Annotation

В романе «Золотой тюльпан» повествуется о судьбе талантливой художницы Франчески Виссер — личности яркой и незаурядной. Следуя по стопам своего отца — живописца Хенрика Виссера — она посвящает свою жизнь искусству и ради него готова отказаться от личного счастья. Но возвышенная и верная любовь все-таки находит ее и помогает преодолеть жизненные трудности. Действие романа происходит на фоне полных драматизма событий трехсотлетней давности — франко-голландской войны XVII века.

Розалинда Лейкер

Золотой тюльпан

Книга 2

Лейкер, Розалинда. Л 42 Золотой тюльпан. Кн. 2. Смоленск: Фирма "Русич". 1996. — 441,[1] с.ил. — (Пер. с англ. Диева Н.Г. В 2 кн.). — (Диадема Женский любовно-исторический роман).

Оригинал названия: Laker Rosalind « The Golden Tulip»,1991

ISBN 5-88590-389-1, 5-88590-391-3

Аннотация

В романе «Золотой тюльпан» повествуется о судьбе талантливой художницы Франчески Виссер — личности яркой и незаурядной. Следуя по стопам своего отца — живописца Хенрика Виссера — она посвящает свою жизнь искусству и ради него готова отказаться от личного счастья. Но возвышенная и верная любовь все-таки находит ее и помогает преодолеть жизненные трудности. Действие романа происходит на фоне полных драматизма событий трехсотлетней давности — франко-голландской войны XVII века.

Розалинда Лейкер

Золотой тюльпан

Книга 2

Глава 13

Хендрик думал о письме, которое Алетта получила от Франчески. Тот факт, что она не показала его ни ему, ни — насколько он знал — кому-то еще из домочадцев, красноречиво говорил о том, что в нем содержалось. Днем он заметил вспышку осуждения в выразительных глазах дочери, прежде чем она опустила бледные веки и направилась к лестнице. Стремительность движения наводила на мысль, что она боялась сказать что-то лишнее, если останется в его компании.

Вечером за обедом Алетта все же заговорила о письме от сестры, сообщив, что Франческа здорова и много работает.

— Она пишет, что мастер Вермер владеет кистью почти божественно, создавая образы ярко, чувственно и точно. Одним мазком он может раскрыть блеск жемчужины так, как Франческа никогда не видела на полотнах раньше.

— Это хорошо, — кратко заметила Сибилла, занятая мыслями о собственных делах. В данный момент у нее было два поклонника и никаких намерений выходить замуж за кого-либо из них, так как оба представляли собой ремесленников с небольшим достатком и не имели шансов сколотить крупное состояние, хотя и были довольно симпатичными. Если Франческа пишет только о живописи, ее действительно не интересует это письмо, хотя странно, что Алетта не предложила прочитать его.

— Ну и?.. — нетерпеливо спросил Хендрик, желая услышать побольше о технике Вермера. Алетта обратила на него взгляд, холодный, словно вода в канале. Она значительно произнесла, зная, что он один поймет, что скрывается за ее словами:

— Франческа ничего больше не пишет ни о своей работе, ни о работе учителя.

Хендрик уставился на нее с напускной храбростью, которую мог принимать временами.

— Тогда остальная часть письма, что бы там ни было, не представляет для меня никакого интереса!

Алетта опустила глаза, и он с удовлетворением отметил, что она поняла: ей не следует пытаться выступать от имени сестры, чтобы внести какие-либо изменения в установленный в Делфте порядок.

Мария, которая всегда заботилась о здоровье и благополучии всех трех девочек, не заметила натянутости между Хендриком и его второй дочерью, как, впрочем, и Сибилла.

— Когда будешь писать, дитя, напомни Франческе, чтобы она не забывала надевать соломенную шляпку на солнце.

— Хорошо, — коротко ответила Алетта.

Грета, отличавшаяся наблюдательностью, пыталась понять, в чем дело. Она гадала, знает ли хозяин, что Алетта, несмотря на ее покорный вид, при случае может быть такой же упрямой, как и он.

Виллем приехал в Делфт забрать картину Фабрициуса с изображением щегла, которую Ян Вермер оставил для него. Решив этот вопрос, он взял также еще несколько картин менее известных художников и отправился в мастерскую повидаться с Франческой.

— Как приятно увидеть знакомое лицо из родного дома! — воскликнула девушка. — Надеюсь, у вас все хорошо. Какие новости о моем отце и сестрах?

Отвечая на эти вопросы, Виллем постоянно посматривал на ее работу. Она выбрала моделью одну из младших дочерей Вермера — маленькую девочку по имени Беатрис, которую рисовала сидящей на полу в потоке льющегося через окно света и играющей с куклой. Картина была не только очаровательной, но и несла отпечаток влияния Вермера, проявляющийся в изображении единого схваченного момента. Можно было бы предположить какой-то намек на движение, когда играет живой ребенок, но наклоном юной головки и ручкой, повисшей над платьем куклы, Франческа убеждала зрителя, что в это краткое мгновение созерцания все оставалось в неподвижности. Каков учитель, таков и ученик. Франческа быстро схватывала уроки и вносила собственную интерпретацию на холст.

— То, что ты приехала в Делфт, пошло тебе на пользу, Франческа, — сказал Виллем с удовлетворением в голосе.

— Я благодарна за каждый день в этой мастерской, — восторженно ответила Франческа, — но мне хотелось бы сменить место, где я живу теперь, на какое-нибудь другое жилье. — Она коротко все объяснила, упомянув также, что ее заставили написать Питеру.

— Вы так хорошо знакомы с моим отцом, что я уверена — ваша поддержка в нужный момент, когда Алетта почувствует, что можно обратиться к нему с просьбой, — все изменит.

— Я — старомодный человек, — степенно ответил Виллем. — Полагаю, что молодых женщин надо сопровождать на каждом шагу. Именно так я охранял своих дочерей, и мне кажется, что в чужом городе для тебя так будет лучше. По правде говоря, я всегда считал, что тебе и твоим сестрам дома предоставляли слишком много свободы. Вы часто ездили то туда, то сюда, и повсюду без сопровождающих, как делают до сих пор Алетта с Сибиллой. Мария давно уже слишком стара, чтобы должным образом следить за тремя хорошенькими девушками. Я не могу сожалеть, что ты находишься под опекой регентши. Для меня это означает, что более полной защиты тебе не сыскать. Единственный раз в жизни твой отец, по-моему мнению, принял мудрое решение.

— А как же насчет ужасной угрозы фрау Вольф отправить меня в тюрьму, если я ослушаюсь ее?

— Если ты будешь послушной, тебе нечего бояться. Я воспринимаю это ее предупреждение, как способ сдержать твое своенравие, точно также, как вид розги в твердой руке учителя способен утихомирить шум в классе, даже если он и не воспользуется ею.

Франческа ужасно расстроилась, что не получила поддержки.

— Может быть, вы возьмете письмо от меня Питеру и передадите ему, когда вернетесь в Амстердам? Я написала ему уже давно и храню здесь, в мастерской, дожидаясь случая, когда смогу попросить кого-нибудь выполнить мою просьбу.

— Моя дорогая девочка, — мягко произнес Виллем, и в голосе его прозвучало сочувствие. — Я не могу идти против воли Хендрика. Если он изменит свое решение, то я доставлю этому молодому человеку любое количество писем от тебя, но пока что я вынужден отказаться.

Разочарование на лице Франчески и печально повисшие руки девушки повергли Виллема в отчаяние. Он отошел к окну, взволнованный болью, которую причинял, и вспоминая, какой тяжелой была жизнь Франчески в течение последних пяти лет после смерти матери. Ей пришлось взвалить на свои хрупкие плечи не только все возраставшие хлопоты по дому, но и справляться с совершенно ненадежным отцом, пристрастие которого к выпивке и азартным играм вынуждали ее бороться с долгами со всех сторон. Что же касается Питера ван Дорна, то вполне возможно, что нынешнее необъяснимое состояние подавленности и меланхолии Хендрика вызвали ничем не обоснованную антипатию к молодому человеку, чьи ухаживания он до этого поощрял. Как отличается эта жизнь от той, что вели его собственные дочери!

Виллем повернулся к Франческе.

— Не печалься, милое дитя. Не уверен, что поступаю правильно, но я возьму твое письмо Питеру. Так как пройдет какое-то время, прежде чем я вернусь в Амстердам, я отправлю его из следующего же города, в который еду сейчас. Но только одно это письмо — и больше никаких до тех пор, пока Хендрик не даст разрешения!

Благодарность и признательность переполняли Франческу. Правда, она по-прежнему оставалась под надзором Гетруд Вольф, но девушка утешала себя мыслью, что это, возможно, окажется не таким уж сильным препятствием, и к тому времени, когда Клара пришла сопровождать ее назад на Кромстрат, обрела былую уверенность и веселость.

Утром того дня, когда Беатрис Вермер исполнилось пять лет, Франческа работала одна в своей мастерской. Она пришла пораньше и подарила девочке маленькую деревянную куклу в зеленом платье, от которой ребенок пришел в восторг. Был почти полдень, когда Трид и Рина ворвались в студию вместе с именинницей, возбужденно прыгающей вокруг них.

— На сегодня с работой все, юффрау Франческа! — радостно выкрикнули дети. — Как только закончится обед, все начнут готовиться к празднику!

Франческа захватила с собой выходное платье, как делала всегда, когда Вермеры приглашали ее на свои торжества. Дважды супруги Диссиус, имевшие завидную коллекцию картин Яна, включали ее в число приглашенных на музыкальные вечера вместе с ее учителем и Катариной. Девушку с радостью встречали и в доме рядом с таверной Мехелина, где жил главный пекарь гер ван Байтен с женой и семьей. Среди полотен Вермера, висевших на стенах их комнат, была очаровательная картина с Катариной в желтом платье, играющей на клавикорде; рядом были изображены джентльмен с гитарой и поющая женщина. Именно так и проходили музыкальные вечера в доме Вермеров, где собирались их друзья.

Франческа переоделась в спальне наверху, взглянула в зеркало проверить, как она выглядит в платье из темно-зеленого шелка с кружевными оборками вокруг глубокого круглого декольте. Затем вдела в уши золотые серьги, принадлежавшие ее матери, и мысли тут же вернулись к тем временам, когда она наряжалась к вечеринкам дома. С острой тоской и болью Франческа вспомнила вечер, когда Питер принес гиацинт. Страстное желание снова увидеть его превратилось в постоянную боль, которую она могла приглушить, только уйдя с головой в работу.

Спустившись вниз, Франческа увидела, что гости уже прибывают. Появилось множество маленьких детей. Взрослые, следуя старому обычаю, несли пирожные и другие сладости, чтобы добавить их к праздничному пиршеству детей. Все эти деликатесы ставили на длинный, покрытый узорчатой полотняной скатертью стол. Катарина с сияющим от радости лицом встречала гостей поцелуем и находила особые слова для каждого ребенка. Она выглядела прекрасной и элегантной в платье из тяжелого кремового атласа и коротком, отделанном мехом горностая желтом шелковом жакете, в котором позировала для «Любовного письма» и в котором Ян несколько раз рисовал ее до этого. Приехала мать Катарины, фрау Тин, тоже нарядная и счастливая, и с нежной улыбкой наблюдала, как играют ее внуки.

В разгар веселья Яна вызвали к неожиданному посетителю. Когда он вскоре вернулся, то тут же подошел к Франческе и тихо шепнул ей на ухо:

— Элизабет провела посетителя ко мне в галерею, решив, что это — очередной покупатель, но дело совсем не в этом. Он ждет сейчас в более уютной приемной и хотел бы поговорить с тобой.

Глаза девушки расширились, но Ян отвернулся, не дав никакого намека на личность ожидавшего. И все-таки она знала — и не осмеливалась поверить! Франческа поспешно вышла из комнаты, а когда приблизилась к галерее, не выдержав, бросилась бегом. Рывком распахнув дверь в приемную, она увидела Питера. Радость и паника одновременно захлестнули ее.

— Питер! — выдохнула Франческа.

Он рванулся к ней навстречу, и Франческа, ни о чем больше не думая, скользнула в его объятия. Поцелуй унес все ее слова, дыхание и даже волю. Только сейчас она полностью осознала, как ей не хватало Питера, и эта мысль заставила ее раствориться в его поцелуе. Франческа обхватила Питера за шею, в то время как он неистово прижал ее к себе. Казалось, будто они не в состоянии оторваться друг от друга, но в конце концов благоразумие вернулось к ним, и Франческа высвободилась из объятий. Она дрожала, словно в лихорадке, и оперлась рукой о вырезанную голову льва на спинке стула. Голос ее прозвучал хрипло и тихо, почти как шепот.

— Ты здесь из самых добрых побуждений, но тебе не следовало приходить.

— После того, как Алетта рассказала мне, что ты написала ей, а затем, получив вчера письмо от тебя, отправленное из Лейдена, разве мог я оставаться в стороне?

— По крайней мере, сейчас ты знаешь, почему я в первый раз написала тебе именно так. — Девушка не могла понять, что с ней происходит, у нее дрожали даже губы.

— Первое письмо, пришедшее так быстро после твоих слов, что ты дашь мне понять, если наша дружба будет угрожать твоей работе, заставило меня поверить, что ты приняла окончательное решение по пути в Делфт.

— Я так и предположила.

— Об этом же твой отец сказал мне утром в день твоего отъезда — он запретил нам видеться.

Франческа вскинула голову.

— Он так сказал?

Питер недоуменно нахмурился.

— Ты разве не знала?

Она устало покачала головой.

— Не понимаю, что нашло на него. Он дал какое-нибудь объяснение?

— Сказал только, что хочет, чтобы ты сосредоточила все свое внимание на работе, не отвлекаясь ни на что другое.

Франческа безрадостно рассмеялась.

— Он печется о моем благе, и все-таки заставляет меня жить почти круглосуточно под контролем и постоянной угрозой заточения в исправительный дом, если я нарушу приказания! Я пытаюсь выбросить все из этой головы, когда начинаю работать по утрам, но иногда мелочные придирки Гетруды Вольф за завтраком выводят меня из равновесия.

Питер взял ее руки в свои.

— Нам нужно обсудить кое-что серьезное, это касается Людольфа ван Девентера.

Франческа с отвращением отвернулась.

— Не хочу говорить о нем! Я так довольна, что с тех пор, как уехала из дома, не произносила и не слышала его имени. Алетта, правда, писала, что он купил кое-какие полотна папы, но это было неприятным напоминанием о человеке, которого я хочу забыть.

— Тебе это не удастся, если твой отец пообещал, что ты выйдешь за него замуж!

Она недоверчиво посмотрела на Питера.

— С чего вдруг ты предполагаешь столь ужасную возможность? Такое никогда не произойдет. Отец знает мое мнение о замужестве.

— Он знал также и о твоей любви к свободе и независимости, но отнесся ли к ней с уважением?

Франческа застыла, внимательно вглядываясь в лицо Питера.

— Что тебе известно?

Он подвел ее к покрытой подушечками скамье, и они сели, по-прежнему держась за руки. Питер рассказал ей все, что сообщила ему Алетта об опасениях Нелтье. Но так как он дал слово Хендрику не говорить Франческе о затруднительном финансовом положении ее отца и так как это было связано с его собственной тайной оплатой ее учебы ее в мастерской Вермера, Питер не смог раскрыть своей уверенности, что именно Людольфу Хендрик задолжал огромную сумму. Во время беседы, которую он вел с Алеттой, девушка невольно выдала, что дружба между отцом и его покровителем, начавшаяся с игры в карты и посещений, весьма заметно поостыла. После предположений Нелтье нетрудно было догадаться: ни что иное как карточный долг давал Людольфу такую власть над Хендриком, что он мог требовать все, что угодно. Питер заметил румянец, вспыхнувший на щеках Франчески, когда напомнил ей о своевременном появлении Нелтье в библиотеке.

— Это было отвратительно! — горестно воскликнула девушка. — Я поступила глупо, позволив ему застать меня врасплох, потому что долгое время считала его порядочным человеком. Я никому не рассказала, так как не имело смысла вызывать разрыв между отцом и его постоянным покупателем, ведь я все равно уезжала, чтобы — как надеялась — не видеть Людольфа. Но мой отец никогда не поставит покровительство кого бы то ни было выше благополучия и счастья своих дочерей. Мне кажется, вы придаете слишком большое значение словам Нелтье.

— Я считаю иначе и хотел предупредить тебя. Если же подобное соглашение все-таки возникнет, я увезу тебя первым кораблем в Италию и доставлю к твоей тете во Флоренцию от греха подальше.

— Ты сделаешь это ради меня? — удивленно спросила Франческа.

— Я сделаю ради тебя все что угодно! — страстно заявил Питер.

— Но Людольф может поехать вслед за мной в Италию.

— Для него это путешествие станет лишь пустой тратой времени, потому что к тому времени, как он прибудет, я женюсь на тебе с разрешения твоей тети. В Италии голландские законы не действительны.

Франческа окинула его долгим, пристальным взглядом.

— Мы договаривались только о дружбе.

Лицо Питера было серьезным, как и выражение его глаз.

— Счастливы те влюбленные, которые являются также и друзьями. Я оставлю тебя учится в Италии до того времени, когда ты сама захочешь вернуться ко мне.

Франческа догадывалась, что юноша был уверен: как только они разделят супружеское ложе, она — как бы ни старалась — не сможет расстаться с ним. Ее сердце раскрывалось навстречу Питеру, как роза раскрывает свои лепестки навстречу солнечному свету; вся та любовь, которую она подавляла в себе до этого, расцвела пышным цветом.

— И что потом будет? — прошептала девушка.

— Мы жили бы в супружеском согласии, ты бы занималась своей работой, я — своей. Возможно, нам удалось бы переманить Нелтье в наш дом заботиться о домашних делах и избавить тебя от хлопот по хозяйству. Если нет, то нашли бы кого-нибудь еще.

Франческа рассмеялась над способом, каким он сметал с пути все препятствия. Питер улыбнулся, отпустил ее руки лишь для того, чтобы обнять и прижать покрепче к груди. Она нежно провела пальцами по его лицу.

— Ты не забыл, какие у меня еще есть аргументы против замужества?

— Нет, — ответил Питер, снова становясь серьезным, — но если ты имеешь в виду рождение детей, то ведь у тебя будут целые годы для живописи после того, как они оперятся и покинут гнездо, а мы снова останемся вдвоем.

— А до этого?

— Ты, конечно же, позволишь няне заботиться о детях пару часов в день.

Питер посмотрел на нее с такой отчаянной мольбой, что Франческа улыбнулась, разглаживая морщинки между его бровей.

— Ты находишь пути разбить все мои доводы. В первый раз, когда мы обсуждали этот вопрос, ты был далеко не так настойчив.

— Я не знал тогда, полюбишь ли ты меня. Если два человека любят друг друга, то можно преодолеть любые трудности.

— Я тоже так думаю, и действительно люблю тебя, Питер.

