Annotation

Повесть-сказка о современном школьнике, второкласснике, о дружбе, а также о том, что нужно делать и каким быть, чтобы мечты сбылись.

Борис Александрович Алмазов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава предпоследняя

Глава заключительная

Борис Александрович Алмазов
Синева

Глава первая
Жил-был Дуня

В одном большом-пребольшом городе, в одном высоком-превысоком крупноблочном доме, в малогабаритной квартире жил-был ученик второго класса Тимоша по прозвищу Дуня!

Получил он это ужасное девчоночье прозвище из-за родителей. Они Тимошу очень любили и называли ласково Одуванчиком.

«Смотри, — говорила мама папе, совершенно расстроенная, — наш Одуванчик такой худенький, совершенно невесомый. Одни вихры! Он даже тени не оставляет!» — «А это что? — говорил папа, чтобы утешить маму. — Разве не тень?» И показывал на нечто бледно-серое, что по размеру было меньше его кроссовки. «Ну что ты! — не успокаивалась мама. — Это тень от одежды».

Даже летом мальчик спал в тёплой пижаме, а по квартире ходил в больших тёплых тапочках с помпонами. Снимать тяжёлые тапки категорически запрещалось. Наверное, родители боялись, что без них Тимошу может унести сквозняком. Может быть, поэтому только и слышно было: «Одуванчик, надень пальто! Одуванчик, опусти у шапки уши! Одуванчик…»

Ребята в школе, конечно, не могли звать его так длинно. Слово Одуванчик само собой сократилось, и Тимоша стал Дуней. Как девчонка. Так и пошло: Дуня да Дуня.

Но и без этого прозвища многие старушки, что круглосуточно сидели на лавочках в скверике, считали Тимошу девочкой.

«Ах! — кричали они ему. — Ну зачем ты схватила клюшку? Такая хорошая девочка, а водишься с такими скверными мальчишками! Зачем тебе этот гадкий хоккей?! Сядь лучше на скамеечку, мы научим тебя вышивать».

«Папа! — чуть не со слезами спрашивал Дуня. — Ну почему меня все принимают за девочку?» — «Ничего страшного, — говорил папа. — Меня тоже очень долго принимали за девочку, а потом я стал хорошо есть кашу, и вот посмотри…»

Теперь папа был похож на трактор «Кировец-701». Вероятно, с кашей он перестарался.

«Мама! — горестно вздыхал Дуня. — Ну разве я похож на девочку?» — «Ты похож на Маленького принца! — гордо отвечала мама. — На Маленького принца, про которого написал чудесную сказку замечательный французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери».

И в подтверждение своих слов она однажды принесла портрет Маленького принца (его сам нарисовал замечательный французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери) и повесила на стенку над Тимошиной кроватью. Мама и папа долго стояли перед портретом Маленького принца, взявшись за руки, и молча вспоминали что-то своё, к чему Тимоша не имел никакого отношения, потому что родился гораздо позже.

Когда родители ушли на работу, Тимоша долго рассматривал Маленького принца. Потом, когда чистил перед завтраком зубы, он рассматривал себя в зеркало, но никакого сходства не обнаружил. Уши у них были совершенно разные. Ну разве у Маленького принца уши? Смех один. Глаза? Ну абсолютно непохожие глаза! А носы?! Тут вообще говорить нечего. У Маленького принца носа почти что и нет, зато у Тимоши!.. Особенно когда насморк!..

Вот только шарф! Длинный шарф Маленького принца был точь-в-точь такой же, как у Тимоши. Как увидел Тимоша этот шарф, сразу ему Маленького принца жалко стало. Ведь известно: человек, будь он хоть принц, хоть кто, просто так на шею здоровенный шарф наматывать не станет! Раз на шее шарф — Дуня это по себе очень даже хорошо знал, — значит, дело ясное: ангина!

«А вот ангина, будь она неладна! — говорил Иван Карлыч. — Это вам не фунт изюма».

И Тимоша с Иваном Карлычем был полностью согласен: то есть совершенно не фунт!

Некоторые здоровяки — не будем называть их пофамильно — так вот, некоторые здоровяки из второго, из третьего и даже из четвёртого класса только и мечтали заболеть.

«Везёт же Дуне! — говорили они с завистью. — Только чуть-чуть по луже походил, даже не на самую глубину — и пожалуйста, полчетверти болеет. А тут по пять порций мороженого съедаешь на катке — и хоть бы горло покраснело, хоть бы на одно деленьице температура поднялась! Счастливый ты, Дуня!»

Некоторые здоровяки думали, что болезнь — это вроде каникул. В школу ходить не надо! Уроки учить не надо! И никто тебя за это не ругает, не дразнит лодырем, прогульщиком, а наоборот: все тебя жалеют! Подарки дарят! Всякими сластями угощают.

А ты валяешься целый день на кровати, уплетаешь бананы-апельсины со сгущёнкой и смотришь по телевизору все передачи подряд!

Эти некоторые здоровяки сами никогда не болели. Где им понять, что болезнь от слова «боль» происходит. И стало быть, больных жалеют не зря… Болеть — ох как трудно!

Тимоша-то это знал, к сожалению, очень хорошо.

Если бы некоторые здоровяки узнали, о чём мечталось Тимоше, они бы очень удивились, потому что мечты у него были о самых простых вещах. Здоровяки никогда бы не подумали, что об этом можно мечтать. Например, о том, чтобы летом бегать по лужам, под дождём, зимой лепить снеговиков и кидаться снежками — без варежек! А весной и осенью ходить без галош, промачивать ноги. И круглый год есть мороженое!

Но чтобы не навалилась при этом душная температура и не болело горло, словно туда гвоздей наколотили.

Он мечтал ходить в школу каждый день и получать отметки не только по русскому языку и математике, но и по физкультуре, и по пению, от которых он вечно был освобождён.

Он мечтал о том, чтобы в их квартире, где пахло лекарствами и даже радио говорило вполголоса, каждое утро громко трезвонил будильник!

Будильник-то у Тимоши был замечательный. Довоенный. Дедушкин. У Будильника был похожий на шляпку гриба здоровенный никелированный звонок, а на задней стенке брякали две серьги с полустёртыми лихими надписями: «Ход» и «Бой».

Старый Будильник работал, не зная усталости. Круглые сутки он считал минуты, пересыпал секунды и складывал их в часы, дни и годы. А в те редкие дни, когда мальчик был здоров, по утрам Будильник звонил. И тогда казалось, что там, внизу, под окнами дома, где шипели шинами и завывали троллейбусы, вдруг затрезвонил весёлый весенний трамвай (хотя трамваи здесь сроду не ходили, тут и рельсов-то не было!).

От такого отчаянного переливчатого звона просыпался даже Иван Карлыч. А уж он-то был не просто любитель поспать, он был Мастер Сладкого Сна! Профессионал. Спал Иван Карлыч самозабвенно: храпел, причмокивал во сне, стонал, разговаривал и даже отвечал на вопросы не просыпаясь. Он мог заснуть в любом положении и на любой срок. У него и любимая пословица была про сон: «Лучше переесть, чем недоспать!» В общем, спал он как сурок, потому что и был… сурком.

Нынче сурки — редкость, кое-где даже в Красную книгу записаны. А ведь были времена, когда ни один порядочный шарманщик без сурка на улицу не выходил. Сурки вытаскивали билетики со счастьем. Иван Карлыч очень любил об этом рассказывать. Он надевал старинное золочёное пенсне, как у писателя Чехова, и доставал с книжной полки открытку — репродукцию с картины старинного французского художника Ватто «Савояр с сурком».

«Вот, — говорил он торжественно, — вот, пожалуйста, нас, сурков, великие художники рисовали».

А ещё он любил рассказывать, как композитор Людвиг ван Бетховен написал про пра-пра-пра-пра-(и так далее) дедушку Ивана Карлыча замечательную песню «Сурок», которую вот уже много лет разучивают дети всех музыкальных школ мира. Тимоша её тоже не миновал и тоже старательно вымучивал на клавиатуре макаронными пальцами: «И мой всегда, и мой везде, и мой сурок со мною…» Иван Карлыч задумчиво покачивал в такт головой, сняв пенсне. Он был готов слушать эту пьесу всё время. Потом он долго промокал глаза кружевным платочком.

Ивану Карлычу много всего пришлось пережить, прежде чем он попал к Тимоше. О тех временах он не любил вспоминать. И когда мальчик приставал с расспросами, только махал бархатной лапкой и тяжело вздыхал: «Зачем ворошить кошмарное прошлое… Я счастлив тем, что под старость обрёл тихую пристань…»

Вот так они и жили. Папа и мама уходили на работу, когда Тимоша ещё спал, а возвращались частенько, когда он уже спал. Так что весь день мальчик проводил с двумя старыми своими друзьями — с Будильником да с Иваном Карлычем. С ними он играл и разговаривал, с ними смотрел телевизор и читал книжки. Бывало, что они ссорились, но не надолго, потому что любили друг друга.

«А если любишь, — говорил Иван Карлыч, — всегда помиришься…»

А ещё у Тимоши был дедушка — солдат. На стене, на фотографии. «Совсем молодой, прямо мальчик», — говорила мама. И до того схожий с Тимошей, что мальчику иногда казалось, будто это не дедушка, а он, Тимоша, сфотографирован там, в прифронтовом лесу, у какой-то разбитой телеги.

На дедушке-солдате была старая мятая ушанка со звёздочкой, прожжённый ватник без погон, широченные штаны с заплатками на коленках, огромные ботинки на заклёпках да обмотки, в которых ноги казались кривыми и тонкими.

Тимоша любил эту фотографию. Недаром она висела над его кроватью. Засыпая, он подолгу смотрел на своего дедушку и был уверен, что солдат на фотографии видит и слышит всё, что происходит в доме, и даже знает, о чём Тимоша думает и мечтает.

А когда на фотографию падали солнечные лучи, мальчику казалось, что солдат улыбается ему и даже подмигивает: «Не горюй!»

И странное дело: рядом с этой выцветшей фотографией тускнели самые яркие картинки и открытки…

Нет, не то чтобы они вправду блёкли. Просто если они случайно попадали на стенку, где висел дедушкин портрет, сразу как-то терялись: на них никто не обращал внимания и потом даже не мог вспомнить, что там было изображено.

Даже Маленького принца, так замечательно нарисованного писателем Сент-Экзюпери, пришлось перевесить подальше. Рядом с фотографией он был чем-то вроде рисунка на обоях… А вот фотографию Тимоша никогда не дал бы убрать. Рядом с нею ему было спокойно и даже болеть было легче…

Правда, мальчику было немножко обидно, что у солдата нет ни боевых орденов, ни автомата и на боку не револьвер, не сабля, а толстая тяжёлая санитарная сумка.

Глава вторая
Утро туманное

В то утро всё было как всегда. Тимоша ещё сквозь сон услышал, как переругиваются шёпотом старый Сурок и Будильник.

— Опять выключать! Не дамся! Не позволю! — бренчал всеми своими шестерёнками Будильник, бегая по комнате.

— Не убегай! Не убегай! — задыхался Иван Карлыч. — Остановись!

— Что это такое?! — возмущался Будильник. — Я точный! И выключать себя не позволю! Вчера выключил. Позавчера… Я — Будильник! Мой долг — будить, то есть звонить!

— Да пойми ты, консервная банка со стрелками! — не на шутку сердился Иван Карлыч. — Мальчик болен! Дай ты ему поспать… Не буди его!

Тут Тимоша сразу почувствовал, что ангина не прошла, а значит, в школу нельзя. Делать совершенно нечего…

Папа с мамой на работе. Уроки давно выучены. А новые еще когда-а ребятам зададут, еще когда-а Булкин позвонит телефону да скажет, что на завтра учить. Если сейчас проснуться, придётся принимать лекарство, пить противное тёплое молоко. А больше и дел-то никаких. Хоть опять спать ложись, хоть в окно гляди…

Только в окно ничего особенно интересного не увидишь: улица далеко внизу. Оттуда шум машин доносится, иногда собака залает, милиционер засвистит… И ещё тысяча непонятных звуков. И так иногда хочется узнать, что же там делается на улице! Но окна открывать категорически запрещено. И не только окна, но и балконную дверь. Тимоша родителям торжественно пообещал окна без них не открывать, а он слово держать умеет.

А если из окна не высовываться, то только и видно стадо домов, таких одинаковых со всех сторон, что даже если их перевернуть и поставить на плоские крыши, то никто перемены не заметит.

«Вот если бы не было номеров, как бы люди свои квартиры находили?» — думал иногда Тимоша.

На дома смотреть ему совсем не хотелось.

И всё же он любил смотреть в окно, хотя бы и закрытое, потому что за ним было небо! В небе плыли облака, проносились птицы. Оставляя серебряные полосы, пролетали самолёты.

Небо всё время менялось: оно было то голубым, то синим, то фиолетовым, розовым, нежно-зелёным, алым…

И если долго-долго смотреть на плывущие в широком небе облака, то начинало казаться, что и сам среди них летишь навстречу солнцу…

Но сегодня всё небо было затянуто серой пеленой, словно его выкрасили скучной краской. Тимоша решил не просыпаться: ведь когда спишь, время идёт быстрее и уносит болезнь. Мальчик покрепче зажмурился. Но заснуть не давал шепот Сурка и тиканье Будильника.

— Хорошо! — сказал наконец Будильник. — Уступаю вам, но запомните: это в последний раз.

— Ах… — вздохнул Сурок. — Если бы мальчик болел в последний раз!..

— Нужно закаляться! Нужно раньше вставать — и за город, и на зарядку, — звякал Будильник. — Раз — два! Раз — два! Время, вперёд, вперёд, время!

— Кто спорит, закаляться нужно, — кряхтел Сурок, забираясь в своё кресло. — Только сначала нужно выздороветь. Вон в прошлое воскресенье съездили за город — и пожалуйста: температура тридцать девять и две!

— Это Тимошу в электричке продуло. Ну ничего! Скоро его родители купят машину и тогда быстрее будут добираться до лесов и парков. Будут загорать, купаться… Мальчик станет сильным и здоровым.

— С чего это он станет?.. Сейчас в электричке простужается, — пробурчал себе под нос Иван Карлыч, укрываясь пледом, — а потом в машине будет простужаться… Нет, нужно пешком ходить…

— Напрасно вы не верите в технику! Вы с ней просто не знакомы, — забренчал Будильник.

— Это я-то? — Иван Карлыч заёрзал в кресле, и оно заскрипело, как старый корабль. — Да я на собственной шкуре, так сказать, испытал, что такое техника… Когда с грызунами боролись, меня вся сельскохозяйственная авиация гоняла! Да я!.. Что там говорить… При чём тут техника… Счастье от техники не зависит! Родители — взрослые люди, а не понимают простых истин…

— Чего не понимают?

— Того, что, пока они на машину зарабатывают, мальчик вырастет. Машина, конечно, будет… Потом… А они ему нужны — сейчас!

— Но Тимоша ничего об этом не говорил!

— Да что ты, сам не понимаешь?

Иван Карлыч даже поднялся с кресла, перекинул через плечо клетчатый плед и заходил по комнате, как шотландский стрелок.

— Где это видано, чтобы мальчики с будильниками и сурками разговаривали?

— Нет, почему же, — возразил было Будильник, — вот в журнале «Наука и жизнь»…

— Да ни при чём тут наука, — оборвал его Иван Карлыч. — И разве это жизнь? Сидит один-одинёшенек на двенадцатом этаже… Тут с водопроводным краном разговаривать научишься. Мысли всякие дурацкие в голову лезут…

Иван Карлыч принялся ещё быстрее вышагивать.

— Я, говорит, летать хочу! Понимаешь: летать!

— Что же тут дурацкого? — затарахтел Будильник. — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… Всё выше, и выше, и выше!

— Это я и сам знаю! Я ему говорю соответственно: учись, закаляйся — будешь лётчиком!»

— А он?

— А он, видите ли, мечтает, чтобы без всякого мотора — взял и полетел! Кругом, говорит, простор и ветер!.. А живём мы, между прочим, на двенадцатом этаже! А родителей дома нет…

«Да что ты, Иван Карлыч! — хотел было закричать Тимоша. — Что я, маленький? Я же не в этом смысле…» Но подумал, что придётся ему так долго свою мечту объяснять и растолковывать, что она совсем мечтой быть перестанет. А это была самая большая, самая затаённая Тимошина мечта: летать.

Лёжа в кровати, сквозь полуприкрытые веки он видел огромное окно во всю стену. А за ним — небо. И облака плывут совсем близко: протяни руки — достанешь… Иногда Тимоше снилось, что окно бесшумно распахивается, словно огромные прозрачные крылья, взмывают занавески, а он, Тимоша, летит, раскинув руки, туда, в синеву, к облакам и птицам. Летит над улицами, над домами и дорогами, что ведут в поля, леса…

— А куда он лететь собирается, не сказал? — спросил Будильник.

«А действительно: куда?» — подумал Тимоша. Но почему-то думать об этом не хотелось. Он только знал, что летать — это счастье.

— Известно куда, — ответил Иван Карлыч. — Куда сердце зовёт. К друзьям, к хорошим людям.

«И правда, — удивился Тимоша. — Конечно, к друзьям!» — К Булкину, что ли? — спросил Будильник.

— К Булкину?! — зарычал Иван Карлыч. — При чём тут Булкин! Булкин ему не друг, а староста класса!

Спокойно, спокойно, — испугался Будильник. — Староста так староста. Я лично этого Булкина и не видел никогда.

— Вот именно! Вот именно! — кипятился Иван Карлыч, размахивая пенсне. — Он Тимоше уроки по телефону диктует. Заразиться, видите ли, боится!

— Ну и что? — удивился Будильник. — Он же выполняет свой товарищеский долг.

— Нет никаких долгов! — завопил Иван Карлыч. — Друзья — это когда друг друга любят, а не выполняют долг. Дружба в долг, любовь в кредит!..

— Так что же ему, ангиной заражаться, если он друг? Булкина понять можно! — не соглашался Будильник.

— Понять можно — простить нельзя! Ох, ох… — Иван Карлыч стал хвататься за сердце. — Есть вещи, которые объяснить трудно. Они либо есть, либо нет… Ох, разволновал ты меня. Не друг ему Булкин, не друг!

