, в полном порядке, – жизнерадостно обратилась Китти к Анне.

Но Анна решительно отказалась считать себя в добром здравии.

– Полагаю, у меня вот-вот заболит спина, – мрачно сказала она, кладя руку на поясницу. – Мне придется приложить на ночь припарку из льняного семени, чтобы вытянуть простуду.

И она уныло застонала. Ее мать и сестра, услышав знакомый звук, застонали в ответ, так что получился настоящий хор, и Китти почувствовала, что ее тоже тянет застонать – из сочувствия к ним.

– Мистер Ванделуп сегодня вечером придет на ужин, – застенчиво сказала она миссис Палчоп.

– Какая неожиданность, мой милый ангел, – негодующе сказала сия леди, поднимаясь и глядя на хорошенькую девушку, сделавшуюся теперь такой бледной и печальной. – Раз в столетие он является домой… Оставляя тебя хандрить дома, как котенка с разбитым сердцем в ящике с углем. Ах, если б только у него была печень, это научило бы его манерам!

Стоны согласия донеслись от обеих мисс Палчоп, которые имели печень и всегда сражались с нею.

– И что, мой заброшенный херувим, – спросила миссис Палчоп, подходя к зеркалу, висевшему на кухне, чтобы все трое членов семьи могли разглядывать в него свои языки, – что мне подать вам на ужин?

Китти предложила дичь, макароны с сыром и фрукты на десерт. Это меню так подействовало на семью, что все они застонали в унисон.

– Макароны с сыром, – проворчала Топси; голос ее поднимался как будто от самых пробковых подошв, которые она носила, чтобы ноги были сухими. – Они лучше всего способствуют разлитию желчи. Я видеть их не могу!

– Ах, ты всего лишь слабая девушка, – заметила миссис Палчоп. – А мужчины настолько упрямы, что готовы глотать кирпичи, как страусы, лишь бы не выдать, что это приносит им вред. У вас будет вкусный ужин, миссис Ванделуп, хотя не могу отрицать, что он и вправду будет способствовать разлитию желчи.

Предупрежденная таким образом, Китти вернулась в свою комнату и занялась собой, чтобы понравиться Гастону, когда тот придет.

Бедняжка! Теперь он так редко являлся домой ужинать, что его визит она расценивала как пикник.

Китти надела симпатичное белое платье и повязала вокруг талии голубой кушак, чтобы выглядеть так же, как в тот день, когда он увидел ее впервые. Но теперь ее лицо было утомленным и бледным. Девушка смотрела на себя в зеркало и жалела, что у нее нет румян – они придали бы ее щекам немножко краски.

Китти попыталась улыбнуться бледному отражению своей прежней веселой улыбкой, но эта попытка оказалась тщетной, и девушка ударилась в слезы.

К шести часам ужин был готов. Убедившись, что всё в полном порядке, Китти вышла на улицу высматривать Гастона.

Улицу озарял слабый теплый свет, небо имело бледно-опаловый оттенок. Ветерок, прилетавший из сада, доносил сюда аромат цветов, напомнив Китти о саде миссис Вилльерс в Балларате. О, те невинные дни! Вернутся ли они когда-нибудь? Увы! Китти знала, что не вернутся – тонкое ощущение юности оставило ее навсегда. Девушка, которая сейчас прислонялась к стене дома, склонив на руку золотистую голову, знала, что случившаяся с ней перемена – это переход от юности к зрелости.

Внезапно она услышала стук колес и очнулась от задумчивости. У ворот уже стоял двухколесный кеб, и Ванделуп на тротуаре расплачивался с кучером. Китти услышала, как ее возлюбленный велит кебмену заехать за ним в восемь часов, и сердце ее упало при мысли о том, что через два часа Гастон снова исчезнет.

Кеб отъехал. Китти стояла у веранды, безучастная и молчаливая, ожидая Ванделупа, который медленно пошел по дорожке, держа одну руку в кармане брюк. Француз был в вечернем костюме, и, поскольку вечер был теплым, без пальто. В темном одеянии, высокий и стройный, он шагал по дорожке, весело помахивая тростью.

– Ну, Крошка, – жизнерадостно сказал Гастон, нагнувшись и поцеловав ее, – я вижу, ты здесь. Надеюсь, ты приготовила для меня вкусный ужин?

– О да, – ответила Китти, попытавшись улыбнуться, и пошла рядом с ним к дому. – Я поговорила с миссис Палчоп, и та приготовила кое-что особенное.

– И как поживает эта ходячая больница? – спросил Ванделуп, небрежно снимая шляпу. – Полагаю, больна, как обычно.

– Так она говорит, – со смехом ответила Китти, вложив ладонь в его руку и входя в комнату. – Она всегда больна.

– О, Крошка, сегодня ты выглядишь очаровательно, – сказал Ванделуп, держа ее на расстоянии вытянутой руки. – Совсем как в прежние времена!

Девушка и в самом деле выглядела очень хорошенькой, потому что волнение встречи сделало ее глаза ярче и разрумянило щеки. Китти стояла, освещенная теплым светом лампы, в ореоле своих золотистых вьющихся волос, и выглядела просто картинкой.

– Ты ведь не очень скоро уйдешь? – прошептала она, шагнув к Гастону и положив ладонь ему на плечо. – Я теперь так мало вижусь с тобой…

– Мое дорогое дитя, тут я ничего не могу поделать, – ответил француз, небрежно убрав ее руку и подойдя к обеденному столу. – Нынче вечером у меня назначена встреча в городе.

– Ах, ты меня больше не любишь, – с приглушенным всхлипыванием сказала Китти.

Ванделуп пожал плечами.

– Если ты собираешься устраивать сцены, – холодно сказал он, – пожалуйста, повремени с этим. Я не хочу лишиться аппетита. Не будешь ли ты столь любезна посмотреть, готов ли ужин?

Китти вытерла глаза и позвонила, после чего в комнату вплыла миссис Палчоп, все еще закутанная в плотную шаль.

– Еще не совсем готов, сэр, – ответила она на вопрос Гастона. – Топси страдает от зубной боли, и вы не вправе ожидать, чтобы столь больные люди занимались готовкой!

– Почему же вы не отправите ее в больницу? – спросил Ванделуп с зевком, взглянув на свои часы.

– Ни за что! – пронзительным голосом ответствовала миссис Палчоп. – Лекарства там разбавляют, а пациентов бросают на милость докторов, которые практикуются на них, как на подопытных зверушках. Топси может отправиться на кладбище, как ее бедный дорогой отец, но никогда это не произойдет по вине больницы!

С этими словами миссис Палчоп выплыла из комнаты, потому что ее специфическую манеру передвижения вряд ли можно было назвать «ходьбой».

Наконец появился ужин, и Китти воспрянула духом. Они с Гастоном приятно провели время за едой, а после беседовали, пока он наслаждался кофе и сигаретой.

Ванделуп никогда не обходился без сигареты во рту, его пальцы все были в желтовато-коричневых пятнах от никотина. Гастон сидел за обеденным столом, а Китти откинулась на спинку большого кресла, слушая его пустую болтовню и восхищаясь им.

– Ты не мог бы остаться сегодня на ночь? – спросила девушка, умоляюще глядя на Ванделупа.

Тот ласково покачал головой.

– Я уже сказал, что у меня назначена встреча, – лениво проговорил он. – Кроме того, проводить вечера дома – это так мрачно.

– Я буду здесь, – с упреком сказала Китти.

– Конечно, это играет роль, – со слабой ухмылкой ответил Гастон, – но, знаешь, – он пожал плечами, – я не культивирую в себе домашние добродетели.

– Что же ты будешь делать, когда мы поженимся? – с неуверенным смехом спросила Китти.

– Довольно с меня забот нынешнего дня[43], – ответил месье Ванделуп с веселой улыбкой.

– Что ты имеешь в виду? – с внезапным испугом спросила девушка.

Француз встал со стула и зажег еще одну сигарету. Неторопливо подойдя к очагу, Гастон прислонился к каминной доске, засунув руки в карманы.

– Я имею в виду, что еще будет время поговорить о таких вещах после женитьбы, – ответил он, глядя на нее сквозь ресницы.

– Значит, мы поговорим о них в самом ближайшем будущем, – с сердитым смехом заявила Китти. Ее руки крепко сжали подлокотники кресла. – Потому что год уже на исходе, а ты обещал на мне жениться до истечения года!

– Есть множество вещей, которые мы намереваемся сделать, но так никогда и не делаем, – осторожно проговорил Гастон.

– Ты имеешь в виду, что нарушишь свое обещание? – испуганно спросила Китти.

Ванделуп вынул изо рта сигарету и, облокотившись на каминную доску, с улыбкой посмотрел на нее.

– Моя дорогая, – негромко сказал он, – дела у меня сейчас идут не очень хорошо. Я жестоко нуждаюсь в деньгах.

– И? – шепотом спросила Китти.

Сердце девушки громко стучало.

– Ты небогата, – заявил ее любовник. – Так должны ли мы, двое бедняков, сочетаться браком только для того, чтобы ввергнуть себя в нищету?

– Значит, ты отказываешься на мне жениться? – Китти встала.

Гастон слегка склонил голову.

– В настоящее время – да, – ответил он и сунул в рот новую сигарету.

Мгновение девушка стояла, словно окаменев, потом в отчаянии вскинула руки, упала в кресло и разразилась потоком слез.

Ванделуп смиренно пожал плечами и взглянул на часы, чтобы проверить, не пора ли ему уходить. После чего спокойно продолжал курить.

Китти, поплакав несколько минут, вытерла глаза и снова выпрямилась.

– И долго это будет продолжаться? – твердым голосом спросила она.

– Пока я не разбогатею.

– На это может уйти много времени?

– Да.

– Возможно, ты не разбогатеешь никогда?

– Возможно.

– И тогда я никогда не стану твой женой?

– К несчастью, так.

– Ты трус! – выпалила Китти, вскочив и подойдя к нему. – Ты заставил меня покинуть дом фальшивыми обещаниями, а теперь отказываешься дать мне единственное возмещение, какое в твоей власти!

– Сложившиеся обстоятельства препятствуют моим добродетельным намерениям, – холодно ответил Ванделуп.

Мгновение Китти смотрела на Гастона, потом бросилась к столу, стоявшему у окна, и выхватила из его ящика маленький пузырек бесцветного стекла, перевязанный двумя красными ленточками. Со стуком уронив крышку стола, девушка подошла к Ванделупу и поднесла пузырек к его лицу.

– Ты знаешь, что это такое? – резко спросила она.

– Яд, который я изготовил в Балларате, – невозмутимо ответил француз, выпуская струйку дыма. – Как он к тебе попал?

– Я нашла его в твоем столе, – холодно сказала девушка.

– Ты поступила дурно, моя дорогая, – ласково ответил он. – Никогда не следует обманывать чье-то доверие… Я оставил стол под твоим присмотром, и для тебя он должен был быть священным.

– Ты сам приговорил себя своими словами, – быстро сказала Китти. – Ты обманул мое доверие и погубил меня, поэтому, если ты не назначишь день нашей свадьбы, клянусь, я выпью это и умру у твоих ног!

– Как ты мелодраматична, Крошка, – вновь невозмутимо произнес Ванделуп. – Ты мне напомнила Круазет в «Сфинксе»[44].

– Ты не веришь, что я это сделаю?

– Нет, не верю.

– Тогда смотри!

Девушка вытащила из пузырька пробку и поднесла его к губам. Ванделуп не шевельнулся; продолжая курить, он с улыбкой глядел на нее. Его полное бессердечие совсем сразило Китти – она вернула пробку на место, сунула пузырек в карман и бессильно уронила руки.

– Я так и думал, что ты этого не сделаешь, – спокойно проговорил Гастон, глядя на часы. – А теперь прошу прощения, я слышу снаружи стук колес кеба.

Он двинулся к двери, но Китти с пылающими глазами и белым лицом заступила ему дорогу.

– Послушай меня, – резко сказала она. – Сегодня вечером я навсегда оставлю этот дом.

Ванделуп склонил голову.

– Как тебе будет угодно, – просто ответил он.

– Господи! – воскликнула девушка. – Ты совсем меня больше не любишь?

– Нет, – холодно и жестоко сказал он. – Я от тебя устал.

Китти упала на колени и вцепилась в его руку.

– Милый Гастон! Милый Гастон! – заплакала она, покрывая его руку поцелуями. – Подумай о том, как я молода, подумай о том, как загублена моя жизнь, загублена тобою… Я оставила ради тебя все – дом, отца, друзей! Ты же не покинешь меня после всего, чем я для тебя пожертвовала? О, бога ради, скажи… Скажи!

– Моя дорогая, – серьезно проговорил Ванделуп, глядя сверху вниз на коленопреклоненную девушку со сжатыми руками, из глаз которой потоком текли слезы, – если ты решишь остаться здесь, я буду твоим другом… Я не могу позволить себе жениться, но, пока ты со мной, мы будем жить так, как жили раньше. А теперь – до свидания. – Он холодно прикоснулся губами к ее лбу. – Я загляну завтра днем, чтобы проверить, как ты. И не сомневаюсь, что таких сцен больше не будет!

Он высвободил руку из ее ладоней, и Китти осталась сидеть на полу, пристально глядя в одну точку, молчаливая и отупевшая. Сердце ее болело.

Гастон вышел в прихожую, надел шляпу, зажег еще одну сигарету и, взяв трость, весело вышел из дома, мурлыча арию из «Прекрасной Елены»[45].

Кеб ожидал его у дверей. Ванделуп велел кучеру ехать в «Клуб холостяков» и покатил прочь, даже не думая об оставленной позади женщине с разбитым сердцем.

Китти сидела на полу, тупо глядя на ковер; руки ее бессильно лежали на коленях. То был конец всех ее надежд, конец всех радостей жизни – этот мужчина небрежно порвал с нею, как только от нее устал. Любовь в юных снах была воистину сладка, но – ах! – каким же горьким было пробуждение! Воздушные замки растаяли в облаках, и Китти, находясь в расцвете юности, чувствовала, что жизнь ее кончена и что она скитается в бесплодной пустыне, под черным беззвездным небом.

Девушка стиснула руки от душевной боли, и с ее груди упала роза – высохшая и мертвая. Китти взяла ее вялыми пальцами. Руки бедняжки дрожали, и опавшие лепестки рассыпались по ее белому платью розовым дождем.

«Вот аллегория моей жизни», – подумала она.

Некогда жизнь ее была такой же свежей и полной аромата, как живая роза. Ныне роза засохла; подобно этому цветку, поблекла и ее жизнь. Теперь Китти видела, что все ее надежды, все ее убеждения опали, как эти увянувшие лепестки.

Нет другого такого отчаяния, как отчаяние юного существа, и Китти, сидя на полу с горячими сухими глазами и болью в сердце, чувствовала, что солнце ее жизни закатилось навсегда.

* * *

Стояла ночь. Луна пока не выглянула, но в темно-синем небе зажегся свет алмазных звезд. Дымный желтоватый туман повис над городом, но внизу, в саду среди цветов, все было прохладным и душистым.

В доме не горел ни один огонь, и высокое тутовое дерево подле него казалось совсем черным на фоне безоблачного неба.

Внезапно дверь открылась, из дома вышла женщина и тихо притворила дверь за собой. Она сделала несколько шагов по дорожке и, стоя посреди сада, подняла к темному небу залитое слезами лицо. Вдалеке залаяла собака, свежий холодный ветер пронесся меж деревьев и шевельнул благоухающие цветы. Женщина жестом отчаяния простерла руки к дому, скользнула по тропе из ворот и тихо, крадучись, пошла по безлюдной улице.

Глава 3

Месье Ванделуп узнает кое-что полезное

Пока Гастон быстро ехал в город, мысли его были какими угодно, только не приятными. Не то чтобы он думал о Китти. Недавнюю сцену француз счел всего лишь взрывом истерической страсти и даже не помышлял, что девушка решится на какой-нибудь серьезный шаг. Он полностью о ней забыл, едва покинув дом, и теперь, полулежа в кебе, курил одну из своих вечных сигарет и размышлял о положении, в котором оказался.

У Ванделупа было очень туго с деньгами, и он не знал, куда обратиться, чтобы пополнить карманы. Его удача в картах была столь велика, что даже среди «Холостяков», привыкших терять большие суммы, начали поговаривать, что мистер Ванделуп слишком уж умен. А поскольку сей молодой джентльмен не желал терять свою популярность, он полностью бросил играть. Это прекратило все пересуды, но лишило француза возможности добывать деньги при помощи карт. До тех пор пока Мадам Мидас не появится в городе, Гастон не видел способов продолжать свой прежний образ жизни.

Но, поскольку молодой джентльмен никогда не отказывал себе ни в чем, пока у него имелись хоть какие-то деньги, он велел кебмену ехать к Патону, флористу на Сванстон-стрит, и приобрел там изящный букетик цветов, чтобы вставить его в петлицу. Оттуда Ванделуп отправился в свой клуб, где нашел нескольких молодых людей, в том числе мистера Барти Джарпера, собиравшихся в «Театр Принцесс»[46] на постановку «Микадо».

Когда появился Ванделуп, Барти ринулся к нему и начал шумно настаивать, чтобы француз обязательно поехал с ними. Все галдели, все были навеселе, и Гастон, не желая появляться в театре в такой шумной компании, нашел какую-то отговорку. Таким образом, Барти и его друзья уехали без него, и Ванделуп остался один. Он взял вечернюю газету, лениво зевая, пробежал ее глазами – и заметил то, что и раньше часто замечал.

– Послушайте, кто такой этот Меддлчип, которым полны все газеты? – спросил он у только что вошедшего высокого светловолосого человека.

– А вы не знаете? – удивленно отозвался тот. – Один из самых богатых людей, и очень щедрый.

– А, понятно! Покупает себе популярность, – холодно заметил Ванделуп. – Как же так вышло, что я никогда с ним не встречался?

– Он был то ли в Китае, то ли на Крите… или… В общем, в каком-то месте, которое начинается на «К», – неуверенно ответил молодой человек. – И вернулся в Мельбурн только на прошлой неделе. Вы наверняка рано или поздно с ним встретитесь!

– Спасибо, не очень-то я и рвусь с ним встречаться, – ответил Гастон, снова зевая. – В моих глазах деньги не компенсируют унылости их обладателей. А вы куда отправляетесь нынче ночью?

– На «Микадо», – ответил молодой человек, которого звали Беллторп. – Меня пригласил Джарпер – он взял ложу.

Ванделуп встал.

– Как же он ухитрился за все это заплатить?! Он всего лишь служащий банка и получает не слишком много.

– Мой дорогой, – сказал Беллторп, кладя ладонь на руку француза. – Где бы он ни добывал деньги, он всегда при них. И пока он платит, это не наше дело. Пойдемте, выпьем!

Гастон со смехом согласился, и они отправились в бар.

Когда джентльмены вышли из бара и стали спускаться по лестнице, Ванделуп сказал:

– У дверей меня ждет кеб. Поехали со мной, и я тоже отправлюсь в «Театр Принцесс». Джарпер просил меня поехать, да я отказался. Но мужчины же, как и женщины, имеют право передумать.

Они сели в кеб и доехали по Коллинз-стрит до театра. Отпустив кеб, Ванделуп и Беллторп поднялись по лестнице и увидели, что первый акт только что закончился и в баре полно джентльменов, среди которых выделялись Барти и его друзья. С одной стороны двери открывались на широкий каменный балкон, где сидели несколько дам, на другом балконе курили множество мужчин.

Оставив Беллторпа с Джарпером, Гастон заказал бренди с содовой и вышел на балкон покурить.

Прозвенел звонок, возвещая, что скоро поднимется занавес для второго акта; бар и балконы постепенно опустели – люди возвращались на свои зрительские места. Однако мистер Ванделуп все еще сидел и курил, время от времени попивая бренди, и размышлял над своими проблемами. Он ломал голову, прикидывая, как же ему покончить с безденежьем.

Ночь была удивительно жаркой, даже темная синева безлунного неба, усыпанного звездами, не могла принести прохлады. На балкон выходили окна нескольких театральных гардеробных, и сквозь ярко-красные шторы просвечивали горящие внутри огни. В баре, за широко распахнутой дверью, тоже как будто царила жара, даже под холодным белым сиянием электрических ламп, заключенных в большие овальные плафоны. Эти плафоны свисали гроздьями с медных подпорок, напоминая виноград под названием «дамские пальчики».

Перед Ванделупом тянулась высокая балюстрада балкона, и когда француз откинулся в кресле, он увидел белое сияние электрических ламп вверху, а потом – освещенную звездами темноту летней ночи. За древесными купами виднелась дорога, тянущаяся между деревьями, и газовые фонари вдоль нее, похожие на тусклые желтые звезды. Справа поднимались огромные здания Парламента, опутанные беспорядочной паутиной лесов, частое переплетение которых чернело на фоне неба.

Приятный невнятный говор доносился с тротуара внизу, где толпился народ. Сквозь непрекращающийся стук колес кебов и резкие, чистые крики уличных мальчиков Гастон слышал пронзительные ноты скрипки, играющей мечтательную мелодию вальса «Однажды летней ночью в Мюнхене» – вальса, по которому сходил с ума весь Мельбурн.

Гастон так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как два джентльмена вышли из бара и, усевшись неподалеку, заказали выпивку официанту, который приблизился, чтобы их обслужить.

Оба джентльмена были в вечерних костюмах и, очевидно, покинули оперу, чтобы поговорить о делах. Они с жаром беседовали; Ванделуп, услышав их голоса, оглянулся, но после принял прежнюю равнодушную позу. Но, хотя с виду француз и был по-прежнему поглощен своими мыслями, теперь он вслушивался в каждое произнесенное слово, потому что уловил название «Сорочья Жила». Так назывался кварцевый рудник, акции которого в последнее время всплыли на рынке. Вначале они поднялись до фунта, потом, когда о руднике начали ходить дурные слухи, внезапно упали до четырех шиллингов.

В одном из собеседников Ванделуп узнал Барраклафа, известного брокера; его собеседника – темноволосого, гибкого мужчину среднего роста, он никогда раньше не видел.

– Говорят вам, они напали на месторождение, – с экспансивным жестом заявил Барраклаф. – Толлерби – управляющий рудника и знает все!

– Да ну? Если он управляющий, ему и полагается знать все, – со смехом ответил темноволосый. – Но я не верю в это предприятие, дорогой мальчик, и никогда не верил. Оно началось с большой шумихи и, судя по проспектам, должно было стать вторым «Длинным Тоннелем». А сейчас их акции идут всего по четыре шиллинга… Тьфу!

– Да, но не забывайте, что акции поднимались до фунта, – быстро сказал Барраклаф. – А теперь они стоят так дешево, что мы можем скупить их все, а потом…

– Ну? – с интересом спросил второй.

– Они поднимутся, старина, понимаете?

Брокер радостно потер руки.

– И как вы собираетесь устроить бум? – спросил гибкий мужчина скептически. – Публика не будет слепо их скупать, люди должны увидеть что-то существенное.

– И они увидят! – горячо заверил Барраклаф. – Толлерби посылает сюда несколько образцов.

– А они точно из «Сорочьей Жилы»? – подозрительно спросил второй.

– Конечно! – негодующе ответил брокер. – Не думаете же вы, что ее «подсолили»?[47] В «Сорочьей Жиле» есть золото, но оно встречается «карманами». Смотрите, – он вытащил что-то из кармана. – Я получил эту телеграмму от Толлерби в четыре часа дня.

Вынув из бумажника телеграмму, он протянул ее своему собеседнику.

– «Напали на богатство. Явный “карман”. Тридцать унций на машину», – медленно прочитал второй. – Ну надо же!.. Выглядит отлично. Почему вы не опубликовали это в газетах?

– Потому что у меня недостаточно акций, – нетерпеливо ответил Барраклаф. – Как вы не понимаете? Завтра я отправлюсь на биржу и скуплю за четыре шиллинга все акции, которые смогу получить. В конце недели прибудут образцы камней – очень богатые. Я опубликую эту телеграмму от управляющего и начнется бум!

– И как высоко, по-вашему, поднимутся акции? – задумчиво спросил темноволосый.

Барраклаф пожал плечами и вернул телеграмму в бумажник.

– До двух-трех фунтов, а может, и выше, – ответил он и встал. – В любом случае это настоящая удача. И если вы отправитесь со мной, мы наверняка заработаем добрых несколько тысяч.

– Приходите повидаться со мною завтра утром, – сказал темноволосый, тоже поднявшись. – Думаю, я приму участие в деле.

Барраклаф радостно потер руки, а потом компаньоны покинули балкон и отправились обратно в зрительный зал.

Ванделуп почувствовал, что каждая его жилка вибрирует. Вот он, шанс сделать деньги! Если б только у него имелось несколько сотен, он смог бы купить все акции «Сорочьей», какие только сумеет достать, и получил бы прибыль, когда они поднимутся в цене. Пятьсот фунтов! Если раздобыть такую сумму, он сможет купить две тысячи пятьсот акций! А если они поднимутся до трех фунтов, он заработает почти восемь тысяч… Какая блестящая идея! То был созревший плод, который сам падал ему в руки.

Но пятьсот фунтов!.. У француза не было таких денег, и он не знал, где их раздобыть. Если б можно было у кого-нибудь одолжить… Но Ванделуп не мог предоставить никакого залога.

Гастоном овладело чувство полной беспомощности: мимо его дверей текла золотая река, а он не в силах был из нее зачерпнуть.

Пятьсот фунтов!

Эти слова непрестанно гудели у Ванделупа в голове, как пчелиный рой, и он снова бросился в кресло, чтобы попытаться придумать, где же их достать.

Гастона оторвал от раздумий какой-то шум, и он понял, что опера закончилась. Толпа джентльменов протиснулась в бар, среди них был Джарпер, и Ванделуп подумал, что с ним можно было бы поговорить на эту тему. Барти был умным человеком, и ему, похоже, всегда удавалось раздобыть деньги. Вдруг он сумеет помочь?

Гастон шагнул с балкона на свет и дотронулся до плеча Барти, стоящего в кругу друзей.

– Здороˊво! Это вы! – воскликнул Барти, обернувшись. – Где были, старина?

– На балконе, – коротко ответил Ванделуп.

– Поехали отужинать с нами, – гостеприимно пригласил Барти. – Мы собираемся перекусить в «Лесли».

– Да, поехали! – начал уговаривать и Беллторп, положив ладонь на руку Ванделупа. – Будем веселиться до упаду!

Француз хотел уже согласиться, собираясь улучить момент и поговорить с Джарпером с глазу на глаз о своем плане, как вдруг увидел в конце комнаты тучного джентльмена, берущего со стойки чашку кофе и беседующего с другим джентльменом – очень высоким и худым. Толстяк показался Ванделупу знакомым. Когда же тот медленно повернулся и окинул взглядом комнату, Гастон вздрогнул при виде его лица, а после удовлетворенно улыбнулся.

– Кто тот джентльмен с кофе? – спросил он у Барти.

– Эти две коровы – тучная и тощая – напоминают сон фараона[48], верно? – легкомысленно отозвался Джарпер.

– Да-да, – нетерпеливо ответил Гастон. – Но кто они такие?

– Длинный – Фелл, подрядчик железной дороги, – ответил Барти, с легким удивлением взглянув на Ванделупа, – а второй – старый Меддлчип, миллионер.

– Меддлчип, – повторил Ванделуп словно бы про себя. – Клянусь честью!

– Да, тот самый, о котором мы говорили в клубе, – быстро вмешался Беллторп. – Вы с ним знакомы?

– Полагаю, да, – со странной улыбкой ответил Гастон. – Вы должны извинить меня, ужинать я сегодня не поеду.

– Нет, не извиним! – твердо заявил Барти. – Вы должны поехать!

– Тогда я загляну позже, – сказал Ванделуп, не имея ни малейшего намерения выполнить свое обещание. – Такой вариант вас устроит?

– Ну, на худой конец… – обиженно протянул Белл-торп. – Но почему вы не можете поехать прямо сейчас?

– Мне надо позаботиться о кое-каких делах.

– Дела? В такой поздний час? – с отвращением вскричал Джарпер.

Ванделуп кивнул и зажег сигарету.

– Что ж, ладно. Но не забудьте потом приехать! – сказал Барти.

И, взяв с Ванделупа честное слово присоединиться к компании, он и его друзья покинули бар.

Гастон же небрежной походкой медленно приблизился к буфету и мелодичным голосом попросил чашку кофе. Услышав этот голос, тучный джентльмен побледнел и вскинул глаза. Тощий тем временем отошел, чтобы поговорить с кем-то другим. Взяв свой кофе, Ванделуп медленно повернулся и посмотрел прямо на сидящего в кресле Меддлчипа.

– Добрый вечер, мистер Кестрайк, – сказал он тихо.

Обычно красное, с прожилками лицо Меддлчипа стало мертвенно-бледным; толстяк вскочил.

– Октав Бролар! – выдохнул он, поставив свою чашку на стойку.

– К вашим услугам, – ответил Ванделуп, быстро оглядевшись по сторонам – не слышал ли кто этого имени. – Но здесь я Гастон Ванделуп.

Меддлчип вытер носовым платком лицо и облизал пересохшие губы.

– Как вы здесь оказались? – сдавленно спросил он.

– Это длинная история.

Гастон поставил свою чашку и тоже вытер губы носовым платком.

– Предлагаю пойти куда-нибудь отужинать, и там я обо всем расскажу.

– Не хочу я ужинать, – угрюмо ответил Меддлчип; его лицо начало приобретать нормальный цвет.

– Возможно, но я хочу, – любезно отозвался Ванделуп, беря его под руку. – Ну же, пойдемте!

Меддлчип не сопротивлялся. Он безвольно вышел вместе с французом из бара, к большому изумлению тощего джентльмена, который окликнул его, но не получил ответа.

Меддлчип заглянул в гардероб, надел пальто и шляпу, спустился вслед за Ванделупом по лестнице и помедлил у двери, пока француз подзывал экипаж. Экипаж подъехал, Меддлчип шагнул было вперед, но резко остановился на краю тротуара.

– Я не поеду, – решительно сказал он.

Гастон посмотрел на него со странным блеском в темных глазах и поклонился.

– Позвольте урезонить вас, месье, – сказал он вежливо, придерживая открытую дверь.

Меддлчип взглянул на француза и со вздохом смирения шагнул в кеб. Ванделуп последовал за ним.

– Куда едем, сэр? – спросил кебмен через окошечко.