Он поцеловал ее с такой страстью, что Франческа забыла обо всем на свете, осталось только прикосновение его губ, сила его объятия и ее собственное всепоглощающее желание. Казалось, само его физическое присутствие перешло в ее дыхание и кровь. Питер нежно провел по ее груди и девушка прижалась к нему, испытывая желание сорвать ткань, создававшую преграду между ее кожей и его прикосновением. Когда губы их разъединились, Франческа прильнула к Питеру, склонив голову ему на плечо. Она была уверена, что он слышит биение ее сердца, так как оно стучало громко, как никогда раньше. Питер нежно провел рукой по ее волосам, и ей показалось, будто она выгибается, словно кошка, ждущая новой ласки. Приподняв ее подбородок, Питер заглянул ей в глаза.

— Я буду навещать тебя как можно чаще, — пообещал он. — Пока фрау Вольф не знает, кто я такой, я могу без особых трудностей появляться в Делфте.

— Но тебя не должны видеть со мной!

— Не бойся. Я буду действовать благоразумно. Если мастер Вермер позволит мне встречаться с тобой здесь, это решит все проблемы.

Франческа выпрямилась и отстранилась от него, хотя рука ее по-прежнему лежала на его запястье.

— Если бы он или Катарина предложили это, то было бы замечательно, но сама я не осмелюсь просить их. Нехорошо с моей стороны встречаться с тобой во время работы в мастерской, а позже, когда я обычно должна находиться в доме на Кром-страт, просто опасно. Если фрау Вольф что-то заподозрит, она найдет способ выяснить правду — начнет расспрашивать детей или прислугу и доставит немало неприятностей Вермерам. Питер, я знаю, как, впрочем, и Ян с Катариной, что она — страшная женщина.

— Я понимаю. А ты выходишь когда-нибудь рисовать эскизы одна?

— Завтра я собираюсь делать наброски за городом, но раньше в подобных случаях со мной ходили Катарина с детьми, и мы устраивали пикник на природе. — Она наклонилась к Питеру. — Возможно, в следующий раз я смогу устроить так, что буду одна.

Питер взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал в губы.

— Каким-нибудь образом я отыщу способ дать тебе знать, когда снова появлюсь в Делфте.

— Тебе нельзя писать мне сюда, в Мехелин-Хейс. Любое письмо с моим именем тут же отправится в руки Гетруд Вольф.

— Может, я найду посыльного, и он передаст тебе письмо, когда ты будешь в мастерской.

— Похоже, это — единственный способ.

Франческа чувствовала, что пора возвращаться на празднество, так как она отсутствовала уже полчаса или чуть больше, а она ведь гость. В галерее, когда Питер еще раз обнял ее, она напомнила ему об их первоначальном соглашении.

— После всего, что мы сказали друг другу, необходимо внести одну поправку, — заметила она.

— Какую?

— Что наша дружба переросла в любовь.

Питер широко улыбнулся.

— Ничего не имею против.

Затем он крепко поцеловал девушку, и они расстались у двери, выходящей в переулок.

Питеру требовалось какое-то время, чтобы отыскать человека, которому он мог бы доверить доставку писем Франческе в Мехелин-Хейс и ее ответов. Затем, когда он находился в своей конторе на ферме, к нему случайно зашел старый приятель Герард Меверден.

— Дело постоянно расширяется, — сказал Герард после небольшой общей беседы. Он торговал поташом, который использовался при отбеливании полотна, и совсем недавно купил большой дом в Харлеме, хотя раньше жил рядом со своим складом. — Я открыл несколько лавок в Делфте.

— Ты часто собираешься ездить туда?

— Думаю, примерно раз в полтора месяца. А что?

— Ты — именно тот человек, которого я могу попросить об услуге.

— Давай! В чем дело? — Как только Герард услышал, что от него требуется, на его добродушном лице с широким носом и тяжелым подбородком появилась улыбка. — Итак, мне предстоит сыграть роль Купидона, да? Для меня это в новинку. Давай свои письма, дружище. Я с удовольствием передам их.

Вернувшись после первого визита в Делфт, Герард доложил, как хорошо приняла его Катарина Вермер, открывшая ему дверь.

— Ты видел Франческу? — нетерпеливо спросил Питер.

— Конечно. Она уже заготовила письмо на случай, если появится возможность переслать его, и я дал ей немного времени дописать пару строк о последних новостях. — Герард вытащил из кармана послание и передал Питеру. В глазах его промелькнул озорной блеск. — Она просто красавица. Ты — счастливчик. Если бы я появился в том доме по другой причине, я приударил бы за ней сам!

Обычно Грета никогда не беспокоила Хендрика во время работы в мастерской, но на этот раз ей показалось, что ему следует знать о посетительнице.

— Извините, что прерываю вашу работу, господин, но там спрашивают юффрау Анну Вельдхейс.

Хендрик резко повернул голову. Снова услышать девичью фамилию своей жены было равносильно стреле, пронзившей его сердце.

— Ты пригласила в дом?

— Нет, господин, так как дама хочет видеть не покойную госпожу, а художницу с таким именем.

Хендрик, совершенно сбитый с толку, сам спустился к двери. Он подумал, что пришла одна из старых знакомых Анны, у которой перепутались воспоминания о ней. В приемной находилась женщина средних лет в скромном черном платье жены ремесленника и чепце таком же жестком, как и ее накрахмаленный воротничок.

— Я хочу видеть молодую женщину, — объяснила она. — Юффрау Вельдхейс нарисовала прекрасный семейный портрет моего сына с женой этой зимой. Сейчас их ребенку исполнилось четыре месяца, и так как младенец довольно болезненный, они хотели бы, чтобы барышня дорисовала его сейчас, не дожидаясь, пока он подрастет.

Не было ничего необычного в том, что детей, рождавшихся позже, добавляли к семейному портрету спустя несколько лет, и нередко создавалось впечатление, будто у родителей дюжина или даже больше отпрысков примерно одного возраста, зачастую в одной и той же одежде, так как вещи переходили от одного ребенка к другому. Хендрик с сочувствием отнесся к необходимости поспешить в данном случае, но не мог вспомнить ни одного художника, кроме себя, в своей округе. Должно быть, эта женщина искала какого-то любителя.

— Почему вы решили, что эта девушка живет здесь? — спросил Хендрик, все еще удивляясь совпадению имени и фамилии.

— Мне сказали, что видели, как она входила в один из домов на этой улице. Когда я спросила у прохожего, где мне найти художницу, он указал на вашу дверь.

— Боюсь, вы обратились не по тому адресу, госпожа.

Женщина вежливо присела в реверансе.

— Извините, что побеспокоила вас.

Хендрик закрыл за ней дверь и вернулся к работе.

Нельзя сказать, чтобы фамилия Вельдхейс было крайне необычной, но странное совпадение, что ее произнесли на пороге именно его дома.

Хендрик не мог точно сказать, почему случай с женщиной, зашедшей к нему в дом, запечатлелся в памяти, но в последующие дни он время от времени вспоминал о ней. Он полагал, что это последствия вспышки надежды, пробудившейся в нем при мысли, что он увидит кого-то, кто знал Анну много лет назад. Люди, не испытавшие чувства горькой утраты, понятия не имеют, какое утешение приносит разговор о покинувшем этот мир любимом человеке. Слишком часто окружающие избегали разговоров о покойном из благих, но совершенно неверных намерений, не подозревая, что каждый раз, когда Хендрик слышал произнесенное вслух имя Анны, она на несколько мгновений оживала вновь.

Он работал над автопортретом, поглядывая в зеркало, установленное на нужной высоте возле мольберта. На нем был богатый на вид костюм, взятый в одном из сундуков с реквизитом, и бархатная шляпа с длинным пером, прикрепленном украшенной драгоценными камнями застежкой, модная в прошлом столетии. Цель столь величественного одеяния заключалась в том, чтобы подчеркнуть свое положение преуспевающего художника, как делал в пору своего расцвета Рембрандт. Для Хендрика это был также вызов ненавистному покровителю, своеобразная демонстрация того, что он не зависит ни от чьей щедрости. Алетте следовало бы воспользоваться случаем и, сидя в мастерской, рисовать отца в роскошных одеждах, а не делать наброски в городе, чтобы потом рисовать на их основе картины в своей комнате наверху.

Неожиданно кисть его замерла между холстом и палитрой, и подозрение острой болью закралось в душу. Молодая художница! Под это описание вполне подходит Алетта. И опять же имена — Анна Вельдхейс и Алетта Виссер — связаны одними и теми же инициалами. Кроме того, кто-то видел, как молодая художница входила в дом, который мог быть, — а мог и не быть — его домом. Хендрик пытался избавиться от все растущего убеждения, будто существует определенная связь между его дочерью и упомянутым семейным портретом, но попытка не увенчалась успехом. Наконец, внимание его совершенно рассеялось, и он вышел из студии. Стремительным шагом поднявшись по лестнице, Хендрик направился к покоям, которые занимали его дочери. Дверь в скромную мастерскую была заперта, но под мощным толчком широких плеч Хендрика с треском распахнулась.

Несколько мгновений он свирепо смотрел на картины, прислоненные к стене. Потом поднял одну, нарисованную на доске из дуба явно не из его запасов. Глаза Хендрика угрожающе расширились, как только он заметил подпись «А.В.» Как смеет Алетта подписывать свою работу, не получив на это его разрешения! Все сомнения рассыпались, гнев горячей краской затопил лицо и шею, руки затряслись от бешенства. Хендрик швырнул картину на пол и схватил следующую. Затем начал переходить от одной к другой, уверившись сейчас, что его дочь и молодая художница, о которой наводили справки, — одно и то же лицо. В этих грубо выполненных работах чувствовался талант, стертый поспешностью, небрежной перспективой и непродуманным использованием цвета. Им место в восточном и южном районах города, где проживали ремесленники и обычные торговцы, но ни одна не должна появиться в западном, где располагались роскошные особняки зажиточных бюргеров и купцов. Неоконченный семейный портрет на мольберте, изображавший группу в скромно обставленной комнате, стал последним убедительным доказательством в глазах Хендрика. Все пережитые несчастья и волнения, все душевные страдания последних месяцев — со времени той злосчастной игры в карты — захлестнули его. Что-то сломалось внутри. Самообладание покинуло его.

С ужасным яростным ревом Хендрик бросился к окну и рывком распахнул его настежь. Потом собрал полотна, переломал о колено рамки и выбросил во внутренний дворик. Мария, лущившая на солнышке горох, встревоженно вскрикнула, когда картины, упав на булыжник, с треском разлетелись на щепки. Они не могли задеть или ударить ее, но страх заставил пожилую женщину подскочить на стуле, миска соскользнула с колен, и горошины запрыгали и заплясали, разлетевшись по всему двору.

— Что случилось? — дрожащим голосом крикнула Мария. — Неужели Алетта сошла с ума?

Грета выбежала взглянуть, что произошло, и успокаивающим жестом прикоснулась к плечу Марии.

— Это мог сделать только хозяин! Юффрау Алетта ушла довольно давно.

Упала последняя картина. Грета осторожно вышла вперед, чтобы взглянуть на окно на третьем этаже, но Хендрик уже спускался вниз. Через минуту он появился у задней двери. Вне своей студии он представлял собой нелепую фигуру в причудливом одеянии и шляпе с пером.

— Где Алетта? — громко спросил Хендрик требовательным тоном.

Грета, склонившаяся над грудой живописных обломков в поисках картин, которые еще можно было бы спасти, быстро выпрямилась.

— Ушла рисовать эскизы, хозяин.

Мария, возмущенная случившимся, поднялась со стула.

— Нельзя же ожидать, что Алетта рисует так же хорошо, как и вы! — прошипела она, совершенно неправильно истолковав причину уничтожения картин. — Когда вы в последний раз давали ей уроки? Неужели у вас нет никаких угрызений совести после того, что вы сделали с ее работами?

Хендрик свирепо взглянул на нее, глаза его сузились и опасно блеснули.

— Я отправил их туда, где им место, старуха. Ими только топить печь. — Потом властным жестом направил палец на Грету. — Ты сожжешь каждый кусочек хлама, разбросанного по двору! От него должен остаться только пепел, когда я вернусь. Где можно найти Алетту?

— Понятия не имею. Она не сказала, куда пойдет.

Хендрик перевел требовательный взгляд на Марию, но та упрямо сжала губы.

— Если бы я и знала, то и тогда не сказала бы, пока вы в таком духе!

— Прекрасно, я сам отыщу ее! — Он стремительно направился в дом, срывая бархатную шляпу с головы и стаскивая великолепный костюм. Оставшись в одной только рубашке и штанах, он поспешно вернулся в мастерскую, снял с крючка шляпу и схватил куртку. Засовывая на ходу руки в рукава, Хендрик широкими шагами вышел из дома.

Сначала он прошелся по тем улицам и закоулкам, которые узнал на полотнах Алетты. Нетрудно было догадаться, что она рисовала на продажу, и не только на заказ частным лицам, но и виды площади Дам, ратуши, разных церквей и гавани, обычно предлагаемые покупателям. Хендрик заглядывал в каждую торгующую картинами лавку по пути, но не увидел ни единой картины своей дочери; он и не ожидал увидеть их, так как девушка, предлагающая свои работы, должна быть исключительным художником, если рассчитывает получить солидное вознаграждение. Значит, остается только рынок или ярмарка.

Хендрик вышел на площадь Дам с улицы на противоположной стороне той, где теснились торговые ряды. Протиснувшись сквозь толпу, он пробился к прилавкам и направился вдоль рядов, игнорируя лавки, в которых продавали овощи, фрукты, гончарные изделия, головки сыра, башмаки на деревянной подошве и старую одежду. У каждого прилавка с картинами он останавливался и разглядывал полотна с таким вниманием, что его принимала за потенциального покупателя и вынуждали задавать ненавистный ему вопрос.

— Есть ли у вас что-нибудь, написанное... Анной Вельдхейс? Она подписывает свои работы инициалами.

Следовал отрицательный ответ, являвшийся каждый раз огромным облегчением для Хендрика. Неизвестно, заметил бы он, что в конце цветочного ряда выставлены полотна, не попадись ему на глаза знакомое лицо. Это была замужняя сестра Греты Елена, часто приходившая к ним в дом помочь по хозяйству, если в том возникала необходимость. Хендрик подумал, что она, возможно, видела Алетту сегодня утром, и не помешало бы спросить ее. Пройдя поближе, он увидел, что она помогает в лавке, где он покупал луковицы тюльпанов задолго до того, как познакомился с владельцем. Так как все цветы были дорогими, осталось всего две лавки, торгующие ими, в том числе вот эта. У них всегда был прекрасный товар, и хорошо одетая публика делала покупки.

К его удивлению Елена находилась в дальнем конце длинного прилавка, на котором выстроился ряд картин. Даже с того места, где он стоял, Хендрик узнал работу. Значит, Питер ван Дорн, Елена и Алетта состояли в тайном сговоре! Хендрику показалось, что он взорвется от ярости. Решительным шагом он прошел в конец. Елена, увидев его стоящим перед картинами, залилась виноватым румянцем.

— Мастер Виссер, — запинаясь, произнесла она. — Прекрасный день сегодня, не так ли?

Вопль Хендрика заставил оглянуться людей за несколько рядов от них. Быстрым сильным движением он сбросил картины дочери на булыжник. Окружающие изумленно уставились на него, глядя, как он хватает оставшиеся полотна, намереваясь отправить их вслед за остальными. Затем, перегнувшись через прилавок, он схватил Елену за плечи и встряхнул, давая выход своему бешенству.

— Кто принес их тебе? Алетта? Или ван Дорн? Я хочу знать правду.

Две женщины, торговавшие цветами, спешили на помощь Елене.

— Отпустите ее! — сердито крикнула одна из них. — Что вы себе позволяете!

— Посмотрите, какой беспорядок вы устроили! — пронзительно выкрикнула вторая, показывая на разбросанные картины.

Хендрик не обратил на них внимания.

— Отвечай на мой вопрос, Елена!

Та ужасно перепугалась, так как его перекошенное от ярости лицо находилось всего в нескольких дюймах от ее, жесткая хватка оставляла синяки на плечах.

— Спрашивайте свою дочь! А не меня! Я просто работаю здесь. В этом нет ничего плохого!

— Есть, если ты продаешь картины с неправомочной подписью!

— Вы причиняете мне боль! — От ее отчаянных попыток высвободиться, прилавок зашатался, ударился о другие, и от сотрясения кадка с розами свалилась вниз. Обе торговки встревоженно вскрикнули.

— На помощь! Здесь сумасшедший! — закричали они, пытаясь спасти от падения остальные кадки.

Кучка любопытных, собравшихся взглянуть на происшествие, подалась назад, когда трое дородных мужчин вышли из-за своих прилавков и схватили Хендрика за руки.

— Оставьте женщину в покое!

Хендрик резко отпрянул, отпустив плечи Елены. В слепой ярости он повернулся и ударил кулаком в лицо одного из мужчин, одновременно толкнув второго в грудь с такой силой, что тот повалился на глазеющую публику, добавив неразберихи и суматохи. Прежде чем третий мужчина успел схватить его, Хендрик поднял крышку прилавка и начал размахивать им из стороны в сторону. Елена зашлась пронзительным истерическим криком, когда он ринулся в ее сторону, но мужчины, сбитые им с ног, пришли в себя и бросились к нему. Хендрик снова пустил в ход кулаки, в результате завязавшейся рукопашной схватки главный цветочный ряд покосился и рухнул, и булыжник под ногами стал скользким от воды и растоптанных цветов, пока Хендрик отбивался от людей, пытавшихся задержать его, кто-то крикнул, чтобы позвали городскую стражу.

Алетта, проработав весь день над эскизами, вернулась домой в пять часов. Печальные лица встретивших ее домочадцев вызвали у девушки мрачные предчувствия. Виллем тоже был там и шепотом сообщил ей новость.

— Приготовься, Алетта, к плохому известию. Твоего отца арестовали, обвинив в нарушении общественного спокойствия.

— О, нет! Что произошло?

Не успел Виллем ответить, как Сибилла, глаза которой покраснели от слез, осуждающе выкрикнула:

— Ты еще спрашиваешь! Это все из-за твоих несчастных картин! Он разбил их вдребезги здесь и на рыночном прилавке!

Алетта не услышала, как Сибилла разразилась рыданиями, так как потрясение оказалось настолько сильным, что она лишилась чувств и упала бы на выложенный мраморными плитками пол, если бы Виллем вовремя не подхватил ее.