— Ну хорошо! Хорошо, — успокаивал Сурка Будильник.

— Да ничего хорошего! — опять рассердился Иван Карлыч. — Что же может быть хорошего без друзей? Это же кошмар!

— Да не волнуйтесь так! Успокойтесь! Поспите!

— Какой уж тут сон… — вздохнул Сурок. — Мечтал поспать, но… Ну что это за жизнь… Одни волнения! Ох! Нужно подниматься, за дела приниматься. Суета, она отвлекает!

Глава третья
Нам пишут

Иван Карлыч прошлёпал на кухню, загромыхал там кастрюлями, хлопнул дверцей холодильника.

— Вот! — сказал он, возвращаясь в комнату с листком бумаги. — Очередное послание от родителей! Воспитание, изволите ли видеть, в письменной форме. Скоро родители своих детей воспитывать начнут по телевизору. Так что же они пишут?

Он водрузил на нос пенсне, заправил чёрный шнурок за ухо. Подошёл к свету.

Что за почерк! Боже мой, что за почерк! Ничего не разберу…

— Давайте я! — Будильник склонил свою круглую голову над письмом. — «Одуванчик!» — прочитал он.

— Дурацкое прозвище! — фыркнул Сурок.

— А мне нравится, — сказал Будильник. — Очень даже нежное прозвище.

— Ничего нежного! Сорняк. Трава. И вообще, зачем же существуют тогда имена, отчества, фамилии? Зачем они своего сына назвали Тимофеем?

Будильник решил не спорить с Иваном Карлычем и стал читать дальше:

— «Сынок, каша на плите».

— Опять каша, — вздохнул Сурок.

Тимоша вздохнул тоже.

— «Молоко в холодильнике».

— У ребёнка ангина, а они молоко засовывают в холодильник.

— Ничего, — сказал Будильник, — можно разогреть.

— Ребёнку восемь лет — он должен возиться с газом!

— У него это неплохо получается. А вы, Иван Карлыч, если боитесь газа, так и не трогайте плиту, а то ещё взорвётесь!

— Ну знаете!.. Я… Я… — От возмущения Сурок стал заикаться. — Я ничего не боюсь! А считаю страх ниже своего достоинства! Вот так! Молодой человек…

— Да ладно, ладно… — примирительно сказал Будильник. — Какой же я молодой, меня ведь ещё в первую пятилетку сделали! Давайте дальше читать. «Милый Тимоша! Не скучай!»

— От этих слов он сразу развеселится, — не утерпел и съехидничал Сурок.

— «Мы понимаем, как тебе одиноко живётся!» — продолжал Будильник. — Ну вот, а вы говорите — они не понимают.

— Ну, допустим. Допустим. Хотя и сомнительно.

— «И поэтому решили сделать тебе подарок».

— У нас этих подарков, — присвистнул Иван Карлыч, — вагон с тележкой. Одних пистолетов на целый полк.

Но Будильник решил больше не отвлекаться и дочитать записку до конца.

— «Конечно, — читал он, — у тебя есть Иван Карлыч».

— Это ещё неизвестно, кто у кого «есть»! — проворчал Сурок. — Не было бы у меня этого мальчика — махнул бы я на родину в Поволжье или на целину — у меня там тоже родственников полным-полно — и жил бы, как все нормальные грызуны, на свежем воздухе и витаминах…

— «Но Иван Карлыч уже старый…» — продолжал читать Будильник.

— «Старый»! Я не собираюсь за олимпийскую сборную в хоккей играть! — возмутился Сурок. — Кому какое дело… Да это просто неприлично…

— «И наверно, тебе уже надоел…» — Будильник замолчал.

Тимоша приоткрыл один глаз.

Иван Карлыч стоял, уронив пенсне, и беззвучно открывал рот. Его толстенькие щёчки мелко тряслись.

Тимоша хотел вскочить, подбежать к старому Сурку, обнять его. Но болен он был всё-таки по-настоящему, и голова у него была как стопудовая, поэтому Будильник его опередил.

— Иван Карлыч! Ну что вы, Иван Карлыч! — забормотал он. — Неужели вы эти глупости принимаете так близко к сердцу? Ну разве вы какая-нибудь каша или… ну, я не знаю… телевизор, наконец? Разве вы можете надоесть?

— Иван Карлыч, миленький! — закричал Тимоша и сел на постели. — Ну что ты! Это родители так, не подумав написали. Ты на них не сердись!

— Почему? — прошептал Иван Карлыч. — Почему у таких бессердечных людей родился не телефонный Булкин, а наш мальчик?

Пенсне дрожало в его лапке.

— Да ладно! — успокоил Сурка Будильник. — Написали и написали. Что с них возьмёшь! Слушайте дальше. Где это?.. Так, это «старый». Тьфу ты пропасть! Это «надоел»… Да что такое! Вот! «И мы купили тебе молодого, весёлого чижа, чтобы он своим пением приближал тебя к природе. А то, пока у нас нет машины, мы так редко бываем за городом!»

— Кого купили? — переспросил Иван Карлыч.

— Чижа купили какого-то, — недоуменно ответил Будильник.

— А где он? — спросил Тимоша.

— Вот именно: где? — Иван Карлыч с размаху посадил пенсне на нос. — Где этот чиж?

— Надо поискать. Раз написали, должен быть.

Тимоша решительно встал.

— Тапки! Тапки! — закричал Иван Карлыч.

Мальчик покорно вбил ноги в тапки и, волоча их по полу, как каторжник ядра, пошёл в комнату родителей. Иван Карлыч и Будильник двинулись следом.

На папином письменном столе был, как всегда, идеальный порядок, который наводила мама. Однако никакого чижа там не было.

У маминого зеркала, словно на боевом посту, как говорил папа, опять-таки в идеальном порядке выстроились тюбики с губной помадой, баночки с тенями и тушью, всякие склянки с кремами.

Но чижа и там не было.

Не было его и под широкой кроватью, где сиротливо пылились папины гантели, не было его и в шкафу, и на стеллажах с книгами.

— Где же чиж? — вопрошал, вскидывая пенсне, Иван Карлыч.

— Айда на кухню!

Кухня была предметом гордости и мамы, и папы. У мамы здесь, как и во всей квартире, был идеальный порядок, кастрюльки сияли никелированными боками, всевозможные баночки и коробочки для приправ громоздились в таком количестве, точно родители собирались в ближайшем будущем перейти на изготовление блюд только из одних приправ. Правда, Тимоша знал, что в этих коробочках можно найти всё что угодно — от мелких гвоздей до электрических пробок включительно, — но только не приправы.

Папа в своё время решил придать кухне вид деревенской избы. Одну стенку он обил закопчёнными досками, чтобы в кухне, как он говорил, сформировались разные зоны — зона приготовления и зона принятия пищи. А со временем, может, выкроилась бы и третья зона — послеобеденного отдыха.

Все зоны должны были пересекаться у кухонного стола. Вот здесь-то, на кухонном столе, Будильник, Тимоша и Иван Карлыч увидели клетку, накрытую большим пёстрым маминым платком.

Тимоша торопливо стащил платок с металлических прутьев.

И тут все трое ахнули!

Глава четвертая
Чижик-пыжик

Клетка была снаружи так густо оклеена цветными вырезками из рекламных проспектов и иностранных журналов, что невозможно было разглядеть, кто внутри.

На фотографиях сверкали никелем и лаком мотоциклы, матово чернели магнитофоны, свернувшись улитками, громоздились наушники, оскаливались клавишами какие-то неведомые музыкальные инструменты.

Надписи на всех языках рябили в глазах так густо, что и дверца не сразу отыскалась.

Иван Карлыч осторожно постучал в эту заклеенную дверцу:

— Алло… Алло… Простите…

В клетке что-то зашуршало, и хриплый голос не очень-то вежливо спросил:

— Чего надо?

Не успели они ответить, как дверца распахнулась и в её проёме появился (а может, появилась?)… А вот кто появился, было трудно сказать! Тут Тимоша, Сурок и Будильник ахнули во второй раз.

На том, кто стоял на пороге клетки, были джинсы с таким количеством заклёпок, точно это были не штаны, а по крайней мере паровоз, и футболка с картинками и надписями, такими же, как на стенах клетки… Чего только на ней не было нарисовано: криворотые молодцы лупцевали друг друга босыми ногами, скалились зубастые тигры, наяривали на гитарах лихие певцы. А поверх всего шла густая надпись: MONTANA.

Существо встряхнулось и зазвенело цепочками. Их на его груди и на штанах болталось столько, что с их помощью, пожалуй, можно было поставить на якоря весь торговый флот.

Иван Карлыч, Тимоша и Будильник только рты разинули.

Существо резво повело клювом, оглядело всех сбоку нахальным круглым глазом и уставилось на Ивана Карлыча.

— Дед, продай очки!

— Что? — растерялся Иван Карлыч.

— Очки! — сказало существо и длинно сплюнуло, чуть не попав в циферблат Будильника. — Могу сменяться! Что просишь?

— У вас плохо со зрением? — посочувствовал Тимоша.

— Со зрением — нормалёк. Это для прикида.

— Для чего? — не понял Иван Карлыч.

— Ну, я этот утиль на нос цепляю, — пояснило существо, — и все в отпаде!

Иван Карлыч запыхтел от негодования, возмущённо затряс щеками.

— Это, молодой человек, — он гордо вскинул голову, — будет нам известно, не очки! Это пенсне!

— Не хочешь меняться — подари! — невозмутимо продолжало существо.

Иван Карлыч задрожал, выпятил грудь и вдруг, срываясь на визг, выкрикнул:

— Перебьёшься! Х-х-х-х-ха-ам!

Существо мгновенно сникло и смиренно чирикнуло:

— Молчу.

Иван Карлыч надел на нос пенсне и, глядя на нахала как бы с очень большой высоты, спросил:

— Так это вы чиж «молодой и весёлый»?

— Ну! — мотнул головой Чижик.

— Ну-с, молодой человек, давайте, так сказать, приближайте нас к природе…

— Я что, фокусник? — зачирикал Чижик. — До «Природы», может, час на точиле пилить. Тоже сказанул: «приближай».

Он шмыгнул клювом, хмыкнул и сплюнул.

Иван Карлыч озадаченно переглянулся с Будильником, потом снял с носа пенсне и зачем-то стал его протирать.

— То есть я совершенно не понимаю… — бормотал он. — Отказываюсь понимать, с позволения сказать, этот щебет. Что за точило? Почему на нём нужно пилить?..

— Ну вы все что, воще?

Чижик покрутил жиденькими крылышками у виска и присвистнул.

— Вот так «Руслан», — принялся растолковывать он. — Ну, «Руслан», где плавают. Вот так «Океан», где хек с минтаем. А вот так, — Чижик протопал пять шагов в сторону на тоненьких ножках, — вот так «Природа». Здоровая такая! Современная!

Иван Карлыч открывал рот, как рыба, вытащенная на берег.

— Я, наверное, схожу с ума… — просипел он наконец. — Это какой-то кошмарный сон… Богатырь Руслан плавает в океане с хеком… И всё это вместе называется «здоровая природа»…

— Здесь что-то не так, — задумчиво звякнул Будильник.

— Постойте! Постойте! — закричал Тимоша. — «Руслан» — это бассейн? Так?

— Ну! Ежу понятно.

— «Океан» — это рыбный магазин? — расшифровывал мальчик.

— А «Природа», вы хотите сказать, зоомагазин? — догадался Иван Карлыч.

— И до неё на такси ехать от нашего дома почти час! — закончил Тимоша.

— Ну! — подтвердил Чижик. — Здоровая такая. На первом — аквариум: кильки-шпроты! На втором — черепахи-ёжики, а мы — на третьем.

— Там ты, с позволения сказать, и вылупился? — усмехнулся Будильник.

— Ну! — Опять Чиж мотнул головой так, что все его цепи зазвенели, как грузовик с пустыми бутылками. — В инкубаторе!

— Где? — не понял Иван Карлыч.

— В ин-ку-баторе! — по складам объяснил ему Чижик. — У нас инкубатор — воще! Им ЭВМ управляет. Чуть перегрелся — сразу щёлк-щёлк, чух-чух-чух-чух — и отключается, чуть остыл — ды-ды-ды-ды — зафурыкал! Тока так! Монтана!

Иван Карлыч уронил пенсне, и оно повисло на чёрном шнурке, как флаг тонущего корабля.

— А как же… — пробормотал он растерянно. — Поля, леса, родительское гнездо, наконец?.. — Чего? — не понял Чижик.

— Ладно. А что ты умеешь, дитя «Природы»? — спросил Будильник.

Он был механизм трудящийся. Поэтому всегда сначала выяснял, прикидывал, кто как работает. Умеет работать — хорошо, не умеет — это ещё нужно посмотреть, стоит ли вообще с таким дело иметь. Надо сказать, что Будильник редко ошибался. Друзья у него были, как говорится, «железные», готовые ради дружбы хоть под пресс, хоть в переплавку!

Сейчас в голосе Будильника слышалось сомнение. Будильник много на своём веку повидал, многое научился понимать с первого взгляда и Чижика сразу раскусил. Это он так уж спросил, чтобы уточнить: «Что ты умеешь?»

Глава пятая
Музыкальный момент

— Всё! — лихо ответил Чиж. — Всё умею! Пою, танцую, музыку исполняю.

— А ну-ка! — подначил Будильник. — Ну-ка исполни.

— Момент!

Чижик исчез в клетке, повозился там, чем-то пощёлкал и через минуту выпорхнул. На нём был какой-то зелёный комбинезон, красная шляпа, а на длинном ремне у колен болталась гитара.

— Где у вас тут розетка? — засуетился Чижик.

— Зачем? — не понял Будильник.

— Подпитаться!

Он включил в розетку длинный шнур, и сразу вся клетка засветилась изнутри, замигала, по потолку кухни поскакали разноцветные блики…

Чижик присел на полусогнутых ножках. Что-то ухнуло, грохнуло, завыло. И Чижик, закатив глаза под шляпу, вдруг весь задергался, закричал странные, непонятные, как бы иностранные слова.

Будильник решил, что Чижика бьёт током. Он схватил и с размаху ударил по электрической розетке, чтобы выбить вилку с проводом. Брызнули искры, треснули прихожей пробки, и грохот стих. Но Чижик почему-то ещё продолжал извиваться и молча раскрывать клюв.

— Что с ним?! — закричал Иван Карлыч.

Чижик опомнился, ошалело повертел головой, потом сунулся в клетку.

— Кранты! — сказал он, высовываясь обратно. — Маг сгорел… Так что всё, до другого раза.

— Так ты… пел под фонограмму? — догадался Тимоша.

— Ну!

— Что значит «петь под фонограмму»? — сажая на нос пенсне, полюбопытствовал Иван Карлыч.

— Музыку записывают на магнитофон. Магнитофон играет где-то за кулисами, а артист на сцене только открывает рот, — пояснил Будильник. — И как я сразу не догадался! Я думал, его замкнуло! — оправдывался он.

— А может, без фонограммы?! — предложил Тимоша.

— Как это? — не понял Чижик.

— Ну, просто спой.

— Ха! — усмехнулся Чижик. — У меня ни магнитофона, ни усилителя, ни синтезатора… Тока тоже нет!

— Да зачем они? — сказал Тимоша. — Спой просто так!

— Как это?

— Ну, своим голосом!

— А разве так поют? — удивился Чижик.

— Только так и поют, — сказал Иван Карлыч.

— Ха! — присвистнул Чижик. — Свистите!

— Я не свистю, то есть не свищу! — опять начал возмущаться Сурок.

— А вы спойте, сами спойте ему! — подсказал Будильник.

— Иван Карлыч, давай споём? Ну, вполголоса, — попросил Тимоша.

— Хорошо, — сказал Сурок. — Но помни: у тебя больное горло.

Он достал кружевной белый платочек, протёр пенсне потом принёс футляр с флейтой.

Чижик моментально сунул в футляр длинный любопытный нос.

— На полупроводниках? — тоном знатока спросил он кивнув на флейту. — На микросхеме?

Сурок возмущённо запыхтел.

— Композитор Людвиг ван Бетховен, — объявил Будильник. — «Сурок». Посвящается пра-пра-пра-пра-(и так далее) дедушке Ивана Карлыча.

Сурок высморкался, долго и сосредоточенно прилаживался к флейте, точно раздумывал, с какого конца в неё дуть, наконец выбрал и, качнувшись всем телом, повёл мелодию.

Грустная и светлая музыка зазвучала на кухне, через открытую форточку вылилась на улицу и поплыла рядом с облаками…

Переждав начало, качнувшись в такт с Иваном Карлычем, негромким высоким голосом запел Тимоша:

Из края в край вперёд иду,
Сурок всегда со мною.
Под вечер кров себе найду,
И мой сурок со мною…

И застучал по окнам дождь, и старый шарманщик, савояр в тяжёлых башмаках, взвалив на спину шарманку, тронулся в бесконечный путь по просёлочным и булыжным дорогам, и сурок пригрелся у него за пазухой…

И грустная старинная мелодия шарманки поплыла над соломенными и черепичными крышами от одного городка к другому, от селения к селению. Под низкими сводами трактиров, на площадях и папертях тёмных соборов она пела о доброте и дружбе, о сострадании и милосердии. Люди рождались, старились, умирали… Грохотали войны, погибали и вставали из пепла города, а старый шарманщик всё шагал… шагал… и всё ещё шагает, наверное, и сурок вытаскивает билетики, где людям обещается счастье. Так идут они сквозь многие годы, согревая друг друга и всех, кто слышит незатейливую мелодию и простые слова.

… И мой всегда, и мой везде,
И мой сурок со мною…

Горькие всхлипывания заставили Тимошу замолчать, а Ивана Карлыча опустить старинную флейту. Плакал Чижик.

Самые настоящие, горючие слёзы выкатывались из его круглых нахальных глаз и бежали по длинному носу. Чижик удивлённо стряхивал их, мотал головой, и слёзы разлетались по всей кухне, шлёпались на холодильник, на газовую плиту, на стену, обшитую закопчёнными досками, и разбрызгивались мокрыми кляксами, похожими на звезды.

— Чижик, миленький, что с тобой? — испуганно спросил Тимоша.

— Ничего! — огрызнулся Чижик.