– В ночной ресторан «Лесли», – ответил француз, и кеб тронулся.

Глава 4

Дело Адель Блонде

Ночной ресторан «Лесли» на Брук-стрит-ист был очень популярен – в смысле, популярен среди определенной категории людей. Религиозные личности и степенные бизнесмены слышали лишь о репутации этого ресторана и смотрели на него с ужасом, как на логово порока и распутства.

«Лесли», как и другим подобным заведениям, в определенные часы положено было закрываться. Но даже когда все ставни здесь были закрыты, двери заперты и огни перед зданием погашены, в задней части дома царили оживление и суета – там находились очаровательно обставленные комнаты, предназначенные для ночных пирушек.

Барти Джарпер снял одну из таких комнат и вместе с дюжиной молодых людей хорошо проводил там время, когда подъехали Ванделуп и Меддлчип. Отпустив кеб и окинув взглядом улицу, чтобы убедиться, что в пределах видимости нет полисмена, Ванделуп особым образом постучал, и дверь тут же тихонько приоткрыли. Гастон назвал свое имя, им разрешили войти, затем дверь так же тихо закрылась. Все это очень не понравилось мистеру Меддлчипу, который, будучи общественным деятелем и известным гражданином, чувствовал, что нарушает закон, который сам же помогал составлять. Он с отвращением посмотрел на толпы официантов, на снующих джентльменов в вечерних костюмах и (что раздражало его больше всего) на леди в броских нарядах.

Да, ресторан «Лесли» был беспутным местом и даже в дневное время имел ухарский вид, как будто не закрывался всю ночь, впуская в себя тех, кто знал в жизни толк.

Мистер Меддлчип удалился бы из этого логова порока, если б мог. Но ему нужно было получить от Ванделупа исчерпывающие объяснения, и он безропотно последовал за французом по хорошо освещенному коридору, по обе стороны которого статуи держали лампы.

В небольшой, красиво обставленной комнате уже был накрыт к ужину стол.

Официант, послуживший им проводником, взял их шляпы и пальто Меддлчипа, повесил на вешалку и принялся почтительно ждать, когда мистер Ванделуп сделает заказ. Официант был дородным, с круглым красным лицом, над которыми торчало несколько беспорядочно разбросанных пучков черных волос. Он не шел, а катился, как гребень волны, и сейчас, стоя с салфеткой под рукой, в белом жилете, под которым самым бесцеремонным образом выпячивался живот, в большом белом галстуке, повязанном под таким же большим белым воротником, представлял собой воистину впечатляющее зрелище.

Это изумительное создание сообщило, что его зовут Гарчи; с величественным наклоном головы сие чудо природы приняло заказ Ванделупа, после чего подкатилось к мистеру Меддлчипу и предложило ему меню. Но тот отказался, отрывисто заявив:

– Я не хочу ужинать!

Хоть Гарчи и был официантом, ничто человеческое было ему не чуждо, и он не смог скрыть своего удивления.

Гастон учтиво запротестовал.

– Но, мой дорогой сэр, – сказал он, откинувшись на спинку стула, – вы должны поесть. – И с многозначительной улыбкой добавил: – Уверяю, вам это понадобится!

Губы Меддлчипа слегка дернулись, когда француз заговорил. С неуверенным смешком толстяк сделал заказ и придвинул свой стул поближе к столу.

– И принесите вина, официант, хорошо? – мягко попросил Ванделуп, когда Гарчи покатился к двери. – Думаю, «Поммери»[49] подойдет лучше всего, – добавил он, повернувшись к Меддлчипу.

– Как хотите, – нетерпеливо ответил этот джентльмен, – мне все равно.

– Вы совершаете огромную ошибку, – невозмутимо сказал Гастон. – Плохое вино играет с пищеварением дьявольские штучки… Две бутылки «Поммери», официант.

Гарчи кивнул – другими словами, его голова на мгновение исчезла в пене воротника, потом появилась снова, и он медленно выкатился за дверь.

– А теперь, сэр, – резко сказал Меддлчип, встав и закрыв дверь за официантом, – зачем вы меня сюда привезли?

Мистер Ванделуп удивленно приподнял брови.

– Вы так напористы, мой дорогой Кестрайк, – спокойно сказал он, вытягиваясь на диване и с огромным удовлетворением рассматривая свои туфли. – Все такой же шумный, все такой же любитель плотских утех…

– Да будьте вы прокляты! – горячо воскликнул Меддлчип.

Гастон засмеялся.

– Проклятия лучше оставить богу, – издевательски проговорил он, – в этом он разбирается лучше вас.

– О, я хорошо вас знаю, – сказал Меддлчип, возбужденно расхаживая взад-вперед. – Я отлично знаю вас, все эти ваши ухмылочки и хладнокровие, но здесь это не пройдет! – Он остановился у дивана и сердито уставился сверху вниз на Ванделупа. – Не пройдет!

– Вы сказали это уже дважды, – нарочито зевая, ответил француз. – А какого поведения вы от меня хотите? Скажите, я ведь всегда открыт для самосовершенствования.

– Вы должны покинуть Австралию, – тяжело дыша, резко бросил Меддлчип.

– А если я откажусь? – лениво спросил месье Ванделуп, улыбаясь себе под нос.

– Я объявлю, что вы – заключенный, сбежавший из Новой Каледонии! – прошипел толстяк, засунув руки в карманы и подавшись вперед.

– Да ну? – Гастон очаровательно улыбнулся. – Не думаю, что вы зайдете так далеко, друг мой.

– Я клянусь, – громко сказал Меддлчип, поднимая руку. – Клянусь…

– Фу! – шокированно заметил Ванделуп. – Старый человек вроде вас не должен клясться, это очень нехорошо, уверяю. Кроме того, – он кинул на собеседника пренебрежительный взгляд, – вы не созданы для мелодрамы.

Меддлчип, очевидно, понял, что нет смысла сражаться с абсолютным хладнокровием этого молодого человека. С огромным трудом он заставил себя сражаться с противником его же оружием, помня о крайней важности дела, которое их сюда привело.

– Что ж, – сказал Меддлчип, снова усевшись за стол и пытаясь говорить спокойно, хотя его покрасневшее лицо и дрожащие губы выдавали, каких усилий ему это стоит, – давайте сперва поужинаем, а после можно будет поговорить.

– Вот так-то куда лучше, – заметил Гастон, тоже садясь за стол и разворачивая свою салфетку. – Уверяю вас, дорогой мой, при надлежащем обращении со мною очень легко поладить!

Взгляды двух мужчин на мгновение скрестились. Взгляд Ванделупа был столь многозначительным, что толстяк с дрожью в душе опустил глаза.

Дверь открылась, официант гребнем волны прокатился вдоль стола, оставив за собой множество тарелок и блюд, снова откатился за дверь и вернулся с шампанским. Он вытащил пробку из одной из бутылок, наполнил бокалы, бросил вокруг последний взгляд, чтобы убедиться, что все в порядке… И, будто внезапно обнаружив, что сейчас отлив, медленно выкатился за дверь, которая мягко закрылась за ним.

Меддлчип в молчании съел свой ужин, но выпил немало шампанского, чтобы набраться храбрости для предстоящего испытания, которого, как он знал, не избежать. Ванделуп, однако, ел и пил очень мало. Он без устали весело болтал о театрах, о бегах, о катании на лодке – фактически обо всем, кроме того, о чем хотел услышать его спутник.

– Я никогда не смешиваю дело и удовольствие, мой дорогой, – дружески сказал Гастон, угадав мысли своего сотрапезника. – Когда мы закончим ужинать и будем наслаждаться сигарами, я расскажу вам маленькую историю.

– Я не хочу ее слышать, – грубо ответил тот, инстинктивно почувствовав, о чем пойдет речь.

– Вероятно, нет, – вкрадчиво ответил мистер Ванделуп, – тем не менее я желаю, чтобы вы ее услышали.

Судя по виду Меддлчипа, тот был склонен возмутиться столь откровенным высказыванием, но передумал и после паузы спокойно продолжал есть.

Когда с ужином было покончено, Гастон позвонил. Вал по имени Гарчи вкатился в комнату, и Ванделуп заказал еще одну бутылку вина и отборные сигары марки, хорошо известной в «Лесли». Голова Гарчи снова исчезла в пене и не показывалась до тех пор, пока он не выкатился за дверь.

– Попробуйте одну, – дружески сказал мистер Ванделуп Меддлчипу, когда официант вернулся с сигарами и вином. – Это превосходный сорт.

– Я не люблю курить, – ответил тот.

– Доставьте мне удовольствие, – настаивал француз.

Меддлчип взял сигару, зажег и стал дымить явно против своей воли. Гарчи открыл новую бутылку вина, переменил бокалы, после чего величественной волной вновь выкатился из комнаты.

– Теперь насчет истории, – сказал мистер Ванделуп, с наслаждением откинувшись на диване и выпуская клуб дыма.

– Я не хочу ее слышать! – быстро сказал толстяк. – Назовите свои условия и покончим с этим.

– Прошу прощения, – улыбнулся Гастон, – но я отказываюсь принять любые условия до тех пор, пока вы не поймете, что именно у меня на уме. Поэтому вам придется выслушать небольшой рассказ об Адель Блонде.

– Ради бога, нет! – хрипло воскликнул Меддлчип, вставая. – Она преследует меня днем и ночью! Сплю я или бодрствую, я вижу ее лицо – оно всегда передо мной, как обвиняющий ангел!

– Любопытно, – пробормотал мистер Ванделуп, – тем более что она отнюдь не была ангелом.

– Я думал, с этим покончено, – сказал Меддлчип, переплетя пальцы; на его лбу выступили крупные капли пота. – Но вот являетесь вы, как призрак из прошлого, и возрождаете все старые ужасы!

– Если вы называете Адель ужасом, – хладнокровно отозвался француз, – я определенно собираюсь ее возродить. Поэтому лучшее, что вы можете сделать, – сесть и выслушать меня до конца. Все равно вам не удастся помешать мне добраться до цели!

Толстяк со стоном опустился на стул, а его безжалостный враг поудобнее устроился на диване и начал говорить.

– Мы начнем эту историю, – доверительно сказал месье Ванделуп, весело махнув изящной белой рукой, – в старом добром стиле волшебных сказок. Однажды, давным-давно – скажем, три года тому назад – жил-был в Париже молодой человек по имени Октав Бролар, знатного происхождения и не бедный. И вот пришла ему в голову причуда сделаться доктором. Он изучал профессию медика, когда вступил в связь с женщиной. Мадемуазель Адель Блонде была очаровательно уродливой актрисой, и в то время ею был увлечен весь Париж. Она притягивала всех мужчин – не своей внешностью, но своим язычком. Октав Бролар, – с самодовольным видом продолжал Гастон, – был красив, и она влюбилась в него, стала его любовницей и оставалась с ним целых шесть месяцев, к удивлению всего Парижа. Но потом в Париж явился джентльмен из Австралии – его звали Кестрайк. Позиция в обществе, независимость, доход, огромное пузо. Он оставил в Лондоне свою жену и приехал в наш безнравственный город, чтобы поразвлечься. Он увидел Адель Блонде, и Бролар представил их друг другу. В результате Кестрайк предал своего друга Бролара, украв у него любовницу. Почему так случилось? Кестрайк был красив? Нет. Он был обворожителен? Нет. Он был богат? Да! В этом-то и крылась разгадка секрета – Адель полюбила кошелек, а не мужчину.

Француз вскочил с дивана и зашагал по комнате.

– Бролар почувствовал, что честь его задета. Он увещевал Адель – тщетно; он предложил вероломному Кестрайку дуэль – тщетно; вор был трусом.

– Нет! – тоже вскочив, воскликнул Меддлчип. – Он не был трусом!

– Я говорю – да!

Ванделуп подошел к нему и вынудил снова сесть.

– Он предал своего друга и отказался дать ему сатисфакцию, как джентльмен. И что тогда сделал Бролар? Успокоился? Нет! Отомстил за свою честь? Да!

Гастон железной хваткой сжал запястье Меддлчипа и, глядя на него жгучим взглядом, продолжал низким сосредоточенным голосом:

– Однажды ночью Бролар готовит яд – смертельный быстродействующий наркотик. Затем отправляется в дом Адель Блонде в половине первого ночи – как раз в этот час, – он быстро обернулся и показал на часы на камине, которые только что пробили один раз. – Находит их за ужином…

Выпустив запястье толстяка, Ванделуп вернулся к дивану.

– Садится напротив Кестрайка, вот так…

Гастон сел, подался вперед и сердито уставился на Меддлчипа, который съежился и прижался к спинке стула.

– Адель, во главе стола, смеется и улыбается. Она смотрит на своего бывшего любовника и видит на его лице свою смерть. Ей становится дурно, она удаляется в свою комнату. Кестрайк следует за нею, дабы посмотреть, что случилось. Бролар остается один; он вынимает пузырек и выливает его содержимое в чашку кофе, ожидающую Адель. Кестрайк возвращается, говоря, что Адель больна и хочет пить. Он берет ее чашку с отравленным кофе. Она выпивает кофе, падает… – Ванделуп длинно вздохнул. – …И засыпает. Кестрайк возвращается в комнату и просит Бролара покинуть дом. Тот отказывается. Кестрайку страшно, он собирается уйти сам. Он поднимается из-за стола, и точно так же поступает Бролар…

Гастон встал и подошел к Меддлчипу, который тоже очутился на ногах.

– Он подходит к Кестрайку, хватает его за запястье, вот так… Тащит его в спальню, а там на кровати лежит Адель Блонде… Мертвая… Убитая ядом, который один любовник дал ей с помощью другого… Убийцы смотрят друг на друга… Вот так!..

Мертвенно-бледный Меддлчип не без труда высвободил свое запястье из железной хватки Ванделупа и с приглушенным криком упал на стул. Француз стоял над ним, и глаза его сверкали ненавистью.

– Кестрайк, – быстро заговорил Ванделуп, – мало кому известен в Париже – имя его было вымышленным. Он оставляет Францию прежде, чем полиции удается обнаружить, что он отравил Адель Блонде, и переправляется в Англию. Встречается со своей женой и возвращается в Австралию, где его зовут… Меддлчип!

Человек на стуле вскинул руки вверх, словно пытаясь не подпустить к себе своего врага, и снова придушенно вскрикнул.

– Потом он уезжает в Китай, – продолжал Гастон, наклоняясь ближе к съежившемуся мужчине, – и возвращается спустя двенадцать месяцев туда, где встречается с Октавом Броларом в театре… Да, двое убийц встретились в Мельбурне! Как Бролар здесь оказался? Была ли это случайность? Нет. Был ли это замысел? Нет. Была ли это судьба? Да!

Ванделуп прошипел последние слова в ухо Меддлчипу, и жалкий человек снова съежился, пытаясь отшатнуться от него.

– Бролар, – продолжал француз упорно, но более спокойным тоном, – тоже покинул дом Адель Блонде. Ее обнаружили мертвой; одного из ее любовников не нашли, а второго, Бролара, обвинили в совершении преступления! Он бросил вызов полиции, прося доказать его вину. Она была отравлена? Ба! Никаких следов. Бролара освободят. Стоп! Что это за человек по имени Превол появляется на суде? Он – студент, товарищ Бролара, и ему знаком этот яд. Бролар пропал! Превол обследует тело, доказывает, что жертву отравили – но кто? Бролар, и никто иной. Его приговаривают к смерти, но он так красив, что Париж просит о помиловании. Нет, это против закона. Или все-таки сохранить ему жизнь? Да. Его пощадили. Отправить на галеры в Тулоне? Нет. Сослать в Новую Каледонию? Да! Его отправляют туда. Но трусит ли Бролар? Нет! Смиряется ли он со своим заключением? Нет! Он заводит дружбу с другим осужденным, они крадут лодку и уплывают с острова. Дрейфуют и дрейфуют – день за днем. Солнце встает, солнце садится – а они все еще дрейфуют по морю. У них кончается еда, почти не остается воды в бочонке… Господи! Они умрут от жажды и голода! Нет! Небеса краснеют… Как кровь… Солнце садится… Вдалеке земля – они спасены! – Ванделуп упал на колени. – Они спасены, слава богу!

Меддлчип, который успел немного прийти в себя, вытер лицо носовым платком и издевательски ухмыльнулся белыми губами при виде театрального поведения Гастона. Ванделуп заметил это и, вскочив на ноги, подошел к миллионеру.

– Бролар, – быстро продолжил он свой рассказ, – высаживается на берег Квинсленда. Он приезжает в Сидней – там нет работы. В Мельбурн – нет работы! Он отправляется в Балларат… Там работа есть, на золотом руднике. Бролар называется Ванделупом и зарабатывает деньги; затем отправляется в Мельбурн и живет там год. Он нуждается в деньгах, он в отчаянии; в театре он подслушивает план, который даст ему деньги, но требуется начальный капитал. Снова отчаяние, ведь он никогда не раздобудет этой суммы… Ага! Еще одно вмешательство судьбы – он видит мистера Кестрайка, ныне – Меддлчипа. Он попросит денег у него. Вопрос лишь в том – получит ли он эти деньги?.. Итак, история подошла к концу.

Окончание истории Ванделуп преподнес со своей обычной улыбкой. Все его возбуждение прошло; опершись на обеденный стол, он зажег сигару и уселся на диван.

Меддлчип молча сидел на стуле, глядя на хаос на столе и глубоко задумавшись. Блюда были беспорядочно расставлены на белой скатерти, несколько ярко-красных вишен выпали из вазочки с фруктами, стоящей в центре. Соль рассыпалась возле его локтя, скрученные и порванные салфетки валялись между грязными тарелками. Бокалы, в которых еще оставлось соломенного цвета вино, стояли рядом с пустыми бутылками.

Толстяк размышлял несколько минут, потом вскинул глаза. Теперь он вел себя как холодный, собранный деловой человек.

– Насколько я понимаю, – ровным тоном сказал Меддлчип, – дело обстоит следующим образом: вам известна часть, вернее, эпизод из моей жизни, который я бы с радостью забыл. Я не совершал убийства!

– Нет, но вы дали ей яд.

– Сознаюсь – дал. Не ведая, что именно даю.

– Ба! Да кто в это поверит? – Мистер Ванделуп пожал плечами. – Но сейчас речь не об этом. Позвольте узнать, что вы намерены делать.

– Вам известен опасный для меня секрет, – нервно произнес Меддлчип. – Вы хотите его продать. Что ж – я куплю. Назовите вашу цену.

– Пятьсот фунтов, – негромко ответил Ванделуп.

– И все?! – Бизнесмен вздрогнул от удивления. – Я приготовился услышать «пять тысяч».

– Мои требования не чрезмерны, – вкрадчиво проговорил Ванделуп. – Как я уже сказал, у меня есть план, с помощью которого я смогу заработать кучу денег. Пяти сотен фунтов хватит, чтобы осуществить мои намерения. Если план сработает, я буду достаточно богат, чтобы жить, не требуя с вас больше денег.

– А если план провалится? – с сомнением спросил Меддлчип.

– Если он провалится, я буду вынужден занять у вас снова, – прямо ответил Гастон. – Но вы не можете сказать, что я обхожусь с вами дурно.

– Верно… Признаться, с вами легче иметь дело, чем я рассчитывал. – Меддлчип взглянул на француза. – Что ж, я дам вам чек на пятьсот…

– Скажем – на шестьсот. – Ванделуп встал и подошел к маленькому столику в углу комнаты, на котором стояли чернильницы и лежали перья. – Мне нужна лишняя сотня.

– Пусть будет шестьсот, – тихо ответил Меддлчип, тоже поднявшись и подойдя к своему пальто, из кармана которого он извлек чековую книжку. – За эту сумму вы будете хранить молчание.

Мистер Ванделуп грациозно поклонился.

– Слово чести, – весело ответил он. – Но, конечно, – добавил он, бросив на толстяка быстрый взгляд, – вы будете обращаться со мной по-дружески… Пригласите меня к себе и представите мадам, вашей жене.

– Не вижу в том необходимости, – сердито сказал Меддлчип, садясь за письменный стол.

– Прошу прощения, но я вижу, – ответил француз с опасным блеском в глазах.

– Ладно, ладно, согласен, – раздраженно бросил Меддлчип. Он взял перо и открыл чековую книжку. – Вы, конечно, можете диктовать свои условия.

– Я полностью это осознаю, – вежливо сказал Гастон, зажигая новую сигарету, – и пользуюсь этим. Но, как уже было сказано, вы не можете утверждать, что мои условия слишком тягостны!

Меддлчип молча выписал чек на шестьсот фунтов и протянул его Ванделупу. С поклоном приняв чек, француз сунул его в карман жилета.

– С этим, – сказал он, прикоснувшись к карману, – я надеюсь заработать почти десять тысяч за две недели.

Меддлчип уставился на него.

– Надеюсь, так и случится, – ворчливо сказал он. – Тем лучше будет для моего кошелька.

– Само собой разумеется, – лениво протянул Ванделуп. – Еще вина?

Он прикоснулся к колокольчику.

– Нет, хватит, спасибо, – сказал Меддлчип, надевая пальто. – Мне пора уходить.

– Между прочим, – невозмутимо сообщил француз, – у меня в кармане нет наличных; можете расплатиться за ужин.

Меддлчип расхохотался.

– Поразительное бесстыдство! – выпалил он. – Я-то думал, вы пригласили меня отужинать.

Ванделуп взял шляпу и трость.

– О, да! Но я подразумевал, что за ужин заплатите вы.

– Вы были порядком уверены в своей игре, не так ли?

– Я всегда в ней уверен, – ответил Гастон, когда открылась дверь и Гарчи медленно вкатился в комнату.

Меддлчип без дальнейших возражений оплатил счет, и оба покинули «Лесли» с теми же предосторожностями, с какими попали сюда.

Они медленно прошли по Берк-стрит и расстались на углу: Меддлчип отправился в Турак[50], а Ванделуп сел в кеб и велел ехать в Ричмонд. Гастон зажег сигарету и принялся размышлять под стук колес.

– Нынче ночью я сделал неплохой бизнес, – сказал он и, улыбаясь, нащупал в кармане чек. – Я поставлю все на эту «Сорочью Жилу». Если удастся – разбогатею, если нет… Что ж, Меддлчип всегда будет моим банкиром!

Потом мысли француза вернулись к Китти. Он отправился домой так поздно потому, что хотел выяснить, в каком она сейчас настроении.

– Она никогда меня не оставит, – со смехом сказал Ванделуп, когда кеб подъехал к дому миссис Палчоп. – А если оставит, тем лучше для меня.

Он отпустил кеб, открыл американский замок, повесил шляпу в прихожей и направился прямиком в спальню, где зажег газ. Затем подошел к постели, ожидая найти Китти крепко спящей, но, к его удивлению, постель была нетронута, и девушки нигде не было.

– Ага! – тихо сказал он. – Она все-таки ушла. Бедная маленькая девочка, интересно, где она сейчас. Я обязательно должен поискать ее завтра, а сейчас, – Гастон, устало зевая, снял пиджак, – пожалуй, отправлюсь-ка я в постель.

Он так и сделал – и крепко уснул, едва положив голову на подушку, даже не думая о девушке, которую погубил.

Глава 5

Уличные мотивы

Когда Китти покинула дом миссис Палчоп, она понятия не имела, что теперь будет делать. Ее единственной мыслью было убраться от своей бывшей жизни как можно дальше… Исчезнуть в толпе, и пусть никто никогда о ней больше не услышит.

Бедняжка, она и не представляла, что в таких случаях говорят: «Из огня да в полымя» и что мир может обойтись с нею даже более жестоко, чем обошелся Гастон Ванделуп.

Китти до глубины души ранили его жестокие, холодные слова, но, несмотря на резкость Ванделупа, она все еще любила его и осталась бы с ним. Однако ее ревнивая гордость воспротивилась этому. Она, которая была «королевой его сердца», «идолом его жизни», не могла вынести холодных взглядов и пренебрежительных слов; не могла вынести того, что на нее смотрят как на помеху и обузу. Поэтому Китти решила, что если навсегда покинет его и никогда больше с ним не увидится, может, Гастон будет о ней сожалеть и вечно нежно лелеять в памяти ее образ…

Если бы бедная девушка знала истинную натуру Ванделупа, она бы не подбадривала себя такими фальшивыми надеждами. Но она верила ему безоговорочно, как всегда верят мужчинам влюбленные женщины. И в порыве самопожертвования вырвала себя из его жизни, считая, что поступает так не ради себя, а ради него.

Китти отправилась в город и до двенадцати часов ночи бесцельно бродила по улицам, не зная, куда пойти. Постепенно улицы опустели, толпы людей исчезли с тротуаров.

На каждом углу встречались передвижные ларьки, где продавали горячий кофе; вокруг них толпились голодные с виду мужчины и женщины. Здесь и там на ступеньках возле дверей лежали, словно кучи тряпья, бездомные. Время от времени к ним подходили полицейские и заставляли их убраться.

Китти стерла ноги, сердце ее ныло, но тем не менее она решила не возвращаться домой, в Ричмонд.

Девушка тащилась по безлюдной улице и, завернув за угол, увидела ларек, возле которого стоял всего один покупатель – маленький мальчик, чья голова едва доставала до прилавка. Мальчик был ужасно оборванным, в шляпе без полей, с широким смешным лицом и рыжей всклокоченной головой. Его кривые ноги были обуты в пару мужских ботинок на несколько размеров больше, чем требовалось. Под мышкой он держал сверток газет, а другую руку сунул в карман и гремел там несколькими медяками, торгуясь с продавцом из-за пирога. На ларьке красовалась надпись «Спилсби», и вполне логично было предположить, что торгующий в этом ларьке человек и есть сам Спилсби. С длинной седой бородой и кротким лицом, торговец так смахивал на старого барана, что с его стороны выглядело бы почти каннибализмом, если б он сам ел пирог с бараниной. Большой плакат в задней части ларька возвещал, что «фирменные Спилсби» стоят один пенни, и именно из-за цены на «фирменного Спилсби» торговался оборванный мальчик.

– А я говорю, что не собираюсь есть жир, – заявил мальчишка так хрипло, будто его глотка была забита одной из его газет. – Я хочу фирменный, а не обычный.

– А я говорю, он еще как фирменный, – безграмотно ответил Спилсби, толкнув к мальчику дымящийся пирог. – Да что ты за юная гадина, Граттлс! Приходишь и мешаешь мне зарабатывать на жизнь, ругая мою жратву…

– Гляньте-ка! – сказал Граттлс, становясь на цыпочки в своих огромных ботинках, чтобы выглядеть повнушительней. – Когда дело доходит до жира, у меня в пузе творится черт-те что, а я хочу получить вкуснятину за свой пенни. Дай мне с бараниной, и чтоб подливы побольше.

– Ну так получай! – ответил Спилсби, совершенно выведенный из себя привередливым покупателем. – Вот тебе пирог из одной баранины, и жира в нем не больше, чем в тебе!

Граттлс с критическим видом обследовал продукт, столь многообещающе разрекламированный, потом выложил свой пенни и взял пирог.

– Это ж фирменный, а? – спросил он, подозрительно принюхиваясь.

– Фирменнее у меня просто не бывает, – обидчиво заявил Спилсби, кладя пенни в карман. – Ты бы сожрал целую овцу, если б смог получить ее за пенни, жадный дьяволенок!

Тут Китти, которая чувствовала себя слабой и больной после долгих блужданий по улицам, шагнула вперед и попросила чашку кофе.

– Конечно, дорогая, – осклабившись, сказал Спилс-би и налил кофе. – Всегда рад услужить хорошенькой девушке.

– Никакой это не кофе, – проворчал Граттлс, который прикончил свой «фирменный» и теперь облизывал пальцы. – Это сплошная земля и прорва воды.

– Убирайся, мерзавец, – мягко сказал Спилсби, протягивая Китти кофе и сдачу с ее денег. – Или я натравлю на тебя полицию.

– Вот те на! – завопил Граттлс, подражая гримасе успешного комика. – Это не пирожок, о нет – это фирменный, фирменный с бараниной! Он не убивает котят, чтоб выдавать их за ягнят, о нет! Он не покупает цикорий, чтоб выдавать его за кофе! Черт бы его побрал, если б он стал такое проделывать! Он хохмач, вот он кто, и фамилия у него не такая, как у его папашки!

– Ты это о чем? – свирепо спросил Спилсби – верней, настолько свирепо, насколько позволяла его кроткая внешность. – Что ты знаешь о моих родителях, ты, кривоногий дьяволенок? Ты кто такой – основатель рода, хотел бы я знать?!

– A то как же, – ответил Граттлс надменно. – Но из-за того, что важная персона спуталась с матерью старика, не будем предъявлять низкорожденному пирожнику фамильные скелеты!

И он с очередной гримасой помчался по улице во всю прыть своих кривых ножек.

Спилсби этого не заметил: он увидел, как несколько человек вышли из-за угла, и принялся нараспев нахваливать свои «фирменные».

– С пылу с жару! – выкрикивал пирожник голосом, напоминавшим громкое блеяние, что еще больше подчеркивало его сходство с бараном. – Фирменные «спилсби»… О, красотка, разве они не скусные? Ну и ну, что за прекрасные пироги с бараниной! Кто говорит? Спилсби! Возьмете штучку, мисс? – обратился он к Китти.

– Спасибо, нет, – ответила Китти со слабой улыбкой, ставя на прилавок пустую чашку. – Мне надо идти.

Спилсби явно заинтересовали и поразили ее правильная речь и утонченные манеры.

– Шагайте домой, дорогая, – добродушно сказал он, подавшись вперед. – Не стоит молодой девице вроде вас околачиваться на улице в такое-то время.

– У меня нет дома, – горько сказала Китти. – Но если б вы смогли показать мне…

– Эй, ты! – пронзительно завопила женщина, одетая в вызывающее голубое платье, и ринулась к ларьку. – Быстро, гони пирог! Я помираю с голоду, и нету у меня времени ждать!

– И манер тоже нет, – укоризненно проблеял Спилсби, пододвигая к ней пирог. – Ты кто такая, Энни Портвейн, чтобы отталкивать тех, кто получше тебя?

– Лучше меня? – издевательски повторила леди в голубом, оглядывая Китти с ног до головы с пренебрежительной улыбкой на размалеванном лице. – И где ж эти дамы, хотелось бы мне знать?

– Эй, придержи язык! – сердито проблеял Спилсби. – Или я позову полицейского, что торчит за углом.