Шесть недель Хендрик томился в подвале одной из самых старых в городе сторожек. Он, так любивший свободу духа, тела и помыслов, считал, что вскоре утратит рассудок и умрет. Хендрик таял с каждым днем. В мрачной темнице, свет в которую проникал только через небольшое зарешеченное окошко, находилось помимо него еще двадцать человек, ожидавших суда за различные провинности. Единственным удобством являлся тонкий слой соломы на полу. Пищу приходилось покупать у охраны. Она была невкусной, и так как у него пропал аппетит, он передавал ее после пары ложек заключенным победнее, с жадностью набрасывавшимся на еду. Когда кошелек Хендрика опустел, пища продолжала поступать к нему. Это означало, что его семья или, возможно, Виллем, платят за нее. Он надеялся, что это не Людольф, так как тогда даже то немногое, что он съедал, превратилось бы в пепел во рту. Он постоянно думал о том щегле, прикованном цепью, на картине Фабрициуса, которую описала Франческа, но теперь Хендрик не считал ее пленницей, так как именно он познал сейчас истинное значение этого слова. Она могла по-прежнему рисовать каждый день, в то время как он сидел, прикованный цепью за лодыжку, на покрытом соломой полу, бессильно свесив руки с приподнятых колен. В нем не осталось больше жалости ни к кому, кроме себя самого.

Не утешало и то, что Питер не предъявлял обвинений за повреждения, нанесенные в его лавке, так как вполне хватало и того, что другие три лавочника обвинили его в нападении и побоях, что в сочетании с новым суровым законом против бунтовщиков могло привести к страшному наказанию. Его могли выставить у позорного столба перед ратушей, и весь Амстердам увидел бы его голову, высовывающуюся из деревянного раструба, и прочесть на плакате о его преступлении. Или же его проведут по улицам с вымазанной краской шеей, или в нелепо раскрашенном колпаке, что являлось символом его правонарушения. Невозможно было предсказать, с какими унижениями и бедствиями ему предстоит столкнуться. Возможно также, что его ожидает длительное тюремное заключение.

Кажется, что судьбой его станет безумие. Страх настолько переполнял Хендрика, что его почти постоянно тошнило.

Был жаркий сентябрьский день, и небо над Амстердамом сияло яркой голубизной, когда Хендрика вывели из темницы и повели на суд. Он сидел в телеге, закрыв руками лицо, так как не хотел, чтобы его узнали. Прошлым утром Виллем получил разрешение увидеться с ним, привел адвоката и столь же необходимого цирюльника, так как борода и спутанные волосы делали Хендрика неузнаваемым, и принес также смену одежды.

К счастью, судебный процесс закончился быстро. Адвокат представил сильную защиту, основанную на раздражении, охватившем мастера, когда он увидел самовольно подписанные картины ученика из своей студии. Виллем также выступил в защиту Хендрика. Наконец, Алетта заняла место свидетеля и призналась, что рисовала картины на продажу, не поставив в известность отца. Судья публично укорил Алетту, к ее сильному стыду, как своенравную дочь. Наказание, наложенное на Хендрика, ограничилось большим штрафом, который внес за него Виллем. Хендрик тщательно скрывал свою радость по поводу того, как он легко отделался. Снова удача пробилась сквозь окружающие его несчастья. Но когда он свободным человеком выходил из зала суда, его отрезвило сознание, что сейчас долги, выросшие еще на шестьсот флоринов, держат его в рабстве так же, как и тюремные решетки, которые он оставил за собой. Ему не суждено стать действительно свободным человеком до тех пор, пока Франческа не выйдет замуж за Людольфа.

Спускаясь по ступенькам крыльца с Виллемом и Сибиллой, Хендрик увидел Алетту, стоявшую на улице, но не обратил на нее внимания. Ни разу не взглянув в ее сторону, он сел в ожидавшую их карету Виллема. Гордости Хендрика был нанесен еще один, почти невыносимый удар, и он не мог простить дочь. Если бы она воспользовалась собственным именем и не выступала в своих тайных картинах под именем матери, он, возможно, нашел бы в своем сердце прощение для нее, но она, по его мнению, оскорбила память Анны. Заметив, что Сибилла заколебалась, не подойти ли ей к Алетте, он настойчиво позвал ее.

— Садись в карету!

Она неохотно повиновалась. Глаза девушки, полные сочувствия, не отрывались от сестры. Виллем, желая свести вместе Алетту и Хендрика, убедительно произнес:

— Вы, конечно же, хотите, чтобы обе ваши дочери вернулись с вами в такой день?

— Нет! — чуть ли не прорычал Хендрик. — Алетта никогда больше не будет рисовать под моей крышей! И не войдет в мастерскую! Это станет наказанием для дочери, оскорбившей отца!

Виллем вздохнул и сел рядом с ним. Когда карета тронулась, Виллем увидел, что Алетта стоит, печально опустив голову. Оставалось только надеяться, что вскоре природное добродушие Хендрика возьмет верх, и наступит примирение между отцом и дочерью. Виллем, выслушав обе стороны истории, считал, что Алетта поступила неправильно, хотя понимал на то причины и сочувствовал ей.

Как и следовало ожидать, Хендрик изголодался по новостям, происшедшим в Амстердаме и других местах, так как в сырые застенки камеры проникала лишь скудная информация. Затем, когда разговор зашел о суде, Виллем упомянул Людольфа.

— Если бы он не уехал из Амстердама по торговым делам, я попросил бы его тоже выступить в вашу защиту. Я написал ему о вашем затруднительном положении и попросил служащего присмотреть, чтобы письмо обязательно дошло до него. Полагаясь на интерес, который он проявляет к вашей работе и благополучию, уверен, что по возвращении Людольф землю бы перевернул, добиваясь освобождения.

Хендрик фыркнул.

— Полагаю, вы правы. Естественно, он не хотел бы, чтобы меня упрятали в тюрьму. Это нарушило бы его планы.

— Что вы имеете в виду?

Хендрик понял, что допустил оплошность, и быстро исправил ее.

— Только то, что он хочет заполнить стены моими картинами без длительной задержки. От Франчески скрыли мои несчастья?

— Да. Вы спрашивала об этом вчера.

— Неужели? — От вновь обретенной свободы голова пошла кругом.

Сибилла, сидевшая напротив отца, наклонилась к нему.

— Все уладится, как только ты снова окажешься дома, отец. Пожалуйста, попытайся простить Алетту за эти крупные неприятности, причиненные ею.

Вновь лицо Хендрика исказилось гневом, заставив Сибиллу испуганно отпрянуть, в то время как он угрожающе взмахнул рукой.

— Не смей упоминать при мне имени сестры!Прощение растаяло в тюрьме. Я не знаю, придет ли оно когда-нибудь.

Подъехав к дому, Виллем остался в карете, в то время как Хендрик с Сибиллой направились к дверям. Должно быть, Мария с Гретой стояли у окна, сгорая от нетерпения узнать результат судебного процесса, так как входная дверь распахнулась прежде, чем они подошли к ней.

Мария рыдала от облегчения и счастья снова видеть Хендрика дома, а он позволил ей поцеловать себя в колючую от бакенбардов щеку. Затем сразу же направился в мастерскую. Знакомый запах мела, краски, масла и чернил произвел возбуждающий эффект, как будто кровь, дремлющая до сих пор в жилах, вновь пришла в движение. Автопортрет стоял точно в таком же положении, в каком он оставил его. Хендрик окинул его критическим взглядом, определяя, какие доработки надо сделать. Затем он взглянул в зеркало, по-прежнему висевшее возле мольберта, и был потрясен изменениями в своем виде. Лицо похудело, прежде толстые щеки и двойной подбородок обвисли, глаза запали. Он знал, что потерял вес, но не осознавал, что заточение оставило также следы на сразу постаревшем лице.

Хендрик вздрогнул и снял неоконченный портрет с мольберта, намереваясь спрятать его с глаз подальше где-нибудь в кладовке. Не имело смысла заканчивать его сейчас. Позже, когда вернется чувство собственного достоинства и померкнут воспоминания о тюрьме, он напишет еще один автопортрет. В кладовке прислонился к стене мольберт Алетты, ее палитра и кисти лежали на полке вверху. Было ли это сделано по приказанию, переданному через Виллема, или совесть Алетты побудила ее поступить так после его ареста, Хендрик не знал. Он наклонил палитру и дотронулся до краски, оставшейся на поверхности. Она была сухой и твердой.

Живые воспоминания о небрежной работе дочери заставили Хендрика утратить всякую веру в ее будущее как художницы, и мысли об ученичестве девушки разлетелись в пыль. Сейчас ей следует сосредоточить все внимание на замужестве. Он предоставит ей свободный выбор, несмотря на то, что Франческе отказал в этом. Ничто не могло заставить его изменить свое решение увидеть Франческу женой Людольфа. Даже ради любимого первенца он не мог пожертвовать свободой и вновь очутиться в тюрьме.

Хендрик не понимал, что сделал Алетту козлом отпущения всех своих несчастий. Вернувшись домой, не сказав ей ни единого слова, он продолжал придерживаться той же тактики. Судя по его поведению, девушка превратилась в невидимку. Она, в свою очередь, стала крайне тихой, утратив заинтересованное отношение к жизни, появившееся в результате встреч с людьми всех слоев общества и выходов в город на эскизы. То было время, когда она почувствовала себя личностью, принимала решения и сама выбирала образ жизни, не оставаясь больше в тени красоты Франчески и бьющей через край энергии Сибиллы. Сейчас все это ушло в прошлое. Она замкнулась в себе, молча занимаясь весь день домашними делами, что освобождало Марию и Грету от ряда хлопот по хозяйству.

И все же Алетта изменилась. Вспыльчивость, пробуждавшаяся раньше лишь в минуты крайнего раздражения, проявлялась теперь гораздо чаще, разгораясь подобно фейерверку, прежде чем она снова замыкалась в себе. Эти приступы не щадили никого — ни домочадцев, ни посторонних.

— Бедное дитя, — сказала ей как-то Мария, движимая самыми благими намерениями, — пока твой отец почти не разговаривает с тобой, жизнь в этом доме невыносима для тебя.

Алетта, собиравшая в тот момент постель для стирки, швырнуло связанную в узел простыню через всю комнату, щеки вспыхнули румянцем.

— Я не ребенок. Я взрослая женщина с собственным умом и волей. Имей отец хоть какое-то сострадание, он никогда не лишил бы меня источника жизненной силы — возможности рисовать, которая так же необходима мне, как и ему!

К мучениям ее добавлялась мысль о том, что она, призванная выступать в защиту Франчески перед Хендриком, не оправдала надежд ceстры. Он, возможно, в конце концов прислушался бы к ее просьбам, не случись все это несчастье. В тот же вечер Алетта в отчаянии доверила свое обязательство перед Франческой Сибилле, которая, впрочем, не проявила особого сочувствия.

— Меня не удивляет, что отец хочет, чтобы она находилась под присмотром, уехав из дома. То же самое ожидало бы любую из нас. Не забывай, что она, наверное, скучает по дому, и поэтому все кажется ей гораздо ужаснее, чем есть на самом деле.

— Но ты обратишься к отцу от ее имени?

Сибилла вздохнула.

— Ну хорошо. Я пойду прямо сейчас.

Она пошла в скромную гостиную, но почти тотчас вернулась.

— Что случилось? — взволнованно спросила Алетта.

— Я спросила, нельзя ли поговорить с ним насчет проживания Франчески в Делфте, и он ответил: «Нет».

— А еще что-нибудь сказал?

— Да, он велел не говорить с ним также и о тебе. — Затем Сибилла внесла вполне разумное предложение. — Почему бы тебе не поехать в Делфт и не побыть там неделю-две с Франческой? У тебя, должно быть, достаточно денег за проданные картины. Мария, Грета и я вполне управимся здесь по дому.

Лицо Алетты прояснилось.

— Верно! Я поеду завтра же.

Если отец захочет снова увидеть ее после того, как завтра она попрощается с ним, ему придется посылать за ней.

Глава 14

Когда Алетта вошла в мастерскую и сообщила Хендрику о своем намерении уехать в Делфт, он даже не взглянул в ее сторону, а продолжал натягивать холст на рамку. Затем, когда девушка уже повернулась уходить, с глухим стуком швырнул рамку на стол и заорал на дочь:

— Поезжай! Можешь оставаться там хоть навсегда, так как твое отсутствие ничего не значит для меня!

Алетта остановилась, не собираясь уступать.

— Ты никогда не простишь меня? — спросила она резко.

— Никогда! Убирайся из моей студии!

Лицо Алетты стало пепельным, но дух ее не ослабел, она по-прежнему высоко держала голову в кружевном чепце.

— Тебе не придется снова встречаться со мной. Я буду зарабатывать на жизнь за пределами Амстердама.

— Но не живописью,— прозвучал жестокий ответ Хендрика. Язвительность замечания настолько глубоко поразила Алетту, что она выбежала из комнаты.

На следующее утро во время завтрака Хендрик был единственным человеком, не разговаривавшим с ней, а когда началось прощание, скрылся в своей мастерской. Услышав, что Алетта с Сибиллой собираются выходить, он занялся дальнейшей подготовкой полотен, натянутых за день до этого, и избегал смотреть в окно на тот случай, если Алетта встанет снаружи на цыпочки, чтобы бросить последний взгляд на него через окно. Девушка молча села в дилижанс и не вступала в беседу с беззаботно болтавшими попутчиками. Казалось, будто иссякли все эмоции. Она чувствовала себя оцепеневшей, отрезанной от всего остального мира. Целые недели мучений от угрызений совести и жестокое обращение отца после его возвращения домой взяли, в конце концов, свое. С собой у нее были две сумки, а когда она найдет работу в Делфте, Сибилла перешлет сундук с оставшимися вещами. Сестра, часто не задумывающаяся о том, что она говорит, невольно усилила язвительное замечание отца, предложив Алетте давать уроки рисования и зарабатывать тем на жизнь.

— Вот этого я не сделаю никогда! — прошипела Алетта. — Я буду лучше работать с половой щеткой и ведром, но не прикоснусь к кисточке из собачьего волоса и палитре!

Путешествие в дилижансе оказалось не только неудобным, но и шумным, так как погода была ветреной и суровой. Дождь барабанил по пропитанной воском парусине над головой, а сильный ветер заставлял ее вздыматься и волноваться, угрожая в любую минуту сорвать с железных крючков. То и дело колеса скользили в мягкой грязи, хотя почва под нею еще оставалась твердой после долгого периода без дождей. Остановки у постоялых дворов означали, что придется бежать к гостинице, склонив голову под сильным дождем, и многие пассажиры предпочитали не выходить, чтобы не пришлось остаток пути просидеть в сырой одежде.

Когда путешествие подходило к концу, Алетта услышала замечания людей, знакомых с местностью, по поводу скорости кареты, приближающейся к ним из-за поворота. Им было ясно, что кучер намерен обогнать дилижанс, прежде чем они выедут на лежавший впереди мост, так как тот, кто первым пересечет его, будет иметь преимущество на оставшемся отрезке узкой дороги, ведущей в Делфт. Естественно, кучер не хотел плестись за дилижансом, который не сможет увеличить скорость из-за сильного встречного ветра.

С того места, где она сидела, Алетта не могла видеть, как карета быстро продвигается вперед, но из разговоров окружающих девушка поняла, что в данный момент бес, сидящий в каждом кучере, овладел им. Послышалось щелканье кнута, и дилижанс рванулся вперед, заставив Алетту вцепиться в сиденье. Кое-кто из женщин встревоженно забормотал, большинство степенных представителей мужской части пассажиров покачивали головой, осуждая подобную глупость на скользкой дороге, кто-то крикнул вознице быть поосторожнее. Но три шумливых человека помоложе заглушили крики протеста, завопив от радости, когда возница увеличил расстояние между дилижансом и следующей за ним каретой. Но это было лишь временным успехом, так как вес дилижанса намного превышал вес кареты, и лошади последней под непрерывное пощелкивание кнута начали быстро и уверенно продвигаться вперед, целые фонтаны грязной воды взметались из-под колес. Вскоре карета поравнялась с дилижансом.

А когда они приблизились к мосту, произошел несчастный случай. Раздался сильнейший треск, и столкнулись экипажи. Удар сбросил пассажиров дилижанса с их мест, женщины пронзительно закричали, обезумевшие лошади тянули за собой яростно раскачивающуюся из стороны в сторону повозку. На этом суровое испытание не закончилось, и пронзительные крики возобновились, когда дилижанс соскользнул с дороги и стал спускаться к берегу, пока не остановился с глухим стуком, повиснув под отвесным углом. Его задние колеса застряли в длинной траве над каналом.

Алетте казалось, будто все женщины, кроме нее, кричат или рыдают. Ее трясло, но она не получила повреждений, если не считать ударов, от которых, скорее всего, появятся синяки, и глубокого пореза на лодыжке, когда кто-то, пытаясь подняться после падения, ударил ее башмаком по ноге. Испугавшись, что шляпка могла слететь во время инцидента, Алетта протянула к ней руки, но обнаружила, что та твердо сидит на месте. Люди начали вставать и выходить из дилижанса, она тоже двинулась туда, где заботливые руки помогли ей выбраться наружу. Две пожилые женщины находились в шоке, но рядом были их родные, ухаживающие за ними. Алетта приподняла подол, поднимаясь по сырой траве к дороге. Там она с ужасом увидела, что произошло с каретой. Должно быть, во время столкновения она перевернулась, упала на бок, а другая боковина осела вниз. Мужчины из дилижанса тянули заклинившуюся дверь на верхней стороне, пытаясь добраться до единственного пассажира внутри. Кучер перелетел через козлы и ударился об опору моста. Кто-то уже накрыл лицо покойного платком. Другие успокаивали напуганных лошадей, ржание и фырканье животных сливалось с криками мужчин и причитаниями женщин.

Наконец, дверь поддалась после того, как один из помогающих передал топор, чтобы разрубить ее, второй спустился внутрь. Из кареты отчетливо донесся его обеспокоенный голос:

— Боже милостивый! Ноги мужчины зажаты обломками. Дайте мне топор, чтобы высвободить их, и мне нужна помощь!

Два человека тут же полезли в карету, но для большего числа помощников не было места внутри. Весь экипаж раскачивался и сотрясался, пока они пытались вытащить жертву. К месту происшествия подошли люди с расположенной неподалеку фермы. Молодого парня из числа подошедших отправили назад за телегой и лошадью, чтобы отвести пострадавшего в Делфт к доктору. Наконец, его, завернутого в шали и одеяло, подняли из кареты и понесли к ожидавшей телеге. Голова пострадавшего бессильно болталась, так как он был без сознания с момента столкновения, черные волосы покрылись пятнами крови.

Алетта, стоявшая недалеко от телеги, сразу же узнала его, когда мужчину проносили мимо нее, хотя сначала не могла вспомнить, где она видела раньше эти широкие брови, выступающий нос, резко очерченный подбородок и красивой формы губы, совершенно бесцветные сейчас, когда он находился в столь жалком состоянии. Потом до нее дошло. Это был тот молодой человек, который так легко запрыгнул на скамью возле нее на Бирже, когда она впервые пришла встретиться с Питером. Она припомнила и его имя — Константин. Ее переполняли сочувствие к нему и надежда, что повреждения окажутся не слишком ужасными. Мертвого кучера положили в телегу рядом с ним.

Люди собирали багаж, разбросанный во время происшествия. Алетта отыскала свои сумки. Жена фермера с помощью сыновей позаботилась обо всех лошадях. Раздавались гневные выкрики в адрес кучера дилижанса, но его нигде не было видно. Полагали, что он сбежал, пока юноша на телеге, проезжавший в этот момент по мосту, не указал на воду. Затем ему пришлось подождать, пока тело вытащили из воды и уложили возле кучера.