— Но ты же плачешь, — подтвердил Будильник.

— Кто плачет? Кто плачет? — заорал Чижик, стряхивая слёзы с носа обоими крыльями. — Воще!

— Тебе что, плохо?

— Отстаньте все! Все!

Тимоша пытался погладить его по взъерошенным перьям, но Чижик вырвался и спрятался в клетку. Было слышно, как он там всхлипывает.

— Ничего. Не надо его трогать, — сказал Иван Карлыч, пеленая флейту в платок и бережно укладывая инструмент в футляр. — Это из-за музыки. А если музыка на него ещё действует, значит, не всё потеряно…

Тут Тимоше показалось, что в его комнате кто-то одобрительно хмыкнул. Он выглянул в открытую дверь. Никого. Солнечный зайчик выпрыгнул из-за туч, поскакал по стене, остановился на дедушкином портрете, и на секунду мальчику показалось, что дедушка ему подмигнул из-под своей мятой солдатской шапки.

— Чижик, а Чижик… — позвал Тимоша.

— Оставь его в покое, мой мальчик! — сказал Иван Карлыч. — Мне кажется, ему нужно побыть одному. Давайте лучше завтракать.

— Руки мыть! Руки мыть! — зазвонил Будильник.

Тимоша покорно намочил руки, прополоскал горло и сел за стол, время от времени поглядывая на клетку. Там было, тихо. Иван Карлыч разложил по тарелкам кашу и так полил свою порцию вареньем, что, пожалуй, это уже стало варенье с кашей, а не каша с вареньем.

Сурок пробормотал что-то насчёт избыточного веса и того, что нужно похудеть, потом долго вздыхал, раздумывая, и наконец решительно двинулся к буфету, чтобы добавить к своей каше ещё несколько ложек сахарного песку.

— Иван Карлыч, — сказал Тимоша. — Неудобно как-то, мы завтракаем, а он там…

— Да, конечно, — сказал Сурок. — Молодой человек… — Он вежливо поскрёб коготком клетку. — Не желаете с нами позавтракать?

«Бу-бу-бу», — донеслось из клетки.

— Не желает, надо полагать, — вздохнул Сурок и приступил к каше. — Нельзя есть так много… — приговаривал он. — Нельзя… есть так много… сладкого. Нужна диета…

Тимоша ещё еле-еле впихивал в себя вторую ложку, а тарелка Ивана Карлыча была уже совершенно пуста. Старый Сурок с сожалением посмотрел на неё, потрогал лапкой свой тугой животик и грустно сказал Будильнику:

— Ну вот, опять… Уж чего я только не делаю, чтобы похудеть, и никаких результатов.

— Есть одно старинное правило, — сказал Будильник. — Меньше ешь, больше работай!

— Вам хорошо говорить! — вздохнул Сурок. — Вам капля машинного масла и всё! А я…

— Меньше есть, больше работать, — неумолимо повторил часовой механизм.

— Нет, позвольте! — обиделся Иван Карлыч. — Что же я не работаю? Да я целыми днями верчусь как белка в колесе…

— Меньше есть… — опять завёл Будильник.

— Постойте! Постойте! — остановил их Тимоша. — Мы тут едим да спорим, а он там один сидит. И плачет.

Будильник глянул на свой циферблат и сказал:

— Мне кажется, он достаточно побыл один.

— Да-да! — согласился Иван Карлыч. — Одиночество, конечно, необходимо, но в меру, только в меру… Давайте его позовём, как его величают…

— Вот именно: как? — сказал Будильник. — Болтали тут, болтали, даже пели, а познакомиться не удосужились. Нехорошо.

И он решительно направился к клетке.

Глава шестая
«Воще»

— Извините, пожалуйста, — вежливо сказал Будильник и постучал своим молоточком в дверцу клетки. — Можно вас на минуточку?

— Ну!

Чижик стоял на пороге и недовольно поводил красными нарёванными глазами.

— Вот мы поём тут, разговариваем, — сказал Тимоша, — а ведь ещё как следует не познакомились. Как тебя зовут?

— Рекс.

— Рекс?!

— Ну!

— Но ведь это, насколько я понимаю, собачье имя, — удивился Иван Карлыч.

— Ну! — вздохнул Чижик. — Мне ребята-ёжики его от собачьей будки оторвали… Какое-никакое, а всё же имя! А так только скорлупа с номером была бы.

— Не горюй! — сказал Будильник.

— Чего? — окрысился Чижик. — Себя пожалей! И этот тоже… Ещё пенсне надел!..

— Ты тут не очень! — сказал строго Будильник и легонько щёлкнул Рекса в лоб молоточком. — Скромнее надо быть! Что ты видел, кроме своего инкубатора, что ты умеешь? А так разговариваешь со старшими!

— А чего ты! — заорал Чижик, но Иван Карлыч крепко обнял его мягкой лапой.

— Спокойно! Рекс, вы ещё так молоды, у вас вся жизнь впереди! Не нужно попрекать его, — сказал он, повернувшись к Будильнику, — он ещё всему выучится!

— Рекс, ты не расстраивайся! — сказал Тимоша.

— Да кто расстраивается! — снова затрепыхался было Чижик.

Но Иван Карлыч крепко держал его своими бархатными лапками, и Рекс затих. Наверное, ему было не так уж плохо со старым Сурком.

— Вот мы тебя выпустим — полетишь куда хочешь, увидишь весь мир.

— Да? — сказал Рекс — А на какие шиши? И воще чижиков в самолёты наверняка не пускают!

— Почему? — удивился Сурок.

— Нас воще никуда не пускают!

— А при чём тут самолёты? — не понял Будильник.

— С транспортом жуткое дело! Воще! — сказал Чижик. — Мне один заяц рассказывал…

— Погоди, Рекс, — сказал Тимоша, — да при чём же тут транспорт? Ты же птица! У тебя же крылья есть!

— Ну и что?

— Как «ну и что»? Вот если бы у меня были крылья…

— Постойте, постойте, — зазвонил Будильник. — Ты что, Рекс, не знаешь, что птицы летают? Смотрите! Он не знает, что птицы могут летать, что крылья даны для полёта…

— Сам ты не знаешь! — чирикнул Чижик, но как-то неуверенно. — У нас там, в «Природе», орёл один сидел… Рассказывал… чего-то там… Воще…

— А разве тебе не снилось, — спросил Тимоша, — разве никогда тебе не снилось, что ты летаешь? Что у тебя появляются два огромных сильных крыла и ты поднимаешься высоко-высоко в синеву, где облака, простор и ветер?

— Не-а. Мне воще ничего не снится.

— Бедный! Бедный Чижик, — вздохнул Иван Карлыч. — Даже снов не видит.

— Чего бедный! Чего бедный! — хорохорился Чижик. — Я поздно спать ложусь. То, сё… телевизор… А лёг — и раз! — отрубился.

Иван Карлыч встал из-за стола, грохнул грязные тарелки в раковину и начал быстро-быстро их мыть, проверяя чистоту каждой чашки и тарелки придирчивым взглядом поверх пенсне.

— Идите в комнату, займитесь делом, — сказал Сурок, — а то тут на кухне не повернуться. Ступайте, ступайте…

— Но ты же птица, Рекс! — не унимался Тимоша. — Как это: птица — и вдруг не летает?

— Это в природе встречается, — заметил всезнающий Будильник. — Есть нелетающие птицы: пингвины, страусы, куры…

— Сам ты страус! — обиделся Чижик.

— Рекс, не ругайся! — одёрнул его Тимоша.

— А чего он курой обзывается!

— Я констатирую факт! — уточнил Будильник. — Чижи, к твоему сведению, поют и летают.

— Я тоже пою! — сказал Рекс.

— Слыхали, — насмешливо звякнул Будильник.

— Ну, ты!..

— Да хватит вам! — унимал их Тимоша. — Рекс, а ты что же, ни разу не пробовал взлететь?

— Зачем это?

— А ты попробуй.

— Зачем это?

— Что ты заладил как попугай! — возмутился Будильник. — Говорят тебе: попробуй!

— Ты что всё время обзываешься? — взъерошил перья Рекс. — То страус, то кура, то попугай! Сам-то ты кто?

— Я точный часовой механизм типа «будильник»! Работаю без ремонта вот уже почти полвека. И ни разу — ни разу, слышишь ты, дитя «Природы»! — не ошибся!

— Подумаешь! — свистнул Чижик.

— И подумай! Думать не вредно, — отчеканил Будильник. — И не вредно было бы научиться летать и петь, раз ты птица.

— А я умею! Умею! — раскипятился не на шутку Чиж.

— Докажи!

— Запросто!

Чижик разбежался, подпрыгнул, но наступил на свои цепи и растянулся на полу.

Будильник залился звонким смехом.

— Да не так! Не так! — сказал Тимоша.

— «Не так»! — передразнил его Чижик. — А как?

Тимоша встал на цыпочки, весь вытянулся вверх, так что тоненькая шея его вылезла из тугих витков шарфа, словно грифель из цангового карандаша.

— Вот так! Вот так, — взмахивая худенькими руками, показывал мальчик. — Вот так!

Чижик разбежался, подпрыгнул и, может, взлетел бы, но зацепился за полуоткрытую дверцу шкафа и опять грохнулся на пол.

— Сними ты эти цепи дурацкие! — посоветовал Тимоша.

Чижик нехотя расстался со своим украшением.

— Давай! — Тимоша замахал руками и, сбросив тапочки, побежал, подпрыгивая, стараясь растолковать Чижику, как летают птицы.

— Немедленно, немедленно обуйся! — забренчал Будильник. — У тебя больное горло, а ты босой!

Тимоша покорно натянул тапки и принялся снова и снова показывать Чижику, как нужно летать. Они падали, спотыкались, натыкались друг на друга. Рексу изрядно надоели эти упражнения, но мальчик не отставал. И когда Тимоша двинул лбом о шкаф и на лбу у него засияла, распухая, изрядная шишка, Чижик нахально захохотал:

— Во! Воще! А ещё учит!

— Ну, хватит! — сказал Будильник, прикладывая к Тимошиной шишке свой холодный никелированный звонок. — Порезвились — и достаточно…

— Нет, — вздохнул мальчик. — Мы, наверное, что-то не то делаем.

Он смазал сбитые коленки йодом.

— «Не то», «не то»… — передразнил его Чижик. — А что «то»? Может, действительно, мы, чижи, когда-то и летали… А теперь другое время. Теперь самолёты есть! И воще!..

— Чижик, миленький! — попросил его Тимоша. — Ну давай ещё раз! Ну пожалуйста!

— Да хоть сто раз, всё равно ничего не получится, — отмахивался Рекс. — Воще!

И опять они бегали по комнате, подпрыгивали — всё напрасно. Полёт не получался. Чижик даже прыгал со стола и со шкафа, и хоть он не ушибался, как Тимоша, но падал на пол камнем.

— Ты знаешь, — сказал мальчик, сидя на полу и отирая пот со лба, — в одной книге я читал, что полёт птицы начинается с того, что птица хочет взлететь! Понимаешь? Нужно сильно захотеть… Очень-очень! И поверить, что получится…

Тимоша скинул тапки, залез на свою кровать и встал там, закрыв глаза.

— Вот смотри и делай вместе со мной! — сказал он Рексу. — Я широко раскидываю крылья! Взмахиваю ими… Они большие, сильные…

Рекс послушно взмахнул жиденькими крылышками.

— Я хочу летать! — прошептал мальчик. — Я очень хочу летать. Я делаю широкий взмах своими прекрасными, своими огромными крыльями… Лечу! Лечу!

Глава седьмая
Неужели так бывает?

И тут произошло невероятное: Тимоша шагнул с кровати, но не упал, а… повис в воздухе. Чувствуя, что под ногами вдруг не стало опоры, Тимоша открыл глаза и совершенно неожиданно без видимых усилий плавно взмыл под потолок.

Будильник растерянно звякнул, и шапочка звонка от удивления сползла у него набок.

А мальчик, описав под потолком круг, подлетел к балконной двери, закрытой на верхнюю (чтобы её нельзя было достать даже со стула!) задвижку. Повозился с ней и, распахнув балконную дверь настежь, вылетел на улицу!

В лицо Тимоше ударил тёплый осенний ветер, в котором смешались запахи прелых листьев из городских парков и скверов с влажными запахами дождя и реки.

Далеко-далеко внизу, в ущелье улицы, катили машины, троллейбусы, автобусы. По тротуарам спешили прохожие, и сверху было не разобрать, кто идёт: мужчина, женщина, ребёнок? Двигались разноцветные точки — пятнышко побольше, пятнышко поменьше, а вот совсем большое, яркое…

«Это же зонтик!» — догадался мальчик.

Из-за серо-синих осенних облаков выглянуло солнце, и у разноцветных пятен выросли тени. Они размахивали руками, двигали ногами. Одни бежали впереди, другие позади.

«Это смотря куда светит солнце: в спину или в лицо», — подумал Тимоша.

Он взмыл ещё выше. Тяжёлое, словно мокрая простыня, облако мазнуло его своим холодным краем по лицу, шлёпнуло по босым пяткам, и тут Тимоша окончательно понял, что он летит!

— Я лечу! Лечу-у-у! — закричал он, и голос его от радости сорвался!

Тимоша покружил над крышами домов и, широко раскинув руки, спланировал в открытую балконную дверь.

— Ну вот же он! — закричал Чижик. Мелко и нервно трепеща крылышками, он носился вокруг люстры. — Во! Летает! Ур-р-р-ра! — заорал он. — Мы летаем! Воще!

Будильник наконец пришёл в себя, поправил шапочку звонка и вдруг залился отчаянным звоном:

— Иван Карлыч! Иван Карлыч! Смотрите!

Старый Сурок прибежал из кухни, как был: в переднике, с тарелкой и тряпкой в лапках.

— Батюшки! — ахнул он. — Упадёт! Расшибётся!

Пенсне спрыгнуло с его коротенького носа и повисло на чёрном шнурке. Сверху Иван Карлыч казался Тимоше и Чижику коротеньким мягким плюшевым пенёчком.

— Что это? Что это?!

— Иван Карлыч! — кричал Тимоша. — Я лечу!

— Летят! — взволнованно объяснял Будильник. — Летят! Оба!

— Ага! — трещал Чижик. — Мы летим! Ну мы даём! Ну воще…

Старый Сурок зажмурился и замотал головой.

— Разбудите меня!

— Иван Карлыч, — сказал Тимоша, спустившись пониже. — Я лечу на самом деле!

— Нет-нет! Это я вижу во сне! Это такой странный сон! — лепетал Сурок.

— В том-то и дело, что не сон! — звякнул Будильник. — Мы же все это видим.

— Значит, мы все спим! — сделал вывод Иван Карлыч.

— Но не может же всем сниться один и тот же сон!

— Не сон! Раньше мне это снилось, но теперь я лечу на самом деле.

Тимоша взмыл под потолок, перевернулся через голову, сделал «мёртвую петлю», резко спикировал и пронёсся, как истребитель, мимо отшатнувшегося Сурка.

— Ба… Батюшки! Что ж это делается! — просипел Иван Карлыч.

— Давайте с нами! — кричал мальчик. — Взлетайте!

— А ему слабо! — пискнул Чижик. — Летать — не пенсне носить!

— Но ведь этого не может быть! — жалобно прошептал Сурок.

— Не может! — подтвердил Будильник. — Не может, но ведь летают!

И тут Тимоша и Рекс заложили такие воздушные пируэты, что старый Сурок сел на пол и схватился за сердце.

— Упадут! Упадут ведь! Ай, батюшки! Упадёте! Расшибётесь! Ведь вдребезги расшибутся! — сказал он Будильнику. — Прекратите немедленно! — строго сказал он, стараясь взять себя в руки. Он даже попытался подпрыгнуть и поймать Чижика за сползающие джинсы.

— Не-а! — заорал Рекс — Не прекратим. Мы теперь воще! Захотим — на улицу! Захотим — воще! Куда хотим — туда летим!

— Что это значит? — ахнул Будильник. — «Куда хотим — туда летим!» Без разрешения родителей?!

— Спускайтесь немедленно! — строго приказал Сурок.

— Но почему? — спросил Тимоша.

— Ты упадёшь и больно разобьёшь коленки… или нос…

— Не упаду… Не упаду-у-у… — кричал Тимоша, пикируя и взмывая вверх по всем правилам высшего пилотажа.

— Тимоша! — простонал Сурок. — Спустись, пожалуйста… Все эти полёты плохо кончаются!

— Счас, — сказал мальчик, — вот слетаю на улицу…

— На улицу! — как в набат, зазвонил Будильник. — Родители категорически запретили… Там же дождь, там же машины.

— Вот именно! Вот именно! — поддакивал Сурок. — Спускайтесь немедленно! Прекратите это… — Иван Карлыч не мог найти слово, чтобы назвать это немыслимое явление. — Это опасно! Очень опасно!

Тимоша всегда был послушным, но ему совсем не хотелось спускаться, а, наоборот, ужасно хотелось на улицу.

— Но мы же никому не мешаем, Иван Карлыч! Мы полетаем и вернёмся! Летать безопаснее, чем ходить: ведь все машины внизу. А вверху целое небо и всем просторно!

— Может быть, мы всё-таки спим? — с надеждой сказал старый Сурок. — Может, всё-таки нам это снится?

— Нет! — отрезал Будильник. — Я никогда не сплю!

— Нет! — подтвердил Тимоша. — Я сейчас так о шкаф треснулся! Больно! Значит, не сон!

— Тимоша! — заламывая лапки, взмолился Сурок. — Спускайся скорее, мой мальчик, если ты упадёшь, ты стукнешься ещё больнее!

— Не понимаю, — звенел Будильник. — Мы, конечно, не спим. Но ведь люди наяву не летают…

— А на самолётах! На дельтапланах! — кричал сверху Тимоша.

— Но ведь у тебя ничего этого нет! — сказал Будильник.

— А на крыльях! — закричал Чижик. — А на крыльях что, не летают? Во я как могу! И штопором, и ласточкой!

— У тебя-то, разумеется, есть крылышки! Ты птица! — согласился Будильник. — А у него?