– Да плевать мне! – все так же пронзительно ответила женщина. – Вишь ли, тот полицейский – мой близкий дружок.

– Ради бога, скажите, где мне найти место, в котором можно будет пожить? – шепотом спросила Китти хозяина кофейного ларька.

Энни Портвейн услышала ее и с готовностью пригласила:

– Пойдем со мной, дорогая!

Но Китти отпрянула и, завернувшись в плащ, побежала по улице.

– Ты зачем ее заманиваешь, шлюха? – раздосадованно сказал Спилсби. – Разве ты не видишь, что девушка – леди?

– Да уж конечно! – ответила Энни, приканчивая пирог. – Все мы леди. Глянь на наши шмотки, разве они не шикарны? Глянь на наши дома, разве они не роскошны?

– Да, а глянь на ваши нравы – разве они не отвратны? – отозвался Спилсби, ополаскивая грязную тарелку.

– Уж, как ни крути, они не хуже нравов многих светских леди, – ответила Энни Портвейн и, надменно вскинув голову, зашагала прочь.

– Ох, этот жестокий мир, – мягким голосом проблеял Спилсби, глядя вслед удаляющейся женщине. – Мне жаль ту бедную девушку… И вправду жаль… Но это не мое дело.

И, снова возвысив голос, он принялся восхвалять свой товар:

– Ох и скусные! Разве они не с бараниной? Фирменные «спилсби», все до единого! Один пенни!

* * *

Тем временем Китти быстро шла по Элизабет-стрит, и, повернув за угол, столкнулась с женщиной.

– Привет! – сказала эта женщина, схватив ее за руку. – Куда бежишь?

– Отпустите меня! – задыхаясь, воскликнула Китти.

Женщина была высокой и красивой, с добрым выражением лица, и ее, похоже, тронул перепуганный голос девушки.

– Бедное дитя, – сказала она с легким презрением, выпустив ее. – Я тебя не обижу. Иди, если хочешь. Что ты делаешь на улице в такое время ночи?

– Ничего, – дрожащими губами выговорила Китти, подняв лицо к бледной луне.

Женщина увидела это лицо и заметила, какое оно чистое и невинное.

– Иди домой, дорогая, – тихо сказала она, добродушно прикоснувшись к плечу девушки, – негоже тебе быть на улице в такое время. Ты не одна из нас.

– Господи! Конечно, нет! – отшатнувшись, вскричала Китти.

Женщина горько улыбнулась

– А! Теперь ты от меня отшатываешься, – сказала она с ухмылкой. – Но что же ты, такая чистая и добродетельная, делаешь на улице в такой час? Ступай домой, дитя, не то сделаешься такой же, как я.

– У меня нет дома, – ответила Китти, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Нет дома! – повторила женщина более мягким тоном. – Бедное дитя! Я не могу взять тебя с собой… Господи, прости… Но вот немного денег, – она вложила шиллинг в руку девушки. – Ступай к миссис Ролинс на Виктория-плейс, Фицрой… Кто угодно покажет тебе, где это… И она тебя приютит.

– А что это за место? – спросила Китти.

– Дом для падших женщин, дорогая, – дружески ответила ее собеседница.

– Я не падшая женщина! – отчаянно вскричала девушка. – Я ушла из дома, но я туда вернусь… Все, что угодно, лучше этой ужасной жизни на улицах.

– Да, дорогая, – ласково согласилась женщина. – Ступай домой. Ступай домой, ради бога, и если у тебя есть отец и мать, которые защитят тебя от зла, возблагодари за это небо. Позволь разок поцеловать тебя, – добавила она, наклонившись, – так много времени прошло с тех пор, как я чувствовала на своих губах поцелуй хорошей женщины… Прощай.

– Прощайте, – всхлипнула Китти, запрокинув лицо.

Женщина наклонилась и поцеловала это детское личико, а потом с приглушенным плачем бросилась бежать в лунную ночь.

Китти повернулась и медленно пошла по улице. Она знала, что от Таун-холл отъезжает кеб, направляющийся в Ричмонд, и решилась поехать домой. В конце концов, какая трудная жизнь ни ожидала бы ее там, это будет лучше, чем жестокая грубость улиц.

Она как раз собиралась перейти через Сванстон-стрит, когда в конце улицы из-за угла вышла группа молодых людей в вечерних костюмах. Они напевали и явно были сильно навеселе. То был не кто иной, как мистер Джарпер со своими друзьями. Они выпили куда больше вина, чем требовалось для их блага, и созрели для любой озорной выходки. Беллторп и Джарпер шли рука об руку, оба порядком пьяные, и каждый пытался не дать другому упасть. Поэтому их продвижение вперед состояло в основном из диких рывков и требовало немалого чувства равновесия.

– Хэлло! – важно вскричал Беллторп – он всегда был важен, когда напивался. – Девушка… Хорошенькая! Э!

– Пош… шли, – сказал Барти, пошатнувшись и наткнувшись спиной на стену. – Мы х… христианские м… молодые люди.

Китти попыталась уйти от этой пьяной толпы, но ее окружили, и девушка в отчаянии заломила руки.

– Если вы джентльмены, позвольте мне уйти! – закричала она, пытаясь вырваться из круга.

– Сперва поцелуй, – сказал красивый молодой человек в шляпе набекрень, обвивая рукой ее талию. – Заплати пошлину, дорогая!

Китти почувствовала его горячее дыхание на щеке и дико завопила, изо всех сил пытаясь его оттолкнуть. Однако молодой человек не обращал никакого внимания на ее вопли. Он и вправду собирался ее поцеловать, как вдруг его схватили за шкирку и швырнули в сточную канаву.

– Джентльмены! – низким раскатистым голосом возвестил тучный мужчина, только что появившийся на сцене. – Я удивлен!

Он так подчеркнул единственное число первого лица, как будто был человеком очень высокого положения.

– Старина, – перевел Беллторп остальным, – удивлен.

– С виду вы джентльмены, – продолжал незнакомец, грациозно взмахнув рукой, – но увы! Вы всего лишь гробы повапленные: внешность порядочная, а внутри – груда костей мертвецов.

– Джарпер, – важно сказал Беллторп, беря Барти за руку, – ты надгробный памятник со скелетом внутри… пошли… Старина прав… Кучка хамов, оскорбляющих беззащитную девушку… Спокойной ночи, сэр!

Остальные вытащили своего товарища из канавы, и вся компания весело повалила дальше.

– И это поколение, – проговорил джентльмен, запрокинув лицо в немой мольбе к небесам, – должно унаследовать Австралию! О, отец Адам, какая у тебя распущенная семья… Ах! Сойдет для комедии, по-моему.

– Ой! – воскликнула Китти, узнав знакомую реплику. – Это же мистер Вопплс!

– Он самый, – сказал веселый Теодор, положив руку на сердце. – А вы, моя дорогая… О, господи помилуй! Та самая хорошенькая девушка, которую я встречал в Балларате… Боже мой… Не может быть, чтобы вы дошли до такого…

– Нет-нет, – быстро сказала Китти, положив ладонь на его руку. – Я расскажу вам все, мистер Вопплс, но вы должны отнестись ко мне по-дружески, потому что я отчаянно нуждаюсь в друге!

– Я буду вашим другом, – твердо пообещал актер, беря ее под руку и медленно идя по улице. – Поведайте же, волею каких судеб я нашел вас в такой ситуации.

– Вы никому не расскажете, если я вам откроюсь? – умоляюще спросила Китти.

– Слово чести джентльмена, – важно ответил мистер Вопплс, полный чувства собственного достоинства.

Китти рассказала, как она покинула Балларат, умолчав только об имени своего любовника, потому что не хотела, чтобы на него пали какие-то обвинения. Но все остальное девушка поведала без утайки, и когда мистер Вопплс услышал, как этой ночью она оставила погубившего ее человека, он произнес могучее богохульство.

– О, злая человеческая натура! – высокопарно возгласил актер. – Так предать доверчивого ребенка! Где, – продолжал он, вопрошающе глядя на безоблачное небо, – где громы и молнии Небес, почему они не обрушиваются на головы таких людей?

Никакие громы и молнии, конечно же, не обрушились после его вопроса, и тогда мистер Вопплс сказал Китти, что отвезет ее домой, к своей семье. А когда Вопплсы продолжат театральное турне, она сможет отправиться вместе с ними.

– Но примет ли меня миссис Вопплс? – робко спросила Китти.

– Моя дорогая, – серьезно сказал актер, – моя жена – хорошая женщина. Она сама мать, поэтому может посочувствовать бедному ребенку вроде вас, преданному из-за своей чистейшей невинности.

– Вы меня не презираете? – тихо спросила Китти.

– Моя дорогая, – спокойно ответил Вопплс, – разве сам я так чист, что могу судить других? Кто я такой, – вопросил он, красноречиво взмахнув рукой, – чтобы первым бросить камень? Гм… Это из Священного Писания. С сего момента я буду вашим отцом, миссис Вопплс – вашей матерью, и у вас будет десять братьев и сестер… Все – знаменитые артисты!

– Вы так добры ко мне, – всхлипнула Китти, доверчиво цепляясь за его руку в течение всего времени, пока они шли по улице.

– Я всего лишь поступаю с другими так же, как хотел бы, чтобы они поступали со мною, – важно сообщил мистер Вопплс и снял шляпу. – Это сказал тот, в чью божественную сущность мы можем верить или не верить, но кто навсегда останется самым возвышенным образцом идеального человека, какого когда-либо видел мир!

Китти не ответила. Они быстро шли по улице, и наверняка совершенное мистером Вопплсом доброе дело с лихвой искупило некоторые недостатки актера.

Глава 6

На бирже

Молодая Австралия питала удивительную любовь к волнению азартных игр. Уведите австралийца с бегов, и он отправится прямиком на фондовый рынок, чтобы искупаться в акциях на золото и серебро.

«Великий Блеф» очередной «Золотодобывающей компании» на мельбурнской бирже – сам по себе идеальный способ сколотить состояние, и влиятельные люди поддерживают этот блеф в полуфилантропической манере: и ради всего человечества, и ради самих себя.

Начинается все с доклада компетентных геологов; потом доверчивой публике предъявляют богатые образцы рудных жил. Создается компания, имеющая пятьдесят тысяч акций на каждый фунт; два шиллинга нужны за заявку, два шиллинга – на ассигнования. Остаток взносов в оплату акций никогда не понадобится, как торжественно заверяют доверчивую публику влиятельные люди. Молодая Австралия видит шанс сделать тысячи за неделю и покупает тысячу акций – да они и стоят каких-то четыре шиллинга, это же всего двести фунтов! Акции поднимаются, и Молодая Австралия с надеждой предвкушает, как кладет в карман две или три тысячи в результате своего рискованного предприятия. Компания держится на плаву, акции медленно растут. Молодая Австралия не будет продавать свои акции ради сиюминутной выгоды – она все еще ослеплена химерическими тысячами. Требуется сделать взнос, чтобы установить механизмы; теперь цена на акции имеет тенденцию снижаться. Но неважно, ведь всего-то будет один-два взноса! Поэтому держись за свои акции, как за родителей возможных тысяч! Механизмы установлены, идет дробление; две или три унции золота на тонну будет наверняка. Акции начинают повышаться. Идет промывка… Всего две пеннивейт[51] на тонну. Отчаяние! Акции падают до нуля, и Молодая Австралия видит, что ее тысячи растаяли, как снег под солнцем. Жила «Великий Блеф» доказывает, что стоит своего названия, и компания терпит крах под стоны доверчивой публики и тайную радость влиятельных людей, которые продали свои акции по самой высокой цене.

Ванделупу было известно все о таких случаях, потому что он видел, как это происходит снова и снова в Балларате и Мельбурне. Столько жертв попадали в паутину, откуда не выбирались живыми, однако всегда находились новые мухи!

Сам Ванделуп по натуре был склонен к риску и, если б у него имелись лишние деньги, без сомнения, дерзнул бы пожонглировать ими на фондовом рынке. Но поскольку Гастон ничего не скопил, он стоял в сторонке и развлекался тем, что наблюдал за вечным бизнесом «паука и мухи». Иногда, правда, муха наносила поражение пауку номер один, но не могла удержаться вдали от паутины и наверняка должна была угодить в липкие сети паука номер два.

Из-за всего этого мистер Ванделуп считал подобные игры слишком рискованными, чтобы вступать в них без неограниченных капиталов; но теперь у него имелся шанс сделать деньги, и француз решил испытать себя в бизнесе. Правда, Гастон знал, что участвует в мошенничестве, но ведь он находился за сценой и его преимуществом были сведения, которые он получил. Если б речь шла о настоящей добыче золота из жилы и выплате дивидендов с прибыли, Ванделуп пренебрежительно щелкнул бы пальцами и остался в стороне; но дело должно было ограничиться взлетом акций после обнаружения жилы. Он намеревался купить акции по их теперешней рыночной цене, которая составляла четыре шиллинга, и продать, как только сможет получить хорошую прибыль… Скажем, один фунт. Тогда будет маловероятно, что он потеряет деньги. Акции, наверное, снова упадут, как только «карман» с золотом иссякнет, но это уже будет не его делом. К тому времени он продаст все свои акции и сколотит состояние!

Мистер Ванделуп был мухой, которая собиралась влететь прямо в паутину пауков-маклеров, но, с другой стороны, насчет этой заманчивой сети ему было известно столько же, сколько и самим паукам.

Полный идей обогащения, француз отправился в город, чтобы повидаться с брокером.

Но для начала он уладил дела с миссис Палчоп, связанные с исчезновением Китти. В спальне Ванделуп нашел письмо Китти, в котором та прощалась с ним навсегда, но не показал письмо миссис Палчоп, а лишь сообщил этой достойной леди, что «жена» бросила его.

– И неудивительно! Оскорбленный ангел, – сказала леди Гастону, который стоял у дверей, безукоризненно одетый, готовый отправиться в город. – Вы обращались с нею постыдно!

Француз пожал плечами, зажег сигарету и улыбнулся миссис Палчоп.

– Моя дорогая леди, – вежливо проговорил он, – занимайтесь своими пузырьками с лекарствами и оставьте в покое мои семейные дела. Вы определенно разбираетесь в первом, но сомневаюсь, что в состоянии хоть как-то разобраться во втором!

– Красивыми словами сыт не будешь, – злобно ответила достойная леди. – А Палчоп хотя бы не был Аполлионом, у него было доброе сердце!

– Избавьте меня от семейных историй, пожалуйста, – холодно сказал Ванделуп. – Они меня совершенно не интересуют. Поскольку моя «жена», – с издевательской ухмылкой добавил он, – уехала, я покину ваш гостеприимный дом. Я пришлю за своими вещами сегодня или завтра, и если вы к тому времени подведете счета, мой посыльный оплатит их. Доброго дня!

Миссис Палчоп от негодования утратила дар речи, а Ванделуп, не прибавив больше ни слова, медленно пошел по дороге.

Сначала Гастон отправился в «Городской Мельбурнский банк», где обналичил чек Меддлчипа на шестьсот фунтов. Потом, вызвав экипаж, поехал в «Ирландский банк», где открыл счет и положил на него деньги, оставив себе десять фунтов на непосредственные расходы. И, наконец, снова сел в экипаж и отправился в офис биржевого брокера по имени Полглэйз. Тот был членом «Холостяков», и Ванделуп намеревался доверить ему ведение своих дел.

Полглэйз был невысоким тучным мужчиной, тщательно и аккуратно одетым, с торчащими седыми волосами. У него была привычка ронять слова по одному, так что слушателю приходилось мысленно сооружать между одним словом и другим целую историю, чтобы уловить их смысл и найти их связь друг с другом.

– Утро! – сказал Полглэйз.

Позволив себе быстро выпалить это приветствие, он снова захлопнул рот на тот случай, если следующее слово уже приготовилось вырваться без его ведома.

Ванделуп сел и коротко изложил свое дело.

– Я хочу, чтобы вы купили для меня акции «Сорочьей Жилы», – сказал он, облокотившись о стол.

– Много? – выпало изо рта Полглэйза, прежде чем брокер снова захлопнул его со щелчком.

– Зависит от цены, – пожав плечами, ответил француз. – Я видел в газетах, что они идут по четыре шиллинга.

Мистер Полглэйз взял свою записную книжку и быстро пролистал. Найдя нужные сведения, он кивнул.

– Ага, – сказал Ванделуп, сделав быстрый мысленный подсчет. – Тогда купите мне две тысячи пятьсот. Это будет стоить примерно пятьсот фунтов.

Мистер Полглэйз кивнул и присвистнул.

– Ваши комиссионные, полагаю, – Гастон проделал еще один подсчет, – будут составлять три пенса?

– Шесть пенсов, – перебил брокер.

– О, а я думал, три, – спокойно ответил француз. – Но мне все равно. Значит, за эту сделку вам будет причитаться двенадцать фунтов десять шиллингов комиссионных?

Полглэйз снова кивнул. После этого он просто сидел и взирал на Ванделупа, словно мелочный каменный сфинкс.

– Так когда мне прийти повидаться с вами, если вы купите мне эти акции? – спросил Гастон, встав и беря перчатки и шляпу.

– В четыре, – ответил Полглэйз.

– Сегодня?

Кивок.

– Очень хорошо, – негромко проговорил Ванделуп. – Тогда я дам вам чек на эту сумму. Обсуждать больше нечего, полагаю?

И он пошел к двери.

– Послушайте! – раздался голос Полглэйза.

– Да? – лениво отозвался Гастон, помахивая тростью.

– Новичок? – спросил брокер.

– Вы имеете в виду – в делах такого рода? – Ванделуп взглянул на брокера и, получив в знак подтверждения кивок, ответил: – Абсолютный!

– Рискованно, – выпало изо рта Полглэйза.

– Мне никогда не встречался золотой рудник, который не был бы связан с риском, – сухо ответил француз.

– Плохой, – прозвучало безапелляционно.

– Полагаю, вы имеете в виду именно этот рудник? – зевнув, отозвался Гастон. – Вполне вероятно. Однако я желаю рискнуть. Доброго дня! Увидимся в четыре.

И, беззаботно кинув, мистер Ванделуп небрежной походкой покинул офис.

Он прошел по Коллинз-стрит, повстречав несколько друзей и все время высматривая Китти. Ее француз не увидел, зато его ждал сюрприз, когда, завернув за угол, он наткнулся на Сванстон-стрит на Арчи Макинтоша. Да, то был он, мрачный суровый шотландец с белым венчиком волос. Гастон улыбнулся при виде старика, одетого в костюм из жесткой ткани и бросающего неодобрительные взгляды на идущих по улице девушек.

– Куча распутниц, – проворчал про себя любезный Арчи. – Гарцуют тут, разрядившись в мишуру, как военные кони… Дочери Сиона, которые ходят семенящей походкой и гремят украшениями…

– Как поживаете? – спросил Ванделуп, прикоснувшись к широкому плечу.

Макинтош обернулся.

– Господи помилуй! – мрачно воскликнул он. – Это ж юный француз! А ты как поживаешь, паренек? Э, да ты прекрасно одет, мой юноша, – это было сказано с неодобрительным видом. – Надеюсь, за одежонку заплачено.

– Конечно, заплачено, – весело ответил Ванделуп. – Или вы думаете, что я ее украл?

– Ну, так далеко я не заходил, – осторожно ответил Арчи. – Видать, ты пребываешь на берегу денежной реки и процветаешь… Если б ты знал Священное Писание, то понял бы, что Бог помогает тем, кто сам себе помогает.

– Это означает, что ты делаешь всю работу сам, а за результат хвалишь Бога, – с издевательской улыбкой ответил Гастон. – Знаю, знаю.

– Ох, после смерти ты отправишься прямиком в яму Тофета! – заявил мистер Макинтош, ужаснувшись этому замечанию. – И, сдается мне, там ты не будешь так уж востер на язык. Но ты не спрашиваешь о миссис Вилльерс.

– А что, она в городе? – живо поинтересовался Ванделуп.

– Да, и Селина с нею, – ответил Арчи, теребя свои баки. – Мадам теперь ужасно богата, как ты, должно быть, слыхал. Да-да, она купила прекрасный дом в Сент-Килде[52] и собирается держать выезд, понимаешь ли… – Мистер Макинтош кисло поглядел на Ванделупа. – Она велела, ежели увижу тебя, обязательно передать, чтобы ты пришел повидаться с нею.

– Передайте мадам мои приветы, – быстро ответил француз, – и скажите, что я приду повидаться с нею при первой же возможности!

– Сохрани нас Господь, парень, – раздраженно буркнул Макинтош. – Ты набит красивыми словами, как какой-нибудь актеришка. Не встречал ли ты в этой Долине Енома ту девочку, что сбежала из дома?

– А, мисс Марчёрст? – без запинки отозвался Гастон, всегда готовый солгать. – Нет, жаль признаться, но я ее ни разу не видел.

– Госпожа просто с ума из-за нее сходит, – ворчливо заметил шотландец. – И собирается обыскать весь город вдоль и поперек, чтобы найти бедную крошку.

– Надеюсь, найдет! – сказал мистер Ванделуп, который искренне надеялся, что все-таки не найдет. – Не выпьете ли со мной бокал вина, мистер Макинтош?

– Я бы лучше выпил чуток виски, если оно у тебя неплохое, – осторожно ответил старый Арчи. – А за все эти вина, от которых в брюхе становится кисло, я не дам и фальшивого пенни!

Получив столь любезное согласие Макинтоша, Ванделуп отвел его в клуб и представил всем и каждому как управляющего знаменитого Пактола. На всех молодых людей произвели большое впечатление и Арчи, и его манера выражаться. Если б мистер Макинтош того пожелал, он мог бы выпить океаны своего любимого напитка. Однако, будучи шотландцем и осторожным человеком, он выпил очень мало и покинул Ванделупа, чтобы отправиться к Мадам Мидас в Сент-Килду и передать обещание молодого француза заглянуть к ней на следующий день.

Распрощавшись с Арчи, Гастон наилучшим образом провел остаток дня. Он повстречался на улице с мистером Вопплсом, который поведал о том, как нашел Китти, абсолютно не подозревая, что молодой человек перед ним – тот самый злодей, который предал девушку. Ванделуп был в восторге, что Китти не упомянула его имя, и полностью одобрил намерение мистера Вопплса взять девушку с собой в турне. Позаботившись таким образом о будущем Китти, Гастон отправился к своему брокеру и обнаружил, что хитроумный Полглэйз купил ему акции.

– Растут, – сказал маклер, протянув Ванделупу сертификат и получив в обмен чек.

– Неужто? – улыбнулся француз.

«Полагаю, двое моих друзей уже начали свою маленькую игру», – подумал он, сунув сертификат в нагрудный карман.

– Информация? – спросил Полглэйз, когда Гастон двинулся к выходу.

– О! Вам бы хотелось узнать, где я ее раздобыл, – дружелюбно отозвался мистер Ванделуп. – Очень жаль, но я не могу этого рассказать. Видите ли, мой дорогой сэр, я не женщина и умею хранить секреты.

Ванделуп вышел, а Полглэйз озадаченно смотрел ему вслед. Наконец брокер подытожил свое мнение одним словом, резким, язвительным – и прямо в точку:

– Умник!

И убрал чек в сейф.

Гастон неспешно шел по улице и размышлял.

«Крошка убралась с моего пути, – думал он с улыбкой. – В кармане у меня небольшое состояние, и Мадам Мидас в Мельбурне. Сдается, – тут он снова улыбнулся, – теперь я подчинил себе слепую богиню»[53].

Глава 7

Богатство Мадам Мидас

Богатый человек не знает значения слова «дружба». Он не компетентен в своих суждениях, потому что богатство мешает ему составить правильное мнение. Хорошо одетые филантропы с самодовольными лицами могут исповедовать удобные доктрины в уютных комнатах с хорошо накрытыми столами; они могут говорить о том, что человеческую натуру несправедливо осуждают; могут рассуждать о добрых порывах и о благих мыслях в головах каждого. Тьфу! Любой способен проповедовать такое с высоты капитала в несколько тысяч фунтов. Но дайте тем же самым самодовольным добросердечным джентльменам спуститься вниз по социальной лестнице… Пусть они дважды посмотрят на пенни, прежде чем потратить его, пусть столкнутся с настойчивостью хозяек съемного жилья, с непомерными требованиями землевладельцев, с горькой бедностью улиц – и тогда они не будут так многоречиво рассуждать о человеческой натуре и ее прирожденной доброте.

Человеческая натура – это своего рода фетиш. Ей приписывается огромное множество добродетелей, которыми она никогда не обладала, и хотя из общего правила есть исключения, по сей день остается в силе афоризм Бальзака по поводу рода человеческого: «Натура трудится ради себя самой».

Мадам Мидас, однако, пережила нужду и холодность друзей, поэтому не питала никаких иллюзий насчет бескорыстных мотивов людей, которые теперь толпами вились вокруг нее.

Она была очень богата и решила остаться в Мельбурне на год, а потом отправиться домой, в Европу[54]. Ну, а пока у нее был дом в Сент-Килде – раньше его занимал Марк Фреттби, миллионер, который оказался замешан в знаменитом убийстве кебмена почти полтора года тому назад. Его дочь, миссис Фицджеральд, находилась сейчас в Ирландии вместе со своим мужем, и через своих агентов распорядилась оставить в доме всю обстановку. Но за съем особняка требовали такие деньги, что никто не желал его снимать, пока на сцене не появилась миссис Вилльерс. Дом ей подходил, и она не хотела обставлять его сама, поскольку собиралась прожить в нем всего один год. Поэтому она повидалась с Тинтоном и Тарбетом, которые сдавали дом, и сняла его на год.

Окна распахнули, мебель вычистили и обновили, поденщицу, которая так долго в одиночку управляла этими безлюдными комнатами, отпустили, а ее место занял целый рой слуг. Мадам Мидас собиралась жить в ногу со временем, поэтому взялась переделывать и обустраивать свое домашнее хозяйство в такой экстравагантной манере, что Арчи запротестовал. Она добродушно отнеслась к его вмешательству, но все-таки устроила все так, как хотела. Когда же дом был готов, миссис Вилльерс принялась ждать, когда ее навестят друзья, готовясь развлекаться комедией человеческой жизни.

Ей не пришлось долго ждать: на нее обрушился целый потоп любящих людей. Многие хорошо помнили ее… О, прекрасно помнили! – в те времена, когда она была красавицей мисс Кертис, а потом ее муж… Этот ужасный Вилльерс… Будем надеяться, что он мертв… Промотал все ее состояние… Они всегда ее жалели, а теперь она богата… Этот восхитительный Пактол…. Она воистину всего этого заслужила… Она выйдет замуж, конечно… О, но она непременно должна выйти замуж!

И комедия продолжалась, и актеры заигрывали, и строили глазки, и кивали, и кланялись – до тех пор, пока Мадам Мидас не начинало тошнить от всей этой фальши и фривольности. Она знала, что эти люди с их приторными улыбками будут посещать ее, есть ее еду и пить ее вина, а потом уйдут и примутся поносить хозяйку дома на чем свет стоит. Но, с другой стороны, она и не ожидала ничего другого, поэтому принимала гостей с улыбками, видела насквозь все их смешные слабости, а вдоволь натешившись ужимками и лукавством велеречивых дам и господ, отпускала их восвояси.

Ванделуп посетил Мадам Мидас на следующий день после ее прибытия, и миссис Вилльерс доставил удовольствие его визит. Имея в голове определенную цель, Гастон, конечно же, старался быть как можно очаровательней. Он помогал Мадам обустраивать дом, рассказывал о людях, которые ее посещали, и отпускал о них циничные замечания. Все это очень развлекало Мадам Мидас.

Она начинала уставать от пустой болтовни людей с ограниченным интеллектом, и для нее было большим облегчением побеседовать с Ванделупом – с его острым языком и умной головой. Гастон не был филантропическим болтуном (немногие по-настоящему умные ораторы – филантропы), но он с легкостью видел всех насквозь и подытоживал свои наблюдения острыми язвительными словами, которые, по меньшей мере, были умны.

Мадам Мидас нравилось его слушать. А принимая во внимание то, какие пустозвоны ее окружали и как хорошо миссис Вилльерс понимала, что за ней ухаживают только ради ее богатства, неудивительно, что ее развлекало, когда все маленькие слабости гостей обнажал и классифицировал такой мастер сатиры, как Ванделуп. Так они сидели и наблюдали за комедией и за актерами, которые, сами того не сознавая, играли свои роли. Воздух был полон тяжелыми чувственными благовониями, огни ослепляли; отсутствовала лишь та резкая холодная атмосфера, которую Мэллок[55] называет «озоном респектабельности».

Ванделуп преуспел в своей небольшой авантюре на фондовом рынке золотых рудников. Как и предсказывал мистер Барраклаф – который, между прочим, был очень и очень удивлен внезапным требованием Полглэйза продать акции и напрасно пытался выяснить у этой скрытной личности, что же тот задумал, – акции «Сорочьей Жилы» быстро поднялись. Была опубликована телеграмма управляющего, который утверждал, что они напали на богатое месторождение. В Мельбурне продемонстрировали образцы очень богатой породы, и доверчивая публика внезапно очнулась и осознала, что золотой прилив течет мимо ее дверей. Все ринулись на фондовый рынок, и спустя две недели акции «Сорочьей Жилы» поднялись с четырех шиллингов до нескольких фунтов. Гастон собирался продать свои акции по одному фунту, но, увидев, как быстро они поднимаются в цене, и услышав, что все только и говорят об этой жиле, которая должна была стать вторым «Длинным Тоннелем», повременил до тех пор, пока цена не достигла четырех фунтов. А потом, полностью довольный прибылью, француз продал все сразу и положил в карман почти десять тысяч фунтов. Теперь он был обеспечен до конца своих дней!

Акции поднялись еще выше, до четырех фунтов десяти шиллингов, потом быстро упали до трех, когда пошли слухи, что «карман» золота уже исчерпан.

Потом была найдена еще одна богатая россыпь, и акции рванули вверх до пяти фунтов, а после упали до двух, что постепенно стало их обычной ценой.

Этот Барраклаф и его друг неплохо преуспели, судя по тому, что первый предпринял поездку в Европу, а второй купил овцеводческую ферму и стал овцеводом. Однако они так и не узнали, как умно мистер Ванделуп сумел извлечь выгоду из их беседы. Не узнали они и о том, что теперь, заработав порядочную сумму, сей юный джентльмен решил держаться подальше от золотодобычи и, в отличие от многих других, сдержал свое слово.