Уже стемнело. Алетту вместе с другими женщинами и пожитками отвез в Делфт фермер на повозке для сена, мужчины шли рядом пешком. Поездка закончилась у старой церкви. Алетта попросила указать ей дорогу к дому фрау Вольф на Кромстрат, и супружеская пара, ехавшая вместе с ней, довела ее прямо до дверей.

Франческа, спустившись к обеду, радостно вскрикнула, увидев в приемной рядом с Гетруд свою сестру.

— Не сплю ли я? Алетта, ты действительно здесь?

Они бросились навстречу друг к другу, крепко обнялись, поцеловались, снова обнялись.

— Я приехала погостить здесь какое-то время, — объяснила Алетта. — Фрау Вольф согласилась, что мне следует разделить с тобой комнату, чтобы сэкономить деньги, и мы обговорили условия моего проживания.

— Чудесно! Поднявшись наверх Алетта, вымыла лицо и руки после путешествия и рассказала Франческе о несчастном случае и жертвах. Дрожь в голосе выдавала запоздалый шок после страшных событий.

— Вот почему я добралась так поздно.

— Ты не пострадала? — взволнованно спросила Франческа.

— Ничего серьезного. — Алетта замерла с полотенцем в руках. — Но меня преследует мысль о том, что случилось с этим молодым человеком. А думать о двух смертельных случаях просто ужасно. — Она вздрогнула, покачала головой.

Франческа успокаивающим жестом обняла сестру.

— Надо благодарить бога, что не погибло больше людей, ведь такое легко могло произойти.

Во время обеда Алетта ела без всякого аппетита. Гетруд, услышав о несчастном случае, гадала, кто же оказался жертвой, так как она была знакома со многими состоятельными семьями в городе по роду своей благотворительной деятельности.

— Полагаю, вскоре я услышу что-нибудь об этом на собраниях или где-нибудь в другом месте, когда распространится новость о несчастном случае.

— Я сейчас же напишу отцу, — сказала Франческа, — и он узнает, что с Алеттой не произошло ничего страшного.

Позже, когда две сестры остались одни, сидя рядом на кровати, Алетта рассказала Франческе о тюремном заключении отца, не щадя своей собственной роли в случившемся и принимая всю вину на себя.

— Тебе следовало бы сообщить мне. Я тут же вернулась бы домой!

— Именно этого мы и не хотели. Ты ничем не смогла бы помочь. Он не допускал никаких посетителей до дня суда, а потом принимал только Виллема и адвоката. Мы не хотели, чтобы пострадала твоя работа.

— А вот твоя пострадала. Я понятия не имела, зачем ты постоянно выходила в город на эскизы и не знала твоей конечной цели. Теперь я понимаю, почему ты не показывала мне ни одну из своих законченных картин. По теме твоих произведений, я предположила бы, что здесь что-то не так.

— Надеюсь, мои работы были не так плохи, как заявил отец, — с болью в голосе произнесла Алетта, — но теперь я никогда не буду в этом уверена. Я так расстроилась и чувствовала себя такой виноватой, когда его арестовали, и подумала, что если возьму когда-нибудь кисть, чтобы снова рисовать, она обожжет мне руку. Мне оставалось только мучиться от мысли, что его держат в заточении из-за меня и цепляться за надежду, что он простит меня, когда этот кошмар кончится.

— Ты говоришь, его освободили в середине сентября, а сейчас уже ноябрь, и он все еще не смягчил свой гнев? Что нашло на него? Он никогда не был человеком, долго таившим зло на кого-либо. Возможно, твой отъезд из дома даст ему время заново все обдумать.

— Хотелось бы верить в это, — невыразительным тоном ответила Алетта.

— Он жестоко поступил с нами обеими. А как он относится к Сибилле?

— Она по-прежнему способна заставить его рассмеяться и продолжает, как всегда, играть роль малютки в семье. И все-таки он не стал даже слушать ее, когда Сибилла попыталась поговорить с ним о тебе.

— К Сибилле я думала обратиться за помощью лишь в крайнем случае. В тебе есть тактичность. А Сибилла, когда хочет получить что-то, часто все портит. — Франческа задумалась, положив руку под голову. — Должно быть, отец ждал суда, когда Питер был здесь в конце августа.

— Он говорил мне, что собирается встретиться с тобой, когда зашел как-то спросить, не слышали ли мы о дате суда. Он сказал также, что вы можете писать друг другу, передавая письма через его приятеля, который живет в Харлеме и ездит по делам в Делфт.

— Да, это так. Его зовут Герард Меверден, он привозит письма Питера в Мехелин-Хейс, и я всегда держу одно наготове, когда бы он ни появился. — Она похлопала сестру по руке. — Ты не объяснила, почему Питер ни словом не обмолвился о том, что случилось с папой.

— Я просила его не говорить тебе. Именно поэтому мы с Сибиллой не передавали с ним писем. Мы боялись, что ты прочтешь между строк и почувствуешь, что дома что-то неладно.

Франческа искоса взглянула на Алетту.

— Не пора ли также рассказать, какую роль играл Питер, позволив продавать в своей лавке твои картины?

— Ты никоим образом не должна обвинять его! — Алетта приподнялась на кровати. — Он хотел, чтобы я с самого начала все тебе рассказала, но я умоляла его не настаивать на таком условии. Я знаю, ты стала бы возражать против моих действий, а я была полна решимости не допустить никаких вмешательств в мои планы. — Алетта закрыла лицо руками. — Но он был прав! Если бы ты узнала и вовремя остановила меня, моя жизнь не оказалась бы разрушенной.

— Алетта, — мягко произнесла Франческа, беря сестру за запястья и нежно отводя руки от печального лица, — тебе ведь только семнадцать. Ничто еще не кончено. Тебя постигла неудача, но все проходит. Возможно, ты допустила нелепые ошибки из-за того, что рисовала слишком поспешно, но этого уже не изменишь.

Алетта покачала головой.

— Я не рассказала тебе еще самого ужасного, что произошло. Отец — еще до того, как вернулся домой — передал с Виллемом записку. В ней сообщалось, что, каким бы ни было решение суда, я никогда не буду рисовать под его крышей. Единственным его желанием стало избавиться от меня. Боюсь, это из-за того, что каждый раз при взгляде на меня он вспоминал, что именно я — причина его заточения в сторожку, где его приковали цепью, словно собаку.

— Моя бедная сестричка!

— Вот почему я не вернусь домой, я так и сказала перед отъездом Сибилле и Марии. — Алетта решительно вздернула подбородок. — Я спросила фрау Вольф, можно ли мне остаться здесь до тех пор, пока я не найду работу, где есть также место для ночлега.

— Но твои картины?

Алетта застывшим взглядом смотрела прямо перед собой.

— Мечта, разбившаяся вдребезги. В данный момент это не имеет значения. Я больше не испытываю никаких чувств. В таком состоянии я нахожусь уже несколько недель, не считая вспышек гнева на всех вокруг, охватывающих меня по незначительным поводам. Во время несчастного случая я даже не испугалась. Мне было все равно, погибну я или останусь в живых.

— Но после ты ведь горевала о пострадавшем и о погибших.

— Должно быть, какая-то последняя искра чувств еще не совсем потухла во мне.

— Пойдем со мной завтра в мастерскую. Я буду одна, потому что Ян уехал. Просто посиди и почувствуй атмосферу студии. После всего пережитого тебе необходимо время для отдыха и исцеления. Один вид прекрасных и спокойных картин Яна станет первым шагом к восстановлению душевного равновесия.

Голос Алетты прозвучал твердо и решительно.

— Я никогда не переступлю больше порог мастерской художника!

Франческа никогда бы не поверила, что Алетта может настолько измениться. Казалось, вся мягкость и нежность растворились в пережитых страданиях, и она превратилась в закаленную сталь.

— По крайней мере, зайди со мной в Мехелин-Хейс, чтобы познакомиться с Катариной. Она — именно тот человек, которого можно расспросить насчет места для тебя. Уверена, что Гет-руд подыщет тебе работу вроде поломойки в богадельнях, но...

— Я, в отличие от отца, не страдаю чрезмерной гордостью, — резко прервала Алетта. — Готова выполнять любую работу.

— Да, так сделала бы и я при необходимости, но ты обладаешь такими способностями, которые заслуживают лучшего применения. Ты шьешь и вышиваешь, делаешь мастерски прически, даже несмотря на то, что собственные волосы просто расчесываешь и укладываешь пучком под различными чепцами, и ты умеешь играть на верджинале, вкладывая в музыку всю свою душу, как Сибилла на своей виоле. Ты могла бы обучать других всем этим искусствам, и, возможно, в конце концов, открыла бы собственную школу.

В первый раз с момента их встречи Алетта улыбнулась, хотя улыбка была довольно слабой.

— Ты всегда находила для меня слова ободрения и утешения.

— Надеюсь, я сказала то, что произнесла бы в данном случае мама.

— Уверена, что так.

— А сейчас, по-моему, нам следует задуть свечу и лечь спать.

Они как будто снова вернулись в детство. Франческа затушила свечу и задернула полог над кроватью, потом они поудобнее укрылись набитым гусиным пером одеялом. Последние мысли Алетты перед тем, как она заснула, были о пострадавшем молодом человеке. Она помолилась про себя, чтобы он выжил.

Утром, когда Франческе пришло время идти в студию, Клара ждала ее, намереваясь, как обычно, сопровождать до дверей дома Вермеров, хотя она знала, что Алетта пойдет вместе с сестрой. Франческа настолько привыкла к подобному положению вещей, что у нее и мысли не возникало о внесении каких-либо изменений, но Алетта придерживалась иного мнения.

— Сегодня вам нет необходимости приходить, юффрау Хейс, — сказала она с такой железной решительностыо в голосе, что Клара машинально отступила назад, уловив сходство с тоном Гетруд, не терпевшей никаких возражений.

— Но я всегда так делала, — запротестовала она, придя в себя.

— В инструкциях моего отца фрау Вольф, — отпарировала Алетта, введенная сестрой в курс дела, — он настаивает — я уверена, что вам сообщили это, — что Франческа не нуждается в дополнительном сопровождающем, когда с ней кто-то из членов семьи, включая и сестру.

— Мне казалось, что там стояло во множественном числе — сестер.

— Нет, в единственном, — уточнила Алетта, хотя и не была уверена в этом пункте. — Я также вернусь с Франческой домой, когда она закончит работу.

— Вы не придете перекусить в полдень?

— Сегодня нет. После того, как я отведу сестру, мне хотелось бы осмотреть Делфт. — Алетта взяла Франческу под руку и быстрым шагом двинулась вперед, чтобы исключить возможность вмешательства Гетруд.

— Не сюда, в другую сторону, — со смехом сказала Франческа, останавливая Алетту и поворачивая ее назад к узкой извилистой улице на восточной стороне.

— Я пришла на Кромстрат дорогой с запада вчера вечером.

— Я тоже, когда впервые прибыла сюда, но — это — кратчайший путь.

Они направились вдоль улицы, по пути Франческа показала дом фрау Тинт, который можно было увидеть среди зданий с остроконечными крышами с моста через канал Ауде-Лангендейк. На площади Алетта поинтересовалась, насколько позже была выстроена новая церковь по сравнению со старой церковью, у которой она слезла с телеги вчера.

— Ну, старая относится к тринадцатому веку, а новая — к четырнадцатому. Вермеры предпочитают бывать в старой, что означает, что я редко вижусь с ними по воскресеньям, так как я хожу с Гетруд и Кларой в новую.

— Ты когда-нибудь остаешься без присмотра этих двух дам?

— Не настолько долго, как мне хотелось бы.

Когда они подошли к Мехелин-Хейсу, Франческа расстроилась, услышав отказ сестры войти с ней в дом.

— Не сегодня, — сказала Алетта. — Это может оказаться не совсем удобным. В любом случае, как я и говорила Кларе, сегодня хочу получить представление о городе, в котором нахожусь, и посмотреть достопримечательности.

— Разумеется, — неуверенно произнесла Франческа. — Я заканчиваю в пять часов в эти зимние вечера, когда темнеет раньше, да и последние полчаса — как только свет становится хуже — просто прибираю в студии.

Франческа вошла в дом, и Алетта ощутила огромное чувство облегчения, оставшись одна и не зная никого вокруг, — незнакомка в чужом городе. Никто не мог окликнуть ее, поздороваться или поболтать с ней и — самое замечательное — не надо было сохранять вежливое выражение на лице, в то время как сердце разрывается на части, когда знакомые из дружеских побуждений начинали расспрашивать об отце, желая узнать, оправился ли он после суровых испытаний. В каждой паре глаз она читала подтверждение судебного осуждения ее как дочери. Им не следовало знать о самонаказании, к которому она приговорила себя. Отказаться от живописи — с разрешения Хендрика или без него — было единственным известным ей способом искупить все, что она натворила.

День был сырым и пасмурным, булыжник еще не просох от вчерашнего дождя. Алетта много времени провела в новой церкви, рассматривая величественное надгробие на могиле Виллема Молчаливого и памятники другим членам семей из рода Оранских. Оттуда она направилась к старому домику, бывшему монастырю, где жил Виллем Молчаливый. Она не рассчитывала увидеть на боковой части лестницы зияющие дыры, где застряли пули убийцы. Пережив соприкосновение со смертью в предыдущий день, Алетта почувствовала, как тот же самый трепет ужаса подступает к сердцу, и поспешно направилась к выходу. Пройдя по мостику через узкий канал, она вошла в старую церковь и, сев в укромном уголке, ждала, пока пройдет ледяной приступ ужаса. За это время она успела передумать многое, включая и то, что рассказала ей Франческа о работах Яна Вермера. Возможно, так как он посещал эту церковь, именно здесь он воодушевился мыслью запечатлеть на своих полотнах точно такой же поток света, что, проникая сквозь огромные высокие окна, заполнял все помещение. Эффект, производимый им на блеклых стенах и лишенных всяких украшений колоннах, а также величественной кафедре проповедника, вырезанной с необычайным мастерством, был просто потрясающим.

Выйдя из церкви, Алетта купила сдобную булочку с изюмом и съела ее прямо в булочной. Этого было вполне достаточно, чтобы утолить ее слабый аппетит. Потуже затянув плащ с капюшоном, девушка пошла по узким улочкам вдоль каналов, сама не зная, куда направляется. Но в четыре часа дождь, который собирался весь день, наконец пошел, и Алетта под тяжелыми каплями побежала к Мехелин-Хейсу. Катарина, узнавшая о ее неожиданном приезде от Франчески, пригласила ее выпить горячего чаю и согреться возле камина.

Алетта, страшась новостей, которые могла бы услышать от безжалостной Гетруд о жертве несчастного случая по возвращении на Кромстрат, спросила Катарину, не знает ли она чего-нибудь о молодом человеке.

— Знаю, — ответила Катарина. — Случившееся стало сегодня предметом разговоров в Делфте, так как молодой человек, о котором идет речь, — единственный сын одного из самых богатых торговцев шерстью. Всего три месяца назад в семье де Веров состоялось большое празднество по поводу того, что Константин — так зовут этого молодого человека — обручился с Изабеллой ван Алевинс, старшей дочерью преуспевающего торговца сыром из Гауды.

— Как он? Вы знаете что-нибудь о его состоянии?

— Жив. Это все, что я могу сказать. Говорят, его отец послал в Амстердам за лучшим доктором в городе. — Катарина помолчала. — Новости плохие. Обе ноги придется ампутировать, а сейчас Константин борется за жизнь. Все это еще печальнее потому, что юноша превосходил всех в парусном спорте и очень активно проводил время.

Алетта неподвижно сидела, пристально глядя на огонь.

— Это не должно было случиться, — с горечью в голосе произнесла она.

— О любом несчастном случае можно сказать так, — тихо заметила Катарина. — Мгновение скорости и глупости может разрушить жизни многих людей.

— Где живет гер де Вер?

— Ты имеешь в виду отца или сына?

Алетта приподняла бровь.

— У них раздельные дома?

— Я говорила, что это — богатая семья. Как раз напротив нашего дома, на противоположной стороне площади находится контора де Вера, а над ней — квартира, которую занимает молодой человек. Его родители жили здесь раньше — до того, как выстроили дом за городом, но прошлой ночью Константина привезли в собственный дом, так как посчитали слишком опасным везти его дальше, в особняк родителей.

Они сидели возле камина, потом Алетта, встав с места, подошла к окну и бросила взгляд через площадь на дом напротив. Все окна — от конторы до чердака — были ярко освещены. Значит, он находится совсем рядом. Алетту неожиданно охватило суеверие, будто, если он умрет, она также погибнет. Возможно, не в физическом смысле, а утратит истинную связь с жизнью и станет сварливой и одинокой, как давным-давно предсказывала Сибилла. Судя по ее поведению в последнее время, она стремительно движется по пути к этому состоянию.

— Твоя сестра рассказала о трудностях, которые ты испытывала дома и о твоей надежде найти в Делфте работу, — сказала Катарина со своего места у камина.

— Да, это так, — Алетта вернулась к своему стулу. — Сегодня я мысленно отметила несколько вариантов. Кажется, у жены булочника не хватает рабочих рук, и я набрела на небольшую лавку, где продают вышитые изделия, в том числе и чепцы, которые я, по-моему, делаю довольно хорошо. Мне хотелось бы приступить к работе поскорее, пока у меня еще есть деньги, чтобы снять где-нибудь небольшую комнату.

— Ты не хочешь остаться у фрау Вольф?

— Я не могу себе это позволить, как бы сильно мне не хотелось жить в одном доме с сестрой.

— У меня есть предложение. Насколько я могу судить по рассказам Франчески, ты — способная молодая женщина. Я подумала, не согласишься ли ты — в качестве временной меры, пока не найдешь чего-нибудь более подходящего, — помочь мне с детьми. Это даст тебе возможность передохнуть, и не придется поспешно хвататься за любое предложение только из-за того, что тебе надо побыстрее устроиться работать. Я не в состоянии платить очень много, и тебе придется делить комнату с Игнатиусом, которому девять месяцев, но каждую неделю у тебя будет несколько свободных часов, и никто в этом доме не ходит голодным!

Алетта была глубоко признательна за предложение, но колебалась.

— Судя по словам Франчески, ваш муж не хотел, чтобы в доме находилась еще одна женщина.

— Верно, но в данный момент его нет дома, и все вопросы решаю я.

— У меня нет опыта в присмотре за детьми.

— Но ты любишь их, правда?

— Конечно, но я хочу быть предельно честной во всем. Мне хотелось бы работать здесь, но, кажется, сейчас мне не хватает терпения, если что-то раздражает меня.

— Тем лучше. Моим отпрыскам нужна твердая рука, — Катарина доверительно понизила голос. — Я, должно быть, вновь беременна. Я еще не знаю наверняка, но меня тошнит без всяких на то причин. Элизабет — хорошая горничная, но у нее достаточно работы, и хоть раз — именно ради моего мужа, когда он вернется, — я буду рада, что моей маме не придется суетиться возле меня.