— И у меня! И у меня! — восторженно кричал Тимоша. — Смотрите какие! Большущие! Я хочу взлететь повыше — делаю взмах и лечу! А вот, смотрите, раскидываю их во всю ширь и мчусь плавно и быстро, как с горы на лыжах, только этой горе нет конца…

— Да нет! Нет! — простонал Иван Карлыч.

— Чего нет? — Мальчик замер в воздухе.

Старый Сурок потупился.

— Чего нет? — тревожно допытывался Тимоша.

Иван Карлыч старательно протирал пенсне кружевным платочком.

— Ничего! Никаких крыльев! — честно сказал он.

И в ту же секунду пол, что был так далеко внизу, бросился на Тимошу.

Глава восьмая
Не верь глазам своим

Пол был настоящий, паркетный, покрытый лаком, на нём уже протоптались дорожки.

Лёжа на животе, Тимоша попытался заглянуть себе за спину.

— Иван Карлыч, — спросил он с отчаянием, — разве ты не видишь мои крылья?

Старый Сурок что-то уж очень внимательно смотрел в окно, точно увидел там нечто совершенно необыкновенное.

— Да он в своём пенсне воще ничего не видит! — пропищал из-под потолка Чижик.

— Будильник, ты железный, ты точный, — сказал Тимоша, — ты всегда говоришь только правду. Скажи: ты видишь мои крылья?

Но Будильник тоже уставился в окно.

Все молчали.

— А может, они воще такие невидимые? — неуверенно пискнул Чижик.

— Значит, и ты, Рекс, их не видишь? — поднял голову мальчик.

— Как это — не вижу! — торопливо зачирикал Рекс — Очень даже вижу! Здоровенные такие… Это… как у орла… Воще!

— Нет, — грустно сказал Тимоша, — они не такие.

Он поднялся, снял пижамную куртку, словно надеясь на ней отыскать свои крылья. Но пижама была самая обыкновенная — байковая, в голубую и розовую полоску.

Тимоша сел на свой любимый стульчик, который ему купили давно, когда он только учился ходить. С тех пор мальчик сильно вырос, на стуле помещался с трудом, но выбрасывать стульчик не давал.

В трудные минуты не было у него лучшей опоры, чем этот стул.

Он сидел сгорбившись и подперев рукой-соломинкой свою вихрастую голову.

— Они были… Большие… Лёгкие… — шептал мальчик.

Иван Карлыч поднял с пола пижамную курточку и накинул её мальчику на голые плечи.

— А что, собственно, случилось? — сказал он, откашлявшись. — Ничего, собственно, не произошло! Ну, нет крыльев — и не надо… Надень!

Тимоша послушно вставил руки в рукава и застегнулся на все пуговицы.

— Уверяю тебя, — говорил Иван Карлыч. — Никогда нигде я не читал, чтобы крылья вырастали сами по себе… И вообще, крылья — это опасно! И не стоит так расстраиваться! — Он гладил мальчика по голове. — Ну неужели кроме крыльев нельзя придумать что-нибудь не менее интересное… Ну хотите, сейчас сыграем в лото? А?

— Как я теперь жить-то буду! — сказал Тимоша.

Чижик сочувственно пискнул и сел ему на плечо.

— Уверяю тебя! — утешал его Сурок. — Очень скоро ты обо всём этом позабудешь. Сны забываются…

По оконным стёклам звонким грохотом сыпанул дождь, заколотил по железному карнизу. Взмыли к потолку белые балконные занавески и опали, как паруса севшего на мель корабля.

— И потом, ещё неизвестно, что бы из всего этого вышло… — говорил Иван Карлыч, закрывая балконную дверь. — Так что давайте будем считать, что ничего такого не было… И не могло быть… Никаких крыльев, никаких полётов… Хотите, я поставлю чайник, попьём чаю…

— Но позвольте! — вдруг трезво рассудил Будильник. — Давайте разберёмся! Ведь мальчик летал? Летал! Мы все это видели!

— Летал! Точняк! — затрепыхался Чижик.

— Нам это показалось, — твёрдо сказал Иван Карлыч, наконец справившись со сквозняком, который ломился в балконную дверь, как безбилетник в кино. — Этого не может быть.

— Как это — не может быть, если его полёт — это факт! — твёрдо сказал Будильник.

— Любой факт можно истолковать по-разному, — упорствовал Иван Карлыч.

— Да что там истолковывать! Против фактов не попрёшь! — кипятился Рекс.

— Да уймись ты! Дефективный! — цыкнул на Чижика Будильник.

— Во! Смотрите! — зашёлся тот. — Оскорбляют!

Но Будильник не обращал на него внимания.

— Дорогой Иван Карлыч, — сказал он, — представьте себе: если бы вашему пра-пра-пра-(и так далее) дедушке, про которого композитор Людвиг ван Бетховен написал замечательную песню, сказали бы, что настанет время, когда любой человек, глядя в светящееся окошко ящика, будет видеть всё, что происходит на другом конце света, что бы он сказал? Он бы сказал: «Чудес не бывает!» А ведь это никакое не чудо, это — обыкновенный телевизор.

— Во! Во! — заорал Чижик. — Иван Карлыч! Слушай сюда! Воще!

Он слетел с Тимошиного плеча и бухнулся перед Иваном Карлычем.

— Вот если бы мне там, у нас, в инкубаторе, сказали, — щебетал он, бегая в волнении по полу, — если бы сказали, что сурок, этот железный и птица могут разговаривать и понимать друг друга, да я бы… да я бы… ни за что не поверил!

— Может, в том, что вы, друзья, говорите, и есть доля правды. «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам…»

— А Гораций — это кто такой? — осведомился Чижик. — Твой друг?

— Это друг принца Гамлета, — усмехнулся Сурок. — Я тебя с ним познакомлю.

— Ну да! — грустно сказал Рекс. — Он со мной водиться не станет.

— Почему?

Чижик вздохнул:

— С инкубаторскими воще никто не водится.

— Этот будет водиться! — засмеялся Иван Карлыч. — Поверь мне!

— Он что, тоже всё понимает? Про всех?

— Он учит понимать, — сказал Иван Карлыч.

— Вот вы тут говорите… — сказал тихо Тимоша. — Вы тут говорите: сурок, будильник и чижик понимают друг друга… А ведь, кроме нас, этого никто не знает! Папа с мамой думают, что Иван Карлыч — обыкновенный сурок, Рекс — просто чижик, а Будильник — такие часы…

— Беда не в этом, пусть думают, — сказал, обнимая его за плечи, Иван Карлыч. — Беда, когда мы сами перестаём разговаривать и понимать друг друга. Тогда всё становится обыкновенным, чудо исчезает…

Они забрались все вместе в старое кресло, где обычно спал, укрывшись клетчатым шотландским пледом, Иван Карлыч, и затихли, тесно прижавшись друг к другу: старый Сурок, мальчик с укутанным горлом и Чижик. Только Будильник вышагивал по комнате на своих коротеньких ножках, и две серьги его с надписями: «Ход» и «Бой» бряцали в такт шагам, как кавалерийские шпоры.

— И всё-таки я летал! — тихо сказал Тимоша. — Летал!

— Хорошо, хорошо! Конечно, летал, — согласился Иван Карлыч. — Успокойся, поспи. Ты ведь болен…

— Как же я теперь жить-то буду… — прошептал Тимоша. — Бескрылым! — И заплакал.

— Господи! — схватился за голову старый Сурок. — Ну что мне делать?! Что же нам делать! Бедный ты мой мальчик!

— Я знаю, что делать! — решительно сказал вдруг Будильник, так что Чижик, Сурок и Тимоша разом вздрогнули. — Нужно, в конце концов, выяснить: может человек в принципе летать или нет! Нам нужен кто-то толковый и образованный, чтобы всё нам объяснил!

— Да какая разница: может, не может… — вздохнул Сурок.

— Надо Булкину позвонить! — сказал Тимоша, спрыгивая с кресла и бросаясь к телефону. — Он же отличник! Наверно, он уже из школы пришёл…

— Только не Булкину! — закричал Иван Карлыч, но Тимоша уже крутил телефонный диск.

Глава девятая
Телефонный Булкин

— Алё! — закричал Тимоша в трубку таким голосом, что любому было ясно: от ответа зависит всё, может быть, даже его жизнь. — Алё, Булкин, это ты?

— Дуня? Привет, — ответил, что-то дожёвывая, Булкин. — Как здоровье? Извини, зайти не могу. У нас сегодня организационное собрание в кружке юных экологов.

— Ух ты! А кто такие экологи? — потрясённый новым словом, спросил Тимоша.

— Ну, в общем… — замялся Булкин. — Раньше этот кружок называли «Друзья природы». Так что, наверное, что-то насчёт защиты окружающей среды… Давай, записывай задание на дом.

— Погоди, Булкин, — взмолился Дуня. — Тут такое дело. Скажи: у человека могут вырасти крылья?

Булкин, казалось, нисколько не удивился такому вопросу. Он жевал.

— Зачем?

— Как это — зачем? — растерялся Тимоша. — Чтобы летать!

— Куда? — спросил Булкин, продолжая жевать.

— Не знаю. Просто летать, как птицы…

— Птицы летают в поисках пищи и спасаясь от хищников, — отчеканил Булкин.

— Ну, просто так… Ну, по воздуху… Там, где синева, простор и облака, — пытался объяснить Тимоша.

Но Булкин не стал слушать.

— Значит, так, — сказал он. — Крылья у птиц сформировались в процессе борьбы за существование. Когда они искали пищу и спасались от хищников. У человека нет необходимости летать по воздуху в поисках пищи, поэтому крылья у него не сформировались и сами по себе вырасти не могут. Кроме того, человек тяжелее воздуха! Нет такого физического закона, чтобы человек летал. У меня всё…

— Но я был легче воздуха! — закричал Тимоша.

— А может, он летает по какому-то ещё не открытому физическому закону… — кричал Будильник.

Но Булкин уже этого не слышал. В трубке раздавались частые телефонные гудки.

Иван Карлыч выхватил трубку из опущенной Тимошиной руки и положил её на рычаг аппарата.

— Я тебя предупреждал, — сказал он мальчику, — я говорил: не звони Булкину.

— Но он же отличник, — грустно сказал Тимоша. — Он же староста.

— Булкину не нужно летать! — сказал Иван Карлыч. — Ему не нужно летать, потому что такие, как он, не живут, а борются за существование. А тебе, мой мальчик, может быть, необходимо летать! И не в поисках пищи! А чтобы чувствовать себя человеком!

— Да много твой Булкин в этих физических законах понимает! Тоже мне! — Чижик презрительно плюнул на пол, покосился на Ивана Карлыча и быстро вытер плевок ногой.

— Нужно в школу идти! — уверенно звякнул Будильник. — Что ты каких-то Булкиных-Сайкиных расспрашиваешь? Нужно самого учителя физики спросить!

— Но я ни с одним учителем физики не знаком! Мы ещё физику не проходим.

— Да ты что! — закричал Чижик, довольный, что никто на его плевок не обратил внимания. — Да тут любой физик обрадуется! Такое дело — человек летает!

— Иди, мой мальчик.

Иван Карлыч приволок из передней пальто, шапку.

— Иди! — приговаривал он, помогая Тимоше натягивать свитер, брюки, носки. — Иди и не расстраивайся, что бы тебе ни сказали. И помни: мы ждём тебя и волнуемся.

— Любому и каждому только не верь! — закричал Чижик. — Ты — летаешь! Мы все видели! Мы все в свидетели пойдём!

— Шарфик, шарфик не снимай! Помни: у тебя больное горло! — крикнул Тимоше вслед Иван Карлыч.

Глава десятая
Епильдифор

— Э! — закричал Рекс — Э! Чего ты один-то! Я с тобой! Воще!

Но дверь за Тимошей уже захлопнулась.

Чижик метнулся к окну и выпорхнул в открытую форточку.

— Рекс! Рекс! Вернись! — кричали ему вслед Сурок и Будильник, но напрасно.

Пулей вылетел Рекс на улицу и уселся на жиденьких веточках молодого кустарника, который со временем должен был превратиться в замечательный сквер и озеленить этот новый район.

— Во! Воще!

Чижик оглянулся на дома. Но все дома были совершенно одинаковые. Он поискал окно и балкон, с которого вылетел, но и все балконы, и все окна были одинаковые.

Рекс даже присвистнул от удивления.

Чижик был малый сообразительный и потому решил смотреть на двери подъездов: из какой-нибудь обязательно выйдет Тимоша!

Чижик, однако, не знал, что, по какому-то странному обычаю, все парадные двери этих домов всегда были заколочены.

Зачем это делается, наверное, никто на свете не знает! И ответить на этот вопрос так же трудно, как и на тот, зачем вообще нужны парадные двери, если в них нельзя войти.

Тимоша давно вышел через чёрный ход и побежал к школе через двор, а Чижик всё сидел, покачиваясь, на кусте и всё поводил носишком, вглядываясь в двери парадных.

Тем временем на улицу вышел известный всему району бандит и ворюга кот Епильдифор.

Собственно, у него было много имён, потому что он ухитрялся жить сразу у нескольких хозяев, в нескольких квартирах, где его ласкали, кормили, не подозревая о том, какую он ведёт жизнь, когда отправляется гулять.

«Васенька, бедный, — говорила одна хозяйка, отпаивая его молоком, — куда ты пропал, славный мой котик. Вон как отощал…»

И Епильдифор, который чуть не лопался от сытости, потому что за день трижды пообедал в разных домах, притворно жалобно мяукал.

«Мурочка моя славная! (Представьте, одна девочка считала, что Епильдифор — кошка, и страшно боялась, что её украдут!) Мурочка моя хорошенькая, я уже везде объявления развесила: «Пропала кошечка».

А «кошечка» Епильдифор выгибал спину, скрёб грязными когтями паркет, пыхал зелёными глазами и размышлял: что бы ему такое выбрать? Телячью котлету, сосиску или салаку, которую для него в этом доме специально покупали?

«Ну ты даёшь, Фонарик! — говорил в третьей квартире Епильдифору пенсионер, бывший военный. — Я уж не знал, что и думать! Куда ты пропал? Тут собак полно, как в деревне! Того гляди, растерзают тебя, дурака!»

«Посмотр-р-р-рим-м-м, посмотр-р-р-рим…» — мурлыкал Епильдифор.

Откуда было знать сердобольному пенсионеру, что все окрестные собаки испытывают ужас перед этим Фонариком Епильдифором.

Что он дерёт в кровь догов и овчарок, не говоря уже про всяких там болонок и таксиков. Что когда он выходит на улицу, все собаки, и даже те, у кого вместо хвостов одно воспоминание, эти самые хвосты поджимают и разбегаются кто куда.

— Епильдифор-р-р-р, Епильдифор-р-р-р-р, — удовлетворённо мурлыкал кот, выходя на улицу и хозяйским уверенным глазом окидывая свои владения.

— Э! — вдруг услышал он. — Э! Что это тут все двери заколочены?

Кот оглянулся. На кустике сидел… чижик. Правда, догадаться можно было не сразу, потому что он был в футболке и в джинсах.

— А? Что? Без очков не слышу? — прогнусавил Епильдифор, подбираясь поближе. Ему вдруг ужасно захотелось свежей дичинки.

Если бы он знал, что этот Чижик никогда котов не видел! Рекс и не подозревал, какая его подстерегает опасность.

— Я грю… это… — сказал Рекс, доверчиво спрыгивая с ветки. — Чегой-то здесь двери-то все закрыты?..

— Ну… допустим, сквозняки… или, там, посторонние. В общем, меня это устраивает, — мурлыкал Епильдифор, прикидывая, как бы поточнее запустить в чижика когти. — Меня это устраивает, я не граф, мне парадный ход не нужен, я и через подвал, и через водосточную трубу куда хочешь пролезу.

— Во! — Чижик с нескрываемым восхищением посмотрел на кота. — А летать можешь?

— В каком смысле? — не понял кот.

— Ну, летать!

Чижик вспорхнул на ветку.

— Вот так.

«Сорвалось!» — огорчился Епильдифор.

Но Рекс тут же слетел обратно.

— В принципе… — задумчиво протянул кот. — В принципе, конечно… Но чтобы конкретно… летать…

Чижик вертелся, шнырял туда-сюда и вообще был такой Маленький, что Епильдифор боялся промахнуться. Он решил подождать, когда пичуга подсядет совсем близко, и поддержал беседу.

— Конечно, — рассуждал кот. — Я могу летать, например, с крыши, если, конечно, допустимая высота…

— Вот с этой? — спросил Рекс и задрал вверх носишко.

И вдруг вверху, на балконе двенадцатого этажа, он увидел Будильника и Ивана Карлыча. Будильник бегал по перилам, а Иван Карлыч взволнованно махал лапами и что-то кричал Рексу, указывая на кота.

— Нет… С этой высоковато, — сказал Епильдифор, нервно метя хвостом по асфальту и примериваясь, как бы цапнуть вертлявого летуна.

— А хочешь, я тебя научу? — радостно заблестел глазёнками Рекс — Я, знаешь, тоже раньше не умел, а вот теперь научился! Запросто!

— Я как-то над этим не задумывался… — протянул кот. — Хотя, с другой стороны, почему бы и не летать? Есть же летучие мыши, почему бы не быть летучим котам? Расскажи-ка мне об этом поподробнее.

— Значит, так! — сказал Рекс — Раскидываешь крылья или, там, лапы и говоришь: «Хочу летать! Очень хочу, летать!»

Кот раскинул лапы и наконец-то мгновенным движением схватил Рекса.

— Ты что? Ты что, воще? — удивился Чижик, поначалу даже не пытаясь вырваться.

— Знаешь, — сказал кот, облизываясь. — Я, пожалуй, не хочу летать. Я хочу тебя съесть…

— Э! — заорал Чижик. — Как это! Воще! Мы так не договаривались!

— Ничего! — сказал Епильдифор. — Мы без договора.

— Пусти! — завопил Рекс и клюнул кота в нос.

От боли и неожиданности кот ослабил хватку, и чижик почти выскользнул из его лапы… Почти, да не совсем. Острым когтем Епильдифор зацепился за джинсы и стал подтягивать трепыхавшегося Рекса к себе.

— Постой! Постой, мой милый, мы ещё не обо всём поговорили…

— Пусти джинсы! — орал Рекс. — Пусти, порвёшь!

— Ерунда какая. Нужно быть выше этого!..