Теперь, разбогатев, Ванделуп почти решился уехать в Америку, поскольку там имелось широкое поле деятельности для человека с его блестящими дарованиями, но появление Мадам Мидас в Мельбурне заставило его передумать. Муж миссис Вилльерс был, без сомнения, мертв, и Гастон решил начать оказывать его вдове знаки внимания, как только та обустроится. Без сомнения, она примет его ухаживания: самоуверенный молодой человек ни на миг не задумывался о неудаче.

А пока он отослал одежду Китти вслед за нею, когда девушка уехала в турне вместе с семейством Вопплс. Бедняжка, приняв это за признак ожившей привязанности, написала Ванделупу очень печальную маленькую записку, которую тот швырнул в огонь.

Гастон присмотрел и в конечном итоге снял очень красивые комнаты на Кларендон-стрит в Восточном Мельбурне, богато их обставил, вложил деньги в надежные ценные бумаги и приготовился наслаждаться жизнью.

Тем временем Китти стала любимицей семьи Вопплс, и они всячески носились с нею. Конечно, она не лезла со своим уставом в чужой монастырь и отправилась играть на подмостках под именем мисс Кэтлин Вопплс – ее наградили семейной фамилией, следуя театральным традициям. Семья теперь совершала турне по маленьким городкам Виктории, где была хорошо известна, судя по приему, который получал каждый из ее членов, появляясь на сцене.

Обычно мистер Теодор Вопплс посылал вперед своего агента, чтобы снять театр – или чаще зал, – оповестить город о прибытии труппы с помощью афиш и напечатать в местных газетах небольшие сенсационные заметки. Потом, когда семья прибывала на место, мистер Вопплс, который был истинным и высокообразованным джентльменом, посещал виднейших людей города и производил на них такое впечатление, что неизменно заручался их покровительством как личность, способная обеспечить первоклассные увеселения.

В запасе у мистера Вопплса имелся также ряд искусных маленьких планов, которые он называл «трюками». Самым успешным из них была лекция на тему «Религиозное учение Шекспира», которую он неизменно произносил воскресным днем в театре любого города, куда ему доводилось попасть. А если требовалось, он мог занять и кафедру проповедника и произнести превосходную проповедь, что случалось не так уж редко.

Такими способами мистер Вопплс поддерживал репутацию семьи, и высшие классы всех городов неизменно одобряли его представления – ну, а низшие классы в любом случае рвались в театр.

Теодор Вопплс так же искусно умел составлять программы выступлений, как и стимулировать публику к посещению театра, и гибкость семьи была воистину удивительна. Сегодня они играли комедию-фарс, завтра – «Гамлета», усеченного до четырех актов мистером Вопплсом; на следующий вечер на сцене царствовал бурлеск, а когда занавес поднимался в четвертый вечер, мистер Вопплс и его знаменитые артисты показывали мелодраму: они швыряли друг друга с мостов и изо всех сил умирали с голоду в лохмотьях, среди метели из кусочков бумаги.

Китти оказалась просто сокровищем – ее хорошенькое личико и очаровательный голос вскоре сделали ее фавориткой публики. Когда в бурлеске она играла Принцессу для Принца[56] (Фанни Вопплс), в театре всегда было полно народу и гремели аплодисменты. Голос Китти был ясным и милым, как голос жаворонка, а ее исполнение – просто изумительным, поэтому мистер Вопплс окрестил ее Австралийским Соловьем. Под таким прозвищем ее и расхваливали в газетах. Кроме того, ее изящная внешность и определенная импульсивность и энергичность неудержимо увлекали аудиторию, и, не будь Фанни Вопплс по-настоящему доброй девушкой, она могла бы заревновать к успеху новенькой. Но вместо этого Фанни научила Китти танцевать брейкдаун[57], и в Варрнамбуле состоялся их бенефис. Давали «Доктора Фауста», и Фанни с огромным успехом спела: «Я только что получила нагоняй от мамы», а Китти пела песню Маргариты из «Фауста» про драгоценности «в манере, достойной Нильсон»[58] (как написал на следующий день местный критик, никогда не слышавший Нильсон).

В общем, Китти сторицей окупила доброе дело, совершенное мистером Вопплсом: благодаря ей турне прошло с изумительным успехом, и ликующая семья вернулась в Мельбурн с полными карманами.

За ужином в честь триумфа своих гастролей мистер Вопплс сказал:

– На следующий год мы арендуем театр в Мельбурне, и я сделаю так, что он станет самым популярным зданием города, вот увидите!

Таким образом, казалось, что Китти нашла свое призвание и из нее получится оперная звезда. Но вмешалась судьба, и мисс Марчёрст покинула сцену, которую так заметно собой украшала.

Это случилось из-за Мадам Мидас: проезжая однажды по Коллинз-стрит, она увидела на углу улицы Китти в компании Фанни Вопплс. Миссис Вилльерс немедленно остановила свой экипаж, вышла из него и направилась прямиком к девушке, которая, повернувшись и заметив ее, смертельно побледнела.

– Китти, дорогая моя! – серьезно сказала Мадам Мидас. – Я тщетно разыскивала тебя целый год… Но наконец-то я тебя нашла!

Душа Китти была полна противоречивых чувств; она подумала, что Мадам Мидас знает все о ее близости с Ванделупом и будет сурово выговаривать ей. Но следующие слова миссис Вилльерс ее успокоили.

– Ты покинула Балларат, чтобы играть на сцене, да? – дружески сказала Мадам. – Почему же ты не пришла ко мне? Ты же знала, что я всегда буду твоей подругой.

– Да, мадам, – ответила Китти, протягивая ей руку, но отворачиваясь. – Я бы пришла к вам, но я подумала, что вы не позволите мне уйти.

– Мое дорогое дитя, я считала, что ты знаешь меня лучше… В каком театре ты играешь?

– Она вместе с нами, – ответила мисс Фанни, которая пристально смотрела на серьезную, красиво одетую леди, вышедшую из роскошного экипажа. – Мы – семья Вопплс.

– Ах, да! – подумав, сказала миссис Вилльерс. – Я помню, в прошлом году вы выступали в Балларате… Что ж, Китти, не поехать ли нам вместе с твоей подругой ко мне в Сент-Килду? Я покажу вам свой новый дом!

Девушка отказалась бы, боясь, что Мадам Мидас отошлет ее к отцу, но умоляющие взгляды Фанни Вопплс, которая никогда в жизни не ездила в экипаже и до смерти хотела прокатиться, заставили Китти принять приглашение. Итак, они втроем сели в экипаж, и миссис Вилльерс велела кучеру ехать домой.

По дороге она деликатно воздерживалась от расспросов начет бегства Китти, поскольку рядом была незнакомка. Но решила непременно выяснить все, как только останется со своей подругой наедине в Сент-Килде.

Китти же в это время думала, как ей выдержать вопросы Мадам Мидас. Она знала, что тщательных расспросов не избежать, и решила не говорить более самого необходимого. Как ни странно, девушка все еще хотела защитить Ванделупа. Да, он скверно с ней обошелся, но Китти по-прежнему хранила нежные чувства к мужчине, которого любила. Если б Гастон попросил ее вернуться и жить с ним, она, без сомнения, согласилась бы.

Дело в том, что принципы ее претерпели изменения. Китти, которая глядела сейчас на Мадам Мидас (хотя личико девушки осталось таким же хорошеньким, а глаза – ясными, как прежде), была уже не той невинной Китти, что приезжала когда-то в гости на Пактол. Она отведала плодов с Древа Познания и усвоила житейскую мудрость.

Миссис Вилльерс, само собой, полагала, что Китти, покинув Балларат, отправилась прямо на сцену. Ей и в голову не приходило, что девушка целый год была любовницей Ванделупа.

Как только Китти выяснила, что миссис Вилльерс так считает – а она очень скоро уловила суть ее реплик, – она тут же категорически заверила Мадам Мидас, что пробыла на сцене больше восемнадцати месяцев.

– Но как же так случилось, – спросила та, полностью поверившая ей, – что я не смогла тебя отыскать?

– Потому что все это время я была в провинции, – быстро ответила Китти. – И, конечно, выступала не под своим настоящим именем.

– Полагаю, ты не хочешь возвращаться к отцу, – заметила миссис Вилльерс.

Китти замотала головой и решительно заявила:

– Нет, я устала от отца и его религии! Теперь я на сцене, и собираюсь остаться там.

– Китти! Китти! – печально сказала Мадам. – Ты мало знакома с искушениями…

– О нет, знакома, – нетерпеливо перебила Китти. – Я на сцене почти два года и не видела ничего такого ужасного… Кроме того, я всегда с миссис Вопплс.

– Значит, ты до сих пор хочешь быть актрисой?

– Да! – твердо ответила Китти. – Если вернусь к отцу, я сойду с ума от тамошней монотонной жизни.

– Но почему бы тебе не остаться со мной, дорогая? – предложила миссис Вилльерс, внимательно глядя на нее. – Ты же знаешь – я одинокая женщина. И если ты переедешь ко мне, я буду относиться к тебе как к дочери.

– Ах, вы такая хорошая! – воскликнула девушка, во внезапном порыве чувств падая на шею своей старшей подруге. – Но я вправду не могу покинуть сцену… Я ее слишком люблю.

Мадам вздохнула и на время оставила спор.

Потом она показала обеим актрисам дом, а когда они отобедали с нею, отправила их обратно в город в своем экипаже, строго-настрого наказав Китти приехать на следующий день и привезти с собой мистера Вопплса.

Добравшись вместе с Китти до отеля, где остановилась вся семья, Фанни горячо рассказывала отцу о богатстве Мадам Мидас, и мистер Вопплс живо заинтересовался всем этим делом. Но когда Китти поговорила с ним наедине и передала, что сказала ей Мадам, он помрачнел. Мистер Вопплс спросил, хочет ли Китти принять предложение миссис Вилльерс? Но та ответила, что останется на сцене.

На следующий день мистер Вопплс хотел повидаться с Мадам Мидас, и Китти заранее взяла с него обещание, что он ни словечком не заикнется, что нашел ее на улице и что раньше она жила с любовником. Старый артист прекрасно понимал желание девушки скрыть от друзей свой позор и согласился молчать, поэтому Китти отправилась в постель, уверенная, что спасла доброе имя Ванделупа и его не впутают в это дело.

Итак, назавтра Вопплс повидался с Мадам Мидас и долго разговаривал с нею. В конце концов они сошлись на том, что Китти останется на полгода с миссис Вилльерс, а если после этого все равно захочет продолжать сценическую карьеру, вернется к мистеру Вопплсу. Со своей стороны, поскольку семья актеров теряла услуги Китти, Мадам Мидас пообещала, что в следующем году даст им столько денег, что этого хватит, чтобы основать свой театр в Мельбурне. Оба расстались, взаимно довольные друг другом.

Китти сделала подарки всем членам семьи Вопплс, которые очень жалели, что приходится с нею расставаться. Девушка поселилась в доме миссис Вилльерс в качестве своего рода приемной дочери и приготовилась играть свою роль в комедии моды.

Итак, Мадам Мидас была близка к истине, но так и не открыла ее. Она послала письмо Ванделупу, прося его прийти на обед, где он встретится со старым другом. У нее и в мыслях не было, насколько старым и близким другом Китти приходится молодому человеку.

Как сказал бы мистер Вопплс, то была крайне драматическая ситуация, но, увы, доверчивой Мадам Мидас суждено было быть преданной не только Ванделупом, но и самой Китти, той девушкой, которую она из женского сочувствия приняла под свое крыло.

А мир еще толкует о врожденных добродетелях человеческой натуры!

Глава 8

Мистер Ванделуп удивлен

С тех пор как Китти приехала в Мельбурн, она вела тихую жизнь, ее появление на сцене произошло в сельской местности, поэтому, появляясь в мельбурнском обществе, она чувствовала себя в полной безопасности: тут никто не мог узнать ни ее саму, ни подробности ее прежней жизни. Маловероятно, чтобы она снова встретилась с кем-нибудь из семейства Палчоп, значит, единственным, кто смог бы ее разоблачить, был Ванделуп, а он наверняка будет молчать ради себя самого. К тому же Китти знала, что он слишком дорожит дружбой с Мадам Мидас, чтобы рисковать ее лишиться.

Тем не менее девушка ожидала прихода француза с большим трепетом, поскольку все еще была в него влюблена. Какой прием окажет ей Гастон? Может, теперь, когда она занимает позицию приемной дочери миссис Вилльерс, он женится на ней? В любом случае, встретившись с ним, по его поведению Китти точно узнаˊет, как он к ней относится.

Ванделуп же понятия не имел, какой ему приготовлен сюрприз. Он думал, что старый друг, с которым ему предстоит встретиться, – это кто-то из Балларата, знакомый его или Мадам Мидас. Даже в самых диких фантазиях Гастон не представлял, что это будет Китти, иначе его хладнокровная беспечность в кои-то веки дрогнула бы при мысли о двух не безразличных ему женщинах под одной крышей. Однако неведение есть блаженство… И мистер Ванделуп, тщательно облачившись в вечерний костюм, надел шляпу и пальто и, поскольку вечер стоял хороший, решил прогуляться через Фицрой-гарденс до станции.

Было приятно шагать через сады под золотистым закатным светом; зеленые аркады деревьев выглядели восхитительно прохладными после ослепительного сияния солнца на пыльных улицах. Идя ленивым прогулочным шагом, Ванделуп вдруг почувствовал прикосновение к плечу и круто повернулся: из-за своего прошлого он всегда испытывал навязчивый страх быть пойманным. Но человек, который привлек его внимание подобным образом, был всего лишь Пьер Лемар. Он стоял посреди широкой асфальтовой дорожки – грязный, оборванный, весьма зловещего вида.

С тех пор как Пьер покинул Балларат, он не сильно изменился, если не считать того, что стал еще неряшливей. Как всегда, он угрюмо надвинул шляпу на глаза; по его виду было легко определить, что бедолага ведет жизнь бродяги. Несколько соломинок говорили о том, что Лемар весь жаркий день провалялся на зеленом дерне в тени деревьев.

Раздраженный этой встречей, Гастон бросил быстрый взгляд по сторонам, чтобы проверить, не наблюдают ли за ним. Но проходящие мимо люди были слишком заняты своими делами и удостаивали грязного бродягу и разговаривающего с ним молодого человека в вечернем костюме лишь мимолетными взглядами. Это успокоило Ванделупа.

– Ну, друг мой, – резко сказал он немому, – что тебе нужно?

Пьер сунул руку в карман.

– О, конечно, – издевательски ответил мистер Ванделуп, – денег, денег, всегда денег. Ты что, принимаешь меня за банк, из которого вечно можно тянуть деньги?

Немой ничем не показал, что слышит эти слова; он стоял, угрюмо покачиваясь взад-вперед и жуя травинку, которую снял со своего пиджака. Молодой человек вынул соверен и отдал Пьеру.

– Вот, это в последний раз. И больше не беспокой меня, не то, даю слово, – Гастон бросил на Пьера презрительный взгляд, – я непременно предам тебя в руки закона.

Пьер внезапно вскинул глаза, и Ванделуп уловил в них блеск под тенью полей шляпы.

– О! Думаешь, для меня это будет опасно? – весело сказал он. – Ничуть, уверяю тебя! Я джентльмен, причем богатый, ты же – нищий с дурной репутацией. Кто поверит твоему слову против моего? Клянусь честью! Твоя самонадеянность просто забавна. А теперь уходи и не беспокой меня больше, иначе, – он кинул на Пьера острый взгляд, – я выполню свое обещание!

Ванделуп холодно кивнул немому и весело зашагал дальше под тенью густых дубов, а Пьер посмотрел на соверен, сунул его в карман и неуклюже потащился в противоположном направлении, даже не оглянувшись на своего покровителя.

Дойдя до улицы, Ванделуп сел в кеб, велел ехать на станцию Сент-Килда, на Элизабет-стрит, и погрузился в глубокое раздумье. Пьер не на шутку его раздражал. Никак от него было не избавиться! Немой продолжал время от времени появляться, как мумия на египетском пире, чтобы напоминать Гастону о неприятных вещах[59].

– Черт бы его побрал! – сердито пробормотал Ванделуп, сойдя у станции и расплатившись с кебменом. – От него больше неприятностей, чем от Крошки. Она поняла намек и ушла, но этот человек, клянусь честью… – Он пожал плечами. – По части навязчивости – он сам дьявол!

Всю дорогу до Сент-Килды француз продолжал размышлять на эту неприятную тему, прикидывая, как бы ему отделаться от неуступчивого друга. Он не мог открыто дать ему от ворот поворот, поскольку Пьер знал о его личной жизни больше, чем хотелось бы молодому человеку. Немой мог оскорбиться, а Гастон не хотел рисковать – в данном случае риск мог грозить ему разоблачением.

– Тут можно предпринять лишь одно, – тихо сказал Ванделуп, шагая к дому миссис Вилльерс, – испытать удачу, попробовав жениться на Мадам Мидас. Если она согласится, мы сможем уехать в Европу как муж и жена. Если не согласится, я уеду в Америку. В любом случае Пьер потеряет мой след!

С этой утешительной мыслью Гастон вошел в дом, и слуга проводил его в гостиную. Огни в комнате не горели, поскольку еще недостаточно стемнело, и Ванделуп улыбнулся при виде пылающего камина.

– Клянусь честью! – сказал он себе. – Мадам знобит, как всегда.

Слуга удалился, оставив Ванделупа в большой комнате, освещенной мягкими сумерками и переливчатыми отсветами пламени на потолке. Француз подошел к огню скорее по привычке – и внезапно наткнулся на большое кресло, стоящее почти вплотную к камину. В кресле сидела женщина.

– А! Спящая красавица! – беззаботно сказал Ванделуп. – В подобных случаях надлежит поцеловать ее, чтобы разбудить.

Без сомнения, он был безрассудно отважным молодым человеком. Даже не зная, кто эта молодая леди, он наверняка перешел бы от слов к делу, если б женщина вдруг не встала и не повернулась к нему лицом. Теперь ее озарял свет очага, и с внезапным испугом Ванделуп увидел перед собой девушку, которую погубил и бросил.

– Крошка? – выдохнул он, отшатнувшись на шаг.

– Да! – взволнованно ответила Китти. – Твоя любовница и твоя жертва.

– Ба! – холодно сказал Гастон, оправившись от первого потрясения. – Это стиль Сары Бернар, но не твой, дорогая моя. Первый акт комедии великолепен, но чтобы закончить пьесу, нужно, чтобы все действующие лица знали друг друга.

– Ах, – с горькой улыбкой сказала Китти. – Можно подумать, я не знаю тебя даже слишком хорошо. Человека, который обещал на мне жениться, а потом нарушил слово, человека, забывшего все свои клятвы!

– Мое дорогое дитя, – неторопливо проговорил француз, прислонившись к каминной доске, – если б ты читала Бальзака, то знала бы его слова: «Жизнь была бы невыносима без определенной толики забывчивости». – И он с улыбкой сообщил: – Должен сказать, я согласен с романистом.

Китти посмотрела на него – холодного и самодовольного – и сердито бросилась обратно в кресло.

– Ничуть не изменился, – пробормотала она беспокойно. – Ничуть!

– Конечно, – ответил Ванделуп, удивленно приподняв брови. – Мы прожили врозь всего шесть месяцев, а нужен куда больший срок, чтобы изменить человека. Между прочим, – безмятежно продолжал он, – как ты поживала все это время? Я не сомневаюсь, что твой путь был столь же опасным, как и путь Жиля Бласа[60].

– Нет, не был, – стиснув руки, ответила Китти. – Тебе всегда было безразлично, что со мной сталось, и если б мистер Вопплс не встретил меня на улице в ту ужасную ночь, бог знает, где бы я сейчас была.

– Могу сказать, где, – спокойно проговорил Гастон, садясь. – Со мною. Ты вскоре устала бы от нищеты на улицах и вернулась в свою клетку.

– Воистину, то была моя клетка! – горько согласилась девушка, притоптывая ногой. – Да, клетка, хотя и позолоченная.

– Ты становишься такой библейской, – иронически проговорил молодой человек. – Будь добра, перестань говорить иносказаниями и скажи, какое положение мы занимаем по отношению друг к другу. Прежнее?

– Господи, нет! – Китти вспыхнула.

– Тем лучше. – Ванделуп поклонился. – Мы вычеркнем минувший год из памяти, и нынче вечером я встречусь с тобой впервые с тех пор, как ты оставила Балларат. – Тут он с легкой тревогой осведомился: – Конечно, ты ничего не рассказала Мадам?

– Только то, что меня устраивало, – холодно ответила девушка, уязвленная черствостью и полным бессердечием этого человека.

– О! – с улыбкой отозвался он. – А мое имя прозвучало в твоем рассказе?

– Нет, – последовал отрывистый ответ.

– А! – Долгий вдох. – Ты благоразумнее, чем я думал.

Китти встала и быстро подошла к нему – спокойному и улыбающемуся.

– Гастон Ванделуп! – прошипела она ему в ухо с лицом, искаженным от обуревающих ее неистовых чувств. – Когда я познакомилась с тобой, я была невинной девушкой… Ты погубил меня, а как только натешился своей игрушкой, отшвырнул прочь. Я думала, что ты любишь меня и… – Она приглушенно всхлипнула. – Господи, помоги мне, я все еще тебя люблю!

– Да, моя Крошка, – ласково сказал Ванделуп, беря ее за руку.

– Нет! Нет! – вскрикнула Китти, вырывая руку. Яркие пятна вспыхнули на ее щеках. – Я любила тебя, когда ты был… Не таким, как сейчас… – Она презрительно усмехнулась. – Что ж, теперь мы покончили с сантиментами, мистер Ванделуп, и наши отношения отныне будут чисто деловыми.

Француз с улыбкой поклонился.

– Я так рад, что ты правильно понимаешь ситуацию, – негромко проговорил он. – Вижу, время чудес еще не миновало, если женщина может говорить здравые вещи.

– Меня не заденут твои насмешки, – ответила Китти, яростно глядя на него в сгущающихся в комнате сумерках, – я не та невинная девушка, какой когда-то была!

– Мне можно об этом не напоминать, – грубо сказал он.

Китти выпрямилась во весь рост при этом мерзком оскорблении.

– Берегись, Гастон, – тихо и торопливо проговорила она. – Я знаю о твоем прошлом больше, чем ты думаешь.

Ванделуп встал и приблизил к ее лицу свое, теперь такое же бледное, как у Китти.

– Что именно ты знаешь? – негромко, с силой спросил он.

– Достаточно, чтобы быть для тебя опасной! – с вызовом ответила девушка.

Они в упор глядели друг на друга, но бледное лицо женщины не побелело еще больше под сверкающим взглядом его глаз.

– Понятия не имею, что ты знаешь, – ровным голосом проговорил француз, – но, что бы это ни было, держи это при себе, или…

Он схватил ее за запястье.

– Или что? – храбро спросила Китти.

Ванделуп со смехом отшвырнул ее руку, мрачный огонь погас в его глазах.

– Ба! – весело сказал он. – Наша комедия превращается в трагедию. Я веду себя так же глупо, как и ты. – И многозначительно добавил: – Полагаю, мы поняли друг друга.

– Да, полагаю, поняли, – спокойно ответила девушка. – Никто из нас не должен упоминать прошлое, и оба мы без помех пойдем каждый своей дорогой.

– Мадемуазель Марчёрст, – церемонно проговорил Ванделуп, – я счастлив встретить вас после вашего долгого отсутствия… – Он весело засмеялся. – Итак, давай начнем эту комедию, потому что здесь… – Дверь открылась, и он быстро договорил: —…здесь появились зрители.

– Ну, молодые люди, – раздался голос Мадам Мидас, которая медленно вошла в комнату, – вы сидите в полной темноте. Позвоните, чтобы зажгли огни, мистер Ванделуп.

– Конечно, мадам, – ответил он, прикоснувшись к кнопке электрического звонка. – Мадемуазель Марчёрст и я возобновляли нашу былую дружбу.

– Как, по-вашему, она выглядит? – спросила Мадам Мидас, когда явился слуга и зажег газ.

– Очаровательно, – ответил Ванделуп, глядя на изящную маленькую фигурку в белом, стоящую под ярким канделябром. – Она прекраснее, чем когда-либо!

Китти сделала маленький дерзкий реверанс и залилась музыкальным смехом.

– Он ничуть не изменился, мадам, – жизнерадостно сказала она высокой серьезной женщине в черном бархате, которая ласково смотрела на нее. – Полон комплиментов, и ни один из них ничего не значит… Но когда же будет готов обед? Я умираю с голоду!

– Надеюсь, у вас есть персики, мадам, – шутливо произнес Гастон. – Когда я впервые встретил мадемуазель, она изнывала по персикам.

– В этом отношении я не изменилась, – беззаботно ответила Китти. – Я все еще обожаю персики.

– Я поджидаю мистера Калтона. – Мадам Мидас взглянула на свои часы. – Он должен прибыть с минуты на минуту.

– Это тот самый юрист, мадам? – спросил Ванделуп.

– Да. Просто обворожительный человек, – спокойно сообщила миссис Вилльерс.

– Я слышал о нем то же самое, – небрежно отозвался француз. – И вроде бы он как-то связан с бывшим владельцем этого дома.

– О, не говорите об этом, – тревожно попросила Мадам. – Когда я сюда вселилась, мне все уши прожужжали об убийце кебмена!

– Ой, мадам, не может быть, чтобы вы нервничали! – весело сказала Китти.

– Нет, моя дорогая, – тихо ответила старшая женщина, – но, должна признаться, с тех пор, как переехала сюда, я почему-то чувствую себя не в своей тарелке. Мне не нравится оставаться одной.

– Вы никогда не будете одна! – И Китти нежно прижалась к ней.

– Спасибо, котенок! – Мадам потрепала ее по щеке и быстро добавила: – Но я и впрямь нервничаю. Особенно ночью. Иногда мне приходится просить Селину прийти в мою комнату и остаться со мной на всю ночь.

«Мадам Мидас нервничает, – подумал Ванделуп. – Кажется, я догадываюсь, почему: она боится возвращения мужа».

В этот миг слуга объявил о прибытии мистера Калтона, и тот вошел – с виду умный и проницательный, с острым, язвительным лицом.

– Я должен извиниться за опоздание, миссис Вилльерс, – сказал он, пожимая руку хозяйке, – но дела, знаете ли… Имею удовольствие заниматься делами.

– А теперь, – отозвалась Мадам, – надеюсь, вы будете иметь удовольствие заниматься удовольствиями.

– Очень язвительно, моя дорогая леди, – ответил Калтон высоким ясным голосом. – Прошу, представьте меня.

Мадам Мидас так и сделала, и все отправились обедать – хозяйка дома с Калтоном, а вслед за ними – Китти с Ванделупом.

– Это идеальный вариант обеда, – заметил Калтон, когда все расселись за столом. – Потому что нас четверо, а эпикурейцы утверждали, что гостей не должно быть меньше, чем граций, и больше, чем Муз.

И это был очень веселый обед. Все четверо были умными собеседниками, и Ванделуп с Калтоном, соревнуясь друг с другом, превзошли самих себя: из них так и сыпались остроумные замечания, саркастические пословицы и хорошо рассказанные истории. Причем они рассказывали истории как свои собственные, не приписывая их авторство Сидни Смиту[61].

– Если б Сидни Смит был жив, – сказал по этому поводу Калтон, – он бы удивился, сколько на свете существует его историй, которые он никогда не рассказывал.

– Да, – весело вставил Ванделуп, – а еще удивился бы, насколько они блестящи!

Мадам улыбнулась.

– В конце концов, для некоторых людей он – якорь спасения, – сказала она. – Самая лучшая оригинальная история может потерпеть провал, но даже скучная, приписанная Сидни Смиту, должна вызвать смех.

– Почему? – слегка удивленно спросила Китти.

– Потому, – серьезно объяснил Калтон, – что общество руководствуется по большей части традициями, и раз наши бабушки смеялись над шутками Сидни Смита, эти шутки обязательно должны развлекать. Так что шутки могут быть так же освящены временем, как и символы веры.

– Во всяком случае, шутки более забавны, – насмешливо заметила Мадам. – А из-за символов веры обычно начинаются ссоры.

Ванделуп пожал плечами и улыбнулся.

– А ссоры обычно порождают истории. Таков закон компенсации.

Потом они перешли в гостиную, где Китти и Ванделуп пели и обращались друг с другом восхитительно учтиво. Мадам Мидас и Калтон оба были умны, но насколько умнее их оказались девушка и молодой человек, менявшиеся местами за пианино!

– Вы собираетесь на бал к Меддлчипу? – спросил Калтон миссис Вилльерс.

– О да, – кивнула она. – Мы с мисс Марчёрст обе поедем.

– Кто такой мистер Меддлчип? – спросила Китти, крутнувшись на вращающемся табурете у пианино.

– Самый большой филантроп Мельбурна, – ответил Гастон с легкой презрительной ухмылкой.

– Велика Артемида Эфесская![62] – с издевкой сказал Калтон. – Мистер Меддлчип ужасно страдает от избытка денег и должен избавляться от них, чтобы не быть раздавленным, подобно Тарпее, щитами сабинян[63], вот потому его и называют филантропом.

– Но ведь он творит добро, разве не так? – спросила Мадам.

– Если верить рекламе, – фыркнул Калтон. – О да! Он даст тысячи фунтов на любые публичные нужды, но личная благотворительность в его глазах – пустая трата денег.

– Вы очень строги к нему, – со смехом сказала миссис Вилльерс.

– Ага! – воскликнул Ванделуп. – Мистер Калтон, как и я, считает, что нет смысла иметь друзей, если ты не имеешь возможности ими злоупотреблять.

– А получив такую возможность, вы полностью ею пользуетесь, – вызывающе заметила Китти.

– Я всегда беру все, что могу заполучить, – издевательски ответил Гастон.

Девушка задрожала, и Калтон это заметил.

«Так, – сказал себе этот проницательный чтец характеров, – между этими двумя что-то есть… Бог мой! Я подвергну своего французского друга допросу с пристрастием».

Ванделуп и Калтон попрощались с дамами, отправились пешком на станцию Сент-Килда, сели в поезд – тут-то Калтон и приступил к своему допросу. Но с тем же успехом он мог задавать свои хитроумные вопросы скале, а не Гастону. Этот умный джентльмен сразу раскусил адвоката и то и дело дурачил его колкими ответами, сбивая с толку полнейшим хладнокровием.