— Когда вы хотите, чтобы я приступила к своим обязанностям?

— Может, завтра?

— Я переберусь в ваш дом завтра утром, когда приду с Франческой.

Чуть позже в этот вечер Алетта написала Сибилле и попросила переслать сундук с вещами, стоявший уже собранным. Франческа сомневалась как Сибилла и Мария справятся по дому, но Алетта сама подняла этот вопрос.

— Мария не выпустит из рук управления финансовыми расходами, как бы сильно Сибилла ни пыталась завладеть ими, а Грета почувствует себя старшей, лишь на словах уверяя остальных двух в своем послушании. По-моему, мы иногда забываем, как долго она пробыла с нами, сколь многому научилась и какой компетентной экономкой стала. Несмотря на то, что наговорил мне отец, я никогда не покинула бы их в беде, если бы не чувствовала, что они смогут управиться без меня.

Вселившись в Мехелин-Хейс, Алетта обнаружила, что из ее комнаты на третьем этаже в передней части дома открывается вид на особняк де Веров. Как раз в тот момент, когда она выглянула, возле их входной двери остановилась заляпанная грязью карета, с запряженными в нее усталыми лошадьми. Девушка предположила, что это прибыл один из докторов из Амстердама. Предположение подтвердилось, так как человек в обычном черном одеянии врача поспешно направился к дому. Она попыталась догадаться, где расположена спальня Константина. Жилые апартаменты находятся, вероятнее всего, на этаже над конторами. Это означало, что он лежит за окнами, расположенными на одном уровне с ее, так как лучшие покои обычно были в передней части здания.

Дети Вермеров привязались к Алетте, хотя вскоре обнаружили, что у нее железная воля, и она установит дисциплину. Они уважали ее за это, так как выяснили к тому времени положение вещей, и их вполне устраивало существование правил, которым можно было бы противиться в минуты, когда им захочется побунтовать. Своим характером они подтвердили вывод, который Алетта вынесла из собственного детства, — у родителей, любящих друг друга и не скрывающих свою любовь, растут любящие и нежные дети. Они представляли собой сердечную компанию, временами невероятно капризную и непослушную, но в доме Вермеров постоянно слышался смех, и Алетта внешне наслаждалась теплой атмосферой, Хотя внутренне оставалась застывшей и опустошенной. Ян Вермер нравился ей так же, как и его жена, так как относился к ней с необычайной добротой, но она старалась по возможности не попадаться ему слишком часто на пути; хотя ей казалось, что он не имел ничего против ее пребывания в доме, зная, что это всего лишь временная необходимость.

В конце концов, выяснилось, что Катарина не беременна, а страдает какой-то необычной болезнью, и от сильной головной боли ее иногда тошнило так, что она не могла подняться. Были дни, когда она не вставала с постели, но затем наступало улучшение, и Катарину наполняла надежда, что она поправится, и у нее хватит сил печь и готовиться ко дню Святого Николаса.

— Я уже начала готовить выпечку, — сказала ей как-то утром Алетта, — а девочки помогают мне, так что одновременно я учу их. Даже Беатрис снимала шелуху с миндаля после того, как его окунули в горячую воду.

В конце концов, Алетта подготовила все для праздника, включая подарки для детей, так как Катарина еще не настолько хорошо оправилась, чтобы самой делать покупки. Алетта с Франческой также сделали или купили всем членам семьи подарки и послали домой небольшой пакет, в котором находились подарки от них обеих всем домочадцам.

— Ты бы не ставила мое имя на модных пуговицах для куртки, что предназначены папе, иначе он никогда не воспользуется ими.

— Как бы то ни было, я надписала подарок, — ответила Франческа, — а когда я приеду на Рождество, то сама пришью их на его лучшую куртку, если это еще не будет сделано.

До сих пор у Алетты было столько дел в доме Вермера, что она не имела времени поискать какую-то другую работу, да и Катарина все еще нуждалась в ее помощи. Она ни разу не вошла в студию, но нередко задерживалась перед картинами на стенах дома, высоко оценивая полотна как Вермера, так и других художников. Совершенно отстранившись от живописи, она рассматривала эти произведения искусства так, как будто никогда не прикасалась к кисти сама, не в состоянии ощутить до конца чувство потери, которое — Алетта чувствовала это — разрывало ее внутри.

Не проходило и дня, чтобы не произносилось несколько слов о больном в доме напротив. Его мать постоянно находилась возле постели. Так как он потерял очень много крови, она отказывалась позволить кому-либо делать дальнейшее кровопускание, и двое из докторов в ярости уехали. Предписывались всевозможные снадобья, призванные помочь молодому человеку восстановить силы, многие — отвратительные на вкус.

— Ты не помнишь составные части того наваристого бульона, который мама обычно давала нам во время болезней? — спросила Алетта Франческу, узнав о тщетных попытках возродить к жизни пострадавшего.

— Да, я довольно часто варила его, оставшись старшей в доме. Понадобится мозговая косточка, яйца и все остальное, включая достаточное количество подходящих специй, способных возбудить самый сильный аппетит. Полагаю, я догадываюсь, что ты задумала.

— Я знала, что ты поймешь. Если мы сварим бульон и преподнесем его де Верам в качестве подарка накануне праздника Святого Николаса, никто не сможет посчитать наши действия дерзкими и воспринять это как оскорбление.

— Я согласна с тобой. Великолепная идея! Я куплю все необходимое.

— А я спрошу Катарину, можно ли сварить бульон у нее на кухне. Уверена, что ты не хочешь просить одолжения у Гетруд!

Катарина не только с готовностью дала разрешение, но и настояла на том, чтобы они воспользовались ее специями, что сократило расходы. В назначенный день Франческа записала составные части, чтобы подарить рецепт вместе с отваром на случай, если фрау де Вер захочет еще приготовить его для своего прикованного к постели сына.

Вечером Алетта в сопровождении Яна пересекла площадь с горшочком отвара в руках. Вермер предложил представить ее, так как он знал родителей Константина — они несколько раз покупали картины из его галереи. Франческа к тому времени уже отправилась с Кларой на Кромстрат.

— Пусть это будет твоим подарком, — сказала она сестре. — В конце концов, именно ты предложила это.

Вход в жилые помещения де Вермеров находился рядом со входом в контору. Яна с Алеттой пригласили войти и подняться на второй этаж, где родители Константина, чета того же возраста, что и ее отец, любезные и обладающие чувством собственного достоинства, приняли их в великолепно обставленной комнате.

— Как мило с вашей стороны, — сердечно произнес гер де Вер, когда Алетта объяснила цель своего визита. До этого она видела его только раз на расстоянии, входящим или выходящим из здания, и сейчас, очутившись в тесном соседстве, заметила напряженное выражение на лице, оставленное трагедией, постигшей его сына.

— Ваше внимание гораздо приятнее, чем вы можете себе представить, — сказала Алетте жена де Вера. — Друзья и соседи очень помогли нам своей поддержкой, но мысль, что вы — находившаяся, как я знаю, в дилижансе во время столкновения, — пришли с пожеланиями скорейшего выздоровления нашему сыну, глубоко тронула меня. За те долгие часы, когда я сидела у окна, пока мой сын спал, я видела, как вы и ваша сестра входите в Мехелин-Хейс и выходите из него. — Она опустила взгляд на рецепт бульона, переданного ей Алеттой вместе с горшком, который унесли на кухню. — Мне кажется, что Ваш рецепт очень похож на тот бульон, который часто готовила моя бабушка. К сожалению, я не смогла отыскать его. Я знаю, что он великолепен.

— Как самочувствие вашего сына?

Женщина переглянулась с мужем, как будто отвечать на подобные расспросы с каждым разом становилось все труднее.

— Он по-прежнему в тяжелом состоянии и почти все время спит. — Голос ее задрожал. — Больше всего я боюсь, что он лишится рассудка.

Гер де Вер поспешно прервал ее.

— Дорогая, я же советовал тебе не думать об этом.

— Но как я могу не думать? — взволнованно воскликнула фрау де Вер, обращаясь как к нему, так и к своим посетителям. — Константин выдержал такую борьбу за жизнь, но как только он обнаружит, что ему ампутировали обе ноги, он испытает ужаснейшие душевные муки. Он был таким отличным спортсменом.

Ян сочувствующе кивнул.

— Никто не мог сравниться с ним на льду или в игре в лапту, когда он с силой ударял по кожаному мячу.

Женщина приложила к глазам платок.

— Но больше он никогда не сможет сделать это вновь.

Ян с Алеттой поняли, что пора откланяться. Фрау де Вер еще раз поблагодарила их за то, что они пришли.

— Я поднимусь наверх и дам сыну немного вашего бульона. Я думаю, его уже подогрели и подготовили.

Гер де Вер проводил посетителей до дверей. Он повторил благодарность жены, но не предложил, чтобы кто-нибудь из них навестил их еще раз, впрочем, они и не ожидали приглашения. Когда гости ушли, де Вер медленно поднялся наверх. Он был рад небольшому разнообразию, которое доставил его жене этот визит, так как их обоих потрясла еще одна плохая новость, полученная всего час назад и которую им придется хранить при себе какое-то время.

Перед тем, как лечь спать, Алетта пару минут постояла у окна, как делала всегда, глядя на дом напротив. Фрау де Вер выказала живой интерес к бульону, и девушка была уверена, что его будут готовить постоянно, если Константин, подобно другим больным, оценит его приятный вкус и ценные свойства.

— Ты должен жить, Константин де Вер, — прошептала она. Потом задернула шторы и подошла взглянуть на спавшего в кроватке Игнатиуса.

Он был спокойным ребенком и редко просыпался по ночам. Алетта наклонилась поправить одеяло, и тихонько звякнуло небольшое ожерелье из кораллов, висевшее над кроваткой. Оно являлось фамильным наследием, типичным для большинства семей, и постоянно передавалось от ребенка к ребенку, так как коралл, как известно, обладает целительными свойствами и отвращает болезни. Днем она заправляла ожерелье под рубашечку Игнатиуса, а когда он подрастет и перестанет грызть кораллы — как делают все младенцы, то будет носить его поверх платья до тех пор, пока ему не исполнится пять лет — возраста, когда мальчиков переодевают в штаны. Если же до этого времени у Катарины появится еще один малыш, то кораллы перейдут к новорожденному.

Если бы коралловое ожерелье семьи Виссеров не перешло к Сибилле, которая хранила его сейчас, пока у нее не было детей, в сундуке, оно до сих пор оставалось бы у Алетты. Она могла бы отнести его в дом напротив и попросила бы положить Константину под подушку, как делали иногда, когда заболевал взрослый человек. Но так как ожерелья у нее не было, ей оставалось только довериться мудрости врача и рецепту бульона. И ничто не могло уменьшить страстность ее молитв за него — ни тех, что она произносила в старой церкви, которую посещала вместе с Вермерами каждое воскресенье, ни тех, которые читала перед сном дома.

Питер ехал в Делфт. После ночи Святого Николаса год назад, когда он принес гиацинт в дом Франчески, он не собирался упускать возможность повидаться с ней и в этом году. Юноша решил отправиться верхом, так как после затяжных дождей наступили холода, от которых дороги стали твердыми, а лужи покрылись сверкающим льдом.

Питер видел Франческу только один раз после того, как заходил в дом Вермеров во время празднования дня рождения. Это было в то время, когда Хендрик все еще находился в тюрьме, и Алетта умоляла его не сообщать сестре о затруднительном положении отца. Они договорились через Герарда о встрече. В то августовское утро Франческа ждала его у остроконечных башен восточных ворот. Как только он появился в поле зрения, она бегом бросилась по мосту навстречу ему — стройная фигурка в зеленом платье и соломенной шляпке. Франческа захватила с собой принадлежности для эскизов, являющиеся официальной причиной отсутствия весь день, хотя она доверила Катарине свою тайну.

Питер посадил девушку к себе на лошадь, и они поскакали за город, где можно было побыть наедине. Это был чудесный пикник, с бутылкой вина, привезенной Питером. Он наблюдал, как Франческа делала наброски сияющего канала и простиравшегося за ним поля, видневшихся вдали жнецов и красной ветряной мельницы, которая, казалось, главенствовала над этим мирным пейзажем. Он любовался очаровательным лицом девушки, поглощенной работой над рисунком, солнечным светом, запутавшимся в ее великолепных волосах и беззащитной красотой шеи над белым батистовым воротничком.

Были и минуты нежности, когда они лежали, обмениваясь любовным шепотом, в высокой траве, полной полевых цветов и порхающих бабочек с яркими, как драгоценные камни, крылышками, казавшимися в солнечном свете прозрачными. Питер целовал ее губы, лицо, шею, соски бледных грудей, испытывая боль от желания обладать ею. Один раз он с такой тоской уткнулся лицом в колени девушки, крепко обхватив ее бедра, что ощутил ее дрожь и задохнулся от страсти. Но Франческа поднялась и, взяв его голову, притянула к себе и нежно поцеловала в губы. Ее широко распахнутые глаза говорили, что еще не время, не важно, как сильно не хотелось бы им этого.

Когда наступил час прощания, Франческа дала ему свой портрет, нарисованный Яном по ее просьбе в свободную минуту. Рисунок был совсем небольшим — только голова и плечи, но поражал совершенным сходством. Чтобы он не помялся, Франческа хранила его в кожаной папке. Питер положил подарок в карман куртки у сердца.

— Передай мастеру Вермеру мою благодарность, — сказал он, обнимая девушку. — Когда он напишет твой портрет красками?

— Катарине хотелось бы, чтобы он занялся этим, потому что, когда у него выпадает редкая свободная минутку, это время не всегда удобно для нее, так как приходится бросать домашние дела и позировать ему.

— Так когда же?

— Он никогда не пожертвует моими рабочими часами в мастерской.

— Тогда напиши автопортрет.

На губах ее промелькнула дразнящая улыбка, но глаза оставались серьезными.

— Не сейчас, — сказала она с тем же теплым обещанием, с каким сдержала его страсть до этого.

Вскоре они начали обычную, хотя и прерывистую переписку, его услужливый приятель Герард всегда сообщал, когда намечалась поездка в Делфт. Это был обмен любовными письмами. Никогда раньше Питер не изливал на бумаге свои самые сокровенные чувства, как делал это сейчас в посланиях Франческе, и оба они обнаружили, что старая поговорка: «Разлука способствует влечению сердец» — действительно права, правда, глубина и богатство любви, которую они уже испытывали друг к другу, намного превосходила простое влечение.

Сейчас, этим зимним вечером, Питер в сумерках въехал в Делфт. Звуки веселья и детский смех доносились из большинства домов, пока он проезжал по узким улицам. Он намеревался остановиться в таверне. В первый раз он останется в Делфте на ночь, прежде он до темноты покидал город и проводил ночь в придорожных гостиницах. Сейчас Питер приобрел уверенность, что до тех пор, пока он остается незнакомым человеком в Делфте, он не подвергает Франческу опасности.

Таверна оказалась переполненной, и ему пришлось ждать, пока жена хозяина за стойкой обратит на него внимание.

— Простите, господин, — сказала она в ответ на его просьбу предоставить ночлег, — но сегодня ночь Святого Николаса, и все комнаты заняты приехавшими на семейные празднества. Вы убедитесь, что и в остальных гостиницах города положение точно такое же.

— Не могли бы вы порекомендовать какой-нибудь частный дом, где предоставят жилье?

— И снова в эту ночь мне придется дать отрицательный ответ. Хотя, подождите минутку. — Она откинулась назад, осматривая зал, пока не отыскала взглядом мужа, и крикнула ему:

— Остались у фрау Вольф какие-нибудь места? — Он покачал головой, и женщина извиняющимся жестом пожала плечами. — Вот так в каждом доме, где обычно делали нам одолжение во время наплыва постояльцев.

— Можно мне, по крайней мере, оставить в вашей конюшне своего коня?

— Конечно. Она находится недалеко отсюда, а во дворе вы найдете конюха, и он отведет вашу лошадь.

Сняв седельную сумку, Питер оставил коня на попечение конюха и направился по дороге, которая привела его к ярко освещенному фасаду Мехелин-Хейса. Желание удивить Франческу неожиданным визитом было явно неудачным. Она говорила, что Катарина обещала позволить им провести какое-то время наедине, когда Питер вновь заедет к ней. Сейчас ему придется усложнить положение просьбой, нельзя ли провести ночь под их крышей, хотя бы на стуле. Он чувствовал, что просить об этом означает дополнительные трудности, но сам он никогда не позволил бы, чтобы кто-либо из его знакомых провел ночь на холоде, и был уверен, что Катарина придерживается того же мнения.

Войдя в приемную, он тут же попросил позвать Катарину, и Элизабет, разрумянившаяся от счастья, что ей преподнесли так много подарков и обращались с ней так, как будто она была ребенком, присела в реверансе.

— Я скажу госпоже, что вы здесь.

Питер не встречался с Катариной раньше, он виделся только с ее мужем во время своего первого визита, но она приветствовала его так, словно они были хорошими знакомыми.

— Я так много слышала о вас, Питер. Какой счастливый сюрприз ожидает Франческу! Вы сможете присоединиться к нам без всяких сомнений, потому что сегодня вечером мы собрались только семьей. Моя мама тоже здесь, но она знает ситуацию и не выдаст ваше присутствие в Делфте. Где вы остановились?

Питер объяснил свои затруднения. При других обстоятельствах Катарина без всяких колебаний пригласила бы его остановиться в ее доме, но сегодня она получила особое разрешение от Гетруд, и Франческа могла переночевать у них. Так что Катарина ощущала неуверенность, позволяя двум, страстно влюбленным друг в друга людям, остаться на ночь под одной крышей. Она знала, что если бы им с Яном предоставилась такая возможность в пору ухаживания, никакие силы не смоги бы удержать их на расстоянии друг от друга. Потом она нашла решение.

— Я кое-что придумала. — Она на пару минут оставила Питера, а когда вернулась, ее улыбка стала еще шире. — Я поговорила с мамой, она охотно предоставит вам ночлег в своем доме, где полно комнат.

— Я в высшей степени благодарен вам.

— Сейчас я велю Элизабет показать вам комнату, где вы можете умыться и отдохнуть после путешествия. А я тем временем устрою все так, чтобы ваше неожиданное появление вписалось в наше празднество, совсем как в прошлом году в Амстердаме. Франческа рассказала мне о гиацинте! — Хотя кроме них здесь никого не было, Катарина перешла на шепот, сообщая Питеру, как ему следует появиться, и он охотно согласился с ее планом.

Умывшись, Питер переоделся в чистую рубашку из седельной сумки и повязал шарф из одноцветного полотна. Потом снял дорожные сапоги и сунул ноги в туфли с пряжками. Стряхнув с рукава пятнышко грязи, он почувствовал себя готовым сыграть свою роль в устроенном Катариной спектакле. Элизабет должна была подать хозяйке заранее условленный знак.