И только Епильдифор примерился, чтобы схватить Рекса второй лапой, как что-то горячее и мокрое шмякнуло коту в морду. Это Иван Карлыч выплеснул с балкона на кота целую кастрюлю манной каши. И в ту же секунду чижик отстегнул подтяжки и взмыл в небо.

— Ф-ф-фу-у-у! Ф-ф-фу-у, — фыркал и отплёвывался Епильдифор. — Терпеть не могу манную кашу.

Он стёр с морды кашу джинсами Рекса и, сделав вид, будто ничего не произошло, отправился дальше. Только иногда он вздрагивал, брезгливо отряхивался и пускал глазами зелёные искры.

— Ф-ф-фу… ф-ф-фу-у-у… Епильдифор-р-р-р…

А Рекс, выждав минутку, подхватил мокрые джинсы и взлетел на балкон.

— Во! — сказал он запыхавшись. — Воще… Чуть меня не съел!

Иван Карлыч молча ушёл пить валерьянку.

Чижик поволок джинсы в ванну и там долго стирал их, не то плеская водой, не то шмыгая носом…

Глава одиннадцатая
Физика и физкультура

Школа была в центре микрорайона, по дороге в школу Тимоше не нужно было ни одной улицы переходить. Иначе Иван Карлыч ни за что бы не отпускал мальчика одного.

Мальчик бежал, перепрыгивая большие лужи, и прохожие шарахались от него, удивляясь широченным скачкам.

Старушки, те, что пасли на детской площадке малышню, дружно ахнули, когда он перемахнул через гору песка.

Малыши, воткнутые в песочницу, как грибы в корзинку, разинув рты, глядели Тимоше вслед, позабыв про куличи и формочки.

И лишь один, тот, что был побольше других и уже ездил на трёхколёсном велосипеде, приналёг на педали, но догнать бегуна не смог.

— Куда?! Куда?! Назад! — кричала на малыша командирским голосом его бабушка. Она никак не могла взять в толк, что велосипед нужен не для того, чтобы торчать на нём неподвижно, как Медный всадник на коне, а чтобы ездить, кататься, то есть падать и вставать!

— Стой! — кричала бабуся нарушителю.

Малыш был схвачен за ухо, водворён на детскую площадку и снят с велосипеда в наказание. Однако он успел заметить, что тот странный мальчик бежал почти не касаясь земли!

— Итит! Итит! — пытался рассказать всем малыш, но ему не хватало слов, говорить он научился совсем недавно.

— Влетит! Влетит! — по-своему растолковывала его слова бабуля.

«Разве это полёт, — думал на бегу Тимоша. — Мне кажется, что мои крылья стали совсем маленькими и слабыми… Я словно налит тяжестью! А когда мы летали с Рексом, я был совсем невесомый. Ну где же мои крылья?! А может, их и в самом деле нет? Ведь я их тоже не вижу, я их только чувствую. А может, я и не летал?»

Б-бу-ум-м-м! — Тимоша с размаху налетел на высокого крепкого человека в спортивном костюме.

— Стоп! — сказал человек. — Куда летишь?

— Правда? — воскликнул Тимоша. — Вы видели? Правда? Вы видели, что я…

— Конечно, видел. Чего ж тут удивительного, — сказал человек. — Я сам, можно сказать, бывший летун!

— И вы тоже, — обрадовался мальчик. «Вот, — подумал он. — Вот человек, который тоже летал! Значит, это правда! Значит, люди всё-таки летают! И ничего в этом удивительного… Только почему он сказал «бывший»?»

— А почему вы сказали «бывший»? — спросил мальчик. — Вы что же, больше не летаете?

— Хватит, — засмеялся человек. — Уж я полетал… Ничего не скажешь… Куда меня только не заносило! Всё искал себя. Всё меня не удовлетворяло. Всё порхал, как птица. С места на место, с работы на работу… Из города в город, из края в край… Друзья мои уже давно делом занялись, а я всё парил в мечтах. Всё сновал между небом и землёй… — сказал он, поглаживая себя по короткой причёске мощной рукой, будто отлитой из красной меди. — И всё в голове, понимаешь ли ты, разные планы роились, идеи… Сколько дел начинал, сколько бросил! А потом я сказал себе: «Стоп! Хватит летать!» И теперь я совсем другой человек. А знаешь, с чего всё началось? С физической культуры!

— С физической! — подпрыгнул от радости мальчик.

— Да! Я теперь в этой области, считай, специалист! Физическая культура — основа всего. Начинаешь ею заниматься — и всё становится на свои места…

— Как я рад! — сказал Тимоша. — Я как раз хотел узнать про всякие законы физические. Вы мне так нужны!

— Сам вижу, что нужен. Тебя, я смотрю, от ветра качает! Тебе регулярные занятия просто необходимы.

— Я с удовольствием! Но только я хотел спросить про один закон…

— Самый главный закон, — перебил его человек, — регулярность. Начинаешь, например, бегать но утрам. Сначала трудно, неприятно… А через месяцок-другой, глядишь, и не узнать человека, не бежит — летит!

— Летит, — как эхо, повторил мальчик. — Значит, человек может летать?

— Человек может всё!

И, положив на Тимошины плечи огромную, как строительная панель, ладонь, спортсмен спросил:

— Ну, где тут у вас кузница здоровья?

— Чего? — не понял мальчик.

— Видишь ли, — сказал человек в спортивном костюме, — я всего неделю как в этот район переехал… С этим переездом занятия физической культурой подзабросил. И сразу чувствуется! Сразу. — Он похлопал себя по животу. — Вот сегодня вышел познакомиться с вашими спортивными сооружениями… Где тут у вас спортплощадка?

— А… — догадался Тимоша. — Пойдёмте.

— Спортплощадка — наше главное рабочее место. Отсюда начинаются и рекорды, и трудовые подвиги. День должен начинаться здесь! А потом можешь идти хоть в школу, хоть в лабораторию, на завод, в учреждение… Но начало всего — здесь!

Лёгким пружинистым шагом двинулся человек в спортивном костюме в сторону «цеха здоровья», ведя за руку восторженно посматривающего на него Тимошу. Правда, спортивная площадка напоминала цех, который давным-давно закрыли и всё оборудование сдали в металлолом.

Когда-то были на площадке турник, параллельные брусья, канаты и шесты, городошная площадка. Но потом как-то всё само по себе исчезло.

Прежние городошники давно перекочевали под грибок на детской площадке, поставили там стол и с городошным грохотом забивали «козла» в домино.

И только половина огромного плаката, что когда-то украшал кузницу здоровья, все ещё торчала на спортивной площадке. И несгибаемый спортсмен с несмываемой непогодой улыбкой, держа над головой штангу, утверждал: «Спорт — сила»… Была когда-то и вторая часть этого художественного произведения, но давным-давно затерялась.

Тимоша глянул на плакат, потом перевёл глаза на человека в спортивном костюме и увидел, что он похож на плакатного штангиста, как брат-близнец.

Глава двенадцатая
В кузнице здоровья

Физкультурник обозрел цех здоровья, и спортивный огонёк в его глазах несколько угас.

— А почему ты, собственно говоря, без дела порхаешь, — неожиданно спросил он Тимошу, — когда все в школе сидят?

— Не, — сказал Тимоша, — второклассники уже домой пошли, а я-то, вообще, болею…

— А почему, спрашивается?

Физкультурник сел на скамеечку и поставил рядом с собой длинную, как огурец, спортивную сумку.

— Что «почему»? — не понял Тимоша.

— Почему, спрашивается, болеешь?

— Да я, вообще-то…

Тимоша попытался всё объяснить и спросить про физические законы, но физкультурник сел на любимого конька.

— А вообще-то, — говорил он, поворачивая к Тимоше такой мощный, такой волевой подбородок, что казалось, всё лицо только из него одного и состоит, — вообще-то, получается интересный круговорот вещей в природе. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул одуванчиковой головой мальчик. — Мы про круговорот по природоведению проходили…

— Тут, брат, одним природоведением не обойдёшься! Бери выше! — сказал физкультурник и поднял над головой указательный палец.

— Тут физические законы? — попытался догадаться Тимоша.

Он внимательно смотрел, куда указывал палец физкультурника. Там было небо, и по нему плыли низкие осенние тучи.

— Тут, — значительно сказал спортсмен, — физическая культура! Вот где собака зарыта.

Палец переместился от небес к земле и указал на остатки гаревой дорожки.

Тимоша очень удивился. Он никогда не слышал, чтобы тут, на спортивной площадке, зарывали собаку. Он успел даже пожалеть этого неведомого пса, но палец физкультурника опять взмыл к небесам, и мальчик послушно повёл за ним носом.

— Ты не занимаешься физической культурой! Естественно, болеешь. Естественно, не развиваешься физически! А не развиваясь физически… что?

Палец его описал дугу и нацелился прямо в Тимошин нос.

Тимоша скосил глаза так, что увидел свой кончик носа. Чуть подальше маячил палец физкультурника.

— Отвечаю: естественно, болеешь. Вот такой физкульт-привет! Так что же делать, спрашивается, с этим обстоятельством? А?

Тимоша мотнул вихрами.

— Не знаешь. Очень хорошо. А я тебе скажу! Нужно подняться над обстоятельствами! Нужно, так сказать, оторваться от земного притяжения, взлететь!

Физкультурник набрал полную грудь воздуха, и Тимоше действительно показалось, что он сейчас взлетит.

— Ты над обстоятельствами подняться пытался?

— Пытался! Сегодня утром!..

— Ну и что… что получилось? — строго вопрошал физкультурник.

— Сначала получилось, а потом всё хуже и хуже. — повесил голову Тимоша.

— Да ты что же, — физкультурник даже вскочил, — ты что же, хотел за одно утро всего добиться?! Вот все мы так, — сказал он, горько усмехаясь, и сел. — Сегодня попробовал, а завтра лень, а послезавтра — воскресенье… И физкульт-привет: мускулы слабеют, живот растёт. Ты в этом доме живёшь?

— Угу.

— А учишься в этой школе?

— Да.

— Вон на том балконе такой же, как ты, малец каждый день тренируется. Видел?

— Это Булкин. Наш староста класса, — с гордостью сказал Тимоша.

— Вот тебе пример! А всё почему? — Его палец опять взмыл к небу. — Воля! Упорство! А в результате — физическое развитие, бойцовский характер и титаническое здоровье! Вот у тебя к чему душа лежит?

— Вы же видели, — пробормотал он.

— Что? Как ты тут носился? Смотреть тяжело!

— Я знаю, — вздохнув, потупился Тимоша. — В том-то и дело, что…

Но физкультурник не дал ему договорить.

— А если знаешь, действуй!

— Хорошо, — сказал мальчик. — Я постараюсь.

— Завтра, да? А завтра скажешь «послезавтра»? — засмеялся физкультурник. — Нет, брат. Физкульт-привет! Не завтра, а сегодня! Не сегодня, а сейчас!.. Или ты упорно работаешь, каждая минута в дело — или физкульт-привет.

Орлиным взором, каким, наверное, главнокомандующие осматривали в старину поля будущих сражений, он окинул спортплощадку. Но взгляд физкультурника не смог остановиться ни на одном спортивном снаряде, потому что их не было!

— Ну что ж! — сказал физкультурник, ничуть не смутившись. — В таком случае ты сам показывай, что умеешь… Самый главный спортивный снаряд — это тело. И воля спортсмена. Давай!

— Прямо сейчас?

— Ну!

— Боюсь, что у меня не получится, — вздохнул Тимоша.

Но тут физкультурник решил сам проявить бойцовские качества и спортивный характер.

— Получится! — закричал он таким бодрым голосом, что не почувствовать уверенность в успехе было невозможно. — Не получится сейчас — получится через час! Не через час, так завтра! Послезавтра! Через месяц!.. Получится обязательно! В нашем деле главное — упорство! Давай!

Тимоша неловко разбежался, оттолкнулся и чуть-чуть взлетел.

— Молодец! Молодец! — подхлестнул его голос физкультурника. — Вот видишь! У тебя и способности, оказывается, имеются!

— Правда? — Тимоша воодушевился. — Я сегодня утром даже мог летать!

— И ещё сможешь! Сможешь!

— А я уж было верить перестал! — признался Тимоша. — Сначала получалось… И все видели: и Рекс, и Иван Карлыч, и Будильник, а потом сразу раз — и не получается…

— Получится! Получится! — ликовал физкультурник. — У тебя, скажу откровенно, есть способности. Но, — спортивный палец опять упёрся Тимоше в нос, — способных людей очень много… Способными хоть пруд пруди… А вот толк выходит из немногих! Остальным не хватает чего? Воли! Упорства!

— Я буду стараться! Ведь это такое счастье!.. Я как взлетел…

— Меньше эмоций! — остановил его физкультурник. — Честно говоря, скажу тебе, как мужчина мужчине: всё, что ты сейчас делал, в смысле техники прыжка — ни в какие ворота… Только не обижайся. А ты как думал? Раз-два, как птичка: захотел — полетел. Нет, брат! Всё не так просто. Разве это прыжок?

— Нет, — сказал Тимоша. — Я же не прыгал… Я пытался…

— А на что нам воля? А? — гаркнул физкультурник так, словно Тимоша был от него далеко-далеко. — Воля нам для того, чтобы овладеть техникой. У тебя же о технике прыжка никакого понятия!

— Это верно, — согласился мальчик, — но я не собирался прыгать…

— А ты соберись. Соберись! Вот как это делается!

Физкультурник схватил Тимошу крепкими руками.

— Где руки? Где ноги? Подбородок выше!

Он вертел Тимошины руки, ноги так, будто они были проволочные и физкультурнику нужно было из Тимошиных проволочных рук и ног изготовить скульптуру прыгуна.

— И вообще! Почему ты прыгал с места? — спрашивал он по ходу работы. — Такой прыжок уже сто лет в обед как отменён!

Полюбовавшись позой, в которую он установил Тимошу, физкультурник скомандовал:

— А ну! Пошёл!

Тимоша, болтая руками и ногами, как вертолёт, побежал, подпрыгнул и растянулся на гаревой дорожке.

— Не хныкать! Встал! Быстро! Собрался! Ещё раз! — кричал, подбадривая его, физкультурник.

И опять Тимоша встал. И опять он, вывернув руки и ноги, как полагалось по технике прыжка, по команде помчался мельницей-вертельницей, и опять тяжело ляпнулся носом в мокрый песок.

— Не расслабляться! Руки! Ноги! Голова!

И опять, и опять поднимался Тимоша и бухался на дорожку спортивной площадки.

Было даже странно, как такой невесомый мальчик, которого называют Одуванчиком, может шлёпаться на землю с таким шумом.

— Что, брат? — участливо спросил его физкультурник, когда мальчик совсем выдохся. — Тяжело? То-то. Это тебе не туда-сюда порхать. Ещё попробуешь?

Тимоша послушно ещё пару раз разбежался и снова грохнулся.

— Ну, хватит, — сказал физкультурник. — Устал? Вот то-то. Вот что значит отсутствие регулярных занятий. В спорте, брат, наскоком ничего не добьёшься. Значит, так: завтра в половине восьмого при любой погоде — сюда! Утренняя разминка. А после школы — на тренировку. Будем регулярно заниматься, и я тебе гарантирую: толк будет. И никаких болезней! Но только нужно заниматься делом, а не летать. Ну? Физкульт-привет!

Тимошина рука утонула в ладони физкультурника.

— «Мы — люди большого полёта! Крылатое племя людей…» — запел физкультурник, удаляясь спортивной походкой.

Мальчик печально посмотрел ему вслед и присел на лавочку отдышаться.

Глава тринадцатая
«Взвейтесь, соколы, орлами»

— Что-то здесь не то… — размышлял Тимоша, переводя дыхание. — Что-то не так! Он ведь учил меня прыгать, а мне же летать надо… Нет, не в том дело. Я же так ничего и не узнал про физические законы…

Надо сказать, что Тимоша, часто болея, смотрел по телевизору все передачи подряд, и конечно же «Очевидное — невероятное».

«Может, написать им письмо?» — думал Тимоша.

О, сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух,
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений — парадоксов друг, —

вспомнил он стихи, что звучали каждый раз в начале передачи и казались Тимоше такими же непонятными, как волшебные слова «крибле, крабле, бумс» или «крекс, пекс, фекс»…

После этих волшебных слов особенно интересно было слушать и смотреть фильмы о загадках природы, об открытиях и новых изобретениях, о которых говорил профессор Капица, ведущий передачу. «Вот он бы нашёл ответ, — думал мальчик. — Ещё бы, профессор Капица — физик».

И вдруг Тимоша понял.

— Физик! — закричал он. — Физик! А не физкультурник. Он про физические законы не знает. Прыжки — это же не физика, это — физкультура! Ах я лопух!

Страшный щелчок, будто электрический разряд, ударил мальчика в голову.

— Привет, лопух!

Тимоша обомлел. Перед ним стоял гроза малышей, наказание учителей, мучение участкового инспектора милиции четвероклассник Сашка Барабашкин, или попросту Барабан.

До чего же он был здоровенный! Издали его было можно принять даже за шестиклассника. Но стоило подойти поближе, увидеть его глупую ухмылку, услышать вечные «гы-гы», «ага» и «это», которыми он заменил весь великий и могучий русский язык, и возникало сомнение: да в самом ли деле он четвероклассник? Ему и в первый-то класс с такими мозгами рановато!

И вот эта ошибка природы надвинулась на Тимошу и закатила ему щелбана. Просто так, ни за что ни про что — для начала разговора.

Тимоша пытался вжаться в скамейку поглубже и в ожидании второго щелбана закрыл глаза.

— Гы! Гы! — засмеялся довольный Барабан. Он любил, когда его боялись.

Ещё он любил мороженое и конфеты. Он пожирал сласти в невероятных количествах, а поскольку денег ему не хватало, то он отнимал у первоклашек и второклассников пятаки и гривенники из тех денег, что им родители давали на завтраки и на кино. И те покорно отдавали, потому что у Барабана ручищи ого какие!.. А кулачищи… Лучше не вспоминать и не видеть!