– Признаюсь, – сказал Калтон, когда они пожелали друг другу доброй ночи, – вы меня озадачили.

– Язык дан нам для того, чтобы скрывать свои мысли, – с улыбкой заметил мистер Ванделуп. – Доброй ночи!

И они расстались.

«На сегодня комедия закончена, – подумал Гастон, шагая домой. – И она была так похожа на настоящую жизнь, что зрителям и в голову не пришло, что то было лишь произведение искусства».

Он ошибался. Калтону в голову это пришло.

Глава 9

Профессиональный филантроп

У нас есть профессиональные гости, напрашивающиеся к обеду, профессиональные красавицы, профессиональные христиане, – так почему бы не быть и профессиональным филантропам? Наш блестящий век отвергает слово «милосердие», поскольку от него слишком уж отдает тайными пожертвованиями. Итак, на смену слову «милосердие» пришло длинное слово «благотворительность», куда более модное и всеобъемлющее. Милосердие, самую кроткую из христианских добродетелей, давно развенчали, и его место заняла крикливая хвастунья Филантропия, которая вершит дела в самой показушной манере и громко приглашает мир полюбоваться ее щедростью и восславить ее за это. Милосердие, скромно прикрывшись капюшоном, отправлялось в дома бедняков и с улыбками предлагало свои дары. Нынешняя филантропия строит богадельни и больницы и бранит бедность, если та слишком горда, чтобы занимать эти здания. А на кой черт в самом деле бедности гордость? Гордость – слишком роскошная и дорогая вещь; она по карману только богатым, которые могут себе позволить рядиться в нее, потому что за нее заплачено.

Мистер Меддлчип был богат, поэтому купил большой запас гордости и всегда в нее облачался. То не была личная гордость – он не был красив; то не была фамильная гордость – он не знал даже своего дедушки; то не была и материальная гордость – для этого у него был переизбыток денег. Нет, то была злая, подлая, вкрадчивая гордость, в которую он драпировался, как в плащ. И при том притворялся очень скромным человеком, хранящим деньги лишь для того, чтобы снабжать ими бедных.

«Нищих вы всегда имеете с собою»[64] – разве мистер Меддлчип этого не понимал? Спросите стариков и старух в богадельнях, и они ответили бы: «Да». Но спросите опустившихся обитателей трущоб, и они бы, наверное, сказали: «Меддлчип, а енто еще кто такой?»

Не то чтобы великий Эбенезер Меддлчип был безвестен – боже упаси! Он был депутатом колонии, он заседал в Парламенте и часто говорил на тамошних расширенных заседаниях о процветании страны. Он закладывал здания. Он открывал общественные собрания. Вообще-то, Меддлчип влезал в любое публичное дело, которое могло принести ему известность, но никогда не покровительствовал кому-то лично, упаси бог! Он никогда не делал добра тайком, краснея, если оно становилось известным. Если б мистер Меддлчип и покраснел, то только от злости на то, что его доброе деяние не предали гласности.

Эбенезер Меддлчип приехал в колонию в ее ранние дни и, будучи проницательным человеком, пользующимся любым оживлением в делах, заработал кучу денег. Он был честным – то есть честным в нынешнем растяжимом понимании этого слова – и, сколотив состояние, занялся кое-какими покупками. Меддлчип купил грандиозный дом в Тураке, потом купил жену, чтобы она делала честь этому грандиозному дому, а когда домашние дела были улажены, купил популярность, которая была чуть ли не самой дешевой выставленной на продажу вещью.

Когда было основано «Общество снабжения аборигенов белыми жилетами», он возглавил список одной тысячей фунтов – браво, Меддлчип! Секретарь «Объединения нуждающихся замужних женщин» просил у него пятьдесят фунтов, а получил пятьсот – щедрый Меддлчип! На собрании «Общества запрета пороков среди женатых мужчин» он пожертвовал две тысячи фунтов и по случаю произнес речь, заставившую всех присутствующих женатых мужчин трепетать, как бы не всплыли их грешки… Благородный Меддлчип!

Он жертвовал тысячи фунтов на публичную благотворительность, если та хорошо рекламировалась в прессе, а потом скромно изумлялся, как информация об этом попала на страницы газет. И он же отдал нищенку под надзор властей за то, что та попросила у него пенни; отдал лишь на том основании, что эта женщина – бродяжка.

Воистину – вот человек, которым должна гордиться Виктория; поставить ему статую в центре города; заставить детей в школе изучать список его благородных поступков в качестве примера; позволить публике пресмыкаться перед ним и слизывать пыль с его филантропических ботинок, потому что он – профессиональный филантроп!

Миссис Меддлчип, крупная, напыщенная и громкоголосая, была так же хорошо известна, как и ее муж, но в другом отношении. Он выдавал себя за благотворителя, она же была типичной светской дамой. Миссис Меддлчип была знакома со всеми, задавала большие приемы, ходила на балы, в театры, играла в теннис на траве и одевалась по самой последней моде – шла ей эта мода или не шла. Миссис Меддлчип родилась и выросла в колониях, но когда муж ее приехал в Лондон как депутат от колонии, она тоже отправилась туда и оставалась там целый год. Вернувшись же на родную землю, самым решительным образом принялась поливать тут все грязью. «В Англии так себя не ведут! О господи, нет, ничего подобного! У людей в Мельбурне такие ужасные вульгарные манеры… Но, с другой стороны, они, конечно же, не англичане… Тут нет никакой аристократии… Даже собаки и лошади тут другие – нет на них отпечатка многовекового происхождения и разведения!»

В общем, послушать миссис Меддлчип, так можно было подумать, что Англия – это идеальный аристократический рай, а вульгарная Виктория – полная ее противоположность.

Миссис не обращала ни малейшего внимания на то, как изумительно быстро растет эта страна, и на то, что здешние мужчины и женщины – те самые люди, которые год за годом строят эту страну, благодаря чему австралийцы теперь занимают вполне достойное место среди других цивилизованных наций мира. Нет, миссис Меддлчип была слишком изысканной и светской, чтобы беспокоиться о таких вещах – упаси боже! Все эти сухие факты она оставляла Эбенезеру, который умел разглагольствовать о них на общественных собраниях в характерной для него напыщенной, крикливой манере.

Эта леди была новомодным явлением, известным как «игривая матрона». Она говорила и делала всякого рода ужасные вещи, а люди только подмигивали, потому что… «Это же миссис Меддлчип, и она всегда так эксцентрична!»

За миссис постоянно таскался какой-нибудь молодой человек: и в театры, и на танцы – то один, то другой. Но был один, являвшийся ее непременной принадлежностью, а именно Барти Джарпер. Он вел себя словно ее личный пудель, выполняющий команду «апорт!» и преданно носящий за ней поноску. Когда на сцене появлялся какой-нибудь новый пудель, Барти смиренно оставлял свое место и удалялся на задний план до тех пор, пока его свистом не подзывали обратно, чтобы он продолжил свои трюки.

Барти сопровождал миссис Меддлчип повсюду, составлял для нее программы, писал за нее приглашения, танцевал с тем, с кем она велела, а в награду ему перепадали крошки со стола богача.

Мистер Джарпер вел себя с миссис Меддлчип кротко и смиренно, словно непрерывно извиняясь за то, что осмелился явиться в этот мир без ее разрешения, но с другими людьми бывал достаточно груб и в глубине своей маленькой злой душонки считал себя истинно светским человеком. Его видели на балах, в театрах, на теннисных вечеринках; он постоянно разъезжал в экипажах – фактически вел себя так, словно располагал состоянием, позволяющим вести праздный образ жизни. Как он ухитрялся это проделывать, было для его друзей неизменной загадкой, поскольку у него имелось лишь маленькое жалованье в «Ирландском банке». По общему мнению, его снабжала деньгами миссис Меддлчип, хотя кое-кто говорил, что он играет в азартные игры. Действительно, Барти был достаточно умен, чтобы выбрасывать шестерки, и часто в «Клубе холостяков» выигрывал суммы, которых хватало для покупки нового костюма или оплаты годового клубного взноса. Он был одним из пузырьков, танцующих на поверхности светского общества, чтобы однажды исчезнуть, и если бог и вправду смягчает ветер для стриженых ягнят, то именно таким стриженым ягненком являлся Барти Джарпер.

* * *

Меддлчипы давали бал, поэтому поместье в Тураке блистало огнями, и в нем было полно респектабельных людей. Бальный зал находился в боковом крыле дома, его французские окна открывались на широкую веранду, задрапированную и увешанную множеством цветных китайских фонариков. От веранды тянулись зеленые газоны до деревьев с густой листвой, которые росли вдоль ограды и скрывали резиденцию Меддлчипов от любопытных плебейских глаз.

Китти приехала под попечением миссис Риллер, молодой матроны с темными волосами и властными манерами, за которой по пятам следовал молодой человек. Миссис Вилльерс тоже собиралась явиться, но в последний момент с нею случился один из ее нервных припадков, поэтому она решила остаться дома с Селиной в качестве компании. Итак, Китти на бал сопровождала миссис Риллер, но опека этой леди была скорее номинальной: едва представив девушку миссис Меддлчип, она удалилась с мистером Беллторпом, с которым и флиртовала и танцевала весь вечер.

Но Китти вовсе не оказалась брошена на произвол судьбы. Она была такой хорошенькой, что вскоре вокруг нее собралось множество молодых людей, страстно желающих быть ей представленными. Китти быстро заполнила свою программку, оставив два вальса для Ванделупа, поскольку знала, что он прибудет… Хотя Гастон все еще не появился.

Ванделуп прибыл примерно в четверть одиннадцатого. Он не спеша шел к дому, когда увидел Пьера, стоящего у ворот среди зевак. Немой шагнул вперед, и Гастон помедлил с улыбкой на красивых губах, хотя эта встреча сильно его разозлила.

– Снова деньги, полагаю? – негромко сказал он Пьеру по-французски. – Сегодня меня не беспокой, но приходи завтра ко мне на квартиру.

Немой кивнул, и Ванделуп все так же неторопливо зашагал дальше.

Пьер незаметно прошел за ним до самых ступенек, которые вели в дом, а увидев Ванделупа в ослепительно освещенном вестибюле, спрятался поблизости в кустах, окаймлявших газон. Оттуда он слышал музыку и голоса и видел широко открытую дверь папоротниковой оранжереи, в которой мелькали изящные платья и голые плечи дам.

Гастон, понятия не имея, что его друг наблюдает за домом, лениво натянул перчатки и отправился на поиски хозяйки.

Когда Ванделуп вошел, миссис Меддлчип одобрительно на него взглянула, потому что француз был невероятно красив, а красивые мужчины были ее слабостью. Барти дежурил рядом со своей госпожой и, заметив, как та восхищается Ванделупом, заподозрил, что вскоре будет освобожден от своих обязанностей. Если бы француза выдвинули на место Джарпера, тот бы уступил, но Барти слишком хорошо знал, что Гастон не тот человек, чтобы изображать из себя пуделя, поэтому сделал вывод, что в конце концов его все же оставят для дальнейшего использования, а мистера Ванделупа – для украшения.

Джарпер временно покинул миссис Меддлчип, чтобы поддержать знакомство с молодым французом, после чего отправился в буфет вместе с рыжеволосой девушкой. Рыжеволосая, удивительно уродливая и самодовольная, весь вечер оставалась без кавалера, но ничуть не упала из-за этого в собственных глазах. Она заверила Барти, что не голодна, но, когда она закончила ужинать, мистер Джарпер очень порадовался, что у нее «нет аппетита» – иначе буфету было бы несдобровать.

– В жизни не встречал такой прожорливой девицы, – сказал он позже Беллторпу. – Слопала все, что я ей дал, и выпила столько лимонада, что я уж думал – она сейчас раздуется, как воздушный шарик!

Удовлетворив аппетит рыжеволосой девушки – что было нелегко, – Барти оставил ее играть в даму без кавалера и отпускать язвительные шпильки насчет танцующих девушек, а сам взял другую девицу, которая все улыбалась и улыбалась и ступала на цыпочках, когда он танцевал с нею, до тех пор, пока он не пожелал ей провалиться в тартарары. Барти спросил, не хочет ли она есть, но, в отличие от первой девицы, эта не хотела. Джарпер предположил, что она, должно быть, устала… Нет, упаси боже! – она была совершенно свежа. Поэтому юная леди протанцевала с ним весь вальс, стукнув Барти о каждого, кто находился в зале. Потом девица заявила, что он не умеет подлаживаться к ее движениям, чем начисто вывела кавалера из себя… Ведь Джарпер всегда льстил себе тем, что отлично вальсирует. Поэтому он оставил ее как раз тогда, когда она начала с ним флиртовать, и отправился выпить бокал шампанского, чтобы успокоить нервы.

Отпущенный миссис Меддлчип, Гастон поискал Китти и нашел ее флиртующей с Феликсом Роллстоуном, который развлекал ее веселой болтовней.

– Вот чертовски привлекательный юноша, – сказал мистер Роллстоун, вставив в глаз монокль и критически глядя на приближающегося Гастона. – Мистер Ванделуп, не так ли?

Китти ответила, что так и есть.

– О да, – оживленно продолжал Феликс. – Видел его в городе… Но лично с ним не знаком. Ужасно, но один мой знакомый по имени Фицджеральд – Брайан Фицджеральд – теперь женился и завел семью. Забавно, он женился на мисс Фреттби, которая жила раньше в вашем доме.

– О! Убийство кебмена, – сказала Китти, глядя на него. – Я все слышала об этом деле.

– Ей-богу, я так и думал, что вы слышали, – с ухмылкой заметил мистер Роллстоун. – В ту пору это была сенсация… Но вот и ваш друг, представьте меня, прошу, – добавил он, когда Ванделуп приблизился.

Китти так и сделала, и Феликс воспользовался оказией.

– В лицо-то я вас знал, – сказал он, пожимая руку Гастону, – но так уж случилось, что мы никогда не разговаривали, когда встречались на улицах, и все такое… Загляните как-нибудь ко мне в гости в Южную Ярру, – гостеприимно пригласил он.

– Буду счастлив, – учтиво ответил Гастон, беря программку Китти и вписывая свое имя напротив двух свободных вальсов.

– Взаимно, уверяю вас, – сказал жизнерадостный Феликс. – О, клянусь Юпитером! Извините меня, мисс Марчёрст, это полька… Я должен танцевать с одной девушкой… Вы увидите меня через минуту… Она – каланча вроде майского дерева…[65] А я – нет, ха, ха! Можно сказать, Великанша и Гулливер. Пока, до встречи!

Он весело удалился, и вскоре Китти и Ванделуп увидели, как он направляет в танце «каланчу», или, вернее, как «каланча» направляет Феликса, потому что ее концепция танца заключалась в том, чтобы позволить кавалеру весело скакать вокруг себя. Потом она приподняла Феликса, переставила на несколько футов, и там он снова принялся скакать. Дальше танец продолжался в том же духе, к большому веселью Китти и Гастона.

– Клянусь честью! – сказал Ванделуп, упав на стул рядом с Китти. – Она и вправду майское дерево, вокруг которого он весело танцует… Между прочим, Крошка, почему нынче вечером здесь нет Мадам Мидас?

– Ей нездоровится, – ответила Китти, разворачивая веер. – Не знаю, что на нее нашло, но она очень нервничает.

– О, неужто? – вежливо сказал Ванделуп.

«Хм! Все еще боится появления мужа, – сказал он себе, когда Китти увел на вальс мистер Беллторп, затем зевнул и встал. – Как все это скучно! Я не пробуду здесь долго, иначе та старуха снова в меня вцепится. Бедный Кестрайк, он наверняка достаточно искупил свой грех тем, что женился на ней!»

И месье Ванделуп отправился поговорить с миссис Риллер, которая, будучи лишена Беллторпа, делала ему знаки веером.

Барти Джарпер весь вечер тяжко трудился, исполняя роль пуделя. Он танцевал с девушками, которые не умели танцевать, разговаривал с девушками, которые не умели разговаривать, и в награду за свои труды пообещал себе танец с Китти. В начале вечера она посулила ему танец, и теперь, выполнив все свои обязанности, он подошел, чтобы получить обещанное. Беллторп давно уже вернулся к миссис Риллер и флирту, и мисс Марчёрст танцевала с высоким молодым человеком с неустойчивыми ногами и моноклем, который тот не вставил в глаз. Мистер Джарпер с его женоподобными ужимками не особенно нравился Китти, но она была очень рада, что он увел ее от неустойчивых ног и монокля. Танцевали лансье[66], но девушка заявила, что этот танец она пропустит, поскольку устала, и Барти повел ее отужинать. Джарпер был очень рад такому повороту событий, поскольку и сам проголодался, поэтому они нашли приятный маленький уголок, и Барти отправился за едой.

– Вы в этом доме все знаете, – сказала Китти, увидев, как успешно молодой человек раздобыл всякие лакомства.

– О да, – пробормотал Джарпер в восторге, – я знаю большинство домов Мельбурна… Знаю и ваш.

– Дом миссис Вилльерс? – спросила мисс Марчёрст.

Барти кивнул.

– Раньше я часто там бывал, когда там жил еще мистер Фреттби, – сказал он, прихлебывая вино. – Я знаю там каждую комнату.

– Из вас получился бы бесценный ночной грабитель, – с легким презрением заметила Китти, глядя на его тонкую фигуру.

– А то как же! – Барти принял комплимент за чистую монету. – Однажды ночью я заберусь в вашу комнату и нагоню на вас страху!

– Докажите, как много вы знаете, – потребовала мисс Марчёрст. – Моя комната рядом с комнатой мадам на первом этаже.

– Знаю, – глубокомысленно кивнул Барти. – Раньше там был будуар… Милая комнатушка. Между прочим, где нынче миссис Вилльерс?

– Ей нездоровится, – ответила Китти, зевая за своим веером, потому что уже устала от Барти и его салонных разговоров. – Она очень обеспокоена.

– Денежными вопросами, полагаю?

Девушка засмеялась и покачала головой:

– Едва ли.

– Ну, еще бы! Она ужасно богата. Знаете, я служу в банке, где у нее счет, и знаю о ней все. Богата! Еще как богата! Тому французу повезет, если он женится на ней.

– Женится? – переспросила Китти, побледнев. – Вы о мистере Ванделупе?

– Да, – ответил Джарпер, довольный произведенной сенсацией. – Ее первый муж исчез, знаете ли, и все бьются об заклад, женится ли Ван на соломенной вдове.

– Какая чушь! – взволнованно заявила Китти. – Мистер Ванделуп ее друг, только и всего.

Барти ухмыльнулся.

– Я перевидел много случаев «дружбы, только и всего», – многозначительно заметил он.

Мисс Марчёрст поднялась.

– Я устала, – холодно сказала она. – Будьте добры проводить меня к миссис Риллер.

«Я дал маху, – подумал Джарпер, ведя ее из закутка в зал. – Полагаю, она сама крутит с Ванделупом».

Миссис Риллер была не очень рада видеть Китти, поскольку мистер Беллторп рассказывал ей какие-то забавные скандальные истории о ее дражайших друзьях, и, конечно, при появлении Китти ему пришлось замолчать.

– Ты не танцуешь, дорогая? – спросила миссис Риллер с сочувственной улыбкой.

Она сердито взглянула на Беллторпа, который, судя по всему, был впечатлен Китти больше, чем имел на то право, учитывая, что был собственностью миссис Риллер.

– Нет, – ответила Китти, – я слегка устала.

– Мисс Марчёрст, – вдруг сказал Беллторп, подавшись к ней, – я уверен, что уже видел вас где-то раньше.

Китти почувствовала, как по спине ее пробежал холодок: она вспомнила, где произошла их последняя встреча. Но крайняя опасность ситуации придала ей отваги.

– Наверняка видели, – ответила она, холодно повернувшись к молодому человеку спиной. – Я же не невидимка!

Миссис Риллер таращилась во все глаза, потому что хотела знать все об этой хорошенькой девушке, которая так внезапно вошла в светское общество Мельбурна. И она решила расспросить Беллторпа, когда останется с ним наедине. С этой целью миссис Риллер сделала искусный ход.

– О, тот самый милый вальс, – сказала она, когда оркестр начал играть «Однажды летней ночью в Мюнхене». – Если вы не ангажированы, мистер Беллторп, мы должны потанцевать!

– С наслаждением, – ответил Беллторп, вяло предлагая ей руку.

Сам же он тем временем подумал: «Будь прокляты эти женщины, когда начинают играть роль мужчин».

– А вы, полагаю, – обратилась миссис Риллер к Китти, – останетесь без кавалера.

– Вряд ли, – заметил за их спинами холодный голос. – Мисс Марчёрст танцует со мной… Видите ли, миссис Риллер, – сказал Ванделуп, когда эта леди повернулась и увидела его, – у нее нет вашей способности оставаться без кавалера.

И он бросил многозначительный взгляд на Беллторпа.

Миссис Риллер поняла значение этого взгляда, который пронзил ее до самых глубин ее фривольной душонки, и сердито покраснела. Двинувшись прочь вместе с мистером Беллторпом, она мысленно решила расквитаться с Ванделупом при первой же возможности.

Гастон, полностью сознавая, какой он устроил шторм, безмятежно улыбнулся и предложил руку Китти. Но девушка отказалась, решив выяснить у него напрямую, правду ли сказал Джарпер насчет Мадам Мидас.

– Я не хочу танцевать, – отрывисто сказала она, показывая на стул рядом с собой и тем самым приглашая его сесть.

– Извините, – мягко заметил Ванделуп, – но я хочу. Если желаете, мы можем поговорить после танца.

Их глаза встретились; Китти встала и взяла его руку, очаровательно надувшись. Не было смысла сражаться со спокойными, властными манерами этого человека, поэтому она позволила обхватить себя за талию и медленно закружить в центре зала.

«Однажды летней ночью в Мюнхене» был любимым вальсом публики, и все, кто умел, танцевали, да и добрая часть тех, кто не умел танцевать, тоже вышли. Время от времени сквозь размеренный ритм музыки пробивался веселый смех женщин и более глубокие голоса мужчин, а сияние огней, вспышки драгоценностей на голых шеях и руках женщин, мягкое шуршание их платьев, когда их кружили партнеры, тонкий аромат цветов придавали всей сцене неописуемо чувственный привкус. А вальс… Кто не знает его? С печальным рефреном, который время от времени повторяется даже в самых блестящих пассажах. В этом вальсе – вся история веры мужчины и предательства женщины. «Однажды летней ночью в Мюнхене, – печально и укоризненно вздыхали тяжелые басовые инструменты, – я думал, что сердце твое верно!»

Слушайте меланхолические ноты прелюдии, которые воскрешают в памяти всю сцену… Вы не помните? Звезды сияют, дует ночной ветер, и мы на террасе смотрим на мерцающие огни города. Слушайте! Этот радостно искрящийся мотив, полный веселого смеха, напоминает студентов, которые прошли мимо, а потом из воздушного журчания нот возникает мелодичный, сочный напев виолончели, который говорит, что любовь среди летних роз вечна. Слушайте, как несется нежная мелодия, полная ароматов и ночных загадок. Слушайте! Это соловей поет среди деревьев, или всего лишь серебряные ноты скрипки украдкой пробиваются сквозь ритмичное биение более тяжелых струнных инструментов? Ах! Почему ритм остановился? Несколько аккордов прерывают мечту, звук горна уносит вас прочь, и вальс переходит в прощальный мотив с его нежным желанием и страстной муˊкой. Прощай! Ты будешь мне верна? Твое сердце принадлежит мне, прощай же, милая! Прощай…

Стоп!

Диссонанс сердитых нот: она предает своего любовника-солдата! Звезды бледнеют, соловей молчит, лепестки роз опадают, и печальный рефрен вновь крадется через зал с горьким упреком: «Однажды летней ночью в Мюнхене я понял, что сердце твое вероломно».

Китти немного потанцевала, но она была слишком возбуждена, чтобы наслаждаться вальсом, хотя мистер Ванделуп был отличным партнером. Мисс Марчёрст решила выяснить правду, поэтому внезапно остановилась и настояла на том, чтобы Гастон отвел ее в оранжерею.

– Зачем? – спросил он, когда они начали пробираться через переполненный зал. – Это важно?

– Очень, – ответила Китти, глядя на него в упор. – Это крайне важно для нашей комедии.

Месье Ванделуп пожал плечами.

– Клянусь честью! – пробормотал он, входя в папоротниковую оранжерею, – эта комедия становится монотонной.

Глава 10

В оранжерее

Оранжерея была огромным стеклянным сооружением, пристроенным к бальному залу. В ней росло множество австралийских и новозеландских папоротников, а в центре большой фонтан выбрасывал искрящуюся струю воды, которая падала в мелкий каменный бассейн с чисто-белыми цветами водяных лилий.

В конце оранжереи соорудили имитацию горного потока: настоящая вода перекатывалась через настоящие камни, в щелях и трещинах росли изящные маленькие папоротники. Над головой простирались огромные листья высоких папоротниковых деревьев; крыша казалась сплошной густой массой зелени, и с нее свисали проволочные корзины, полные перепутанных ползучих растений, которые старались вырваться на свободу. Повсюду были умело спрятаны электрические лампы в зеленых круглых плафонах, и оранжерею наполнял слабый аквамариновый свет, делавший ее похожей на грот русалки в морских глубинах. Тут и там встречались восхитительные уютные уголки с мягкими сиденьями; многие из них были заняты хорошенькими девушками и сопровождавшими их кавалерами.

На одной стороне оранжереи широкая дверь открывалась на низкую террасу, откуда ступеньки спускались на лужайку, а еще чуть дальше виднелась темная кайма кустов, в которых спрятался Пьер Лемар.

Китти и Ванделуп нашли очень удобный уголок как раз напротив двери. Они видели белое сияние террасы в свете звезд, время от времени мимо них проходили парочки – черные силуэты на фоне ясного неба. Вокруг слышались приглушенные голоса, музыкальное журчание фонтана, и меланхоличная музыка вальса с его неотвязным рефреном неслась сквозь бледно-зеленый сумеречный свет. Неподалеку Барти Джарпер своим мягким голосом разговаривал с высокой молодой леди в отвратительном зеленом платье, в сторонке мистер Беллторп смеялся с миссис Риллер за дружеским прикрытием ее веера.

– Что ж, – дружелюбно сказал Ванделуп, опускаясь на сиденье рядом с Китти. – На какие великие темы вы желаете поговорить?

– О Мадам Мидас, – ответила девушка, глядя на него в упор.

– Восхитительный предмет беседы, – пробормотал Гастон, закрывая глаза, поскольку догадался, что сейчас будет. – Давайте, я весь внимание.

– Вы собираетесь на ней жениться, – сказала мисс Марчёрст, подавшись к нему и со щелчком закрыв свой веер.

Ванделуп слабо улыбнулся.

– Да что вы говорите! – пробормотал он, открыв глаза и лениво глядя на нее. – И кто рассказал вам эту новость? Потому что для меня это новость, поверьте.

– Значит, это неправда? – слегка задохнувшись, горячо спросила Китти.

– Вот уж не знаю, – сказал француз, вяло теребя ус. – Я пока не делал ей предложения.

– И не собираетесь делать? – выпалила зардевшаяся Китти.

– А почему бы и нет? – с удивлением отозвался Гастон. – Вы что, против?

– Против? Господи боже! – негромко, но страстно воскликнула девушка. – Вы забыли, кто мы друг для друга?

– Насколько я понимаю – друзья, – ответил француз, восхищенно созерцая свои руки.

– И не только, – горько добавила она. – Мы любовники!

– Не так громко, моя дорогая, – холодно предостерег Ванделуп. – Нехорошо оповещать всех о своих личных делах.

– Теперь они личные, – горячо проговорила мисс Марчёрст, – но скоро станут публичными.

– Да ну! И в какой же газете вы их опубликуете?

– Послушай меня, Гастон, – сказала Китти, не замечая его издевательской ухмылки, – ты никогда не женишься на Мадам Мидас! Раньше я открою всем истину и покончу с собой.

– Ты забываешь, – ласково сказал он, – что мы играем комедию, а не трагедию.

– Так я решила. Смотри! – Китти вдруг сунула руку за вырез платья и достала пузырек с красными ленточками. – Он все еще у меня.

– Я так и понял, – улыбаясь, ответил Ванделуп. – Все время носишь его с собой, как современная Лукреция Борджиа?

– Да, – тихо ответила Китти. – Я никогда с ним не расстаюсь. – И она тоже презрительно усмехнулась. – Видишь ли, ты сам сказал, что всегда нужно быть готовым к неожиданностям.

– Похоже на то, – лениво зевая, ответил Ванделуп и выпрямился. – На твоем месте я бы не стал пускать в ход этот яд – слишком рискованно.

– О нет! Он смертелен и не оставляет следов.

– Вот тут ты ошибаешься, – холодно заметил Гастон. – Он оставляет следы, но с виду причиной смерти будет являться апоплексия. Отдай мне пузырек! – безапелляционно потребовал он.

– Нет! – ответила Китти, сжав бутылочку в руке.

– А я сказал – да, – сердито прошептал Ванделуп. – Этот яд – моя тайна, и я не собираюсь позволить тебе безответственно забавляться с ним. Отдай!

Он схватил ее за запястье.

– Мне больно! – ойкнула Китти.

– Я сломаю тебе запястье, моя дорогая, – тихо проговорил француз, – если ты не отдашь мне пузырек.

Китти вырвала руку из его хватки и встала.

– Да я скорее выкину его!

И не успел Ванделуп ее остановить, как девушка швырнула пузырек на лужайку, и тот упал возле кустов.

– Ба! Я его найду, – сказал Гастон, вскакивая на ноги, но Китти оказалась быстрей.

– Мистер Ванделуп, – сказала она громко, чтобы ее услышали все, – будьте добры отвести меня обратно в бальный зал, чтобы мы закончили наш вальс.

Ванделуп отказался бы, но она уже держала его за руку, а поскольку все смотрели на них, француз не мог воспротивиться желанию дамы, не заслужив репутацию невежи. Китти победила Гастона его же собственным оружием, и, бросив на девушку почти восхищенный взгляд, он отвел ее обратно в бальный зал, где как раз заканчивался вальс.

– Во всяком случае, – сказал Ванделуп Китти на ухо, когда они заскользили в танце, – ты не сможешь теперь навредить с его помощью ни себе, ни кому-нибудь другому.

– Да неужто? – быстро парировала она. – Дома у меня есть еще.

– Черт! – воскликнул он.