На вечеринке Алетта с Франческой сидели на полу, играя с детьми в «колечко» — кольцо тайно передавали из рук в руки, а ребенок посередине — в данный момент им оказалась Беатрис — пытался определить, у кого оно. Беатрис была вне себя от возбуждения. Оглядывая круг играющих, она набросилась на руку Франчески, словно расшалившийся щенок.

— Оно у тебя!

Девочка оказалась права, и это был именно тот момент, которого ждала Катарина.

— Значит, Франческа должна платить фант! — весело объявила она, хлопая в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание. — Она будет первой, кому завяжут глаза в игре «кошки-мышки».

Франческа безропотно согласилась, и Ян завязал ей платком глаза. Потом дети раскрутили ее на месте, так что она утратила всякую ориентировку. Они проворно сновали вокруг нее и ловко увертывались из-под рук. Она была уверена, что почти поймала кого-то, так как по кончикам пальцев вытянутых вперед рук скользнуло кружево. Слишком поздно почувствовав на лице прохладный воздух примыкающей комнаты, и услышав, как захлопнулась за спиной дверь, приглушая звуки вечеринки, Франческа поняла, что над ней подшутили. Она, смеясь, теребила узел платка на затылке.

— Позволь мне помочь, — прозвучал голос Питера, и повязка слетела с ее глаз.

Буквально пару секунд Франческа с восторгом разглядывала стоявшего перед ней Питера, потом бросилась в его объятия. Стук детей, барабанивших в дверь, требуя ее возвращения, прервал в конце концов их долгий поцелуй.

— На этот раз я могу присоединиться к вечеринке, — сказал Питер, ведя Франческу к двери.

Катарина наблюдала, как они вместе входили в комнату. Она заметила краткий взгляд влюбленных, промелькнувший между ними прежде, чем они одновременно повернулись, улыбаясь присутствующим, и подумала, что они даже не осознают, насколько счастливы. Лишь те, кто пережил постоянную угрозу разлуки навсегда, — или из-за возражений родителей, или из-за какого-то другого несчастья — способны полностью оценить любовь и совместную жизнь, когда, в конце концов, достигают этого. Ян уже приветствовал вновь прибывшего. Каким чудесным оказался вечер!

Алетта нетерпеливо вышла поздороваться с Питером; он поцеловал ей руку, а потом чмокнул в щеку. Катарина, по-прежнему не спускавшая с них глаз, заметила на лице Алетты выражение, которое можно было бы принять за любовь, но оно промелькнуло лишь на долю секунды, исчезнув так же быстро, как и появилось.

Когда вечер закончился, Питер и Франческа остались ненадолго наедине, чтобы обменяться подарками и сердечно попрощаться. Питер вытащил ожерелье с жемчугом модной в то время длины. Его надо было носить застегнутым высоко, у самого горла, а в середине свисала единственная жемчужина. Он собственноручно надел его на шею Франчески.

— Оно прекрасно, — выдохнула она, глядя на свое отражение в зеркале. — Я всегда буду хранить его как сокровище.

У нее тоже был подарок для Питера — небольшая картина, специально нарисованная по эскизу, который она сделала в тот августовский день, проведенный ими вместе за городом. Он снова увидел канал, сверкающий бриллиантами солнечного света, поле и ветряную мельницу.

— О, великолепно, и ты подписала ее! — Он внимательно вгляделся в ее подпись. — Внутри подписи тюльпан. Как удачно и талантливо!

— Ян разрешил мне подписать ее. Так как он — мой учитель, все, что я рисую, принадлежит ему, и он продает большую часть моих работ, но эту он позволил оставить как подарок на память, поэтому ты получил не очень дорогую вещь.

— Ты ошибаешься. — Питер нежно взглянул на нее. — Это — твоя первая картина, которая есть у меня, что делает ее просто бесценной.

Катарина тактично окликнула их из приемного зала.

— Моя мама собирается уходить, Питер.

В доме фрау Тин ему предоставили отличную постель в теплой комнате. Утром, хотя он встал на рассвете, слуги уже были на ногах и подали обильный завтрак.

— Пойдет снег, — предупредил слуга, наливая дымящийся кофе.

— Я родился на хуторе и знаю все признаки плохой погоды. Мне кажется, что снежная буря недалеко от нас.

Падали редкие снежинки, когда Питер отправился забирать лошадь из конюшни, но ветра не было, и не ощущался так холод, как в предыдущие дни. Он проскакал несколько миль назад в Харлем без всяких задержек, радуясь, что прогноз пока что не оправдался.

Харлем-Хейс всегда был полон кипучей деятельности, даже зимой. Самая неотложная работа состояла в том, чтобы сохранить апельсиновые деревца, тщательно проверяя три раза в день лампы, обеспечивающие постоянную температуру внутри, какой бы морозной ни была погода за стенами оранжереи. В скором времени Питер планировал строительство еще одной такой же оранжереи, так как это дорогое дерево пользовалось большим спросом.

Даже если какие-то дела заставляли Питера отсутствовать на своих тюльпановых плантациях дольше, чем ему хотелось бы, он, по крайней мере, мог быть уверен, что все идет нормально в его отсутствие, так как у него был великолепный управляющий, который жил на территории старой фермы. Раньше там жила семья ван Дорнов. Затем, получив солидную прибыль во время краткого, стремительного периода тюльпаномании, из которого покойный отец Питера вышел состоятельным человеком, они выстроили дом в Харлеме.

Питер, удовлетворенный собственными вложениями в различную недвижимость, мог следить за последними отчетами о судоходстве и перевозке грузов даже из Харлема, поскольку в Голландии выходило газет больше, чем во всех остальных странах Европы взятых вместе. Он как раз читал одну из тех, что регулярно получал, когда зашел Герард узнать, нет ли готового к отправке в Делфт письма.

— На этот раз, нет, — сказал Питер, после того как они устроились у камина со стаканом вина в руках. Они дружили со школы и чувствовали себя совершенно свободно, оставаясь вдвоем. — Ни Франческа, ни я не ожидали, что ты снова поедешь туда до Рождества, и то, что надо бы написать, мы просто скажем друг другу, увидевшись очень скоро в Амстердаме. Мне запрещено появляться в ее доме, но мы встретимся у меня.

— Как прошла поездка в Делфт?

— Чрезвычайно хорошо.

— Должно быть, тебе улыбается удача.

— Выпьем за это, — решительно ответил Питер, поднимая бокал, Герард сделал то же самое.

Но тост оказался тщетным. Ни Питер, ни Франческа не смогли приехать в Амстердам на Рождество. Сильнейшая снежная буря пронеслась по Европе, перекрыв дороги, и те, кто оказался в ее плену, замерзли до смерти.

Хендрик, смотревший через окно на круживший снег, из-за которого невозможно было разглядеть дома на противоположной стороне канала, был полон эгоистичной благодарности бурану. Он ужасно боялся встречи с Франческой лицом к лицу. Временами она обладала сверхъестественной способностью видеть его насквозь, очень напоминая в этом отношении Анну. Она могла не только потребовать объяснений по поводу строжайшей опеки фрау Вольф, но и возмутиться его отношением к Алетте.

Хендрика мучили все те же угрызения совести из-за его грубости ко второй дочери, особенно, когда он узнал, как близка она была к гибели во время столкновения экипажей; но он не хотел, чтобы Алетта вернулась домой. После ее отъезда Сибилла какое-то время дулась, но вскоре оправилась и снова стала жизнерадостной, находя удовольствие в своей любимой игре — заставлять одного потенциального поклонника проявлять себя с невыгодной стороны перед другим, и наоборот. Хендрик понимал, что она — маленькая кокетка, но ее — как самую младшую — баловали с самого рождения, и теперь слишком поздно менять что-либо. Дом станет унылым и безрадостным, когда она, в конце концов, выйдет замуж и переедет в собственный дом; именно по этой причине Хендрик не хотел торопить ее с замужеством, ведь тогда перед ним останется только печальное лицо Марии. Старая женщина очень скучала по Франческе и Алетте, и жизнь ее проходила, главным образом, все в тех же непрекращающихся пререканиях с Сибиллой.

Сейчас Хендрик рисовал Марию. Подобно Рембрандту, он находил старые лица интересным предметом для изучения. Она каждый день приходил в студию позировать, устраиваясь на стуле поудобнее; Хендрик хотел запечатлеть то печальное выражение, которое появилось в ее глазах после отъезда Алетты, но это оказалось невозможным. Она не спускала с него свирепого возмущенного взгляда; впрочем, Хендрика это устраивало даже больше, так как тот, кто внимательно вглядится в портрет, истолкует подобный взгляд как обиду по-прежнему юного духа, томящегося внутри состарившегося тела, а не с трудом сдерживаемое недовольство тем, что он стал причиной опустевшего дома.

Хендрик не знал, понравится ли Людольфу портрет и захочет ли он приобрести законченную вещь, но свобода в студии — единственное, что осталось у него, поскольку его покровитель не мог диктовать ему выбор тем, хотя и распоряжался всем остальным в его жизни. К счастью, Людольфа не было в Амстердаме, он находился по делам в Антверпене, где распоряжался отправкой грузов. Прежде чем уехать, он самым наглым образом вызвал Хендрика на Херенграхт.

— Возможно, остаток траура я буду отсутствовать, — сказал Людольф, величественно восседая в позолоченном кресле, в то время как Хендрик стоял перед ним, словно провинившийся школьник, не получив приглашения сесть. — Естественно, я постараюсь вернуться к Рождеству, когда Франческа приедет домой. Как я говорил вам уже раньше, я намерен сразу же начать ухаживание.

Вспоминая это надменное заявление, Хендрик следил, как все сильнее кружился снег за оконным стеклом, и мрачно улыбался. Людольф, вне всяких сомнений, собирался прибыть домой из Антверпена морем, но ни один корабль не выйдет из гавани в бушующее море, а дороги, занесенные снегом, стали непроходимыми. Верно говорят, что дурной ветер никому не надувает никакого добра.

В наступившем новом году то, что окрестили повсюду «великой бурей», не повторялось, но снегопады по-прежнему затрудняли передвижение и делали его опасным. Гораздо легче можно было путешествовать по замерзшим каналам, когда их очистили от снега, и воздух огласился звоном колокольчиков на санях и салазках.

В доме де Веров здоровый организм Константина упорно стремился к выздоровлению. Говорили, что когда молодой человек поправился настолько, что ему можно было сообщить об отсутствии ног, он подумал, будто ампутацию провели совсем недавно, так как в полубредовом состоянии по-прежнему чувствовал ноги и даже пальцы. Он не зарыдал и не вскрикнул, узнав ужасную правду, что ему не суждено больше ходить, только страшный гнев охватил его.

Алетта понимала этот гнев. В ней он тоже был. Он потерял ноги, она — живопись.

Константин, поддерживаемый со всех сторон подушками, лежал на кровати на четырех столбиках с богато вышитым пологом. Он не открыл глаза, услышав, как в комнату вошла мать. Очередная жидкая кашица, подумал он. Легко верилось, будто все кухарки и его мать пытались прикончить его сваренной на пару рыбой, яйцами всмятку и овсяной размазней. Интересную надпись можно было бы сделать на могильном камне, под которым он будет лежать в новой церкви рядом со своими предками: «Константин де Вер, скончавшийся от избыточного количества творога и сыворотки».

Но тут до него донесся дразнящий аромат. Он был смутно знакомым и напоминал о богатой жизни, уединенных обедах с прекрасной дамой, кутежах с шумными приятелями в честь победы в матче, и даже о семейных пиршествах по особым случаям.

— Что ты принесла мне на обед сегодня? — спросил Константин, не открывая глаз. — У него запах настоящей еды.

— Это бульон, сваренный по рецепту, преподнесенному мне накануне праздника Святого Николаса. Тебе принесли целый горшочек, но я давала его только один раз.

Веки Константина дрогнули, и он с усталым удивлением взглянул на мать.

— Ты держала его в доме и не давала мне?

— В тот единственный раз случайно зашел доктор и решил, что это слишком жирная пища для тебя.

— А, можно было догадаться. Почему же ты приготовила бульон сейчас?

— Твою диету надо изменить. С сегодняшнего дня тебе разрешается есть мясо и пить красное вино.

— Небеса услышали мои молитвы, — сухо заметил Константин. Фрау де Вер поставила серебряное блюдо с миской бульона на нем. — Первый раз его сварила для тебя молодая женщина. Она — временная нянька детей Вермеров и сестра ученицы мастера Вермера.

Она рассказывала ему все это, когда кормила его с ложечки бульоном накануне праздника Святого Николаса, радуясь, что он съел все до последней капли, но он так много забыл с того времени, когда неясно было, выживет ли он или умрет.

— Я видел ее.

— Когда? — Она подумала, что, вероятно, ее слова вызвали какой-то образ в его воображении.

— По крайней мере, мне кажется, что это она. Молодая женщина открывает каждый вечер шторы на окне, находящимся на одном уровне с моим на противоположной стороне площади. Всего на одну-две минуты. Потом снова задергивает их.

— И тебе следовало бы держать свои задернутыми, — резко произнесла фрау де Вер, не зная, как отреагировать на его наблюдательность.

Он догадался, какие мысли пронеслись в голове матери.

— Она всегда полностью одета.

— Надеюсь!

Про себя Константин подумал, что не будь молодая женщина одета, зрелище разгоняло бы скуку прикованного к постели человека! Тем не менее, он глубоко оценил ее заботу и хлопоты с бульоном. К нему поступали бесчисленные подарки и послания от доброжелателей, многих отправителей он хорошо знал сам, другие были из числа знакомых родителей. Единственное письмо, приковавшее его болезненный интерес, пришло от Изабеллы — девушки, с которой он был помолвлен. В основном, он засыпал, пока мать читала пожелания скорейшего выздоровления, так как до сих пор ему было гораздо легче находиться в полусонном, чем в бодрствующем состоянии. Возможно, он проспит всю свою жизнь, подобно очень старым людям, и дремота казалась соблазняющим способом вырваться из изуродованного будущего, к которому приговорила его судьба.

— Вот бульон, мой милый. Ты уверен, что сможешь справиться сам?

Константин взглянул на милое, доброе лицо матери, когда она захлопотала над ним, расправляя салфетку и подавая ложку. Осознавала его мать или нет, но она попала в свою стихию, когда он вновь стал беспомощным как младенец, и все ее материнские инстинкты возродились с прежней силой. Он одновременно и любил, и жалел ее. То, что произошло, явилось суровым испытанием, как для него, так и для нее, но он не знал, сколько еще сможет выдержать эту сверхзаботливую атмосферу, которую создала в его спальне мать.

— Я прекрасно справлюсь, мама.

И все же ему понадобилось немало усилий, чтобы поесть, так как в руках почти не осталось силы. Сначала он несколько раз ронял ложку, и бульон проливался, усиливая чувство унижения. К счастью, доктор прислал сиделку — бесстрастную флегматичную женщину средних лет с широкой, словно баржа, спиной, и она заботилась о личных нуждах, связанных с уходом за лежачими больными. С самого начала она выставляла за дверь всех, включая и его мать, на время перевязок. Он испытывал благодарность за то, что она всегда давала ему кусок материи, кусая который можно было заглушить стоны, вырывавшиеся иногда, когда приходилось менять присохшие к ранам бинты. Он не знал, какие крики издавал во время прижигания после ампутации, так как у него не осталось никаких воспоминаний о той ночи.

Его мать болтала, пока он наслаждался бульоном. Но она не упомянула того, что он хотел знать больше всего на свете, поэтому Константин прервал ее:

— Нет известий, когда Изабелла приедет повидаться со мной?

— Дороги все еще плохи для путешествий. Она приедет, как только появится возможность. Ночью опять шел снег.

Константин проклинал эти снегопады. И по-прежнему отказывался принимать посетителей, хотя местные друзья заходили много раз. Они были бы слишком бодрыми и сердечными, в смущении не зная, что сказать, а он не смог бы выдержать плохо скрытое сочувствие приятелей по спортивным играм, что он, побеждавший их всех в беге, скачках, катании на коньках оказался в столь ужасном состоянии. После того, как придет Изабелла, и они обговорят его новое положение, он, возможно, отнесется по-другому к приему посетителей. Но в настоящее время его не покидало странное ощущение, будто он находится в преддверии ада.

Глава 15

Людольф вернулся в Амстердам из Парижа через Антверпен. В эти дни он тщательно заметал следы. Конечно, очень хорошо, что бюргеры и купцы проявляют благосклонность к Франции, но когда Людовик XIV двинется присоединять к своим владениям Голландию, они могут отнестись враждебно к французскому господству. В этот свой визит он был принят в самом Версале, и его вычурный поклон «королю-солнцу» по чрезмерной пышности не уступал никому из французов.

Первым делом по возвращении домой после долгого отсутствия следовало разобрать груду писем, ожидающих его. Обнаружив послание от Виллема де Хартога, он рывком разорвал пакет, теряясь в догадках, о чем оно. К его облегчению в письме сообщалось об освобождении Хендрика. Известие об аресте художника дошло до него лишь тогда, когда он собирался выезжать из Антверпена домой, но «великая снежная буря» спутала его планы, задержав возвращение еще на три недели. Если бы Хендрик получил серьезный приговор, его власть над ним значительно бы уменьшилась. Легкая улыбка приподняла уголки толстых губ Людольфа. Сейчас, когда Хендрик получил представление о том, что такое тюрьма, он явно не захочет вновь оказаться там.

Среди почты также находилось письмо от Гетруд, написанное перед Рождеством, и вдобавок к более важным сообщениям, в нем говорилось, что Алетта, сестра находящейся под ее опекой молодой дамы, приехала в Делфт и в настоящее время зарабатывает на жизнь, присматривая за детьми Вермеров. Людольф задумчиво барабанил ногтем по письму. У нянек, как правило, очень мало свободного времени, следовательно, маловероятно, что присутствие Алетты значительно повлияет на опеку над Франческой. Людольфу даже в голову не приходило, что какая либо из сестер Франчески поедет в Делфт, кроме разве особых визитов вместе с отцом.

Он подошел к окну и взглянул на зимний сад. Теперь невозможно увидеть, заменили ли за время его отсутствия плитки на дорожках. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Дорн объявил, что его не удовлетворяет качество плитки, и отправил ее назад. Основу из песка и булыжников уже заложили, но Людольф с нетерпением ждал окончания всех задуманных работ.

— Для общей гармоничной разбивки сада важно, чтобы материал был точно такого цвета, какой требуется, что, в свою очередь, украсит весь дом, — сказал ван Дорн, показывая кусок плитки, чтобы продемонстрировать ее недостатки.

Что касается Людольфа, то он был не в состоянии определить, чем же не хороша данная плитка, но за многие годы научился считаться с мнением специалистов, запоминая их высказывания; это входило в число способов, при помощи которых он поднялся из весьма суровой жизни в начале до своего сегодняшнего положения с перспективой получить в будущем еще более высокий пост. Точно также и его отшлифованные изящные манеры являлись плодом тщательных наблюдений.