Только один-единственный раз у Барабана вышла осечка. Когда нарвался он на крепкого Булкина. Булкин не зря занимался штангой и плаванием. Ни слова не говоря, двинул он Барабану натренированной рукою в глаз и тут же поднял такой крик, что отовсюду набежали родители, дружинники, милиция, даже пожарные приехали и заставили Барабашкина чуть не на коленях просить у Булкина прощения. С тех пор Барабан сам боялся Булкина. Стоило появиться старосте второго класса, как Барабан мгновенно испарялся, словно утренний туман перед лицом солнца.

Но сейчас на спортивной площадке не было ни Булкина, ни взрослых, и Барабан крепкими пальцами безжалостно исследовал Дунины карманы.

— Ага, — сказал он, убедившись, что, кроме засморканного комочка носового платка, в Дуниных карманах ничего нет.

«Вот сейчас бы взлететь! — думал Тимоша. — Умчаться подальше от этого ужасного Барабана. Как я хочу летать! Хочу летать!»

Но ничего похожего на ту мощную силу, что, словно океанская волна, вздымала и несла его сегодня утром, не возникало.

А крыльев не было и в помине.

За спиной у Тимоши была канава. Очень широкая канава. Здесь поперёк спортивной площадки строители прокладывали какие-то трубы.

Если бы собрать все силы и прыгнуть! Прыгнуть, как в начале занятий с физкультурником! Барабану такую канаву не одолеть. А ведь Тимоша всего полчаса назад прыгал, и легко прыгал, гораздо дальше!

Мальчик оглянулся, сделал шаг в сторону.

— Гы-гы, — засмеялся Барабан и огромной своей ручищей поймал конец Тимошиного шарфа. — Ага…

Тимоша заскрёб ногами, натянув шарф, словно поводок, но Барабан держал крепко! Не вырвешься.

Тут хлопнула дверь, и на балкон соседнего дома с гантелями в руках вышел Булкин.

«Вот оно, спасение!» — подумал Тимоша. Балкон был совсем рядом, на втором этаже, и Булкин не мог не видеть, что происходило на площадке.

Но вверх-вниз взлетали гантели, влево, вправо… И глаза Булкина почему-то всё время смотрели мимо Тимоши, мимо Барабана, словно их и не было.

— Ага! — засмеялся Барабан, не замечая Булкина и подтягивая Тимошу за концы шарфа поближе. — Ага!

Он ещё не придумал, что бы ему такое сделать с этим Дуней, и поэтому пока просто таскал его за шарф, играя, будто кошка с мышкой.

«Ну не кричать же «Помогите!» Стыдно… — сомневался Тимоша. — Но ведь могу я позвать товарища на помощь?! Булкин же мой товарищ! Он сильный, его Барабан боится… Он просто сейчас так занят своими гантелями, что ничего не видит вокруг!»

И Тимоша крикнул:

— Булкин! Булкин!

Барабан обеспокоенно закрутил головой и увидел Булкина. Тимошин вопль невозможно было не услышать. И нельзя было не глянуть вниз на площадку. И конечно, Булкин услышал! И глянул! И тут же скрылся в комнате!

«Сейчас он ка-ак выскочит! Вдвоём-то мы этому Барабану…» — надеялся Тимоша.

Но Булкин почему-то не выскакивал с боевым кличем из парадного, не бежал на выручку однокласснику.

«А… — догадался Тимоша. — Он, наверное, звонит по телефону в милицию… Ну зачем же… Мы бы и сами. Вдвоём-то!»

Возможно, эта же мысль пришла и в буйную голову Барабана. Он беспокойно озирался.

Но тут из раскрытой двери булкинского балкона грянул такой залихватский марш, что все воробьи, копошившиеся на газонах, тучей сорвались с места и помчались куда-то.

Взвейтесь, соколы, орлами! —

гремели бодрые голоса.

Полно горе горевать!

Под трубы и литавры марша Булкин вернулся на балкон, стал спиною к улице, чтобы ничто не отвлекало его от упражнений, и как ни в чём не бывало стал размахивать в такт музыке богатырскими гантелями.

«Предатель!» — оборвалось Тимошино сердце.

— Гы-гы! — засмеялся дубиноголовый Барабан. — Это!..

Он заботливо поправил на Дуне шарф и, отсчитав десять шагов, достал из кармана пластмассовую трубочку, промокашку и стал жевать ее, по-коровьи ворочая чугунной челюстью.

Тимоша был потрясён поведением Булкина и не сразу сообразил, что собирается делать Барабан. А тот тем временем не торопясь скатал шарик, прицелился и плюнул. Мокрый шарик пролетел у Тимошиного пылающего уха.

Он вздрогнул, невольно сжал кулаки.

— Э-э! — угрожающе сказал Барабан и показал кулак. Кулак этот даже издали выглядел тяжелее, чем булкинские гантели. Тимоша представил, как этим кулаком Барабан размахивается… Он даже зажмурился от страха!

Вторая пуля из мокрой промокашки пролетела мимо его головы.

«Ладно хоть, промокашкой, — подумал он. — Обидно, конечно, зато не больно! Да и что я могу? Барабан ведь вон какой здоровенный…»

И тут Тимоше показалось, что он видит фотографию дедушки-солдата. Того самого, который погиб на войне. На войне, где было, наверное, в сто раз страшнее и враг был посильнее какого-то Барабана…

Только на секунду мелькнуло перед Тимошей дедушкино лицо.

— Я же трус! Трус! — прошептал мальчик, сжимая кулаки, и покраснел от стыда так, словно его опустили в кипяток.

Третья промокашечная пуля угодила Дуне в лоб. И тогда он кинулся на обидчика.

Конечно, силы были не равны! Конечно, Дуня наткнулся на стопудовый кулак Барабана, как на стену. И упал! Но тут же поднялся и, закрыв глаза, молотя руками по воздуху, опять ринулся на врага.

Громкий вопль заставил его остановиться. Малыш на велосипеде, убегая от бабушки, заехал на спортплощадку. Он быстро сообразил, что тут неладно, и поднял тревогу. От детской площадки, размахивая вязанием, зонтиками и газетами, ринулись бабушки.

«Взвейтесь, соколы, орлами!» — гремел с булкинского балкона марш.

И под его воинственную музыку, выдвинув вперёд коляски с орущими внуками, развёрнутой боевой цепью наступали бабушки.

— Ах ты негодяй! Мы тебе покажем, как маленьких обижать! — доносились их крики.

Хоть и тугие мозги были у Барабана, но тут он сообразил быстро, на чей счёт эти слова и чем для него эта атака закончится.

Втянув голову в плечи, он рванул по гаревой дорожке не хуже чемпиона Олимпийских игр… И всё же перепало ему по могучей спине зонтиком, а пониже — вязальной спицей!

— Ах бедная девочка! — запричитали старушки над освобождённым Тимошей. — Что же ты нас раньше не позвала?

— Я мальчик, — сгорая от стыда, прошептал Тимоша. — Просто… Просто я слабак!

И две горячих слезы нечаянно выкатились из Тимошиных глаз.

Ни на кого не глядя, он прошёл между оторопевшими старушками, мимо колясок с младенцами и зашагал куда глаза глядят.

— На Булкина надеялся! Помощи ждал, — шептал Тимоша. — Трус… Трус и всё! Старушки спасли!.. Как девчонку, как маленького!..

Глава четырнадцатая
Разговор

Он шёл долго. Какие-то улицы, незнакомые дома проплывали мимо него. А он всё шагал и шагал.

«Всё это потому, что я Барабана боялся! Если бы не боялся, ни за что он бы меня не победил! Но я трус… А ещё дурак! — казнил себя Тимоша. — Физику с физкультурой спутал!»

Но самая страшная мысль была о том, что никогда, никогда он больше не взлетит туда, где синева, простор и облака.

— Неужели никогда? — повторял мальчик.

Незаметно он оказался в огромном парке, и большие деревья обступили его со всех сторон… В парке было сумрачно, на аллеях ни души.

«Ну вот, — подумал Тимоша. — Ещё, кажется, и заблудился! Всё один к одному!»

Он никогда не уходил так далеко от дома.

«Наверно, уже поздно! Дома волнуются!» — думал он.

Но в какой стороне его дом, куда идти, он не знал, а спросить было некого.

Сумерки сгустились из-за надвинувшихся низких серых туч. Закрапало.

«Теперь совсем расхвораюсь», — подумал Тимоша обречённо, бредя по тёмной аллее. Ветер вертел и гнал осенние листья.

«Как же я отсюда выберусь?»

Странное оцепенение, равнодушие охватило его. Ему захотелось лечь на кучу жёлтых листьев, лежать неподвижно и ни о чём не думать.

— Надо идти, — шептал он себе. — Ничего, куда-нибудь да выйду, нужно только идти всё время вперёд.

Далеко между стволами деревьев мелькнул просвет, и мальчик повернул в ту сторону.

Аллея закончилась. Впереди на площадке между вздыбленными глыбами горел огонь.

Языки пламени высвечивали золотые буквы на полированных огромных каменных плитах.

Мальчик протянул руки к огню. Огонь трепетал на ветру, будто шёлковый.

— Здравствуй, — услышал Тимоша. Ему показалось, что это прошелестело из огня.

— Здравствуйте! — ответил мальчик. Он нисколько не испугался, потому что голос был добрым и каким-то удивительно знакомым, точно Тимоша его уже много раз слышал. — А вы где? Кто вы?

— Я твой дедушка.

— Мой дедушка погиб на войне, — вздохнул Тимоша. — Обещал вернуться и не вернулся…

— Раз солдат обещал, он своё обещание выполнит! Это точно… — сказал голос. — И я тоже вернулся. Только уходил живым, а вернулся… Вечным огнём. Памятником…

И тут Тимоша сообразил, где находится. Ведь здесь, в центре города, у Вечного огня, Тимошу принимали в октябрята! Рядом с этими гранитными глыбами тогда он показался себе чуть больше муравья.

— Да ты не сомневайся… Я действительно твой дедушка. Вон, прочитай.

Огненный блик высветил среди других фамилий одну.

— Наша! Наша фамилия.

— А имя читай…

— Ти-мо-фей.

— Да… Тебя ведь в мою честь назвали. Ну что, поверил теперь?

— А разве памятники разговаривают? — усомнился мальчик.

— Памятники кричат. Только нам о пустяках говорить не положено. А у тебя, мне кажется, что-то стряслось. Верно, милый?

— Откуда вы знаете? — прошептал мальчик.

И он почувствовал, что глаза у него защипало.

— Ну-ну! — сказал голос — Полно горевать-то. Давай поговорим. Сюда многие с бедой приходят. Помогает.

— Я не могу, — вздохнул мальчик. — Я же вас не вижу.

— А ты меня вспомни! Вспомни. Я ведь в памяти твоей живу… Пока ты меня помнишь, я и жив.

Тимоша глянул в огонь и увидел, что там, по ту сторону огня, возникла знакомая фигура в ватнике, солдатских ботинках, в старой ушанке и широких штанах… Совсем как на фотографии над Тимошиной кроватью.

— Не горюй только, — сказал солдат Тимоше. — Справимся с твоей бедой. Как думаешь? Главное — не унывать.

— Да я ничего… — ответил мальчик. — Знаешь, я… летал… и…

— Ну, так это у тебя наследственное. — В голосе солдата прозвучала даже гордость. — Я тоже летал.

— Ты не думай, я без мотора…

— И я без мотора. Какие моторы — сорок первый год! Враги знаешь как напирали! — вздохнул солдат, присаживаясь к огню. — Земля стонала, а вода горела. Меня тогда контузило. Крепко контузило! Я слух потерял. Вдруг слышу: с того берега реки, где наши оставались, меня раненые зовут. Кто шёпотом, а кто и совсем молча: «Санитара! Санитара…» Ну я к ним и полетел!

— Значит… у тебя крылья выросли?.. Крылья?

— Выходит, что так, — пожал плечами солдат. — Наверно.

— Но ведь этого не может быть! — закричал Тимоша. — Люди по законам физики летать не могут… И крыльев у них нет…

— Да я вроде — по законам-то физики, контуженный, да в грохоте, да под бомбёжкой — никак не мог услыхать наших ребят. Никак не мог, а ведь услыхал?

— Да как же это может быть?.. Один раз на салюте рядом со мной пушка как выстрелила! Так я сразу оглох! И ничего не слышал.

— И я, внучек, ничего не слышал. Я почувствовал. Сердцем услышал. У сердца свои законы!

— Они что, не открытые ещё?

— Как не открыты! Сколько люди на земле живут, столько и открытий. Каждый человек их для себя сам открыть должен.

— А если не откроет? — спросил Тимоша.

— Плохо его дело! — сказал солдат. — Не открыл, не постарался, не послушал своего сердца, — стало быть, зря на свете жизнь прожил! Такого человека узнать легко: его все сторонятся. Говорят, сердце у него слепое. Бескрылое! Всем с ним беда, и самому ему плохо.

— Да нету у человека никаких крыльев, — сказал Тимоша.

— Это почему же ты так решил? — удивился дед.

— Их же никто не видит!

— Ну! — улыбнулся солдат. — Это ещё не всё! Ты же чувствуешь, — значит, они есть. Я, например, реку-то перелетел — на крыльях! Больше никакой возможности не было. А ты говоришь — нету.

— Но никто не верит, что они у меня есть!

— Увидят твой полёт — поверят.

Тимоша вздохнул и опустил голову.

Дождь прекратился. Редкие капли падали в лужи, и по гладкой поверхности раскатывались широкие круги.

Тимоша подвинулся к огню поближе. Его знобило. Не то от сырости, не то от мысли, что он больше никогда не полетит.

— Дедушка, а откуда берутся крылья?

— Крылья-то? — хитро прищурился солдат. — Я так понимаю: крылья — штука особая. Потому их мало кто и видит. На обыкновенный-то взгляд их вроде и нет, они себя в деле являют… Вот и смекай: откуда они?

— Откуда? — не понял Тимоша.

— Не догадался?

Солдат положил широкую ладонь на Тимошину макушку, и рука эта оказалась такой тёплой и ласковой, что от неё по всему телу мальчика разлился ровный жар. Тимоша перестал дрожать.

— Не догадался, — сознался мальчик.

— Ну, например, работают два плотника. Дом строят. Один топориком тяп-ляп да всё на часы поглядывает, скоро ли ему на обед идти. А другой брёвна кладёт, как песню ведёт. Ему и обед не во вкус: всё назад к топору бежать норовит. Он и ночью на самой мягкой перине ворочается: о работе размышляет. Как бы посноровистей да получше сделать… Так что ему спать не даёт?

— Крылья?

— Они! Нет от них покоя. Но есть счастье. Потому как крылья эти — талант!

— Какой талант? — не понял Тимоша.

— У каждого свой. Кто песни петь мастер, кто сады сажать, кто лечить, кто учить. У каждого свои крылья.

Голова у Тимоши клонилась всё ниже.

— Дедушка, — прошептал он совсем тихо, — а я сегодня потерял свои крылья. Утром ещё были. Никто мне только не поверил. А были! Но теперь я уже и сам не верю, что смогу летать.

— Вот это беда так беда, — загоревал солдат. — Последнее дело, когда человек себе верить перестаёт. Это беда нешуточная.

— Что же… — спросил Тимоша, сдерживая слёзы, потому что это и был самый главный вопрос. — Как же я теперь жить буду?

— Да жить-то живут! И я на своём веку повидал, и ты ещё увидишь, как люди своих крыльев пугаются, — задумчиво сказал солдат. — Бескрылым-то жить — оно даже спокойнее. Но только смотришь, вроде у них всё есть: и удача, и покой. А они томятся, хлопочут, места себе не найдут. Потому как счастья нет! Несчастные они, те, что от полёта отказались. Бескрылые-то.

— И я? Я тоже буду несчастным? — прошептал Тимоша.

— Да что ты! Да лучше мне сто раз в том бою погибать, чем о таком думать, — вздохнул солдат, обнимая Тимошу за плечи. — Не можешь ты быть несчастным! Не должен!

— Да как же, если крыльев-то больше не будет! — заплакал Тимоша.

— Не реви! — сказал солдат. — Я-то у тебя на что? Давай вместе думать, как беде помочь.

— Может, упражнения есть какие? — подсказал мальчик. — Чтобы снова они выросли. Гимнастика лечебная?

Солдат засмеялся.

— Гимнастика, говоришь? Лечебная?

Тёплой ладонью он вытер слёзы с Тимошиных щёк.

— Вот что я тебе скажу: те, что бескрылыми становились, сами этого хотели! Им крылья были в тягость. А ты без крыльев томишься. Тебе без них жизнь не мила. Да и пропали-то они, можно сказать, не по твоей воле. Стало быть, надежда есть… Наш старшина, бывало, уж в какие переделки мы ни попадали, а всё приговаривал: «Не горюй, ребята. Живы, — значит, всё впереди!» Вот так, милый…

— Что же мне делать?

— Думать, — сказал солдат твёрдо. — Думать. С этого всякое дело начинается.

— А как?

— Что «как»?

— Думать-то?

— Это верно. Думать, брат, тоже надо уметь. А чтобы уметь, надо сперва научиться. Давай мы с тобой сначала вдвоём думать будем.

Солдат опустился на плиту и прикрыл Тимошу полою своего старого ватника.

— Упражнений, конечно, чтобы крылья выросли, нет, это тебе не мускулатура, а вот средство, чтобы они опять явились, должно быть!

— Какое средство? Лекарство, что ли? — не понял Тимоша.

— Да вроде того… Чудо.

— А… — разочарованно протянул мальчик. — Чудес не бывает…

— Как «не бывает»! — укоризненно сказал солдат. — Ты же сам летал, а такое говоришь.

— Это другое дело…

— Да вовсе не другое! И подвиг — чудо, и талант — чудо… Открытие любое — чудо! А ты говоришь — не бывает. Мы о другом давай будем думать: как оно, чудо это, получается? Вот у тебя, к примеру, когда крылья появились? — спросил солдат.

— Я Рекса, то есть чижика, летать учил. Чижику помогал. Он, дедушка, представляешь, инкубаторский. Без родителей… Его ни петь, ни летать не учили… Какая ж без этого птица? Вот я и…

— Вот и выходит… — задумчиво протянул солдат. — А я раненых вытаскивал. Вот ведь какая штука получается… Смекаешь?

— Нет, — честно признался Тимоша.