– Да, – торжествующе ответила Китти. – Я отлила половину из пузырька, который прежде принадлежал тебе. Как видишь, я все еще могу причинить вред, и, – свирепым шепотом добавила она, – я это сделаю, если ты не оставишь свою затею жениться на Мадам Мидас!

– Я думал, ты знаешь меня лучше, – с сосредоточенной страстью отозвался Ванделуп. – Я не оставлю эту затею.

– Тогда я ее отравлю!

– Что? Женщину, которая была так добра к тебе?

– Да, лучше я увижу ее мертвой, чем замужем за таким дьяволом, как ты.

– Как ты добра, Крошка, – со смехом сказал Гастон, когда музыка смолкла.

– Я такая, какой меня сделал ты, – горько ответила Китти, и они ушли в гостиную.

Ванделуп ясно понял, что нашла коса на камень. Мисс Марчёрст становилась так же умна и остра на язык, как и он сам.

Но хотя Китти была его ученицей и становилась крайне ожесточенной и циничной, Ванделуп не думал, что это честно – пускать в ход его оружие против него самого. Француз не верил, что девушка попытается отравить Мадам Мидас, даже если будет считать, что ее не раскроют: для такого поступка он считал ее слишком мягкосердечной. Но, увы! Он был превосходным учителем, и Китти стремительно приближалась к такому же умозаключению, к какому уже давно пришел Гастон: важнее всего на свете – ты сам. Кроме того, ее любовь к Ванделупу, хотя и не такая страстная, как раньше, была еще слишком сильна, чтобы позволить другой женщине им завладеть.

В общем, мистер Ванделуп оказался в крайне неприятной ситуации, и ситуация эта была делом его собственных рук.

Препоручив Китти нежной заботе мистера Роллстоуна, Гастон поспешил на улицу, чтобы поискать пропавший пузырек. Он догадывался, где именно тот упал, и, чиркнув спичкой, начал осматривать ровную, коротко остриженную траву. Но хотя он искал долго и тщательно, пузырек исчез.

– Дьявол! – пробормотал Ванделуп, испуганный этим открытием. – Кто мог его подобрать?

Он ушел обратно в оранжерею, и, усевшись на прежнем месте, принялся обмозговывать сложившееся положение. Без сомнения, самым раздражающим в пропаже яда было то, что его мог пустить в ход кто угодно. Оставалось надеяться, что подобравший пузырек ведать не ведает об опасных свойствах его содержимого. Да, в этом Гастон мог быть уверен, поскольку никто, кроме него самого, не знал, что это за яд и как его использовать. Подобравший пузырек, наверное, выбросит его, как бесполезную штуку… А еще оставалась возможность и такого варианта, что, когда Китти вышвырнула бутылочку, пробка выскочила и содержимое разлилось.

С другой стороны, у девчонки оставалась другая порция яда, но….

Ба! Она не даст его Мадам Мидас! То была пустая угроза ревнивой женщины с целью его испугать. Настоящая опасность заключалась в том, что девушка может рассказать миссис Вилльерс об их отношениях, и тогда исчезнет всякий шанс на женитьбу. Если б он мог как-то заткнуть Китти рот… Убеждать ее было бесполезно. Если б Ванделуп был в силах избавиться от нее, не подвергая себя опасности, – он бы это сделал…

Идея! У него ведь тоже есть яд! Вот бы с помощью этого яда убрать ее с дороги!

Яд не оставляет следов, прикидывал Гастон, и он почти ничем не рискует. В худшем случае все подумают, что девушка покончила с собой – ведь у нее найдут яд, с помощью которого она отравилась. Жаль убивать ее, такую юную и хорошенькую, но этого требовала его безопасность. Если она все расскажет миссис Вилльерс, это повлечет за собой дальнейшие расследования, а месье Ванделуп очень хорошо понимал, что его прошлое не выдержит нескромных взглядов!

К тому же Китти угрожала ему какой-то тайной, которая, дескать, ей известна… Гастон не знал, что это за тайна, но почти догадывался. Если это та самая тайна, то от Китти просто необходимо избавиться, потому что под угрозой находится не только его свобода, но и его жизнь! Что ж, если надо ее устранить, то чем скорее это будет сделано, тем лучше. Ведь уже завтра девушка может все рассказать… Значит, нужно дать ей яд нынче же ночью. Но как? Это будет нелегко…

Нельзя отравить ее здесь, на балу, – ее смерть у всех на глазах будет слишком уж очевидной. Нет! Все надо проделать втайне, когда Китти вернется домой. Сначала она отправится в комнату Мадам Мидас, чтобы проверить, как та, – а потом удалится к себе. Ванделуп знал, где находится комната Китти – она была смежной со спальней миссис Вилльерс. В обеих комнатах имелись французские окна: два – в спальне миссис Вилльерс, одно – в спальне Китти…

Вот и план! Окна будут открыты, поскольку ночь очень теплая. Предположим, он отправится в Сент-Килду и заберется в сад. Ему там знаком каждый дюйм. Он сможет проскользнуть в открытое окно, а если окно будет закрыто, с помощью алмаза в кольце вырежет стекло… У Гастона имелось кольцо с алмазом, но он никогда его не носил, поэтому, если Китти найдут отравленной, а стекло – вырезанным, никто его не заподозрит. Он же вообще не носит колец, а улика в виде куска вырезанного стекла докажет, что тут пускали в ход именно алмаз…

Что ж, предположим, он проникнет внутрь. Китти будет спать, и он выльет яд в графин или в стакан с водой и оставит воду на виду. Но выпьет она эту воду или нет? Что ж, придется рискнуть. Если он на сей раз и потерпит неудачу, то в следующий раз – наверняка нет.

Но вдруг она проснется и закричит… Фи! Когда Китти увидит, кто это, она не осмелится устроить сцену, а он легко сможет придумать оправдание своему присутствию.

То был сумасбродный план, и француз это прекрасно понимал, но ведь он сейчас находился в таком опасном положении, что должен воспользоваться любым шансом!

Приняв такое решение, мистер Ванделуп встал и, отправившись в буфет, выпил бокал бренди, потому что даже он при всем своем хладнокровии чувствовал легкую нервозность из-за преступления, которое собирался совершить. Гастон подумал и решил дать Китти последний шанс, и когда та, уже накинув плащ, ожидала экипаж вместе с миссис Риллер, оттащил ее в сторону.

– Ты же это говорила не всерьез, – прошептал Ванделуп, испытующе глядя на нее.

– Нет, всерьез, – вызывающе ответила Китти. – Если ты доведешь меня до крайности, тебе придется иметь дело с последствиями.

– Тем хуже будет для тебя, – угрожающе сказал француз.

Экипаж уже подъехал.

– Я тебя не боюсь, – ответила Китти, пожав плечами – жест, которому она научилась у него. – Ты разрушил мою жизнь, но я не позволю тебе разрушить жизнь Мадам Мидас. Я скорее увижу ее мертвой, чем в твоих руках!

– Помни, я тебя предупреждал, – мрачно сказал Ванделуп, провожая ее к экипажу. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – издевательски ответила девушка и добавила негромко: – А завтра тебя ждет сюрприз.

– А завтра, – сказал он себе, когда экипаж отъехал, – ты будешь уже мертва!

Глава 11

Видение мисс Китти Марчёрст

Всем известна история Дамокла и то, как неуютно он чувствовал себя под висящим над головой мечом. Никто не способен в такой обстановке наслаждаться обедом, и слава богу, что в наши дни хозяева не развлекаются подобными грубыми шутками. Но хотя в отношении подвешенного меча история и не повторяется, в некоторых случаях чувство надвигающейся беды оказывает на души такое же воздействие, как и меч. Так случилось и с Мадам Мидас. Она не обладала нервным темпераментом, но с тех пор, как ее муж исчез, стала жертвой тайного ужаса, который изводил ее и делал несчастной.

Если б мистер Вилльерс появился, она бы знала, как с ним управиться, и не растерялась бы. Но его отсутствие нагоняло на нее страх. Мертв ли он? А если да, почему не нашли его тело? Если же он жив, почему не появляется?!

Допустим, украв самородок, он покинул колонию, чтобы наслаждаться плодами своего злодеяния. Самородок весил примерно триста унций, и когда Вилльерс сбыл его с рук (а что еще он мог с ним сделать?), это дало ему чуть больше тысячи фунтов. Правда, обладание таким куском золота пробудило бы подозрения у всех, с кем должен был встретился Рэндольф, но, с другой стороны, всегда есть люди, готовые заниматься сомнительными делишками за хорошую плату. Поэтому человек, к которому он обратился для переплавки золота, наверняка начал шантажировать его, угрожая сообщить в полицию. Итак, Вилльерс должен был получить на руки примерно половину стоимости самородка, то есть около шестисот фунтов.

Положим, так все и было. Но миновал целый год, а Мадам Мидас знала своего мужа достаточно хорошо, чтобы понимать: шестьсот фунтов моментально проскользнули бы у него сквозь пальцы. Значит, в настоящее время он снова без гроша. Если так, почему Рэндольф не вернулся и не потребовал еще денег – теперь, когда она так богата? Даже уехав куда-то далеко, он должен был приберечь достаточно средств на обратный проезд в Викторию, чтобы выжимать деньги из жены…

Мадам Мидас преследовало неприятное ощущение, что за нею наблюдают, и это заставляло ее беспокоиться. Постоянное напряжение начало сказываться на ней; миссис Вилльерс выглядела больной и осунувшейся, и то и дело бросала по сторонам тревожные взгляды, как загнанное животное.

Мадам Мидас чувствовала себя так, будто приближается к замаскированной артиллерийской батарее, и в любой момент ее может сразить выстрел из самого неожиданного места. Миссис Вилльерс пыталась смеяться над этими ощущениями и сурово винила себя за свое нынешнее нездоровое состояние ума, но тщетно – день и ночь чувство неминуемой беды висело над ней, как дамоклов меч, готовый поразить ее в любой момент.

Если бы только ее муж появился, она бы назначила ему содержание, при условии что Вилльерс прекратит ее беспокоить. Но сейчас Мадам Мидас сражалась в темноте с неведомым врагом. Она начала бояться оставаться одна, и даже когда тихо сидела с Селиной, внезапно вздрагивала и с опаской взглядывала на дверь, будто услышав за порогом его шаги. Неконтролируемое воображение может вздернуть рассудок на мысленную дыбу, в сравнении с которой пытки инквизиции – просто ложе из лепестков роз!

Селину очень огорчало такое положение дел. Она пыталась вразумить и утешить свою хозяйку самыми дружескими поговорками, но мисс Спроттс была совершенно не способна лечить душевные расстройства, и жизнь миссис Вилльерс стала настоящим адом на земле.

– Мои беды закончатся когда-нибудь? – беспокойно расхаживая по своей спальне, спросила она Селину в ту ночь, когда Меддлчипы давали бал. – Этот человек отравил всю мою жизнь, а теперь наносит мне удар из темноты.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов[67], – процитировала Селина, обустраивавшая спальню на ночь.

– Фи! – нетерпеливо ответила Мадам Мидас, подойдя к французскому окну и открыв его. – Откуда ты знаешь, что он мертв? Иди сюда, Селина, – продолжала она, поманив бывшую няньку, и показала на сад, омытый лунным светом. – Меня всегда ужасает, что он наблюдает за домом. Даже теперь он может прятаться вон там…

И она показала в сад.

Селина выглянула, но ничего не увидела. Там была ровная лужайка, пожухлая и пожелтевшая от жары – она тянулась примерно на пятьдесят шагов и заканчивалась около низкой живой изгороди, красовавшейся у подножия красной кирпичной стены, которая огораживала эту сторону участка. Верхушка стены была усыпана битыми бутылками, а за стеной находилась улица: было слышно, как люди проходят мимо. Благодаря луне в саду было светло как днем, и, как указала Селина своей госпоже, там просто негде было спрятаться мужчине. Но это не удовлетворило Мадам Мидас. Она оставила окно полуоткрытым, чтобы в него врывался прохладный ночной воздух, и задернула красные бархатные занавески.

– Вы не закрыли окно, – заметила мисс Спроттс, взглянув на госпожу. – Если вы нервничаете, при открытых окнах вы не будете чувствовать себя в безопасности.

Мадам Мидас посмотрела на окно.

– При такой жаре я не смогу уснуть, – жалобно сказала она. – Ты не могла бы устроить так, чтобы его можно было оставить открытым?

– Попытаюсь, – ответила Селина.

Она раздела свою госпожу, уложила ее в постель, а потом принялась сооружать нечто вроде ловушки на ночного грабителя. Кровать с пологом на четырех столбиках, с тяжелыми темно-красными занавесями, стояла изголовьем вплотную к стене рядом с окном. Занавески окна и кровати мешали проникнуть внутрь любому сквозняку. Прямо перед окном Селина поставила деревянный столик, так что любой, попытавшийся сюда залезть, опрокинул бы его и разбудил спящую. На столик Селина водрузила ночник и положила книгу – на тот случай, если Мадам Мидас проснется и захочет почитать, как случалось нередко. Рядом с книгой она поставила стакан домашнего лимонада, чтобы можно было попить ночью.

Селина заперла второе окно и задернула занавески. Зайдя в комнату Китти, примыкавшую к покоям Мадам Мидас, служанка заперла тамошнее единственное окно и уже хотела удалиться, но хозяйка ее остановила.

– Ты должна остаться со мною на всю ночь, Селина, – раздраженно сказала она. – Я не могу спать одна!

– Но мне нужно встретить мисс Китти, – возразила женщина. – Она рассчитывает, что дома ее будут ждать после бала.

– Ну, она придет сюда и отправится в свою комнату, – нетерпеливо сказала миссис Вилльерс, – ты же можешь оставить дверь незапертой!

– Что ж, – мрачно заметила мисс Спроттс, начиная раздеваться, – для нервной женщины вы оставляете открытыми очень уж много окон и дверей.

– Я не боюсь, пока ты со мной, – сказала Мадам Мидас, зевая. – Я нервничаю, только когда остаюсь одна.

Мисс Спроттс фыркнула и заметила, что «лучшее лечение – это профилактика». Потом она легла в постель, и вскоре они с хозяйкой крепко уснули.

Селина лежала с краю кровати, и миссис Вилльерс, чувствуя себя в безопасности оттого, что она не одна, спала спокойным сном. Ночь медленно тянулась, в комнате не раздавалось ни звука, кроме размеренного тиканья часов и тяжелого дыхания двух женщин.

* * *

Когда Китти вернулась с бала и пожелала спокойной ночи миссис Риллер и Беллторпу, сонный слуга впустил ее в дом. Потом миссис Риллер, чей муж уехал домой тремя часами ранее, отбыла вместе с Беллторпом, и Китти вошла в комнату Мадам Мидас. Сонный слуга, благодарный за то, что его ночная вахта закончена, отправился в постель.

Увидев, что дверь Мадам приоткрыта, Китти тихо вошла, боясь ее разбудить. Она не знала, что в комнате спит и Селина, и, услышав размеренное дыхание, решила тихо пройти в свою комнату, не потревожив свою подругу.

В слабом мерцании ночника, стоящего на столике у кровати, комната выглядела жутковато; тени, не такие четкие, как при ярком свете, сливались друг с другом и слегка сбивали с толку. Возле двери на полу стояло высокое зеркало, и Китти увидела в нем свое отражение в белом платье – бледное, похожее на призрака. Она уронила на пол свой тяжелый голубой плащ, и вместе с ним обрушился целый ливень яблоневых лепестков. Волосы Китти выбились из гладких заплетенных кос и падали на плечи золотым покровом. Девушка внимательно посмотрела на себя в зеркале – ее лицо в смутном свете казалось утомленным и измученным.

В комнату проникал сильный резкий аромат цветов, тяжелые бархатные занавески с тихим шорохом шевельнулись, когда ветер прокрался в окно.

На столе неподалеку стоял портрет Ванделупа, который тот подарил Мадам Мидас два дня тому назад. Китти не видела лица, но она знала, что это он. Протянув руку, девушка взяла фотографию с подставки и опустилась в низкое кресло в конце комнаты, на некотором расстоянии от кровати. Ее движения были так бесшумны, что двое спящих не проснулись.

Сидя в кресле с портретом в руке, Китти мечтала о мужчине, который был на нем изображен. Она знала, что красивое лицо улыбается ей из мерцающего полумрака, и гневно сжала кулаки, подумав о том, как он с ней обошелся.

Уронив портрет на колени, мисс Марчёрст откинулась на спинку кресла – ее волосы золотым дождем рассыпались по плечам – и погрузилась в размышления.

Он собирался жениться на Мадам Мидас… Человек, который разрушил ее жизнь. Он будет держать в объятьях другую женщину и рассказывать ей те же лживые байки, которые рассказывал и ей самой. Он будет смотреть мадам в глаза, и та не разглядит предательства и вероломства в глубине его глаз.

Китти не могла этого вынести. Да, Гастон был фальшивым другом, фальшивым любовником, но видеть, как он женится на другой?.. Нет! Это уже чересчур. Но что она может поделать? Влюбленная женщина слепа к дурному в обожаемом человеке, и если Китти расскажет обо всем Мадам Мидас, та просто ей не поверит.

Ах! Бесполезно бороться с судьбой – судьба слишком сильна. Поэтому ей придется страдать молча, глядя на их счастье. Когда-то Китти прочла сказку Ганса Андерсена про русалочку, которая танцевала, чувствуя, будто мечи вонзаются в ее ноги, пока принц улыбался своей невесте… Да, все это было про нее. Ей придется стать молчаливой безучастной зрительницей; наблюдать, как он ласкает другую женщину, и каждая ласка будет вонзаться в нее, как меч…

Есть ли способ помешать этому? И если есть, то какой?

Яд…

Нет! Нет! Все что угодно, только не это. Мадам была добра к ней, и Китти не сможет отплатить за ее доброту предательством. Нет, для этого она недостаточно низка духом.

И все-таки… Что будет, если миссис Вилльерс умрет? Никто не сможет определить, что ее отравили, и тогда Китти сможет выйти замуж за Ванделупа! Мадам спит в той постели, а на столе стоит стакан с какой-то жидкостью. Надо только тихо пойти в свою комнату, принести оттуда яд и вылить его в стакан… А потом лечь в свою постель. Мадам наверняка выпьет ночью, и тогда… Да, то был единственный способ – яд!

Как тихо в доме: ни звука, только тикают часы в прихожей, и временами слышен шуршащий топот лапок крысы или мыши. Рассвет слабо алеет на востоке, с юга прилетает прохладный утренний ветер, соленый, пахнущий океаном.

Ах! Что это? Вопль… Кричит женщина… Потом другая, и неистово звонит колокольчик!

Испуганные слуги собираются со всего дома – во всех стадиях одетости и раздетости. Звон раздается из спальни миссис Вилльерс – и обрывается, когда все вбегают туда.

Что за зрелище предстает их глазам! Китти Марчёрст, все еще в бальном платье, конвульсивно цепляется за кресло: Мадам Мидас, бледная, но спокойная, держит колокольчик, а на кровати, свесив с нее одну руку, лежит Селина Спроттс – мертвая!

У окна лежит опрокинутый столик; разбитые вдребезги стакан и ночник валяются на ковре.

– Немедленно пошлите за доктором! – кричит Мадам Мидас, выпустив веревку колокольчика и бросившись к окну. – У Селины какой-то приступ!

Испуганный слуга отправляется на конюшни и будит грумов, и вскоре один из них верхом сломя голову мчится за доктором Чинстоном.

Топот копыт… Топот копыт в холодном утреннем воздухе. Несколько рабочих, встречающихся по пути, удивленно глядят на отчаянного всадника. К счастью, доктор живет в Сент-Килде и, когда его будят, быстро одевается, берет лошадь грума и скачет в дом миссис Вилльерс.

Он спешивается, заходит в дом, потом – в спальню. Китти, бледная и измученная, сидит в кресле; занавески окна подняты, и холодный свет дня льется в комнату. Мадам Мидас стоит на коленях рядом с трупом, все слуги собрались вокруг нее.

Доктор Чинстон поднимает руку Селины, и та безжизненно падает. Лицо женщины мертвенно-белое, глаза смотрят в никуда, из уголка крепко сжатых губ тянется струйка пены. Доктор кладет ладонь на ее сердце – биения нет. Он благоговейно закрывает невидящие глаза и поворачивается к стоящей на коленях женщине и испуганным слугам.

– Она мертва, – коротко говорит доктор Чинстон и приказывает слугам оставить комнату.

* * *

Когда все вышли и в комнате остались только Мадам, Китти и доктор, он спросил:

– Когда это случилось, миссис Вилльерс?

– Не знаю, – с плачем ответила та. – Вечером она была в порядке, когда мы легли спать, и оставалась со мной всю ночь, потому что я нервничала. Я крепко спала, как вдруг меня разбудил крик, и я увидела, что Китти стоит рядом с постелью, а Селина бьется в конвульсиях. Потом она затихла и лежала так до вашего прихода. Что случилось?

– Апоплексия, – с сомнением проговорил доктор. – По крайней мере, судя по симптомам. Но, может быть, мисс Марчёрст сумеет рассказать нам, когда произошел приступ?

Он повернулся к Китти, которая дрожала в кресле и выглядела такой бледной, что Мадам Мидас подошла к ней, чтобы посмотреть, как она. Однако девушка с криком отпрянула от нее, встала и неверными шагами приблизилась к доктору.

– Вы говорите, что она, – Китти показала на тело, – умерла от апоплексии?

– Да, – отрывисто ответил доктор. – Все симптомы апоплексии налицо.

– Вы ошибаетесь, – выдохнула девушка, положив ладонь на его руку. – Это яд!

– Яд? – удивленно повторили Мадам и доктор.

– Послушайте, – быстро заговорила Китти, с огромным усилием овладев собой. – Я вернулась домой с бала между двумя и тремя часами, вошла сюда, чтобы проследовать в свою комнату. – Она показала на другую дверь. – Я не знала, что Селина с мадам.

– Да, – тихо подтвердила миссис Вилльерс. – Это верно, я попросила ее остаться в самый последний миг.

– Я собиралась тихо лечь в постель, – негромко продолжала Китти, – чтобы не будить Мадам, но тут увидела на столе портрет мистера Ванделупа. Я взяла его, чтобы на него посмотреть.

– Как вы могли видеть без света? – резко спросил доктор Чинстон, взглянув на нее.

– Горел ночник, – ответила мисс Марчёрст, показав на его осколки на полу. – И я могла только догадываться, что это портрет мистера Ванделупа. Но, во всяком случае, я села с ним вот в то кресло и уснула.

– Видите ли, доктор, она была на балу и устала, – перебила Мадам Мидас. – Но продолжай же, Китти, я хочу знать, почему Селина была отравлена!

– Я не знаю, сколько проспала, – сказала девушка, облизывая сухие губы, – но меня разбудил шум у окна. – Она показала на окно, и ее слушатели повернулись к нему. – Я посмотрела туда и увидела, как из-за занавески высунулась рука с пузырьком. Пузырек подержали над стаканом, стоящим на столе… А когда содержимое было вылито в стакан, рука исчезла.

– Почему же вы не закричали, не позвали на помощь? – быстро спросил доктор.

– Я не могла, – ответила Китти. – Я так испугалась, что упала в обморок. Когда же я пришла в себя, Селина уже выпила яд! Я вскочила, подбежала к кровати, но она была уже в конвульсиях. Я разбудила мадам… И это все.

– Странная история, – задумчиво сказал Чинстон. – И где же стакан?

– Разбился, доктор, – ответила миссис Вилльерс. – Вылезая из постели, я опрокинула столик, разбив и ночник, и стакан.

– Кто-нибудь мог притаиться за занавеской окна? – спросил доктор.

– Нет, – ответила Мадам, – но окно было открыто всю ночь. Поэтому, если все произошло так, как сказала Китти, отравитель должен был просунуть руку в открытое окно.

Доктор Чинстон подошел к окну и выглянул. Он не увидел на клумбе отпечатков следов, хотя она была такой мягкой, что любой, ступив на нее, оставил бы отпечаток.

– Странно, – сказал доктор, пристально взглянув на Китти. – Необычайная история.

– Но правдивая, – храбро ответила девушка. Краска возвращалась на ее лицо. – Я говорю, что ее отравили!

– Но кто же? – спросила Мадам Мидас.

Тут она вспомнила о своем муже.

– Не знаю, – ответила мисс Марчёрст, – я видела только руку.

– В любом случае, – медленно проговорил Чинстон, – отравитель не знал, что ваша няня осталась с вами, поэтому яд предназначался для миссис Вилльерс.

– Для меня? – переспросила мертвенно-бледная Мадам Мидас. – Я так и знала! Мой муж жив, и это его рук дело!

Глава 12

Пугающее открытие

Плохие новости имеют крылья, и еще до полудня о смерти Селины Спроттс знал весь Мельбурн. Конечно, на сцене появился вездесущий репортер, и вечерние газеты дали свою версию происшествия, намекнув на убийство. Для такого заявления не было оснований, поскольку доктор Чинстон велел Китти и Мадам Мидас ничего не говорить про яд и большинство поняли так, что покойная умерла от апоплексии. Однако слухи (никто не знал, где они зародились!) гуляли повсюду. Говорили, что женщину отравили, и эта версия, с добавлениями одних людей, приукрашенная в мельчайших деталях другими, вскоре превратилась в законченную историю.

В «Клубе холостяков» горячо обсуждали эту тему, когда около восьми часов вечера туда вошел Ванделуп. Стоило ему появиться, как его немедленно забросали вопросами. Как обычно, француз выглядел спокойным и хладнокровным и молча улыбался при виде взбудораженной группы мужчин.

– Вы знакомы с миссис Вилльерс, – напористо сказал Беллторп, – поэтому должны знать об этом деле все.

– С чего бы? – ответил Гастон, потянув себя за ус. – Знакомство с кем-то не включает в себя знание обо всем, что происходит в чужом доме. Уверяю вас, я так же несведущ, как и вы, и знаю только опубликованное в газетах!

– Говорят, что эта женщина… Спроттс или Поттс, или как там ее – умерла от яда, – сказал Барти Джарпер, который шнырял по всему клубу, собирая информацию.

– Доктор говорит – от апоплексии, – сказал Беллторп, зажигая сигарету. – Она была в той же комнате, что и миссис Вилльерс, и ее нашли утром мертвую.

– Мисс Марчёрст тоже была в комнате, – горячо вставил Барти.

– Да ну? – спокойно сказал Ванделуп, повернувшись к нему. – Вы думаете, она имеет к этому какое-то отношение?

– Конечно нет, – сказал Роллстоун, который только что вошел, – у нее не было причин убивать ту женщину.

Ванделуп улыбнулся.

– Вы так логичны, – пробормотал он. – Для всего-то вам нужна причина.

– Само собой, – ответил Феликс, вставив в глаз монокль. – Без причины нет и следствия!

– Это не могла сделать мисс Марчёрст, – сказал Беллторп. – Говорят, яд вылили из пузырька, который держала просунувшаяся в окно рука… Это чистая правда! – Он с вызовом посмотрел на недоверчивые лица вокруг. – Один из слуг миссис Вилльерс слышал об этом в доме и рассказал служанке миссис Риллер.

– Откуда, – вежливо улыбнулся француз, – все сведения были переданы вам – слово в слово.

Беллторп слегка покраснел и отвернулся, увидев улыбки остальных: его связь с миссис Риллер была хорошо известна.

– Все эти россказни про руку – вздор, – авторитетно заявил Феликс Роллстоун. – Это было в спектакле под названием «Спрятанная рука».

– Может, тот, кто отравил мисс Спроттс, и почерпнул задумку из спектакля? – предположил Джарпер.

– Фи, мой дорогой, – вяло отозвался Ванделуп. – Люди не черпают идеи из мелодрам. У всех есть своя версия этой истории; лучше будет подождать результатов дознания.

– А что, назначено дознание? – вскричали все.

– Так я слышал, – невозмутимо ответил француз. – Похоже, дело нечисто, а?

– Странный случай отравления, – заметил Беллторп.

– Ах, да ведь еще не доказано, что имело место отравление, – сказал Ванделуп, пристально глядя на него. – Вы делаете слишком поспешные выводы!

– Нет дыма без огня, – глубокомысленно заявил Роллстоун. – Вот увидите, все мы будем сильно удивлены результатами дознания!

На том дискуссия была закрыта.

Дознание было назначено на следующий день, и Мадам Мидас попросила Калтона присутствовать там в ее интересах. Присутствовал также офицер сыскной полиции Килсип – свернувшись в углу, как кот, он вслушивался в каждое слово свидетельских показаний.

Первой вызвали Мадам Мидас, которая под присягой показала, что покойная, Селина Джейн Спроттс, была ее служанкой. Мисс Спроттс отправилась в постель в полном здравии, а на следующее утро она, миссис Вилльерс, нашла служанку мертвой.

Коронер задал несколько вопросов, имеющих отношение к данному делу.

Вопрос:

– Насколько мне известно, вас разбудила мисс Марчёрст?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– Она вошла в вашу комнату, чтобы проследовать оттуда в свою?

Ответ:

– Так и есть. Иначе попасть в ее комнату невозможно.

Вопрос:

– Одно из окон вашей комнаты было открыто?

Ответ:

– Да… Всю ночь.

Потом вызвали мисс Китти Марчёрст, и, дав присягу, она рассказала историю про руку, протянувшуюся из окна. Это произвело в суде большую сенсацию, у Калтона сделался озадаченный вид, а Килсип, почуяв загадку, втихомолку потер худые руки.

Вопрос:

– Насколько я понимаю, мисс Марчёрст, вы живете в доме миссис Вилльерс?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– И вы были близко знакомы с покойной?

Ответ:

– Я знала ее всю свою жизнь.

Вопрос:

– Был ли кто-нибудь, кто желал бы ей зла?

Ответ:

– Нет, насколько я знаю. Она была всеобщей любимицей.

Вопрос:

– В какое время вы вернулись домой с бала?

Ответ:

– Думаю, примерно в половине третьего ночи. Я отправилась прямиком в комнату миссис Вилльерс.

Вопрос:

– Намереваясь пройти через нее, чтобы попасть в свою?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– Вы говорите, что уснули, глядя на портрет. Как долго вы спали?

Ответ:

– Не знаю. Меня разбудил шум у окна, и я увидела, как появилась рука.

Вопрос:

– Это была мужская рука или женская?

Ответ:

– Не знаю. Было слишком плохо видно, чтобы я могла четко ее разглядеть. И я была испугана… И упала в обморок.