Он гордился собой за то, что никогда не упускал из виду цели — достичь богатства и власти, которая придет вместе с деньгами. Про себя Людольф развлекался, когда Сибилла, навещая Амалию, призналась ему, что хочет иметь богатого молодого мужа. В ее словах угадывался намек ему — устроить парочку нужных знакомств, но он ничего никогда ни для кого не делал, если не видел какой-либо собственной выгоды, даже несмотря на то, что заметил в Сибилле ту же алчную страсть к богатству, что сжигала и его в ее возрасте.

Когда он находился в Версале во время последнего визита, одна графиня, обнаженная и благоухающая ароматом духов в своей мягкой постели, погладила его грудь и обратила внимание на целый ряд шрамов, покрывающих тело. Людольф дал обычный в таких случаях ответ:

— Они получены на службе моей стране.

Эта удобная ложь всегда растопляла сердца женщин. Единственной представительницей прекрасного пола, знающей, что эти раны были нанесены оружием моряков, защищавших от захвата богатый груз своих кораблей и собственную свободу, являлась Гетруд. Каперы пользовались дурной славой безжалостных убийц по отношению к пленникам. Людольф оставлял в живых лишь тех, кого мог продать арабским торговцам рабами у побережья Северной Африки. Несмотря на свой дикий способ зарабатывать на жизнь в то время, он, как только представилась возможность, вложил деньги в законное дело — торговлю судами сначала в Антверпене, а затем и в Амстердаме. В каждом случае он действовал через посредников, и оба приносили богатый доход, так как цены его были конкурентноспособны, а никто не любит хорошую сделку больше, чем голландец. Он делал капиталовложения — и тоже с успехом — и в другие проекты.

Именно из-за этих дел Людольф взял приятную на слух фамилию ван Девентер. Брошенный в младенчестве на произвол судьбы, он вырос в приюте для сирот, где его окрестили Людольфом, своей настоящей фамилии он не знал и за годы, проведенные на море, использовал множество обычных имен, меняя одно на другое, когда этого требовали обстоятельства.

В сорок лет Людольф оставил жизнь на море, будучи уже богатым человеком, тогда как другие представители его профессии свои деньги пропили, спустили в карты или промотали на женщин. Но их вполне удовлетворял такой образ жизни, и они собирались оставаться на море до конца своих дней. Для Людольфа море было всего лишь средством к достижению цели. Более того, он чувствовал себя гораздо увереннее, зная, что не объявится какой-нибудь уцелевший свидетель его былых жестоких подвигов и не обвинит его в преступлениях, так как маловероятно, что бывшие товарищи пересекут когда-либо его жизненный путь. Деньги — это власть, и он, наконец-то, имел их, даже не подозревая в то время, что этого недостаточно, и что новым соблазном станет политическая карьера.

Вскоре после смены деятельности Людольф женился на Амалии. Мысль, что он может воспользоваться ее деньгами, доставляла наслаждение, но он женился не только из-за ее богатства, и не из-за того, что в те дни находил эту женщину крайне желанной. Первостепенным являлось ее хорошее воспитание и происхождение, имеющее связь с родом Оранских в предыдущих поколениях. Брак с Амалией дал ему то общественное положение, к которому он так стремился, открыв двери в лучшие дома богатых семей Амстердама и — во время их свадебного путешествия — Франции. То были дни, когда с глаз его спала пелена, и он увидел, что значит жить в совершенной роскоши. Он все больше и больше пленялся французским образом жизни; в конце концов, эта привязанность привела к тому, что Людольф завербовался шпионом Франции. Военные сведения, переданные им в то время, удостоились похвалы самого Людовика. Людольф вышел из кабинета и направился в зал для пиршеств. Там он плотно закрыл за собой дверь и голодным взглядом уставился на портрет Франчески. Его траур закончился. Ни малейшее подозрение не упало на него. Он волен начинать ухаживание за этой хорошенькой девушкой, как только уладит все дела.

В противоположной части дома Нелтье поднималась по лестнице с выглаженным бельем в руках. Итак, Людольф опять дома! Она наблюдала через окно, как он входил, и взор ее был полон ненависти. Убийца! Вечером она возьмет свои потайные ключи и просмотрит его почту и те бумаги, что он привез с собой. Нелтье часто находила любовные письма от женщин, но ее госпожа была слишком замкнутым и достойным человеком, чтобы подавать на развод и пережить сопровождающий его скандал. Во всяком случае, Людольф никогда не применял к ней физической силы, а пара писем — улика явно не достаточная, чтобы получить развод. Его любовные связи длились недолго, единственная постоянная корреспонденция связывала его с женщиной, которая писала в совершенно ином тоне. Ее звали Гетруд Вольф, она жила в Делфте и туманно писала о том, что могло быть лишь деловой перепиской — о кораблях, поставках и людях, которых обозначала только инициалами. И все же женское чутье Нелтье подсказывало ей, что та женщина питала какие-то чувства к Людольфу. В ее письмах промелькнуло однажды упоминание о Франческе, уведомлявшее, что девушка находится сейчас на попечении Гетруд, и та намерена самым строгим образом выполнять волю ее отца. Нелтье не передала содержание письма Алетте, не видя в этом необходимости; вдобавок, в данном случае ей не хотелось отвечать на вопрос, откуда у нее эта информация. Она надеялась обнаружить что-нибудь интересное, когда вечером будет просматривать почту, которую Людольф наверняка уже открыл к этому времени. Нелтье подавила соблазн распечатать письма до возвращения хозяина горячим ножом, просунутым под восковую печать, но она не осмелилась, опасаясь, что по какой-нибудь злой случайности рука соскользнет от нервного напряжения и смажет размягченный воск. У Людольфа острый глаз. Безопаснее и проще прочитать письма после него. Ее терзала мысль, что, получив него ценные улики в совершении убийства, которые привели бы к суровому наказанию злодея, она оказалась бессильна использовать их.

Нелтье остановилась на лестнице и перевела дыхание. Вовсе не подъем вызывал подобное беспокойство — она была сильной женщиной со здоровыми легкими, но временами все еще страдала от резкой боли в ребрах, и тогда самым лучшим было отдохнуть минуту-две. Через окно она видела сад. Предупреждение насчет возможной угрозы Франческе со стороны Людольфа было передано Алеттой Питеру ван Дорну, и тут же последовали действия. Молодой человек под каким-то предлогом приостановил разгрузку плит, получив таким образом возможность появляться в доме Людольфа в удобное для себя время. Когда укладывали основу под плиты на дорожках, Нелтье улучила возможность поговорить с ним.

— Если у вас появится еще какая-нибудь информация, которая поможет мне защитить Франческу, — сказал он, — оставьте, пожалуйста, послание по моему амстердамскому адресу.

Он дал ей адрес, Нелтье, кивнув, сунула его в карман и скрылась за задней дверью дома. Расстроить планы Людольфа насчет девушки, которую он желает получить, было бы великолепно. Существует множество способов добиться цели.

Гетруд возвращалась домой с собрания комитета регентш приюта для сирот. Ей пришлось обходить шумную демонстрацию на площади. Сторонники партии «оранжистов», выступающие за принца, партия штатов, поддерживающая де Витта, и третья партия, представители которой громко кричали, и, казалось, сами не знали, чего они хотят, сошлись во всеобщей драке, и повсюду виднелись сердитые лица и кулаки.

От оттепели позднего февраля снег превратился в слякоть под ногами, но мягкие сапожки Гетруд были из кожи высшего качества и не промокали. Она могла бы себе позволить собственный портшез с носильщиками, нанятыми в качестве слуг, если бы ей не приходилось поддерживать всеобщее мнение, будто она — вдова со скромным достатком. Она достаточно хорошо знала Людольфа, чтобы понять: он щедро платит ей лишь потому, что она не допускает небрежных ошибок в своей тайной работе в его интересах. Был, правда, один промах, когда Франческе удалось поболтать с агентом из Утрехта достаточно долго, чтобы запомнить его лицо и голос. Ничего серьезного, но пришлось поговорить с ним для того, чтобы подавить возникший у него интерес к девушке, чего уже никак нельзя было допустить. Гетруд добралась до дома и, стряхнув с сапог мокрый снег, вошла внутрь. Вейнтье подошла взять у нее плащ и подала домашние туфли с пряжками.

— У вас посетитель, мадам. Гер ван Девентер находится в гостиной.

У Гетруд в предвкушении встречи перехватило дыхание. Прошло так много времени с тех пор, как они виделись в последний раз!

— Спасибо, Вейнтье, — с трудом проговорила она. — Нам с ним надо о многом поговорить. Проследи, чтобы никто не тревожил нас. Советую вам обеим с Кларой оставаться неподалеку от кухни на случай, если мне что-нибудь понадобится, и я позвоню.

— Да, госпожа.

Как только Вейнтье вышла из прихожей, Гетруд рывком сорвала чопорный льняной чепец, который одевала на собрания и швырнула его в ящик. Потом пригладила волосы и направилась в гостиную.

Спустя какое-то время она улыбалась Людольфу, пробуждавшемуся возле нее. Они лежали на кровати в спальне, куда перешли вскоре после первого объятия.

— Просто безумие с твоей стороны приехать в Делфт, — сказала она. — Мы договорились, что не будет почти никаких контактов и лишь необходимая переписка.

Людольф лениво улыбнулся.

— Раньше я, бывало, часто навещал тебя.

— Но это было до того, как ты ввязался в дела с французами.

Гетруд провела пальцем по его плечу.

— Как будто вернулись старые времена. Ничего не изменилось, правда?

Она хотела услышать от него подтверждение своим словам. Сейчас, когда они оба упрочили свое положение, отрешившись от всего, что лежало в прошлом, со смертью Амалии перед ними вновь открывалось будущее. Естественно, сейчас она уже не слепо влюблена в него, как было, когда он впервые появился в ее жизни. Конечно, некоторые его привычки, которые она когда-то терпела в преданном и покорном полузабытьи, желая угодить ему, теперь будут для нее невыносимы. Может, по правде говоря, она вообще не любит его больше, но он — то, что она хотела тогда, по-прежнему хочет сейчас и то, что она всегда была готова заполучить, как только наступит нужный момент. Момент еще не совсем наступил, но когда Франция завладеет Голландией, а Людольф займет высокий правительственный пост, она окажет ему честь, став его женой. Все увертки, отговорки и скука останутся в прошлом. Она станет владелицей салонов во французском стиле и сможет распространять в них свои значительные познания и литературный вкус.

Людольф рассеянно обнимал ее за талию, мысли его стремительно унеслись от Гетруд, и он размышлял о том важном деле, которое привело его в Делфт, так что ее вопрос только сейчас дошел до него.

— Мы знакомы слишком долго, чтобы менять что-либо.

Людольф отбросил одеяло, встал с кровати и принялся одеваться. Гетруд с наслаждением рассматривала его. Он по-прежнему носил красное шелковое нижнее белье. С течением времени можно было бы ожидать, что он будет выглядеть в нем нелепо, но Людольф оставался все еще представительным мужчиной, и в нем не было ничего, что вызвало бы хоть малейшую насмешку. Волосы, которые он связывал пучком, чтобы было удобнее под париком, немного поседели, но появление лысины в ближайшем будущем ему явно не грозило.

— Ты так и не ответил мне, почему приехал в Делфт, — сказала Гетруд, надеясь в глубине души, что сделал он это просто из желания увидеться с ней, хотя не думала, чтобы причина заключалась именно в этом. Его ответ подтвердил ее сомнения.

— Пришло время поговорить о том, как расширить круг деятельности и найти способы получать информацию о защитных сооружениях в Мейдене и других городах, в которых шлюзы контролируют уровень морской воды. Во время испанской войны были случаи умышленных наводнений с целью загнать армию противника в безвыходное положение; вполне вероятно, что подобный метод защиты используют вновь. Однако у меня есть законная причина находиться в твоем доме, если не в твоей постели. Являясь покровителем художника, дочь которого живет сейчас у тебя, мне следует время от времени узнавать о ее здоровье и благополучии, чтобы сообщать отцу.

Гетруд села, закутавшись в одеяло.

— Я предпочитаю осторожность и еще раз осторожность. Конечно, нам надо поговорить, и ты не можешь слишком часто навещать меня, но мы были благоразумны прежде и должны продолжать в том же духе. Хотя минимальный срок траура по Амалии закончился, не может быть и речи о нашей свадьбе, пока твои услуги Франции — и моя помощь тебе в этом — не достигнут своей цели.

Людольф в это время, повернувшись к Гетруд спиной, надевал воротничок перед зеркалом, и был благодарен, что она не видит, как изменилось выражение на его лице. Жениться на ней! Неужели она все еще, после стольких лет, рассчитывает на это? Именно она, а не он, постоянно говорила о браке. Если бы она унаследовала деньги своего старика-мужа, как они оба надеялись, и ради чего и избавились от него, он женился бы на ней, а не на Амалии. Он стремился к этому всей душой, так как понимал, что их ожидало бы приятное будущее. Но, вернувшись с моря и узнав, что муж ей почти ничего не оставил, Людольф перенес поиски невесты в другое место. Гетруд по-прежнему доставляла ему удовольствие в постели и оставалась очень полезной в качестве хозяйки дома, где можно было под безупречным прикрытием получать и передавать сведения, но не больше. Она могла бы прийти к брачному соглашению с кем-либо еще, как сделала прежде. Он никогда не испытывал трудностей в усмирении Гетруд и не ожидал каких-то осложнений сейчас. Людольф повернулся и одобрительно улыбнулся ей.

— Расскажи мне о Франческе, — сказал он, — опускаясь на стул, чтобы натянуть рейтузы. — Как я уже говорил, ее отец хочет знать о поведении дочери. Часто ли она видится с сестрой?

— Она не доставляет мне хлопот, если не считать первых дней. Девушка послушна, и мне нравится ее компания, но ведет ли она какую-нибудь переписку вопреки воле своего отца, сказать не могу. Есть предел моему контролю над ней. По крайней мере, я точно знаю, что такие письма, адресованные ей, в Делфт не приходили и, честно говоря, не думаю, чтобы она получала их каким-то другим способом. Она признала мои правила мирного сосуществования, в отличие от других многочисленных девиц, которые жили в моем доме раньше, но ведь у нее есть живопись, захватывающая ее всю, без остатка. Я слышала от самого мастера Вермера, как упорно она работает. Куда бы она ни выходила с Алеттой, я всегда настаиваю, чтобы Клара шла вместе с ними. В общем, я не могу упрекнуть Франческу в чем-то серьезном. Она все время спрашивает моего разрешения, прежде чем пойти к кому-нибудь в гости с Вермерами или навестить фрау Тин.

Людольф полностью оделся, не забыв и парик, и одернул манжеты.

— Тебе, конечно же, пришлось отвадить пару молодых людей? — небрежно спросил он.

— Вне всяких сомнений, если бы Франческа поощряла их, здесь было бы полно поклонников. Но этого не произошло. Первое письмо, которое я заставила ее написать, как только она приехала, было адресовано молодому человеку, ван Дорну, и положило конец его возможным визитам. Она сообщила, что между ними возможна только дружба, и я уверена сейчас, что так оно и есть.

— Хорошо. — Затем Людольф вспомнил что-то и добавил: — Ее отец будет доволен.

— Куда ты сейчас идешь?

— Навестить мастера Вермера. По поручению Хендрика Виссера. Затем я приведу Франческу сюда. Сегодня можешь не посылать Клару. А вечером нам, по-моему, следует пойти поразвлечься куда-нибудь на музыкальный вечер или концерт. Что устраивается в городе?

— Обычно, музыкальные вечера проходят в Мехелине, но мне нельзя там показываться.

— Но подобные вечера с музыкой и танцами всегда устраивают в комнате, отделенной от пивной.

— Тем не менее, моя репутация среди членов совета регентов и регентш пострадает, если меня заметят возле таверны. Люди здесь придирчивы невероятно!

Людольф согласился с ее возражениями, — хотя вино и пиво употребляли в каждом доме, в тавернах происходило нечто иное — пьянки, которые осуждались и отваживали многих.

— Куда еще мы могли бы пойти? — спросил он.

— В ратуше будет концерт.

— Превосходно. Значит, туда и пойдем. Возможно, Франческа захочет, чтобы Алетта тоже пошла.

— Уверена в этом.

Открыв входную дверь галереи в Мехелин-Хейсе, Людольф поразился длине помещения и тому, как хорошо оно освещалось высокими, до самого потолка, окнами по обеим сторонам от двери. Он предположил, что человек, вставлявший в это время картину в раму, — именно тот, кто ему нужен.

— Мастер Вермер?

Ян отложил работу и вышел вперед, заинтересовавшись возможным покупателем, еще не знакомым ему.

— Да, это я.

— Позвольте представиться: Людольф ван Девентер.

Имя ничего не говорило Яну, потому что Франческа никогда не упоминала о Людольфе ни ему, ни его жене.

— Чем могу быть вам полезен, господин? Вы желаете взглянуть на то, что находится здесь на стенах или у вас на примете есть какая-то картина?

— Мне нужны не произведения искусства, — ответил Людольф, хотя с интересом поглядывал на ближайшее к нему полотно. — У меня к вам другое дело.

Первой мрачной догадкой Яна была та, что этот хорошо одетый незнакомец — адвокат, присланный одним их тех, кому он задолжал.

— Какое же?

— У Вас есть ученица Франческа Виссер?

— Да, есть.

— Перейду сразу к делу. Я здесь для того, чтобы выкупить ее из ученичества. Она должна перейти в другую мастерскую в Амстердаме.

Ян оперся всем телом о край длинного стола и скрестил руки на груди.

— Франческа ничего не говорила мне об этом, — холодно сказал он, оскорбленный недоверием к нему.

— Она еще не знает. Это будет сюрприз для нее.

— Вот как? А по чьему указанию вы действуете?

— Ее отца. Я видел его только вчера, перед тем как выехать из города. — Людольф не спеша прохаживался по галерее, мельком поглядывая на картины. Затем остановился, вытащил из кармана сложенный лист бумаги и бросил через стол, предоставив Яну самому взять его. — Можете сами убедиться.

Сделав еще несколько шагов, Людольф остановился перед одной из картин. На ней была изображена шумная сцена в таверне, а смеющийся мужчина с красным лицом, поднимающий высокую пивную кружку, напоминал Хендрика. Хотя меньше всего выражение лица художника при их вчерашней встрече в Херенграхте, можно было бы назвать радостным.

— Франческе не понравится ваше вмешательство, — сказал Хендрик, мрачно нахмурившись, — и ту сумму, которая уже была уплачена, придется вернуть тому, кто их дал.

— Никаких проблем. Просто поставьте свою подпись на этом документе, и я возьму дело в свои руки. Мой служащий составил его для вас.

— А что, если я откажусь подписать?

Людольф не счел нужным отвечать, и спустя секунду или две Хендрик взял перо.

Из предосторожности Ян Вермер спросил:

— Кого гер Виссер имеет в виду в качестве нового учителя для Франчески?

Людольф повернулся и взял бумагу, вновь положенную художником на стол.

— Питера ван Хоха.