— Неужто не ясно, — удивился солдат. — Ведь как просто. Любой талант является, когда он другим на пользу служит!

— Понял! — обрадовался Тимоша. — Понял! Крылья тогда вырастают, когда другому нужен, когда на помощь спешишь.

— Точно! — засмеялся солдат. — А ты говорил, что думать не умеешь. Вот и соображай: чтобы крылья вернулись, нужно, чтобы тебя позвали…

— Кто?

— Тот, кто в беде оказался.

— Да… — грустно сказал Тимоша. — Разве узнаешь, кому помощь нужна?

— Это ты верно говоришь…

Солдат помолчал, сдвинул на затылок старую ушанку со звёздочкой.

— Настоящее горе чужого глаза сторонится, настоящая беда от людей глубоко хоронится. А ты сердцем старайся услышать. Человек в беде-то, может, и молчит, но душа-то у него кричит! А доброе сердце на тот крик отзывается. Понял?

— Да, — сказал Тимоша.

— Ну вот и ладно.

Солдат поднялся, поправил шапку.

— Что бы ни стряслось, какое бы горе тебе ни встретилось, помни, милый: мир добром стоит, а добро людьми делается.

Он потуже застегнул потрёпанный брезентовый солдатский ремень.

— Ступай, родной, не теряй времени. Помощь, она всегда требуется.

— Спасибо. Спасибо тебе, дедушка, — сказал мальчик.

— За что, милый ты мой?

— За то, что ты мне помог.

— Так ведь я на то и есть, чтобы в трудную минуту ко мне, к нам, то есть к тем, кто раньше тебя жил, обращаться. Ты только помни… Помни, что я… Что все мы всегда с тобой… Согрелся? Ну, ступай. Ступай, родной…

Солдат отступил назад, махнул рукой и словно слился с огнём, гранитом, с золотыми буквами имён…

Огонь трепетал на ветру, как шёлковый…

Глава пятнадцатая
«Давайте, я вас спасу!»

«Вот помогу кому-нибудь, — может, крылья и появятся?» — повторял про себя Тимоша, и душа его наполнялась надеждой.

Но кому нужна помощь? Вот уже почти два часа кружил мальчишка по городу, и никто не просил его помочь.

Туча вылила на город весь дождь и уплыла в сторону моря. Но светлее не стало. Осеннее небо нависло так низко, что едва не касалось крыш. Всё вокруг было мокрым: асфальт, зонтики в руках прохожих, что возвращались в этот час с работы, блестели мокрыми боками автобусы. Казалось, сам воздух наполовину из воды.

Тимоша вышел к реке. Благодаря этой реке город был знаменит на весь мир. Реку сковывали гранитные набережные, широкие железные мосты выгибали над ней спины. Короткими летними ночами мосты словно взмахивали крыльями и под ними проплывали многотонные баржи и многопалубные теплоходы. Днём по реке скользили яхты, работяги буксиры волокли плоты. В праздники в её водах отражались военные корабли и огни салютов. В неё, как в тёмное зеркало, смотрелись старинные фонари и дворцы, что выстроились на набережных.

Все в городе любили реку. И Тимоша тоже. Весной он специально приезжал к ней, чтобы посмотреть, как плывут по синей воде белые льдины и катаются на них чайки да вороны. Летом не было для мальчика большей радости, чем проплыть на речном трамвайчике мимо садов и парков, мимо старинных чугунных оград.

Иногда река сердилась, надувалась и перехлёстывала пенистыми волнами через каменные парапеты! И тогда машины катили по залитым водою улицам и поднимали буруны, как настоящие морские катера. Вода выплёскивалась из люков, растекалась по садам и паркам, вламывалась в подвалы. А в старинной крепости на острове посреди реки начинала тревожно палить пушка! Так с давних времён в городе объявляли тревогу.

Тревогу объявляли и по радио, и по телевидению. Специальные отряды по борьбе с наводнениями готовились отразить нападение разбушевавшейся реки.

И хотя Тимоша жил в новом районе, далеко от реки, и никогда наводнения не видел, но он легко мог представить себя в оранжевом спасательном жилете, с длинным багром в руках, на носу быстроходного катера, спешащего среди растрёпанных тёмных волн спасать утопающих!

Нет, он не хотел наводнения! Он понимал, что это бедствие, что оказаться в такое время в воде — несчастье. Но ему так хотелось кого-нибудь спасти!

Мальчик облокотился о холодный гранит парапета. Прямо внизу широкая река медленно накатывала чёрные волны на длинный песчаный пляж. Здесь, укрытые от холодного ветра высокой набережной, чуть ли не круглый год обитали загорающие.

Но сейчас о том, чтобы раздеться или хотя бы размотать тёплый шарф, было страшно даже подумать! Тимоша представил себя в свинцовой воде, и его пробрала дрожь!

— Нет, — вздохнул он, — не получится из меня спасатель! Я и плавать-то умею только в ванне на резиновом крокодиле.

Он уже собрался уходить, и вдруг… Мальчик глазам не поверил! Там, в тёмных волнах, мелькали руки и прыгала, то исчезая, то появляясь, голова!

— Человек тонет! — Тимоша заметался по набережной.

Броситься в воду? Но тогда спасать придётся его самого! Позвать людей? Но поблизости никого не было! Спасательный круг! Он точно помнил, что около моста на специальном щите висит огромное бело-красное колесо.

Со всех ног бросился Тимоша к мосту. Еще издали он увидел и голубой с белым щит, и красную баранку круга на нём, и написанный люминесцентными красками плакат: «Спасти человека — благородный поступок!».

Под этой надписью было много-много небольших картинок, поясняющих, как этот поступок совершить, но у Тимоши не было времени их рассматривать.

Он подпрыгнул, пытаясь снять огромный, как колесо КамАЗа, круг, и увидел, что тот обмотан цепью, а цепь заперта на большой висячий замок, около которого надпись мелкими буковками: «Ключ в ДНД».

— Какое ещё ДНД? Человек же тонет!!! — простонал Тимоша.

Он оглянулся. В волнах реки больше ничего не мелькало. Не помня себя мальчик вскарабкался на парапет. Хотел крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, но даже голос у него пропал. Он взмахнул руками, примериваясь прыгнуть как можно дальше в тёмную злую воду… Но увидел вдруг, что голова прыгает уже совсем недалеко от берега…

«Тут неглубоко! — соображал мальчик. — Я забегу в воду и подам шарф! Наконец-то и этот шарф пригодился».

Тимоша ринулся к воде, на ходу разматывая колючие шерстяные витки.

Из воды навстречу ему, как дядька Черномор, поднимался «утопающий». С молодецких усов, как с весенних сосулек, бежала вода, бравый живот мерно колыхался в такт его богатырской поступи.

— Ух ты! Эх ты! — Дядька запрыгал на одной ноге, вытрясая из уха воду.

— Ай-яй-яй-яй! — Он бодро семенил по берегу, растираясь махровым полотенцем.

— Вот! — сказал он, увидев Тимошу. — Рекомендую! Исключительно, замечательно, прекрасно! Зимой хуже, зимой прорубь, заплыв исключён. А в проруби не то, совершенно, буквально не то. Окунёшься — и привет! Категорически не то! А сейчас — замечательно! — И он тяжёлой рысью пустился по берегу.

«Морж»! — облегчённо вздохнул Тимоша. — Хорош бы я был со спасательным кругом!»

Он посмотрел вслед резво бегущему «моржу». На такой широкой спине, пожалуй, легко уместился бы Тимоша вместе со своей школьной партой.

— Хорошо ещё, что я ему не кричал: «Давайте, я вас спасу!» — засмеялся он.

Ему было нисколько не обидно. Он был рад, что человек купался, а не тонул.

«Это просто исключительно-замечательно-прекрасно! — бодро сказал сам себе Тимоша. — А ведь я чуть было с парапета в воду не сиганул! Честное слово! Хотя было страшно! Значит… значит, я не трус? Я же по-настоящему почти что прыгнул!»

— Я не трус! — крикнул он, но тут же замолчал. — Разве об этом кричат? Не трус — и хорошо! Чего тут хвастать! Вот было бы здорово, если бы дедушка об этом узнал! А может, он знает?

Глава шестнадцатая
Печальные колокольчики

Тимоша брёл вдоль набережной и внезапно услышал тихую грустную мелодию. Её словно бы вызванивали колокольчики, вроде позывных радиостанции «Маяк».

Он оглянулся. Вдоль всей набережной тянулся парк, но в парке никого не было видно. Откуда слышится музыка? Мальчик поискал глазами серебряные колокола репродукторов, что по праздникам сотрясают улицы музыкой. Но парк этот был самый старый в городе, и развесить на столетних дубах громкоговорители просто никто не решился.

«Может быть, это листья?» — подумал мальчик, идя по аллее и глядя, как они, медленно кружась, падают на тёмную землю: жёлтые, оранжевые, багряные, пламенные…

Нет, листья падали совсем тихо. Их полёт даже как будто усиливал осеннюю тишину парка. Торжественно поднимались величественные чернобархатные стволы, кое-где тронутые зелёным мхом. Будто облаками покрывали их золотые кроны, и оттуда, с высоты, падали и падали невесомые листья.

Лебедь плыл по холодной глади пруда так тихо, что она была неподвижна. Ни одна даже самая маленькая волна не морщила жёлто-чёрную поверхность воды.

Тимоша пошёл по аллее, сгребая ногами груды листьев. Мелодия колокольчиков почему-то стала затихать. Он прислушался, потом вернулся обратно — музыка зазвучала вновь.

Тимоша заткнул уши пальцами — музыка не прекратилась.

«Что же это? — подумал мальчик. — Может, это во мне звенит? Но почему же тогда то затихает, то усиливается… А может быть… Может быть, я её слышу сердцем?»

Он бросился бежать по аллее к пруду — мелодия потерялась. Белый лебедь, только что вылезший из воды покормиться у своего домика, похожего на собачью будку, недовольно покосился на мальчика. Он знал, что на берегу некрасив и неуклюж, и не любил, когда его кто-то видел. Но Тимоше было не до лебедя. Он кружил по дорожкам, стараясь найти, откуда слышалась грустная мелодия. На полянке, куда сбегались дорожки, печальные колокольчики зазвенели громче.

Мальчик прислушался, определил направление и побежал напрямик, по мокрой траве, сбрасывая себе на голову с мокрых кустов потоки воды… Холодные струйки текли за воротник, но он не обращал внимания. Длинный шарф его намок, размотался и волочился сзади, тяжёлый, как пожарный шланг.

Тимоша выбежал на окраину парка, к набережной, и внезапно остановился: грустная мелодия звучала будто совсем рядом.

На скамейке он увидел девочку в красном пальто и резиновых ботах, которые блестели, как маленькие автомобили. Девочка прижимала к себе большую чёрную папку. На папке была вытиснена лира, а под ней иностранными буквами написано волшебное слово: Музикус.

Но самое удивительное — шея девочки была в несколько слоев обмотана таким же огромным, как у Тимоши, шарфом.

Колокольчики вызванивали так печально, что у Тимоши просто сердце разрывалось от сочувствия. Девочка обернулась и увидела его, запыхавшегося, мокрого. Музыка прекратилась.

— Ты чего? — спросил Дуня, присаживаясь на край скамейки.

— Ничего, — ответила девочка.

— Как это — ничего! Я же слышу!

— Ничего ты не можешь слышать, — сказала девочка.

И Тимоше показалось, что это не она сказала, а пролетающий мимо жёлтый лист.

— Как это — не могу! От тебя была музыка! Я же точно слышал!

— Ничего ты не мог слышать, — сказала девочка. — Меня теперь никто не может услышать.

— Почему это?

— Голос пропал, — ответила девочка.

Тимоша внимательно посмотрел на неё, но всё равно не мог понять, она говорит или нет. Нижнюю часть лица её закрывал толстый шарф.

«Но ведь я её понимаю, — значит, говорит», — подумал Тимоша.

— Как это — голос пропал? — спросил он вслух.

— Так. Совсем. Раньше был, а теперь пропал. Раньше его слышали все, а теперь ни звука…

— Но я же слышу! — поразился Тимоша. — Я прекрасно тебя слышу.

— Этого не может быть, — ответила девочка. — Теперь меня никто не слышит. Я даже сама себя не слышу.

— А! — сказал Тимоша. — Вот мне тоже говорили: «Не может быть, не может быть…» А я, дурак, поверил… И теперь всё!..

— Что «всё»?

— Не летаю больше! Раньше летал, а теперь разучился.

— Как это ты летал? — спросила девочка.

— Это… Просто! Хочешь летать — и летишь… Делаешься лёгкий-лёгкий. Шагнул — и сразу вверх… а потом над крышами, над улицами… в синеву, простор и ветер… — попытался рассказать Тимоша, но понял, что рассказать невозможно. — Вот, — сказал он грустно. — Даже рассказать не могу. Ты поняла что-нибудь?

— Поняла, — спокойно ответила девочка. — Летать — это, наверное, как петь!

«Нет, — подумал Тимоша. — Я иногда пою с Иваном Карлычем, но это не то. Разве можно сравнить это с полётом!»

Они пошли с девочкой по аллее, вышли к набережной, где от реки поднимался белый осенний туман. Он наползал на гранитные берега, поднимался выше и плыл между чёрными влажными стволами деревьев, накрывал опавшие листья, повисал на ветвях кустов.

…Мальчик и девочка шли в тумане, как в облаке. Деревья осыпали их мелким, почти невидимым серебряным дождём. Листья плавно опускались на воду реки, и река несла их на свинцовых осенних волнах к морю, как маленькие разноцветные корабли.

— Раньше, когда я пела, надо мной загоралась широкая разноцветная радуга, а над ней было такое синее небо, и простор, и белые облака… А мне казалось, что я состою из одного голоса. И могу голосом доставать до звёзд.

«Ух ты! — подумал Тимоша. — Так я петь не умею».

— Похоже, я когда летел, у меня такое же было, — сказал он девочке.

— Конечно, похоже, — ответила она. — Потому что это — счастье. Вот моя бабушка, которая в деревне живёт, вышивает так и плетёт кружева… И у неё на кружевах — синева, простор и ветер… Она мне и сказала, что это — счастье… А испытать его способен только тот, кто умеет что-то делать лучше других, как никто до него не умел…

Девочка опустила голову.

— Этим летом бабушка собиралась сплести кружевную радугу. Я должна была ей петь, а она бы плела… Но теперь всё пропало.

— Что пропало? — спросил Тимоша.

— Я же сказала: голос пропал. Я пела, у нас в музыкальной школе на концерте. И у всех были такие радостные и добрые лица. И надо мной загорелась радуга. Но вдруг один мальчик вынул пластмассовую трубочку и плюнул в радугу… И она сразу погасла.

— Эх! — Тимоша сжал кулаки. — А я бы ему!..

— А что толку… — печально сказала девочка. — Радуги всё равно больше нет… — Она помолчала и добавила: — А этого мальчишку пожалеть надо.

— За что это? — хмыкнул Тимоша.

— Да ведь он же плеваться стал от скуки. А скучал потому, что ничего не видел и не слышал. Ведь радугу-то видели не все, кто сидел на концерте, а только те, кто музыку чувствует. А этот совсем, считай, калека — слепой да глухой… Вот он и плевался.

— Всё равно. Надо бы ему крепко наподдать. Не понимает, так учился бы, старался, а то ишь расплевался! — сказал Тимоша. — Жалеть его ещё! За что? За то, что он радугу погасил? У меня вот тоже был такой случай… — И Тимоша хотел рассказать девочке про Барабашкина, но подумал и не стал. Не мужское это дело — про неприятности рассказывать. — Ничего, — сказал он. — Я тут с одним физкультурником познакомился, и он обещал со мной заниматься. Вот я стану сильным — тогда посмотрим…

— А я, наверно, стану деревом, — сказала девочка.

— Как это? — не понял Тимоша.

— Мне теперь все говорят и в школе, и дома: «Ты как плакучая ива». Вот я и стану плакучей ивой. Деревья ведь тоже поют, хоть их и не слышно.

— Как это — не слышно? Очень даже слышно, — сказал Тимоша. — Один раз мы с Иваном Карлычем гуляли в лесу, и я слышал, как сосны пели старую морскую песню. А берёзы пели про деревню.

— А маленькие клёны, — сказала девочка, — маленькие клёны всегда хлопают листочками, как в ладоши.

— Угу! — подтвердил Тимоша. Хотя, честно говоря, он только что всё это выдумал, чтобы утешить девочку. На всякий случай он сейчас прислушался, но деревья, обступившие их со всех сторон, молчали…

— Они сейчас молчат, — сказала девочка, точно прочитав Тимошины мысли. — Они нас слушают.

— Знаешь что… — предложил Тимоша. — А давай, ты попробуешь спеть. Я услышу. Споёшь?

— Нет! — покачала головой девочка. — У меня ничего не получится. У нас в музыкальной школе сегодня вечером концерт. Я должна была петь… Но все уже знают, что у меня пропал голос…

— Постой! Мало ли что знают! А ты приди! И запоёшь!

— Запою, да никто не услышит…

— Я услышу! — заторопился Тимоша. — Я приду и сяду в зрительном зале, и у тебя всё обязательно получится!

— Ты один так думаешь. А зрительный зал большой. Все как засвистят! Зашикают… — сказала девочка печально. — Один человек не зритель…

— А я приду не один, — придумал Тимоша. — Я с друзьями приду! Они у меня знаешь какие музыкальные! Ого! Рекс один чего стоит! Так исполняет!.. А Иван Карлыч?! Да его пра-пра-пра-(и так далее) дедушке сам композитор Бетховен песню написал!

— Правда? — ахнула девочка.

— Правда! Ты иди на концерт, готовься, а я мигом за ними сбегаю!

— Спасибо тебе, — сказала девочка, — но только всё равно ничего не получится. Только я выйду на сцену, как мальчишки начнут смеяться.

— Да что же это такое! — возмутился Тимоша. — Что же ты раньше времени-то в плакучую иву превращаешься?!

Он схватил девочку за руку.

— Слушай, а как тебя зовут?

— Катя, — еле слышно ответила она.

— Ах ты, Катя, Катерина… — вдруг неожиданно для себя лихим голосом пропел Тимоша. — А меня — Тимофей. В переводе это означает «простодушный», но я бы о себе этого не сказал! Показывай, где твоя музыкальная. — Он потянул Катю за руку.