Вопрос:

– Вы видели, как тот, кому принадлежала рука, вылил нечто из пузырька в стакан на столе?

Ответ:

– Да. Но я не видела, как рука исчезла. Я сразу упала в обморок.

Вопрос:

– Когда вы пришли в себя, покойная выпила содержимое стакана?

Ответ:

– Да. Она, наверное, почувствовала жажду и выпила, не зная, что там яд.

Вопрос:

– Откуда вы знаете, что там был яд?

Ответ:

– Я лишь предполагаю. Сомневаюсь, что кто-то мог просунуть руку в окно и вылить что-то в стакан без злого умысла.

Потом коронер спросил, почему стакан с остатками содержимого не представили как улику, и ему сообщили, что стакан разбился.

Когда Китти закончила давать показания и сошла со ступеней, она перехватила взгляд Ванделупа, который остро смотрел на нее. Она вызывающе вскинула голову, встретилась с ним глазами, и Гастон многозначительно улыбнулся. Однако тут Килсип подался вперед и прошептал что-то коронеру, после чего Китти позвали обратно.

Вопрос:

– Вы были актрисой, мисс Марчёрст?

Ответ:

– Да. Я некоторое время ездила в театральные турне вместе с мистером Теодором Вопплсом.

Вопрос:

– Вам известна драма под названием «Спрятанная рука»?

Ответ:

– Да… Я играла в ней один или два раза.

Вопрос:

– Нет ли сильного сходства между рассказанной вами историей этого преступления и упомянутой драмой?

Ответ:

– Да, они очень похожи.

Потом давал показания Килсип. Он показал под присягой, что исследовал землю между окном, в которое просунулась предполагаемая рука, и стеной сада. На клумбе под окном он не обнаружил отпечатков ног, а это единственное место, где они могли бы остаться, поскольку сам газон был твердым и сухим. Он также обследовал стену, но не смог найти признаков того, что кто-то через нее перебирался, к тому же верх стены защищало битое стекло. Кусты у ее подножья не были смяты, поломаны или как-то потревожены.

Вслед за тем вызвали доктора Чинстона, который показал, что проделал вскрытие тела умершей. То было тело женщины, по-видимому пятидесяти или пятидесяти пяти лет, среднего роста, хорошо упитанной. На нем не обнаружено ни язв, ни других следов заболевания, никаких свидетельств насильственной смерти. Мозг был гиперемированным[68] и мягким, и в местах, известных как желудочки мозга, обнаружено ненормальное количество жидкости. В легких было полно темной жидкой крови; сердце, очевидно, здоровое; левая его часть сморщенная и пустая, но правая расширенная и полная темной жидкой крови. Желудок был гиперемированным и содержал некоторое количество частично переваренной пищи; кишечник в некоторых местах был гиперемированным, и во всем теле кровь была темной и жидкой.

Вопрос:

– Что в таком случае, по вашему мнению, послужило причиной смерти?

Ответ:

– По моему мнению, смерть наступила в результате серьезного кровоизлияния в мозг, общеизвестного как серозная апоплексия.

Вопрос:

– Значит, вы не нашли в желудке или где-либо еще признаков, которые привели бы вас к умозаключению, что был принят яд?

Ответ:

– Нет, никаких.

Вопрос:

– Судя по результатам вскрытия, вы могли бы сказать, что смерть покойной была вызвана каким-нибудь наркотическим ядом?

Ответ:

– Нет. Состояние вскрытого тела вполне совместимо с состоянием тех, кого отравили определенными ядами, но нет причин предполагать, что в данном случае был применен какой-либо яд, поскольку я, конечно же, делаю выводы лишь на основании того, что вижу. А присутствие ядов, особенно растительных, можно определить только с помощью химических анализов.

Вопрос:

– Вы проводили химические анализы содержимого желудка?

Ответ:

– Нет, это не входит в мои обязанности. Я передал желудок полиции, поскольку есть подозрение, что был применен яд, и теперь им будет заниматься правительственный химик-аналитик.

Вопрос:

– Имеются показания, что перед смертью у нее были конвульсии – разве это не симптом наркотического отравления?

Ответ:

– В некоторых случаях – да, но не как правило. Например, аконит всегда вызывает конвульсии у животных, но редко у людей.

Вопрос:

– Как вы объясните гиперемированное состояние легких?

Ответ:

– Полагаю, смерть из-за остановки дыхания вызвала серьезную эффузию[69].

Вопрос:

– Ощущался ли какой-то запах?

Ответ:

– Нет, абсолютно никакого.

После этого дознание было перенесено на следующий день.

Все это дело вызвало большую шумиху. Если показания Китти Марчёрст были верны, покойная должна была умереть от яда; но, с другой стороны, доктор Чинстон категорически заявил, что не обнаружил никаких следов яда и что покойная явно умерла от апоплексии. Мнение публики полярно разделилось: одни заявляли, что история, рассказанная Китти, – правда, в то время как другие говорили, что она почерпнула идею из «Спрятанной руки» и пересказала ее только для того, чтобы прославиться.

В газеты на эту тему пришло множество писем, в каждом из которых предлагалось разрешение загадки, но факт оставался фактом: Китти сказала, что покойную отравили, а доктор – что та умерла от апоплексии.

Все это крайне озадачило Калтона. Без сомнения, убийца намеревался отравить миссис Вилльерс, но, поскольку Селина осталась с нею на ночь, был отравлен не тот человек. Мадам Мидас рассказала Калтону историю своей жизни и категорически заявила: если яд предназначался ей, это сделал Вилльерс.

Очень хорошо, но тогда вставал вопрос: жив ли Вилльерс? Полиция снова взялась за работу – и снова поиски мистера Вилльерса не дали никаких результатов.

На всем этом деле лежал покров тайны. Похоже, нельзя было даже определить, произошло ли убийство, или покойная скончалась от естественных причин. Единственным шансом выяснить правду оставалось исследовать содержимое желудка и установить причину смерти: как только это будет сделано, расследование будет или продолжено, или остановлено, в зависимости от доклада специалиста. Если он скажет, что это апоплексия, история Китти обязательно будет дискредитирована как выдумка, но, если обнаружатся следы яда, предстоит искать убийцу.

Дело зашло в тупик, и все с нетерпением ждали доклада химика.

Как вдруг к этой истории пробудился новый интерес благодаря сообщению, что известный токсиколог, доктор из Балларата – Голлипек, прибыл в Мельбурн, чтобы помочь исследовать содержимое желудка и выявить факты, которые могли бы пролить свет на загадочную смерть.

Увидев заметку, где говорилось о приезде Голлипека, Ванделуп сильно встревожился.

– Будь проклята книга Превола, – сказал он себе, отбросив газету. – Она наведет его на верный след, и тогда… Что ж, – заключил он нравоучительным тоном, – говорят, опасность обостряет ум человека; мне повезло, если это действительно так.

Глава 13

Нашла коса на камень

Комнаты месье Ванделупа на Кларендон-стрит, в Восточном Мельбурне, были роскошны и мастерски обставлены в полном соответствии со вкусами их владельца. Но моралисты очень любят изображать пресыщенного деспота, который несчастен среди окружающего его великолепия, – вот и мистер Гастон Ванделуп был не то чтобы несчастен, но ему было очень не по себе. Дознание отложили до тех пор, пока правительственный специалист с помощью доктора Голлипека не исследует содержимое желудка. А если верить заметке в вечерней газете, то некоторые странные заявления, имеющие отношение к кое-каким людям, будут сделаны уже на следующий день!

Это и заставило Ванделупа сильно встревожиться, поскольку он точно знал: доктор Голлипек проследит сходство между смертью Селины Спроттс в Мельбурне и Адели Блонде в Париже. А потом возникнет вопрос: как же такое могло случиться, что яд, задействованный в одном случае, был задействован и в другом?! А если такой вопрос возникнет, то с Гастоном все будет кончено, потому что его прошлое не выдержит расследования.

Береженого бог бережет, и мистер Ванделуп решил покинуть страну. Со своей обычной предусмотрительностью он догадался, что доктор Голлипек впутается в это дело, поэтому забрал свои деньги отовсюду, куда их вложил, и боˊльшую часть отослал в Америку, в Нью-Йоркский банк, оставив только определенную сумму на дорогу. Француз собирался покинуть Мельбурн на следующее утро, сесть на экспресс до Сиднея и перехватить пароход, идущий в Сан-Франциско через Новую Зеландию и Гонолулу. Как только он окажется в Америке, он будет в безопасности, а поскольку теперь у него имелась куча денег, он сможет жить там в свое удовольствие!

Ванделуп отказался от идеи жениться на Мадам Мидас, потому что не осмеливался остаться в Австралии. Но, с другой стороны, в Штатах полно богатых наследниц, с одной из которых он сможет сочетаться браком, если того пожелает, поэтому – бросить Мадам? Невелика важность. К тому же тогда он избавится от Пьера Лемара: как только между ними проляжет океан, Гастон позаботится о том, чтобы они никогда больше не встречались.

В общем, мистер Ванделуп со свойственными ему проворством и хладнокровием принял все предосторожности для обеспечения собственной безопасности. Но, несмотря на то, что через двенадцать часов ему уже предстояло быть на пути в Сидней по дороге к Штатам, он чувствовал легкое беспокойство – ведь, как сам он часто говаривал: «Всегда возможны неожиданности».

Примерно в восемь часов вечера Гастон занимался тем, что укладывал вещи, готовясь уехать на следующее утро. Он передавал свои апартаменты Беллторпу, поскольку этот юный джентльмен в последнее время получил кое-какие деньги и был недоволен жизнью под родительским кровом, где его держали в излишней строгости.

Сидя в рубашке с длинными рукавами посреди хаоса из предметов одежды, чемоданов и коробок, Ванделуп с опытностью завзятого путешественника как можно проворней и аккуратней упаковывал вещи. Француз хотел покончить с этим делом до десяти и сходить показаться в клубе, чтобы устранить любые подозрения в своем скором отъезде. Он не собирался рассылать прощальных открыток, поскольку был скромным молодым человеком и хотел ускользнуть из страны незаметно. Кроме того, малейший намек на его предстоящий отъезд наверняка насторожил бы доктора Голлипека, и тогда не миновать беды… Вот почему Гастон считал лучшей тактикой осмотрительность.

Газовые лампы ярко освещали комнату, в которой царил беспорядок, а в центре беспорядка восседал мистер Ванделуп, как Марий[70] на развалинах Карфагена.

Он был полностью поглощен своим занятием, когда в дверь позвонили, и вскоре вошла квартирная хозяйка Гастона с визитной карточкой в руке.

– Этот джентльмен хочет вас видеть, сэр, – сказала она, протягивая визитку.

– Меня нет дома, – холодно ответил Ванделуп, вынув изо рта сигарету, которую курил. – Сегодня вечером я ни с кем не могу встречаться.

– Он говорит, что вы захотите увидеться с ним, сэр, – ответила женщина, стоя у порога.

– Какого черта, – тревожно пробормотал француз. – Интересно, как зовут этого упрямого джентльмена?

Он взглянул на карточку. На ней было написано: «Доктор Голлипек».

Ванделуп встал, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Битва вот-вот должна была начаться, и он знал, что понадобятся вся его смекалка и изворотливость, чтобы выйти из схватки невредимым. Доктор Голлипек бросил ему перчатку, и придется ее поднять. Что ж, лучше немедленно узнать самое худшее, поэтому он сказал хозяйке, что примет Голлипека внизу. Гастон не хотел, чтобы доктор сюда поднялся, ведь тогда Голлипек увидел бы все доказательства того, что Ванделуп собирается покинуть страну.

– Я поговорю с ним внизу, – резко сказал Гастон хозяйке. – Попросите джентльмена подождать.

Однако женщину вдруг грубо оттолкнули в сторону, и доктор Голлипек, такой же неряшливый и запущенный, как всегда, шагнул в комнату.

– Не надо, мой дорогой друг, – сказал он скрипучим голосом, цепко посматривая сквозь очки на молодого человека, – мы можем поговорить и здесь.

Ванделуп знаком велел хозяйке оставить комнату, что та и сделала, закрыв за собой дверь. Потом, огромным усилием воли овладев собой, Гастон с улыбкой двинулся к доктору.

– Ах, мой дорогой месье! – сказал он музыкальным голосом, протягивая обе руки. – Как я счастлив вас видеть!

Доктор Голлипек в ответ на это радостно забулькал – верней, попытался засмеяться, но что-то в его организме явно пошло вразлад, и изо рта его вырвались некие скребущие звуки.

– Вы умный молодой человек, – ласково сказал он Гастону, разматывая с шеи длинный темно-красный шерстяной шарф, отчего от его жилета тут же отлетела пуговица.

Доктор Голлипек, однако, привык к таким маленьким эксцентричным выходкам своего гардероба. Он заколол жилет булавкой, уселся, расстелил на коленях носовой платок и в упор посмотрел на Ванделупа.

Гастон накинул свободный бархатный прокуренный пиджак и с сигаретой во рту прислонился к каминной доске.

На улице шел дождь, приятный стук капель был ясно слышен в тишине комнаты, а временами порыв ветра заставлял дребезжать окна и колыхал тяжелые зеленые портьеры. Двое мужчин пристально смотрели друг на друга, потому что знали – им предстоит неприятная четверть часа. Они были похожи на двух умных фехтовальщиков, каждый из которых выискивал возможность начать бой.

Голлипек сидел в суровом молчании; истрепанные обшлага свисали на его неуклюжие руки, грязное пальто все было в морщинах и складках. Понаблюдав за ним несколько мгновений, Ванделуп был вынужден начать схватку.

– В этой комнате не прибрано, не так ли? – сказал он, небрежно кивнув на хаос вокруг. – Я собирался уехать на несколько дней.

– На несколько дней, ха-ха! – заметил Голлипек, и внутри его что-то снова пошло наперекосяк. – И вы собирались в…

– Сидней, – быстро ответил Гастон.

– А потом? – спросил доктор.

Ванделуп пожал плечами.

– Это зависит от обстоятельств, – беззаботно ответил он.

– Ошибка, – ответил Голлипек, подавшись вперед. – Это зависит от меня!

Гастон улыбнулся.

– В таком случае обстоятельства в вашем лице разрешат мне самому выбрать пункт моего назначения.

– Пункт вашего назначения полностью зависит от того, куда вас направят обстоятельства в лице меня, – мрачно ответил доктор.

– Фи! – холодно сказал француз. – Давайте покончим с аллегориями и вспомним про здравый смысл. Что вам нужно?

– Мне нужен Октав Бролар, – сказал Голлипек, вставая.

Ванделуп именно этого и ожидал и был слишком умен, чтобы тратить впустую время, отрицая свою личность.

– Он перед вами, – отрывисто ответил француз. – Что дальше?

– Значит, вы признаете, что являетесь Октавом Броларом, сосланным в Новую Каледонию за убийство Адель Блонде? – спросил доктор, похлопывая ладонью по столу.

– Перед вами – признаю. – Ванделуп подошел к двери и запер ее. – Перед другими – нет!

– Зачем вы заперли дверь? – спросил Голлипек угрюмо.

– Я не хочу, чтобы о моих личных делах знал весь Мельбурн, – учтиво ответил Гастон, возвращаясь к очагу. – Вы боитесь?

Что-то снова разладилось в организме доктора Голлипека, и он заскрежетал – то был суровый иронический смех.

– А у меня испуганный вид? – спросил он, раскидывая руки.

Ванделуп нагнулся к лежащему у его ног открытому чемодану, вытащил из него револьвер и направил его ствол прямо на доктора.

– Вы превосходная мишень, – быстро заметил француз, кладя палец на спусковой крючок.

Доктор Голлипек сел и снова пристроил на коленях носовой платок.

– Весьма вероятно, – спокойно ответил он, – но на этой мишени вы практиковаться не будете.

– Почему же? – спросил Ванделуп, все еще держа палец на спусковом крючке.

– Потому что выстрел встревожит весь дом, – безмятежно проговорил Голлипек, – и если меня найдут мертвым, вас арестуют за убийство. Если же я буду только ранен, я смогу рассказать несколько фактов о мистере Октаве Броларе – фактов, которые возымеют очень неприятное воздействие на жизнь мистера Гастона Ванделупа.

Ванделуп со смехом положил револьвер на каминную доску, зажег сигарету и сел напротив Голлипека.

– Вы храбрый человек, – заметил он, невозмутимо выпуская струйку дыма, – я восхищаюсь храбрыми людьми.

– Вы умный человек, – ответил доктор. – Я восхищаюсь умными людьми.

– Очень хорошо, – сказал француз, скрестив ноги в лодыжках. – Поскольку мы понимаем друг друга, я жду, когда вы объясните цель вашего визита.

Доктор Голлипек с похвальным самообладанием положил руки на колени и выполнил просьбу мистера Ванделупа.

– Я прочел в газетах Балларата и Мельбурна, – негромко начал доктор, – что Селина Спроттс, служанка миссис Вилльерс, мертва. В газетах говорилось, что подозревается убийство, и, согласно показаниям Китти Марчёрст, которую, кстати сказать, я хорошо помню, покойная была отравлена. Тело обследовали, но не обнаружили никаких следов яда. Зная, что вы знакомы с Мадам Мидас, я понял, что это особый случай – тем более что свидетельница видела, как был дан яд, но никаких следов оного не смогли найти. Поэтому я приехал в Мельбурн, повидался с доктором, который обследовал тело, и выслушал его мнение по этому вопросу. Симптомы, описанные как признаки апоплексии, были схожи с симптомами, при которых в Париже умерла женщина по имели Адель Блонде. Тот случай описывается в книге господ Превола и Лебрана. У меня появились кое-какие подозрения, я принял участие в химическом анализе тела и выяснил, что женщина по имени Спроттс была отравлена экстрактом болиголова – тем же самым ядом, который фигурировал в деле Адели Блонде. Человек, отравивший Адель Блонде, был сослан в Новую Каледонию, сбежал оттуда и явился в Австралию. Он приготовил яд в Балларате… А причина, по которой я сегодня сюда заглянул, – это чтобы узнать, зачем месье Октав Бролар, более известный под именем Гастона Ванделупа, намеревался отравить Мадам Мидас, вместо каковой по ошибке отравил Селину Спроттс!

Если доктор Голлипек рассчитывал смутить Ванделупа подробным перечислением фактов, он никогда в жизни не ошибался сильнее, потому что сей молодой джентльмен хладнокровно выслушал его до конца и, вынув сигарету изо рта, спокойно улыбнулся.

– Во-первых, – вежливо сказал Гастон, – я признаю правдивость всей вашей истории, за исключением последней ее части. И я должен сделать вам комплимент: то, что вы догадались идентифицировать Ванделупа как Бролара, достойно восхищения, хотя вы не можете предоставить никаких доказательств, что это одно и то же лицо. Что же касается смерти мадемуазель Спроттс, – да, она умерла так, как вы сказали. Но хотя я и изготовил яд, я его не применял!

– Тогда кто же применил? – спросил Голлипек, заранее приготовившийся к такому запирательству.

Ванделуп разгладил ус и остро посмотрел на доктора.

– Китти Марчёрст, – хладнокровно ответил он.

Дождь дико колотил в окно, кто-то в нижней комнате играл неизменный вальс «Однажды летней ночью в Мюнхене», а Ванделуп, откинувшись на спинку своего кресла, пристально глядел на доктора Голлипека, который недоверчиво взирал на него.

– Это неправда! – резко сказал доктор. – Какие у нее были причины отравлять мисс Спроттс?

– Никаких причин, – мягко проговорил француз. – Но у нее были причины отравить миссис Вилльерс.

– Продолжайте, – угрюмо сказал Голлипек. – Я не сомневаюсь, вы состряпаете отличную историю!

– С вашей стороны очень любезно делать мне комплименты, – беспечно ответил Ванделуп. – Но так уж вышло, что в данном случае я говорю правду. Китти Марчёрст была моей любовницей.

– Значит, это вы погубили ее? – вскричал доктор, отталкивая свое кресло.

Француз равнодушно пожал плечами.

– Если вы должны называть это именно таким словом, то – да, – просто ответил он. – Но она упала мне в руки, как спелое яблочко. Уж конечно, – с издевательской ухмылкой добавил Ванделуп, – вы, в вашем-то возрасте, не верите в добродетель?

– Нет, верю! – яростно ответил Голлипек.

– Ну и глупец!

Гастон бросил развратный взгляд на отражение своего красивого лица в зеркале.

– Бальзак был прав, как никогда, утверждая, что добродетель женщины – это самая великая выдумка мужчины. Но не будем сейчас обсуждать мораль. Мадемуазель Марчёрст отправилась со мной в Мельбурн и жила там в качестве моей любовницы. Потом она захотела, чтобы я женился на ней, а я отказался. У нее был пузырек с ядом, изготовленным мною, и она угрожала покончить жизнь самоубийством, приняв этот яд. Я помешал ей это сделать; тогда она покинула меня и сделалась актрисой. Когда она встретилась с Мадам Мидас и стала жить у нее, мы возобновили наше знакомство. В ночь того… Ну, убийства, если вам угодно так это называть – мы с мадемуазель Марчёрст вместе были на балу. Она услышала, что я собираюсь жениться на Мадам Мидас, и спросила меня, правда ли это. Я этого не отрицал, и она сказала, что скорее отравит миссис Вилльерс, чем увидит ее моей женой. Мадемуазель отправилась домой и, не зная, что в кровати с Мадам Мидас спит ее служанка, отравила питье… Последствия вам известны. Что же касается истории с рукой… Ба, да это же просто сцена из пьесы, только и всего!

Доктор Голлипек встал и принялся расхаживать туда-сюда на небольшом пространстве, свободном от беспорядка.

– Ну вы и дьявол! – сказал он, с восхищением взглянув на Ванделупа.

– Потому что не я отравил ту женщину? – издевательски спросил Гастон. – Ха! Да у вас морали меньше, чем я думал.

Доктор не обратил никакого внимания на насмешку. Засунув руки в карманы, он повернулся к молодому человеку.

– Завтра я дам показания, – сказал Голлипек негромко, пристально глядя на француза. – И докажу, что женщину, несомненно, отравили. Чтобы это доказать, я должен буду сослаться на случай Адель Блонде, и тогда вы будете впутаны в дело.

– Простите, – холодно заметил Ванделуп, стряхивая пепел со своего бархатного пиджака, – в дело будет вовлечен Октав Бролар, который в настоящее время, – он бросил на Голлипека пронзительный взгляд, – находится в Новой Каледонии.

– А вы в таком случае кто такой? – угрюмо спросил доктор.

– Я друг Бролара, – сдержанно ответил Ванделуп. – Я, Бролар и Превол – один из авторов книги, на которую вы ссылаетесь, – вместе изучали медицину. И, разумеется, мы знакомы с ядом, экстрагированным из болиголова.

Француз говорил так спокойно, что Голлипек озадаченно посмотрел на него, не понимая, что он имеет в виду.

– Вы хотите сказать, что Бролар и Превол были студентами-медиками? – с сомнением спросил он.

– Именно, – ответил мистер Ванделуп, грациозно махнув рукой. – Гастон Ванделуп – это вымышленная личность, которую я создал ради собственной безопасности… Вы же понимаете. Как Гастон Ванделуп, друг Бролара, я знаю об этом яде все, и я создал его в Балларате просто в порядке эксперимента. Я дам показания против женщины, которая была моей любовницей и отравила Селину Спроттс болиголовом – как Гастон Ванделуп.

– А не перекладываете ли вы на девушку свою вину? – спросил доктор, подойдя к нему.

Француз небрежно сунул руку в карман.

– А каким образом я смог бы пустить в дело яд? Я не мог отправиться в Сент-Килду, перебраться через усыпанную битыми бутылками стену и совершить преступление, как утверждает Китти Марчёрст. Если бы я все это проделал, остались бы следы… Но, уверяю вас, виновна мадемуазель Марчёрст, и никто другой. Она находилась в комнате… Мадам Мидас спала в кровати. Что было легче, чем влить яд в стакан, который стоял под рукой? Тем не менее я не говорю, что она сделала это умышленно! Импульс… Умопомрачение… Называйте как хотите… Но она это сделала.

– Господи боже! – горячо вскричал Голлипек. – Вы пытаетесь набросить веревку на шею девушки даже раньше, чем та предстала перед судом. Я считаю, что отравитель – вы сами.

– Если б я был отравителем, – хладнокровно парировал Ванделуп, – то рисковал бы быть разоблаченным, встав на место свидетеля. Пусть будет так. Я рискну дать показания, но прошу вас молчать о том, что Гастон Ванделуп – это Октав Бролар.

– Да почему же я должен молчать? – резко спросил доктор.

– По многим примечательным причинам, – вежливо ответил Ванделуп. – Во-первых, как друг Бролара я могу привести доказательства против мадемуазель Марчёрст не хуже, чем если б я появился там, как сам Бролар. Во-вторых, у вас никаких улик, чтобы идентифицировать меня как убийцу Адель Блонде. И наконец, предположим, вы докажете мою личность – какое удовлетворение вы получите, отправив меня обратно во французскую тюрьму? Я уже достаточно пострадал за свое преступление, а теперь я богат и респектабелен. Так зачем снова ввергать меня в пучину? Прочитайте «Отверженных» Гюго, прежде чем ответить, мой друг!

– Я давно уже прочел эту книгу, – угрюмо ответил Голлипек, не желая показать, насколько его впечатлил последний довод. – Я ничего о вас не расскажу, если вы немедленно покинете колонию.

– Согласен, – сказал Гастон, показав на чемодан у своих ног. – Как видите, я решил пуститься в путь еще до вашего прихода. Есть еще какие-нибудь условия?

– Никаких.

Доктор снова обмотал шею шарфом.

– С Октавом Броларом я не имею ничего общего; я просто хочу выяснить, кто убил Селину Спроттс. И если это сделали вы, я вас не пощажу!

– Не говорите «гоп», пока не перепрыгнете, – елейно ответил Ванделуп, подойдя к двери и отперев ее. – Я готов выдержать испытание судом, и это должно вас удовлетворить. Итак, я останусь в Мельбурне и пробуду здесь достаточно долго, чтобы доставить вам удовольствие повесить эту женщину за убийство, а после уеду в Америку.

Доктор Голлипек торопливо двинулся к двери: спокойная жестокость этого человека внушала ему отвращение.

– Не хотите ли бокал вина? – остановил его Гастон.

– Пить вино с вами? – грубо сказал доктор, смерив француза взглядом с ног до головы. – Увольте, я бы подавился!

И он быстро вышел.

– Хотел бы я, чтобы ты подавился, – любезно заметил мистер Ванделуп, возвращаясь в комнату. – Тьфу! Что за дьявол этот доктор! Какой опасный дурак! Но я взял над ним верх. Во всяком случае, – он зажег еще одну сигарету, – я спас Ванделупа от страданий за преступление Бролара.

Глава 14

Косвенная улика

Дело об отравлении мисс Спроттс, без сомнения, было в ту пору самой большой сенсацией Мельбурна. Газеты пестрели заметками о нем, и некоторые зашли так далеко, что даже опубликовали план дома, на котором пунктирными линиями обозначалось, как именно было совершено преступление.

Все это было чертовски забавно, потому что к настоящему времени не имелось, по сути, никакой резонной причины предполагать именно убийство. В одной газете так и говорилось: «Пока в этом деле слишком много догадок, и, учитывая характер смерти, прессе следовало бы подождать отчета правительственного химика, прежде чем публиковать столь категорические заявления». Но тщетно было пытаться вразумить публику: люди вбили в свои мудрые головы, что совершено преступление, и требовали доказательств. Поэтому, поскольку пресса не располагала никакими реальными доказательствами, она придумывала их, а люди в частных беседах раздували прочитанное до таких размеров, что получалось законченное криминальное дело.

– Тьфу! – сказал Роллстоун, прочитав сенсационные отчеты. – Несмотря на все потуги сплетников, гора в конце концов родит мышь!

Но он ошибся, потому что теперь пошли слухи о том, что правительственный аналитик и доктор Голлипек обнаружили в желудке умершей яд. Кроме того, поговаривали, что вскоре будет найден настоящий преступник. Мнения публики о том, кто именно этот преступник, разделились: некоторые, услышав историю о браке Мадам Мидас, говорили, что это ее муж; другие настаивали на том, что виновна Китти Марчёрст, которая пытается выгородить себя дикой историей о руке, высунувшейся из-за занавески; третьи отстаивали версию самоубийства.

Итак, в то утро, когда дознание было продолжено, чтобы рассмотреть улику – результаты анализа содержимого желудка, – в здании суда было полным-полно народа. Едва правительственный аналитик встал, чтобы дать показания, в зале наступила мертвая тишина.

В суде присутствовала Мадам Мидас, рядом с которой сидела Китти – вид у девушки был бледный и больной. Рядом с Калтоном расположился Килсип с удовлетворенной улыбкой на лице: похоже, у него имелся ключ к разгадке всего этого таинственного дела. Ванделуп, безукоризненно одетый и донельзя хладнокровный и спокойный, тоже присутствовал в зале, и доктор Голлипек, ожидавший своей очереди давать показания, не мог не восхищаться изумительным самообладанием и храбростью этого молодого человека.

Вызвали правительственного аналитика, который, как обычно, дал присягу, после чего показал, что ему прислали желудок покойной для проведения анализа содержимого. Он проделал обычные тесты и обнаружил присутствие алкалоида болиголова, известного под названием кониин[71]. По его мнению, смерть усопшей была вызвана отравлением экстрактом болиголова.

(Ошеломление в зале.)

Вопрос:

– Итак, по-вашему, покойную отравили?

Ответ:

– Да, у меня нет на сей счет ни малейших сомнений. Я очень быстро обнаружил кониин, как только проделал анализы.

Когда аналитик покинул место свидетеля, поднялся оглушительный шум, поскольку его показания придали делу новый интерес. Теперь был получен ответ на вопрос, что послужило причиной смерти. Покойная была убита, и всем не терпелось узнать, кто же совершил преступление. Высказывались всевозможные мнения, но гул голосов утих, когда встал доктор Голлипек, чтобы тоже дать показания.

Доктор показал под присягой, что он – практикующий медик и работает в Балларате. Он увидел заметку о случившемся в газете и приехал в Мельбурн, поскольку подумал, что сможет пролить определенный свет на данное дело… Например, определить, где был добыт яд.

(Шум в зале.)

Примерно три года назад в Париже было совершено преступление, поднявшее в то время огромную шумиху. Поскольку дело было очень необычным, оно попало в медицинский труд, написанный мсье Преволом и мсье Лебраном. Он, Голлипек, приобрел эту книгу во Франции года два тому назад. Факты того дела вкратце таковы: актриса по имени Адель Блонде умерла от действия яда, который дал ей некий Октав Бролар, ее любовник. У покойной имелся и другой любовник, по имени Кестрайк, которого полагали замешанным в преступлении, но он сбежал. Женщина была отравлена экстрактом болиголова – тем самым ядом, который использовался и в деле Селины Спроттс. Именно сходство симптомов заставило доктора заподозрить, что скоропостижная смерть в Сент-Килде – убийство. Бролара выслали за убийство в Новую Каледонию. Живя в Париже, он изучал медицину вместе с двумя другими джентльменами, одним из которых был месье Превол, и составивший отчет о преступлении, а второй сейчас присутствует в суде, и зовут его мистер Гастон Ванделуп.

(Ошеломление в зале суда, все взгляды прикованы к Ванделупу; тот остается спокойным и бесстрастным.)

– Мистер Ванделуп изготовил яд, который был пущен в ход в данном случае. Но что касается того, как именно его дали покойной, пусть лучше свидетельствует сам мистер Ванделуп!

Когда Голлипек покинул место для дачи показаний, в зале стояла мертвая тишина, поскольку все были слишком возбуждены странной историей, чтобы отпускать какие-либо замечания.

Мадам Мидас удивленно посмотрела на Ванделупа, когда было названо его имя, а он легкой походкой зашагал к месту свидетеля. Лицо Китти побледнело еще больше. Она не знала, что собирается сказать Ванделуп, но ее охватил поистине дикий ужас. Девушка сидела с пересохшими губами и сжатыми кулаками, глядя на француза, как парализованная. Килсип бросил на нее быстрый взгляд и потер руки, а Калтон и ухом не повел, рисуя каракули в блокноте.

Мистер Ванделуп, принеся присягу, сообщил: он родом из Франции, потомок выходцев из Фламандии, как видно по его фамилии. Он был близко знаком с Броларом, знал также и Превола. Он пробыл в Австралии восемнадцать месяцев и некоторое время работал клерком у миссис Вилльерс в Балларате. Он увлекается химией – да, и во время пребывания в Балларате вместе с доктором Голлипеком, отличным токсикологом, провел несколько экспериментов с ядами. Он увидел болиголов в саду Твексби, владельца отеля в Балларате, и приготовил из этих растений экстракт. Он сделал это только ради научного эксперимента и, убрав пузырек с ядом в свой стол, полностью о нем забыл. Когда он в следующий раз увидел пузырек, тот находился в руках мисс Китти Марчёрст…

(Смятение в зале.)

Она угрожала себя отравить. В следующий раз он увидел у нее пузырек в ночь убийства; это было в доме мистера Меддлчипа. Ходила молва, что он (свидетель) собирается жениться на миссис Вилльерс, и мисс Марчёрст спросила его, правда ли это. Он это отрицал, а мисс Марчёрст сказала, что если он (свидетель) женится на миссис Вилльерс, она отравится. На следующее утро он услышал, что Селина Спроттс мертва!

Китти Марчёрст слушала эти показания в немом ужасе. Она поняла, что этот человек, разрушив ее жизнь, хочет, чтобы теперь она умерла смертью преступницы!

Она встала и протестующе простерла руки, но не успела сказать ни слова, как всё как будто завертелось вокруг нее, и она упала в обморок. Это происшествие вызвало огромный переполох в зале, и многие начали категорически уверять, что она виновна, иначе не потеряла бы сознание. Китти вынесли из зала, и допрос продолжился. Мадам Мидас сидела бледная, пораженная ужасом из-за происходивших перед ее глазами разоблачений.

Коронер начал допрос Ванделупа.

Вопрос:

– Вы говорите, что оставили пузырек с ядом в своем столе; как им завладела мисс Марчёрст?

Ответ:

– Она некоторое время жила вместе со мной, и у нее был доступ к моим частным бумагам.

Вопрос:

– Она была вашей женой?

Ответ:

– Нет, моей любовницей.

(Бурная реакция зала.)

Вопрос:

– Почему она вас оставила?

Ответ:

– Мы не сошлись во взглядах на вопросы брака, поэтому она оставила меня.

Вопрос:

– Она хотела от вас возмещения; иными словами – хотела, чтобы вы женились на ней?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– И вы отказались?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– Тогда она впервые предъявила вам яд?

Ответ:

– Да. Она сказала, что взяла его из моего стола и что отравится, если я на ней не женюсь. Однако передумала и просто ушла.

Вопрос:

– Вы знали, что потом с нею сталось?

Ответ:

– Да. Я слышал, что она начала выступать на сцене вместе с мистером Вопплсом.

Вопрос:

– Она забрала яд с собой?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– Откуда вы знаете, что она забрала его с собой?

Ответ:

– Потому что когда я увидел пузырек в следующий раз, он все еще был у нее.

Вопрос:

– Это было на балу у мистера Меддлчипа?

Ответ:

– Да.

Вопрос:

– Что заставило ее захватить яд с собой на бал?

Ответ:

– На этот вопрос довольно трудно ответить. Она услышала сплетни о том, что я должен жениться на Мадам Мидас, и, хотя я это отрицал, отказалась мне поверить. Потом она достала яд и сказала, что примет его.

Вопрос:

– Где имела место эта беседа?

Ответ:

– В оранжерее.

Вопрос:

– Что вы сделали, когда она пригрозила принять яд?

Ответ:

– Попытался отобрать у нее пузырек.

Вопрос:

– Вам это удалось?

Ответ:

– Нет, она выбросила его за дверь.

Вопрос:

– Значит, когда она покинула дом мистера Меддлчипа и отправилась домой, яда у нее не было?

Ответ:

– Скорее всего, нет.

Вопрос:

– Она подняла пузырек снова после того, как выкинула его?

Ответ:

– Нет, потому что я вернулся в бальный зал вместе с нею. Потом я сам вышел, чтобы поискать пузырек, но он исчез.

Вопрос:

– И с тех пор вы его не видели?

Ответ:

– Нет. Наверное, его кто-то подобрал, понятия не имея, что в нем.

Вопрос:

– Судя по вашим показаниям, мистер Ванделуп, мисс Марчёрст не имела при себе яда, когда покинула дом мистера Меддлчипа. Как же тогда она могла совершить преступление?

Ответ:

– Она сказала мне, что у нее осталась другая порция, что она разделила пополам содержимое пузырька, взятого из моего стола, и дома у нее еще достаточно яда, чтобы отравить миссис Вилльерс.

Вопрос:

– Она сказала, что отравит миссис Вилльерс?

Ответ:

– Да, что скорее отравит ее, чем увидит моей женой.

(Шум в зале.)

Вопрос:

– Вы полагаете, что она рассталась с вами с обдуманным намерением совершить преступление?

Ответ:

– Полагаю.

Засим мистер Ванделуп покинул место свидетеля под оглушительный шум и снова был допрошен Килсип. Он показал, что обыскал комнату мисс Марчёрст и нашел пузырек, наполовину полный экстрактом болиголова. Содержимое пузырька было исследовано и признано идентичным кониину, обнаруженному в желудке покойной.

Вопрос:

– Вы говорите, что пузырек был наполовину пуст?

Ответ:

– Более того: пуст на три четверти.

Вопрос:

– Мисс Марчёрст сказала мистеру Ванделупу, что перелила половину содержимого пузырька в другой. Не служит ли это объяснением того, что пузырек был пуст на три четверти?

Ответ:

– Возможно. Но если первый пузырек был полным, вероятно, у нее была бы ровно половина яда. Поэтому, если бы второй пузырек не трогали, он был бы полон наполовину.

Вопрос:

– Значит, вы думаете, что содержимое пузырька использовали?

Ответ:

– Таково мое мнение.

Снова вызвали Ванделупа, и он показал, что пузырек, который Китти забрала из его стола, был полон доверху; кроме того, когда ему показали второй пузырек, найденный в ее комнате, француз заявил, что он практически такого же размера, как и выкинутый ею. Итак, напрашивался вывод, что поскольку пузырек был на три четверти пуст, некоторое количество яда из него использовали.

Теперь, поскольку вина мисс Марчёрст казалась почти несомненной, встал вопрос: как же так произошло, что вместо своей госпожи была отравлена Селина Спроттс. Но этот вопрос разрешила сама Мадам Мидас, которая, будучи вызванной в качестве свидетеля, показала, что Китти не знала, что Селина той ночью осталась спать вместе с нею, а занавески в комнате были опущены, поэтому никто не смог бы определить, что в постели находятся двое.

Таковы были все улики, какие удалось собрать, и коронер приступил к их обобщению.

Он сказал, что это удивительнейшее дело и что присяжным необходимо очень серьезно поразмыслить над всеми изложенными здесь свидетельствами, чтобы прийти к верному выводу, перед тем как вынести вердикт. Во-первых, правительственный аналитик ясно доказал, что покойная скончалась от действия кониина, который, как было сказано, является алкалоидом болиголова – широко известного растения, в изобилии произрастающего в большинстве частей Великобритании. Согласно показаниям доктора Чинстона, покойная умерла от сильной апоплексии, и посмертное вскрытие это подтвердило. Но следует помнить, что почти невозможно обнаружить некоторые растительные яды, такие как аконитин и атропин, без детального химического анализа. Всем памятен случай, который потряс Лондон несколько лет тому назад – преступник отравил своего зятя с помощью аконитина, и потребовалась вся изобретательность и смекалка экспертов, чтобы выявить следы яда в желудке покойного. Однако в данном случае благодаря доктору Голлипеку, заметившему сходство симптомов, найденных при посмертном вскрытии желудка Адели Блонде, и симптомов, фигурирующих в данном деле, были проведены обычные тесты на наличие кониина, в результате которых, по словам правительственного аналитика, кониин и был обнаружен. Поэтому можно определенно заявить, что покойная умерла от яда и что этот яд – кониин.

Потом следует поразмыслить над тем, как был применен яд. Согласно показаниям мисс Марчёрст, некто неизвестный, стоя снаружи у окна, вылил яд в стакан на столе. Миссис Вилльерс заявила, что окно оставалось открытым всю ночь, и, судя по положению столика рядом с ним, не было ничего легче, чем влить яд в стакан, как и утверждает мисс Марчёрст. С другой стороны, свидетельство детектива Килсипа показывает, что у окна не осталось никаких следов. И еще один факт подвергает сомнению показания мисс Марчёрст, а именно: сходство ее рассказа с драмой под названием «Спрятанная рука», в которой она часто играла. В последнем акте этой драмы одно из действующих лиц применяет яд именно таким способом. Конечно, нечто подобное может случиться и в реальной жизни, но все-таки в данном случае крайне подозрительным является то обстоятельство, что мисс Марчёрст, часто игравшая в этой драме, увидела, как точно такое же событие происходит не на сцене.

Итак, отрицая правдоподобность истории о спрятанной руке ввиду того, что ее опровергают убедительные доводы, далее следует внимательно изучить прежнюю жизнь мисс Марчёрст, чтобы проверить, не было ли у нее какого-либо мотива совершить преступление. Однако, прежде чем это сделать, обратим внимание на то, что мисс Марчёрст была единственным бодрствующим человеком в комнате в момент совершения преступления. Окно в ее комнате и одно из окон в комнате миссис Вилльерс были закрыты, а перед открытым окном стоял стол, поэтому любой, кто влез бы в комнату, скорее всего, перевернул бы его и таким образом разбудил спящих. С другой стороны, никто не мог войти через дверь, ведь тогда у вошедшего не хватило бы времени сбежать, после того как преступление было обнаружено. Итак, все ясно указывает на то, что в момент совершения преступления мисс Марчёрст находилась в комнате одна.

Теперь посмотрим на прежнюю жизнь мисс Марчёрст – она явно не очень похвальна. Мистер Ванделуп поклялся, что она была его любовницей больше года и забрала из его личного стола яд, изготовленный им собственноручно. Относительно мотивов, которыми руководствовался мистер Ванделуп, составляя такой яд, он не смог сказать ничего, кроме того, что сделал это в порядке эксперимента – вероятно, чтобы выяснить, обладает ли растущий в колонии болиголов теми же свойствами, как и тот, что растет в Старом Свете. Но с его стороны было безответственным оставлять яд в столе, откуда его могли забрать, потому что такие опасные предметы следует запирать на ключ.

Однако вернемся к мисс Марчёрст. Мистер Ванделуп показал, что она была его любовницей и что они поссорились. Она достала этот яд и сказала, что покончит с собой. Мистер Ванделуп уговорил ее бросить эту затею, и позднее мисс Марчёрст ушла, забрав яд с собой. Потом она сделалась актрисой, а впоследствии оставила сцену, чтобы жить с миссис Вилльерс в качестве ее компаньонки. Все это время она продолжала хранить яд и, чтобы его не потерять, перелила половину в другой пузырек. Это выглядит очень подозрительно, поскольку, если б она не намеревалась использовать яд, то наверняка не хлопотала бы так о его сохранении. Мисс Марчёрст встречается с мистером Ванделупом на балу и, услышав, что тот собирается жениться на миссис Вилльерс, полностью теряет голову и угрожает отравить себя. Мистер Ванделуп пытается отобрать у мисс Марчёрст яд, однако она швыряет пузырек в сад. Пузырек исчезает, и есть предположение, что кто-то его подобрал. Но если присяжные думают, что преступление совершили с помощью яда из исчезнувшего пузырька, эту мысль можно выбросить из головы, поскольку абсурдно предполагать такое неправдоподобное событие. Во-первых, никто, кроме мистера Ванделупа и мисс Марчёрст, не знал о содержимом этого пузырька. А во-вторых, какой повод был у подобравшего яд отравить миссис Вилльерс и зачем ему было прибегать к такому экстраординарному способу, на котором настаивает мисс Марчёрст?!

С другой стороны, мисс Марчёрст говорит мистеру Ванделупу, что у нее все еще остался яд и что она скорее убьет миссис Вилльерс, чем увидит ее его женой. Она заявляет мистеру Ванделупу, что убьет миссис Вилльерс, и покидает дом, очевидно, с намерением так и поступить. Она приезжает домой, полная неистовой ярости ревнивой женщины, и входит в комнату миссис Вилльерс. Тут присяжные вспомнят свидетельство последней, которая сказала, что мисс Марчёрст не знала о том, что покойная осталась спать вместе с хозяйкой. Поэтому, когда мисс Марчёрст вошла в комнату, она, само собой, подумала, что миссис Вилльерс находится там одна. Как и следовало ожидать, девушка не стала поднимать занавески и смотреть на кровать, чтобы не разбудить свою предполагаемую жертву. На столе стоял стакан с питьем; она была наедине с миссис Вилльерс, сердце ее было полно ревнивой ярости по отношению к женщине, которую она считала своей соперницей. Ее собственная комната была всего в нескольких шагах отсюда… Что же было легче, чем пойти туда, забрать яд и вылить его в стакан? Присяжные вспомнят свидетельство мистера Килсипа, что пузырек был на три четверти пуст – доказательство того, что часть его использовали.

Все улики против мисс Марчёрст чисто косвенные, потому что если она и совершила преступление, то ни один человек не видел, как она это сделала. Но предположение, что она проделала это, чтобы избавиться от успешной соперницы, подтверждены очень сильными аргументами, и улики решительно говорят против нее. Таким образом, жюри присяжных будет выносить свой вердикт в соответствии с фактами, имеющимися в их распоряжении.

Присяжные удалились, и в зале суда поднялся невообразимый шум. Все были совершенно уверены, что Китти виновна, но публика была сильно настроена и против Ванделупа, в какой-то мере послужившего причиной преступления, хотя и косвенной причиной.

Однако этот молодой джентльмен со своей обычной предусмотрительностью покинул здание суда и отправился прямиком домой, поскольку не имел ни малейшего желания оказаться перед толпой мрачно взирающих на него людей – а может, и не просто взирающих.

Мадам Мидас со спокойным лицом мраморного сфинкса тихо сидела в ожидании возвращения жюри. Втайне она страдала, но ни малейших следов страдания не отражалось на ее безмятежном лице. Она никогда не верила в добродетельность человеческой натуры, а теперь девушка, которую она спасла от сравнительной бедности и ввела в богатую жизнь, хотела ее убить. Мистер Ванделуп, которым она восхищалась и которому доверяла – в каком черном позоре он оказался замешан! Он торжественно поклялся, что не причинял вреда Китти, однако был тем самым человеком, который погубил ее.

Мадам Мидас чувствовала, что случилось самое худшее: Ванделуп оказался лжецом, Китти – убийцей, ее муж исчез, а Селина мертва. Весь мир лежал вокруг нее в руинах, и она осталась одна среди этих руин со своим огромным богатством, как золотая статуя в заброшенном храме. Сжав руки, с ноющим сердцем, но бесстрастным лицом, она сидела в ожидании конца.

Присяжные вернулись примерно через полчаса, и наступила мертвая тишина, когда старшина присяжных встал, чтобы огласить вердикт.

«Присяжные признали следующее: покойная, Селина Джейн Спроттс, умерла двадцать первого ноября в результате действия яда, а именно – кониина, со злым умыслом примененным Кэтрин Марчёрст. Присяжные клятвенно заверяют, что упомянутая Кэтрин Марчёрст злонамеренно, умышленно и преступно совершила убийство упомянутой покойной».

В тот же вечер Китти была арестована и помещена в мельбурнскую тюрьму, чтобы ожидать суда по обвинению в умышленном убийстве.

Глава 15

Кисмет[72]

Из двух зол всегда лучше выбирать меньшее, и, поскольку мистеру Ванделупу пришлось выбирать между потерей популярности и потерей свободы, он выбрал потерю первой. В конце концов, уверял он себя, Австралия – лишь малая часть мира, а в Америке никто ничего не узнает о его маленькой эскападе – связи с Китти.

Гастон понимал, что находится во власти Голлипека. Если б Ванделуп не согласился на требование этого джентльмена выступить свидетелем, на француза донесли бы властям как о беглом заключенном из Новой Каледонии и отослали бы обратно в тюрьму. Конечно, его свидетельские показания невольно нанесли ущерб и ему самому, принимая во внимание, как скверно он обошелся с Китти, но пройти через это испытание означало сохранить свободу, и Гастон через него прошел.

Результат оказался таким, какой он и предвидел. Мужчины, как правило, не очень щепетильны и снисходительно смотрят на недостатки друг друга, особенно если дело касается женщин, но Ванделуп зашел слишком далеко, и «Клуб холостяков» единодушно признал его образ действий «чертовски сомнительным». Месье Ванделупу было послано письмо с требованием вычеркнуть свое имя из всех списков членов клуба. Он немедленно подчинился и написал вежливый ответ секретарю, заставивший щеки этого джентльмена покраснеть от неловкости из-за жгучих ремарок относительно его собственной морали и морали его товарищей по клубу. Секретарь показал письмо нескольким членам клуба, но, поскольку все они имели свои маленькие грешки, джентльмены решили не обращать внимания на эти выпады и оставили месье Ванделупа в покое.

Случилось и еще кое-что – общество подвергло его остракизму. Стол француза, прежде заваленный приглашениями, вскоре полностью опустел. Конечно, Гастон знал, что мог бы заставить Меддлчипа его признать, но решил этого не делать, поскольку теперь все его помыслы были устремлены к Америке. Располагая солидной суммой денег, Ванделуп считал, что под новым именем и обличьем он будет процветать и благоденствовать в Штатах.

Поэтому Гастон сидел дома, не желая смотреть в каменные лица отвергнувших его друзей, и ожидал суда над Китти Марчёрст. После суда он собирался немедленно отбыть в Сидней, а оттуда ближайшим пароходом уехать в Сан-Франциско. Ванделуп не возражал против ожидания и развлекался тем, что читал, курил и играл на пианино, совершенно независимый от светского общества Мельбурна.

Его беспокоили только два обстоятельства: во-первых, Пьер Лемар как будто предвидел скорый отъезд Ванделупа и преследовал его день и ночь, как неупокоенный дух. Всякий раз, выглядывая в окно, француз видел наблюдающего за домом немого, а если Гастон отправлялся на прогулку, Пьер угрюмо тащился за ним, как и в прежние времена. Ванделуп мог бы позвать на помощь полисмена и избавиться от докучливого бродяги, но он боялся оскорбить Пьера. Вдруг тот почувствует искушение поведать обо всем, что знает? Результат был бы крайне неприятным. Поэтому Гастон терпеливо сносил хмурый шпионаж, который установил за ним немой, и утешался мыслью о том, что вскоре будет на пути в Америку, и тогда ему станет плевать, расскажет Пьер все, что знает, или промолчит.

Еще молодого человека беспокоили слова, сказанные Китти в гостиной миссис Вилльерс. По словам девушки, она знала какой-то секрет. Это тревожило Ванделупа, который почти догадывался, что именно это за секрет. Если Китти, полная желания отомстить, выложит его кому-нибудь, у Гастона прибавится больших проблем. Но, с другой стороны, убеждал себя француз, Китти слишком его любит, чтобы рассказать то, что принесет ему беду, хоть он и набросил веревку на шею девушки.

Если б Ванделуп мог справиться со всеми этими трудностями, просто сбежав, он бы так и поступил. Но Голлипек все еще был в Мельбурне, и Гастон знал, что не сможет покинуть город без ведома ужасного старика, который, несомненно, вернет его обратно.

Наконец Гастон, все время пытавшийся догадаться, что же известно Китти, не выдержал этой пытки и решил отправиться в мельбурнскую тюрьму, чтобы расспросить девушку.

Он добыл у властей разрешение на свидание с ней и на следующее утро послал служанку за кебом. К тому времени, как экипаж появился у дверей, мистер Ванделуп, спокойный, хладнокровный и хорошо одетый, спустился на лестнице, натягивая перчатки. Первое, что он увидел, выйдя на улицу, – это Пьер, ожидающий его с видом угрюмого смирения, в надвинутой на глаза старой шляпе.

Гастон холодно кивнул ему и сказал кебмену, что ему нужно в мельбурнскую тюрьму. После этого молодой человек приготовился шагнуть в кеб, но Пьер подался вперед и положил ладонь на его руку.

– Ну, – негромко проговорил Ванделуп по-французски, стряхивая руку немого, – что тебе нужно?

Пьер показал на кеб, и Гастон пожал плечами.

– Уж конечно, ты не собираешься посетить вместе со мною тюрьму, – издевательски сказал он. – Ты и так туда скоро попадешь.

Пьер кивнул и шагнул к кебу, но Ванделуп оттолкнул его назад.

– Будь проклят этот дурак, – пробормотал он себе под нос, – мне придется его ублажить, иначе он устроит сцену… Ты не можешь поехать! – сказал он вслух.

Но Пьер упорно отказывался уйти.

Эта беседа – вернее, монолог, потому что говорил один Ванделуп – велась по-французски, поэтому кэбмен и служанка у дверей совершенно не понимали, о чем идет речь. И все равно их удивило, как ведет себя грязный бродяга по отношению к элегантному джентльмену. Ванделуп заметил их изумление и решил покончить с этой сценой.

– Ладно-ладно, – сказал он Пьеру по-французски, – забирайся, только живо!

И когда немой залез в кеб, Гастон объяснил кебмену по-английски:

– Этот бедняга живет на моем содержании и хочет повидать друга в тюрьме, так что я возьму его с собой.

Ванделуп шагнул в кеб, и тот отъехал. Все случившееся сильно озадачило кебмена, но все-таки он не отказал себе в удовольствии подмигнуть стоявшей на ступеньках хорошенькой служанке. Служанка пренебрежительно вскинула голову и ушла в дом.

По дороге Гастон ничего не говорил Пьеру – не потому, что не хотел, а потому, что не доверял люку в крыше кеба, который позволил бы кебмену все услышать. Итак, они ехали в молчании, а когда прибыли на место, Ванделуп велел кебмену ждать, а сам пошел к тюрьме.

– Полагаю, ты собираешься войти вместе со мной, – резко бросил он Пьеру, который все еще тащился рядом.

Немой угрюмо кивнул.

В глубине души Ванделуп еще разок проклял Пьера, но вежливо улыбнулся и согласился позволить ему себя сопровождать. С охраной у двери возникли кое-какие трудности, поскольку разрешение на свидание с заключенной было выдано только на имя мистера Ванделупа, однако после больших хлопот им все же удалось войти.

– Клянусь честью! – беспечно заметил Гастон, когда они в сопровождении охранника подошли к камере. – В тюрьму почти так же трудно попасть, как и выйти из нее.

Охранник впустил их обоих в камеру Китти и оставил там.

Девушка в полной прострации сидела на кровати в углу. Когда они вошли, она машинально подняла глаза, и Ванделуп увидел, какое у нее измученное и усталое лицо. Пьер дотащился до дальней стены камеры и равнодушно прислонился к ней, а Ванделуп встал прямо напротив несчастной. При виде его Китти вскочила, на ее осунувшемся лице промелькнуло выражение ненависти.

– А! – горько сказала она, отвергая протянутую руку Ванделупа. – Итак, ты явился полюбоваться на свою работу! Что ж, посмотри по сторонам, посмотри на эти голые стены, посмотри, какой я стала худой и уродливой! Подумай о преступлении, в котором меня обвиняют… И тогда даже ты, Гастон Ванделуп, наверняка останешься доволен.

Молодой человек издевательски ухмыльнулся.

– Вижу, ты по-прежнему хорошая актриса, – насмешливо сказал он. – Не можешь даже повидаться с другом, не произнося высокопарных речей?

– Зачем ты пришел? – спросила Китти, выпрямившись во весь рост.

– Потому что я твой друг, – хладнокровно ответил француз.

– Мой друг! – бросила девушка, с отвращением глядя на него. – Год назад ты разрушил мою жизнь, а теперь пытаешься свалить на меня обвинение в убийстве. И все равно называешь себя моим другом! Воистину, это просто анекдот!

Китти горько засмеялась.

– Мне поневоле пришлось сыграть роль свидетеля, – хладнокровно ответил Гастон, пожав плечами. – Но если ты невиновна, мои показания не будут важны.

– Если я невиновна! – повторила она, глядя на него в упор. – Злодей, ты же знаешь, что я невиновна!

– Ничего подобного я не знаю.

– Значит, ты веришь, что это я совершила преступление?!

– Да.

Китти беспомощно опустилась на кровать и провела рукой по глазам.

– Господи! – пробормотала она. – Я схожу с ума.

– Вполне возможно, – беспечно ответил Ванделуп.

Девушка рассеянно обвела взглядом камеру и заметила Пьера, съежившегося в тени.

– Зачем ты привел с собой своего сообщника? – спросила она, посмотрев на Гастона.

Мистер Ванделуп пожал плечами.

– Дорогая Крошка, – лениво протянул он, – понятия не имею, с какой стати ты называешь его моим сообщником, раз я не совершал никакого преступления.

– Да неужто? – Китти встала и порывисто подалась к нему. – А ну-ка, напряги память!

Гастон с улыбкой покачал головой.

– Нет, думаю, что не совершал. – Он пристально посмотрел на нее и добавил: – Полагаю, ты хочешь очернить меня, чтобы я сравнялся с тобой?

– Трус! – в ярости крикнула девушка, подступая к нему. – Как ты осмеливаешься насмехаться надо мною? Разве мало того, что ты меня погубил, что из-за тебя мне угрожает смерть – тебе еще нужно глумиться надо мной, трус?

– Ба! – цинично ответил Ванделуп, смахивая пылинку с пиджака. – Ты отклонилась от темы. Ты намекала, что я совершил преступление. Может, расскажешь, какое именно?

– Убийство, – шепотом ответила она.

– В самом деле? – невозмутимо ухмыльнулся Гастон, хотя губы его слегка дрогнули. – То же преступление, что и ты? И кого же я убил, скажи, умоляю?

– Рэндольфа Вилльерса.

Ванделуп пожал плечами.

– Кто может это доказать? – презрительно спросил он.

– Я могу!

– Ты? – Француз глумливо усмехнулся. – Убийца?

– А кто может доказать, что я убийца?! – дико вскричала она.

– Я могу, – ответил он, бросив на нее скверный взгляд. – И докажу, если ты не будешь держать язык за зубами.

– Я больше не буду молчать! – Китти со сжатыми кулаками храбро встала перед Ванделупом. – Я преданно пыталась тебя защитить, несмотря на все твои злобные выходки, но теперь ты обвиняешь меня в преступлении, зная, что эти обвинения ложны. А я обвиняю тебя, Гастон Ванделуп, и твоего сообщника, стоящего вон там, – она резко повернулась и показала на попятившегося Пьера, – в убийстве Рэндольфа Вилльерса на Черном Холме Балларата из-за золотого самородка, который у него был!

Ванделуп кинул на нее пренебрежительный взгляд.

– Ты спятила, – холодно сказал он. – Это бред безумной. Твоим словам нет подтверждения. Пьер спал в нашем отеле, когда мистер Вилльерс простился с Джарпером в два часа ночи.

– Я знаю, что это было доказано при помощи какого-то трюка, который ты провернул. Но тем не менее я видела, как ты и он, – девушка снова показала на Пьера, – убили Вилльерса!

– Видела, – с недоверчивой улыбкой повторил Ванделуп. – Скажи мне, каким же образом?

– А! – воскликнула Китти, делая шаг вперед. – Ты мне не веришь, но я говорю правду… Да, я знаю, что когда Мадам Мидас уехала, за ней последовали двое мужчин: один из них был ее муж, желающий ее ограбить, а второй – Пьер, который, согласно твоим указаниям, должен был отобрать золото у Вилльерса, если тому удастся ограбить Мадам. Ты оставил меня спустя несколько минут после того, как я заметила этих двоих, но я, с сердцем, полным любви – какой же я была простушкой! – последовала за тобой, не желая терять тебя из виду даже на короткое время. Я спустилась вниз между камней и увидела, что ты сидишь в узком месте тропы. Любовь уступила место любопытству, и я стала наблюдать, чтобы понять, что же ты собираешься делать. Пьер… этот негодяй, который съежился тут в углу… сошел вниз по тропе, и ты заговорил с ним по-французски. Я не знала, что ты ему сказал, но поняла достаточно, чтобы догадаться – ты замышляешь какое-то преступление. Потом вниз по тропе зашагал Вилльерс, держа под мышкой ящик с самородком. Я узнала в ящ