Вот они перебежали горбатый гранитный мост, помчались по короткой улице с разными старинными домами, где балконы поддерживали бородатые дядьки с такими же мощными бицепсами, как у Тимошиного знакомого физкультурника.

У дверей дома, похожего на пианино и на торт одновременно, где среди всякой лепнины и завитушек не сразу и разглядишь вывеску: «Детская музыкальная школа», они остановились.

— Ну! — сказал Тимоша. — Давай, лети! Готовься и не волнуйся. А я сейчас! Мы скоро придём. Всё будет хорошо. И мы все будем с тобой рядом.

Катя послушно открыла тяжёлую высоченную дверь и шагнула через порог.

— Только ты, пожалуйста… Пожалуйста… — прошептала вдруг девочка хрипловатым, совсем не колокольчиковым голосом и схватила Тимошину руку своей холодной и мокрой, словно утопающий соломинку… — Ты приходи! Начало в полвосьмого.

— Да, я совсем скоро, — ответил мальчик.

Глава предпоследняя
«Ну! Давай! Давай!»

— Ты что, воще? — набросился на Тимошу Чижик, когда мальчик ввалился в квартиру. — Ну ты даёшь! Этот, железный, от волнения почти что не тикает. А тот воще… у него сердце слабое.

В квартире густо пахло валерьянкой.

— Как мы тут переволновались! — звякнул Будильник. — Ты же пропал на несколько часов!..

— Он жив! Он жив! Наш мальчик! Жив — это главное! — сказал слабым голосом Иван Карлыч. Он стянул мокрое полотенце со лба и водрузил на нос пенсне.

— Простите меня, что я заставил вас волноваться, — сказал Тимоша.

— Мог бы и позвонить, — звякнул Будильник. — Есть такое изобретение — телефон называется. Не слыхал?

— Только об себе и думает! — бурчал Чижик. — А эти тут из-за него… Вот бы тебя за такое да в инкубатор!..

— Господи! Весь мокрый! Холодный, — причитал Иван Карлыч, стаскивая с Тимоши куртку. — Немедленно в постель! Горчичники к ногам! Две таблетки аспирина внутрь и компресс на шею! — скомандовал он прежним твёрдым голосом.

— Нет! — решительно сказал Тимоша, — Горло у меня не болит, ангина прошла. Сейчас нам лететь надо!

— Куда? — ахнул Иван Карлыч. — Ты же целый день ничего не ел! У нас молочный суп киснет…

— Нужно лететь, иначе случится беда…

— Какая беда? — забренчал Будильник.

— Что с тобой опять стряслось? — забеспокоился Сурок.

— Не со мной, а с одним человеком. С Катей. Я потом всё объясню. По дороге, — принялся рассказывать Тимоша, торопливо вытаскивая из шкафа новый костюм, белую парадную рубашку, коробку с ботинками. — Собирайтесь! Все собирайтесь! Мы должны успеть на концерт!

Иван Карлыч кинулся чистить зубы и примерять галстуки.

Рекс скрылся в своей клетке и так завозился там, что картинки с мотоциклами стали отклеиваться сами собой. Будильник схватил суконку и стал яростно надраивать звонок.

— Скорее! Скорее! — торопил Тимоша.

— О господи, какая спешка, — пыхтел Иван Карлыч, причёсываясь перед зеркалом.

— Во даём! Во даём! — приговаривал Чижик, в бешеном темпе меняя футболки с тиграми на футболки с каратистами и автомобилистами. Наконец он так запутался в цепях и цепочках, что Будильнику пришлось перекусывать их кусачками.

Когда они выкатились из лифта и прибежали на автобусную остановку, на циферблате Будильника было уже без четверти семь.

— Опаздываем! Опаздываем! — притоптывал от нетерпения Тимоша.

Чижик в волнении бегал по троллейбусным проводам.

Редкие машины проносились мимо них, обдавая водяной пылью и мокрым ветром, а ни троллейбуса, ни автобуса всё ещё не было.

И тут Тимоша опять услышал, как тогда, в парке, далёкую грустную мелодию колокольчиков.

— Опаздываем! Опаздываем! — застонал он.

— Мальчик мой! — Иван Карлыч решительно закрыл свой зонтик с гнутой бамбуковой ручкой. — Если от этого зависит судьба человека, тебе нужно лететь!

— Но я разучился! — простонал Тимоша.

— Что значит «разучился»? — сказал Будильник. — Разве можно, например, разучиться плавать или ездить на велосипеде, если ты уже однажды умел это делать?

— Ты попробуй! — закричал Чижик.

— Попробуй, мой мальчик! Ну же, — подбадривал его Иван Карлыч.

Печальные колокольчики вызванивали тревогу, и каждый звук отдавался болью в Тимошином сердце.

— Боюсь! — шептал мальчик. — Боюсь.

И тут рядом с Тимошей, никем не видимый, возник солдат. Шапка сбилась ему на ухо, ватник расстегнулся, и под ним была видна насквозь мокрая от пота гимнастёрка.

— Давай, милый! Пробуй!

Он подхватил Тимошу под мышки и побежал, бухая стопудовыми солдатскими ботинками.

— Давай, родной! Давай! Получится!

Натужившись, он перехватил мальчика под локти и рывком поднял над головой.

— Ну! Давай! Ещё чуть-чуть…

И вдруг Тимоша почувствовал, что неведомая сила, как тогда, утром, поднялась в нём и вытолкнула в небо. Стремительно и легко он взвился над домами, описал круг и спустился в ущелье улицы, где, задрав голову, стояли Будильник и Сурок. А дедушка-солдат, видимый только мальчику, раскинул руки, словно поддерживал его, Тимошу, в небе…

— Молодец! — услышал Тимоша. — Лети, мой мальчик. Это у тебя наследственное!

Тимоша помахал рукой и полетел к центру города. Чижик пристроился за ним, как самолёт-истребитель вслед за ведущим…

Иван Карлыч проводил Тимошу глазами.

— Полетел! — Он растроганно высморкался в большой платок с кружевами. — Какое счастье! Наш мальчик опять может летать!

— Я всегда, всегда в него верил! — победно звенел Будильник, когда они вернулись домой.

— Он у нас замечательный! — говорил Иван Карлыч. — По первому зову бросился на помощь.

— Да, вот только про нас забыл, — грустно вздохнул Будильник.

— Что же в этом ужасного? — сказал Иван Карлыч. — У него там новые друзья, его ровесники. Всё абсолютно естественно. Что ему делать со старым облезлым Сурком?..

— И старым Будильником, которого сделали из отходов машиностроения ещё в первую пятилетку! — подхватил ему в тон Будильник.

— Давай-ка лучше заварим чайку! — предложил Иван Карлыч. — Мне прислали замечательной степной травы душицы, положим её в чайник для запаха. Только я сначала приму валидол… Столько волнений сегодня!..

Но не успели они поставить чайник на газ — б-б-бах-х-х! ба-бах! Что-то заколотилось в стекло балконной двери.

Оба кинулись открывать дверь.

— Рекс! — оторопел Иван Карлыч. — Вернулся? Почему?

— Нипочему! — ответил Чижик, вытирая мокрые лапы о ковёр. — Нипочему, и всё! Они там будут музыку слушать, а вы тут одни… Лучше я с вами.

— Но там же будет концерт классической музыки! — заволновался Сурок. — Рекс, тебе просто необходимо послушать!

— Всем необходимо! — расчирикался Чижик. — Этому необходимо девчонку спасать, мне необходимо музыку слушать!.. А вы тут… Они там будут веселиться, а вы тут одни… И никакого мне концерта не надо! Я, может, это… чаю хочу! Во!

И он вздёрнул свой носишко к потолку.

Будильник поставил перед ним на стол самую большую и красивую чашку.

— Рекс! — торжественным голосом сказал Иван Карлыч. — С завтрашнего дня начинаем регулярные занятия музыкой! С завтрашнего дня мы начинаем учить гаммы.

— Гаммы так гаммы! — шмыгнул носом Чижик.

— Рекс! Я обещаю вам, — снимая пенсне, сказал Иван Карлыч, — вы будете настоящим музыкантом.

— Я вам буду помогать! — сказал Будильник. — Я могу отсчитывать такты, как метроном.

Но тут распахнулась балконная дверь и в комнату влетел румяный, запыхавшийся Тимоша.

— Ну что же вы тут! — закричал он. — Здрасте! Я там для вас места занял, а вы тут чаи распиваете.

— Ур-р-ра! — затрезвонил Будильник. — Я знал, что ты вернёшься. Знал!

— Рекс! — скомандовал Тимоша. — Бери Будильника. Ивана Карлыча я беру на себя…

— Стоит ли! — забормотал Сурок. — Я такой тяжёлый старый…

— Ты что, воще? — зачирикал Чижик. — Куда мы без тебя! Тоже придумал: «старый»! Никакой ты не старый!

— От всей этой кутерьмы у меня голова идёт кругом, — сказал Иван Карлыч. — Ой, что это со мной происходит? Ой, взлетаю. Ой, батюшки!

И он плавно, как солидный воздушный шарик, поднялся под потолок.

— Вперёд! — скомандовал Тимоша.

Рекс вместе с Будильником нулей вылетел в окно. За ними, торжественно покачиваясь, выплыл Иван Карлыч.

Тимоша заглянул в свою комнату. Дедушкин портрет висел на своём обычном месте. И дедушка-солдат всё так же стоял в растоптанных ботинках, в обмотках, с тяжёлой санитарной сумкой на боку. Вот только под ватником виднелась потемневшая от пота и дождя гимнастёрка.

— Спасибо, — сказал Тимоша, дотрагиваясь до стекла. И ему показалось, что дедушка улыбнулся в ответ. А может быть, в стекле отразилось Тимошино лицо? Ведь он был так похож на своего дедушку.

Глава заключительная
«Синева, простор и облака…»

Известный всему району бандит и ворюга кот Епильдифор стащил у рыболова-любителя целую связку рыбы, которая вялилась на балконе. Связка была внушительная, и Епильдифор помучился, пока заволок её на крышу, неподалёку от водосточной трубы. Здесь он обычно отдыхал или упражнял голосовые связки, горланя старинные и современные кошачьи песни.

Есть Епильдифор не хотел. Ещё утром он уволок пять котлет в детском саду, потом напился молока в молочном магазине, где специально путался под ногами у покупателей, чтобы, споткнувшись, они уронили бидон или раскокали бутылку.

Так что в его животе, туго набитом всякой снедью, уже не было места для рыбы. А украл он её из принципа «тащи всё, что плохо лежит». Кроме того, ему хотелось насолить рыбаку-любителю, поскольку кот сам ненавидел воду и презирал рыбаков за их любовь к рекам, морям, озёрам и прочим мокрым местам.

Развалясь на крыше, он представил, как рыбак соберёт друзей отведать вяленой рыбки, как те рассядутся вокруг стола и хозяин побежит на балкон, а там…

— А там… — Епильдифор затрясся от смеха. — Рыбка стала птичкой! Хе-хе…

Он пыхнул зелёными искрами глаз, потянулся с наслаждением, выпуская когти, и собрался было запеть, как вдруг увидел, что прямо на него по небу мчатся три фигуры, мало похожие на птичьи. Кот вскочил и от страха выгнулся дугой. Неведомое создание с хвостом и чем-то звенящим чуть было не сшибло Епильдифора с ног.

— Мя… Мя… Мямочки! — простонал гроза крыш и подвалов, втягивая голову в плечи.

Не успел кот опомниться, как над ним пронёсся самый настоящий мальчишка с длинным шарфом на шее! Но если бы это было всё!..

За мальчиком, держась за его шарф, медленно и величественно, как большой мохнатый дирижабль, прямо на кота плыл толстый и усатый зверь в пенсне! Это было уже выше сил Епильдифора!

— Мя-мя! — завопил он страшным голосом и попятился.

У него было много запасных ходов и выходов на крыше на случай любой опасности, но связка краденой рыбы путалась в ногах, не давая бежать.

— Мя-мя! — заорал кот ещё громче. — Пустите! Я больше не буду! — Он зажмурился, замахал лапами и рухнул прямо в водосточную трубу.

Связка краденой рыбы медленно скользнула по крыше и, блеснув в лунном свете золотой чешуёй, упала на балкон рыболова-любителя.

А Епильдифор со страшным грохотом, словно сосулька весной, вылетел по водосточной трубе прямо на мостовую и, не помня себя от ужаса, шмыгнул в подвал.

Не скоро отважился он выглянуть наружу. А когда всё-таки выглянул, то увидел горящие фонари, выше над ними в тёмном осеннем небе луну и весело мигающие звёзды. Ещё он увидел, как на балкон вышел рыболов-любитель и со словами: «А вот и гвоздь программы! Извольте отведать!» — понёс связку рыбы в комнату.

Епильдифор понюхал лапы. Лапы пахли вяленой рыбой.

Может быть, впервые в жизни кот задумался о том, что, вероятно, нужно жить честно и тогда не будут являться в ночном небе летающие кошмары…

А Тимоша, Иван Карлыч, Рекс и Будильник уже сидели в зрительном зале. Концерт задерживался. Зрители время от времени хлопали в ладоши.

— Время! Время! — позвякивал Будильник. — Пора начинать.

Иван Карлыч взволнованно протирал пенсне кружевным платочком, Тимоша остужал пылающие щёки холодными как лёд руками.

Начала концерта ждал и мальчишка, что сидел развалясь в центре зала. Он был до того похож на Сашку Барабашкина, что невольно думалось: а не Барабан ли это явился на концерт. Как и Барабан, этот мальчишка сам ничего не умел. Но готовился принять участие в концерте по-своему. Известно: кто сам ничего не умеет и учиться не желает, норовит другим напакостить — этому ведь учиться не надо! И мальчишка сжимал в кармане пластмассовую трубочку — ну совсем такую же, из какой Барабан плевал в Тимошу.

Наконец в зале медленно начал гаснуть свет. И тогда Барабан-второй вытащил из кармана горсть нажёванных шариков из промокашки. В ту же минуту к нему подошёл Тимоша.

— Давай! — грозно сказал он.

— Тебе чего, малявка? — спросил Барабан-второй. Тимоша и впрямь был ему чуть ли не по пояс.

— Давай! — повторил Тимоша, не дрогнув.

— Штё? — прогнусавил Барабан-второй. — А ну катись отсюда! Ща как дам в лоб!

Но в этот момент сверху, из-под люстры, спикировал Рекс. С размаху он двинул Барабашкина-второго клювом в темя, а Будильник точно и метко попал своим стальным кулачком хулигану в нос.

Мальчишка ойкнул, не поняв, то ли услышал звон будильника, то ли у него зазвенело в голове.

— Давай трубку! — повторил Тимоша.

Но Барабан-второй с перепугу вцепился в свою трубку мёртвой хваткой.

И тут сидящий впереди Барабана зритель в бархатном костюме вдруг обернулся. В глаза хулигану сверкнули стёкла старинного золочёного пенсне, и внушительный голос сказал:

— Мальчик… Ай-ай-ай… Не шали!

Зритель улыбнулся, и под его тщательно расчёсанными усами блеснули острые клыки.

— Тигр! — обомлел Барабан-второй, которому со страху и чижик показался почти драконом.

Иван Карлыч мягкой лапой отобрал у него трубочку и передал её Тимоше.

А Тимоша, тот самый Дуня, хиляк, что и кулаков-то как следует сжать не умел, легко её переломил.

— Выбросишь в урну в антракте, — сказал он, засовывая обломки трубочки хулигану в карман куртки.

— Хы… Хы… Хырашо… — пролепетал Барабан, изо всех сил вдавливаясь в стул.

— Смотри у меня! — погрозил Барабану-второму зритель в пенсне.

Барабан-второй покрылся холодной испариной…

Медленно померкла люстра.

Торжественно засветился тёмно-вишнёвый занавес, дрогнул, пошёл вверх.

Сводный хор, словно развёрнутые мехи аккордеона, заполнял всю сцену.

Маленькие первые голоса, в коротеньких штанишках и юбочках, с малиновыми бантами на груди, уже вытянули тоненькие шейки, чтобы зазвенеть, рассыпаться колокольчиками. Набрав воздуха в бодрые мальчишеские груди, собрались грянуть вихрастые вторые. А на самой верхотуре, словно вершины гор, застыли рослые басы.

А перед хором стояла девочка с такими огромными глазами, словно только они одни и были на лице. Она искала взглядом кого-то в зале, но свет рампы бил ей прямо в лицо, и она ничего не видела.

Дирижёр уже поднял палочку и вопросительно глядел на солистку, в зале начал нарастать шепоток, а она всё молчала.

И тогда из темноты зала, никем не замеченный — ведь все смотрели на сцену, — прямо к многопудовой люстре взлетел мальчик.

Девочка поглядела вверх, улыбнулась и радостно кивнула дирижёру.

Дирижёр взмахнул палочкой — тёплой морской волной хлынули в зал звуки скрипок, прибоем подхватили мелодию духовые, и девочка запела высоким и чистым голосом:

Синева, простор и облака,
Что садятся пеной нам на плечи…
Синева, простор и облака,
Мы летим всё выше вам навстречу…

С каждой нотой голос её набирал силу, становился всё яснее, всё звонче.

И в зале увидели, как над девочкой возникло неяркое голубоватое свечение. Вместе с музыкой оно разливалось всё шире и шире и наконец вспыхнуло над сценой огромной многоцветной радугой. Её бегущие весёлые отсветы заплясали в хрустальных подвесках люстры, в глазах восторженно замерших слушателей.

И всем показалось, что над ними распахнулся голубой простор.

И они летят, летят свободно и легко.

Только Барабан-второй, совершенно обалдев от того, что с ним произошло, нервно грыз свою пластмассовую трубочку и с ужасом думал: что же с ним теперь будет?

Да у дверей, где светилась дежурная лампочка, кто-то стоял… Долетавшие сюда радужные блики от люстры иногда выхватывали из темноты рукав его ватника, шапку со звёздочкой и доброе лицо…

А песня не кончалась, она раздвигала стены зала, дарила крылья и звала к счастью и свету, к миру и радости, наполняла сердца любовью и верой в то, что нет на свете ничего сильнее доброты и таланта.