— А... я хорошо знал его, когда он жил в Делфте. Его работы уже тогда отличались насыщенным цветом, он любил изображать бытовые сцены.

— Мне говорили, что ваш стиль оказал влияние на него.

— Возможно. Он хочет взять Франческу в ученицы?

— Только с вашего согласия.

— Этого и следовало ожидать. Ни он, ни какой-нибудь другой старый приятель и художник, а также ни один уважающий себя мастер не станет красть ученика из другой студии, будь тот полностью подготовленным, как Франческа, или всего лишь начинающим. Вы узнали, хочет ли она подобной перемены?

Людольф насмешливо улыбнулся.

— Мнения женщины не спрашивают. Она примет то, что ей уготовано.

— Вы так думаете? Что заставило отца девушки обратиться к Хоху?

— Я только что назвал вам причину. Ваши стили имеют много общего, что облегчит Франческе дальнейшее обучение.

— Я не понимаю мастера Виссера. Он, несомненно, отдает себе отчет, что теперь работы де Хоха совершенно другие. Они стали механическими и манерными из-за его стремления угодить общераспространенному пристрастию к пышным сценам с мужчинами и женщинами во французских шелках и атласе.

— Но все равно, он — лучший выбор.

— Нет! — в ярости Ян стукнул кулаком по ладони. — Даже если бы я был готов отпустить Франческу — к чему я не готов — то и тогда отказался бы рисковать ее живым стилем и особым чувством света!

Людольф нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

— Я не ожидал подобной враждебности. Наверное, я недостаточно ясно дал понять, что вам хорошо компенсируют ваши потери и затраты.

— Она не предмет торговли!

— Вы искажаете мое предложение. Оно было сделано совсем в другом духе. Я тоже близко к сердцу принимаю интересы этой девушки. Но не пройдет много времени, как она станет женой и матерью. Живопись будет для нее не больше, чем просто увлечение. Поэтому, какое значение имеет смена стиля?

Ян, предположив, что этот человек заметил взаимный интерес Франчески и Питера, решил, что ради их блага благоразумнее продемонстрировать полное неведение в этом вопросе.

— Личная жизнь девушки нас не касается. Для меня имеет значение лишь то, — тут Ян ткнул себя большим пальцем в грудь, — чтобы она достигла уровня наших лучших современных художников, и я не хочу видеть, как она упустит свой шанс.

Лицо Людольфа потемнело от гнева.

— Хватит споров! Я заплачу вдвое больше, чем вы получили бы за эти три года! Плюс еще две тысячи гульденов, чтобы покрыть ту прибыль, которую принесла бы продажа ее работ! Не говорите мне, что вам не нужны деньги, потому что я никогда не начинаю таких дел, не узнав предварительно все, что можно, о человеке, с которым собираюсь заключить сделку. Вы задолжали булочнику так много, что, лишь одолжив денег у тещи, не стали отдавать ему одну из ваших картин в уплату долга, который, кстати, полностью так и не выплачен. Не стану беспокоить перечислением остальных ваших долгов в этом городе. «Великая буря», прервав приток потенциальных покупателей из других мест, добавила финансовых трудностей. — Людольф остановился передохнуть и выпрямился, так как в пылу тирады угрожающе наклонился вперед — старый трюк, усвоенный им много лет назад с целью запугать собеседника. Затем более спокойным тоном, продолжил: — Мы торговались слишком долго. Я — щедрый человек. Сколько вы хотите?

— Вы уже слышали мой ответ, — ответил Ян с ледяным спокойствием, не повышая голос. Его самообладание усилило ярость Людольфа.

— Не будьте глупцом!

— Выйдите из моего дома!

— Нет, пока не увижу Франческу! Она не пойдет против воли своего отца. — Людольф рассчитывал, что сама Франческа станет его козырной картой.

— Ах, вот как! Значит, ее все-таки введут в курс дела, не так ли? Вы полагаете, что можете запугать ее и заставить сменить студию?

— Вы ведь не будете держать девушку здесь против воли?

— В данном случае решать ей. Если она захочет воспользоваться новой возможностью, я пересмотрю свое решение.

— Сейчас вы поступаете благоразумно. — Людольф чувствовал, как контроль над ситуацией возвращается к нему. — Пошлите за ней.

— Нет, у меня есть идея получше. Я хочу, что-бы она приняла решение самостоятельно — без какого-либо убеждения с моей стороны и принуждения с вашей.

— У вас довольно странные представления о моей роли в этом деле, — едко заметил Людольф.

— Особенно, если принять во внимание, что я представляю ее отца.

Ян пожал плечами.

— Вряд ли вы можете ожидать, что я буду выбирать слова! Итак, рядом с мастерской находится комната, равная по высоте двум этажам — совсем как эта галерея, и в ней есть пролет с деревянной балюстрадой, откуда можно наблюдать, что происходит внизу. Я отведу вас туда, и вы услышите весь наш разговор. Я сообщу Франческе о воле ее отца, но вы не должны вмешиваться, пока она сама не примет решение. Согласны?

— Если вы не сделаете попытки повлиять на нее каким-нибудь образом.

— Даю слово.

Ян отвел Людольфа в комнату с балюстрадой, являвшейся довольно обычной деталью голландских домов. Ему не нравилось то, что происходит. Насколько он знал девушку, необходимость действовать вопреки указаний отца принесет Франческе сильные страдания. Если она попросит отпустить ее, чтобы вернуться в Амстердам, Ян согласится, но компенсацию не примет. Ее предложили как оскорбительную взятку.

Франческа удивилась, когда Ян открыл дверь мастерской и попросил девушку перейти на несколько минут в соседнюю комнату. Она оставила работу на мольберте и подошла к нему. Ее поразило серьезное выражение на лице учителя.

— Я только что получил письмо от твоего отца, Франческа. Его просьба меня обескураживает.

Услышав, что от нее требуется, Франческа недоуменно всплеснула руками.

— Возмутительно! Отец всегда был непоследователен, но это переходит все границы. Могу только предположить, что он продал какую-то картину за необычно крупную сумму, и деньги прожигают дыру в его кармане. Иначе почему он решил забрать меня отсюда и перевести в студию Питера де Хоха? Я не поеду! Ничто не заставит меня покинуть Делфт!

— Ты должна тщательно все обдумать, — посоветовал Ян.

— Уже обдумала. Вы, конечно же, не собираетесь силой заставлять меня выполнить столь безрассудную прихоть?

— Нет, Франческа. Никто не выгонит тебя из моей студии. Ты должна стать членом гильдии художников. — Затем, когда девушка в огромном облегчении закрыла глаза, добавил: — Не хочешь ли передать послание отцу, объяснить, почему ты желаешь остаться. Это может сделать тот же посыльный, который привез сюда его письмо.

— А кто это?

Ян указал в сторону балюстрады и увидел ужас, отразившийся на лице девушки. Людольф стоял с мрачным видом. Он не испытывал гнева, его лишь раздражало, что девушка намного усложнила его положение. Франческа, откинув голову, сделала несколько шагов вперед, не отрывая от Людольфа глаз.

— Что вы там делаете? — требовательно спросила она.

— Это долго объяснять, — отрезал Людольф. — Я уже высказал причину своего появления в этом доме. С тобой я предпочел бы поговорить наедине где-нибудь в другом месте.

Ян переводил взгляд с Франчески на Людольфа.

— Насколько хорошо ты знаешь этого человека?

— Он — покровитель моего отца, — нетерпеливо ответила девушка. — Спускайтесь оттуда, Людольф. Если хотите, можете вернуться со мной и Кларой на Кромстрат. Мои рабочие часы подходят к концу. — Когда он исчез из вида, Франческа повернулась к Яну. — Что привело его сюда? Вы ведь не согласились бы на подобное предложение без всякой причины?

Ян кратко рассказал ей, что произошло. Выйдя из дома, Франческа не увидела Клары, но вместе с Людольфом ее ждала сестра. Алетта объяснила, почему она здесь:

— Фрау Вольф пригласила гера ван Девентера и меня на обед сегодня вечером, а потом мы пойдем на концерт.

— Вот как? — резко произнесла Франческа. Она была по горло сыта давлением, которое оказывали на нее со всех сторон. Последняя прихоть отца — сменить ее место ученичества — переполнила чашу терпения.

— Ну, Людольф, давайте выслушаем обещанное объяснение, почему вы поддержали безумный план отца вернуть меня в Амстердам. От мастера Вермера я узнала, что вы в крайней степени сильно и яростно заставляли его отпустить меня. — Она стремительным шагом направилась в сторону Кромстрата, и Людольфу с Алеттой пришлось поспешить, чтобы не отставать от нее.

Он ответил так же резко, как она говорила с ним:

— Я обещал твоему отцу сделать все возможное, чтобы обеспечить выполнение его воли. Почему мне следовало бы поступать иначе? Я уже давно говорил тебе, что с почтением отношусь к Хендрику и к членам его семьи.

— Может быть, вы сами тоже хотели вернуть меня в Амстердам? — вызывающе и требовательно воскликнула девушка.

— Не буду отрицать. Умерь свою надменность, Франческа, так как у меня нет настроения пререкаться с тобой. В галерее я вышел из себя во время разговора с Вермером. Меньше всего мне хотелось, но он раздражал меня, как и я его. Вполне понятно, что Хендрик скучает по тебе, и ему хотелось бы, чтобы ты проходила ученичество поближе к дому.

Франческа резко остановилась.

— Я не вещь! Когда вы и мой отец поймете это? Меня нельзя передвигать, словно шахматную пешку!

Людольф, словно сдаваясь, поднял руки.

— Ситуация совершенно меняется. Ты хочешь остаться в Делфте, и мастер Вермер имеет все законные права оставить тебя. Положим конец обсуждению. Мне еще надо посетить кое-какие города после Делфта, и к тому времени, как я вернусь в Амстердам, твой отец, возможно, вообще забудет о своем порыве перевести тебя в другую студию.

Алетта подумала, что Людольф высказал весьма правдивое мнение о характере Хендрика.

— Скорей всего, так и будет, — согласилась она.

Франческа устало махнула рукой.

— Уверена, что ты права.

Алетта обняла сестру за плечи, и все трое направились к дому Гетруд. За обедом, который подавался на серебряной посуде, хранившейся для особых случаев, беседа текла в спокойном русле. Алетта спросила Людольфа, видел ли он Сибиллу перед отъездом из Амстердама.

— Нет. Я не был в вашем доме с тех пор, как вернулся из Антверпена. Ваш отец заходил ко мне поручить, чтобы я заехал в Делфт и поговорил от его имени с мастером Вермером. — Он уже рассказывал Гетруд об этом за первым блюдом из устриц.

Алетта не хотела вновь поднимать этот вопрос, так как сестра сразу же напряглась и замолчала. Она бросила быстрый взгляд в сторону Гетруд, сидевшей во главе стола в кокетливом шелковом платье насыщенного сиреневато-синего цвета.

— Вы встречались с гером ван Девентером раньше?

Гетруд сделала глоток из бокала.

— Да. Через какого-то общего знакомого несколько лет назад. Да, Людольф?

— Совершенно верно, — вежливо ответил он и повернулся к Алетте. — Как тебе нравится жизнь в Делфте?

— Я устроилась очень хорошо. Вермеры чрезвычайно добры ко мне, но пора уже найти место где-нибудь еще. Я согласилась работать у них только временно.

Франческа многозначительно улыбнулась сестре через стол.

— Я так рада, что ты смогла освободиться от своих обязанностей и провести с нами сегодняшний вечер.

— Катарина изъявила сильное желание, чтобы я пошла. Две старшие девочки так хорошо помогают уложить в постель остальных, что я почти не нужна, хотя лучше всех справляюсь с Беатрис, когда она расшалится. — Алетта рассмеялась тихим нежным смехом при мысле о ребенке. — Но мне надо найти какое-то другое занятие.

Если бы в доме не находилась Франческа, Гетруд предложила бы Алетте стол и комнату и наняла бы ее помогать Вейнтье по дому. Но если мастер Вермер не собирается удовлетворять очередную прихоть Хендрика Виссера, ей самой придется подчиняться его требованиям, изложенным в письме. Присутствие в доме сестры может дать Франческе свободу, а этого допустить нельзя.

Гетруд заметила, что Людольф снова заговорил с Франческой. Ее это не удивляло, так как девушка расцвела в последнее время, что усиливало ее очарование, а Людольф всегда был бабником. Он не произвел сильного впечатления на девушку, судя по ответам. Франческа предпочитала разговаривать с хозяйкой, Алеттой и Кларой, а не с ним. И все же между ними что-то витало в воздухе, какое-то почти осязаемое напряжение. Гетруд подумала, как легко мужчины выдают себя, когда их тянет к женщине. Частые взгляды, легкий смешок и нарочито беспечный вид были понятны любой другой женщине, наблюдавшей за ними. Особенно женам, а сама она считала себя более чем женой Людольфа, помня все, что они совершили вместе. Вот почему думать о себе, как о его любовнице, было неприятно и раздражало. Нетрудно поверить, что Людольф очарован необычной красотой Франчески. К тому времени, как вечер закончился, Гетруд убедилась в правильности своих предположений.

Самым приятным событием стал концерт. Франческа с Алеттой сидели рядом, а Клара с Гетруд сели между ними и Людольфом. Гость провел в Мехелине почти неделю, оставаясь днем наедине с Гетруд, что давало ему превосходную возможность решить с ней все деловые вопросы, а также удовлетворить желание, вспыхивающее в нем от одного взгляда на Франческу.

Каждый вечер после обеда он выводил Гетруд и Франческу на концерты и дважды — на спектакли. Алетта не ходила с ними, не желая отпрашиваться у Катарины в самое хлопотное время дня. Франческе хотелось бы по той же самой причине остаться дома, но каждый раз ее возражения не принимались во внимание, так как Гетруд была полна решимости не позволить, Людольфу незаметно исчезнуть и вернуться домой, где Франческа находилась бы в одиночестве.

— Ты глупец, — сказала ему как-то Гетруд. — Франческа не позволит, чтобы ее соблазнил мужчина твоих лет.

— Моя дорогая, — со смехом и притворным изумлением возразил Людольф, — как ты могла заподозрить меня в подобном?

Он знал в глубине души, что Гетруд стала бы менее дружелюбной и любвеобильной, если бы догадалась, что он намерен не просто соблазнить Франческу. Неожиданно ему пришло в голову, что он ведет двух женщин с разницей в возрасте в двадцать четыре года по определенному пути. Гетруд — к пониманию и принятию того, что он не возьмет ее в жены, а Франческу — к моменту, когда она согласится увидеть в нем мужа. Он полагал, что в обоих направлениях достиг кое-каких успехов.

Жизнь вновь показалась Франческе мирной и спокойной, когда отпала необходимость каждый вечер встречаться с Людольфом. Даже без предупреждения Нелтье она сама пришла к выводу, что это он, а не отец пытался устроить ее возвращение в Амстердам. Ей никогда даже в голову не приходило, что опека Гетруд будет приятна ей, но во время визита Людольфа чувство признательности переполняло ее. Женщина ни на минуту не оставляла их наедине.

Алетта, оставив в конце концов место у Вермеров, переселилась недалеко, так как новую работу она нашла в доме по соседству — у ван Байтенов. Ее задача состояла в том, чтобы дать первые уроки двум младшим детям, которые весной должны были пойти в школу. Что будет потом, она не знала, но пока удобно разместилась в маленькой комнатке на чердаке. Хотя сейчас жилье ее располагалось двумя этажами выше, чем спальня в доме через площадь, где лежал Константин де Вер, Алетта по-прежнему каждый вечер перед тем, как лечь спать, смотрела на его освещенное окно. По общим слухам, опасность миновала, и молодой человек будет жить, но он не выходил из своей комнаты.

Алетте казалось, что она знает причину. Точно так же, как она не могла пересилить себя и войти в мастерскую, будучи все еще не в состоянии представить свою жизнь без живописи, так и он не мог разобраться в своем нынешнем положении. Его потеря была гораздо серьезнее, чем ее, — он лишился ног, а ведь недавно, надев коньки, несся по льду, словно птица.

Глава 16

Константин, сидевший среди подушек, взглянул в сторону двери, услышав, что она открывается, и отложил в сторону книгу. Вошел его отец со сложенной запиской в руке.

— Приехала Изабелла, — сказал гер де Вер. — Она с родителями прибыла примерно полчаса назад. Мы с твоей мамой разговаривали с ними.

— Значит, Изабелла все-таки приехала, — сухо заметил Константин.

Девушка довольно регулярно писала ему, нежно подбадривала и сообщала новости об общих друзьях. У нее было множество отговорок, почему она не приезжает повидаться с ним, — начиная от опасности путешествия в плохую погоду до возможной с минуты на минуту кончины прабабушки.

— Она хочет, чтобы ты сначала прочитал то, что она написала. — Гер де Вер протянул письмо.

Когда ни единого движения не было сделано, чтобы взять его, он положил послание на одеяло. Константин взмахом руки смахнул его на пол.

— Тебе следует прочитать это, сын мой.

Константин взглянул на печальное лицо отца, обрамленное седым париком.

— Зачем? Я знаю, что в нем. Она теперь не хочет быть моей женой.

Гер де Вер тяжело опустился на стул у кровати и сложил на коленях руки.

— Изабеллу можно заставить выполнить брачный контракт. Закон на твоей стороне.

— Я никогда не женюсь на женщине против ее воли.

— Они упомянули сумму, в два раза превышающую приданое, в качестве компенсации.

— Я не желаю ни единого стивера. Я освобождаю Изабеллу от всех обязательств по отношению ко мне. Больше мы ничем не связаны.

— Как давно ты догадался, что она передумала?

— Когда она не приехала повидаться со мной, как только представилась возможность. Я продолжал надеяться, что потеря ног не изменит отношений между нами, хотя в глубине души знал, что обманываю сам себя. «Великая буря» дала Изабелле отличный предлог избежать визита ко мне, а сейчас, когда иссякли все возможные отговорки, ей пришлось приехать. Ты должен был догадаться об истинном положении вещей, отец, даже если мама не в состоянии представить, что кто-то может отказаться от ее сына.

Гер де Вер вздохнул и провел кончиками украшенных перстнями пальцев по лбу.

— Мы узнали все накануне дня Святого Николаса. Отец Изабеллы написал, что ни при каких условиях не позволит дочери выйти за тебя замуж. Тогда ты был слишком слаб, чтобы узнать об этом, а после мы продолжали надеяться, что он изменит свое решение.

Константин насмешливо улыбнулся.

— Бедняга обеспечил прикрытие Изабелле. Это было ее собственное решение и веление ее матери, но ни в коем случае не его. Он — мягкий человек, слишком добрый для такой жены, как у него.

Я уверен, он приехал бы проведать меня, если бы жена и Изабелла не запретили ему это. И все же он, должно быть, заставлял Изабеллу собственноручно вернуть мне мое кольцо, иначе я сомневаюсь, чтобы она вообще приехала.

— Я тоже так считаю.

Константин отбросил в сторону одеяло.

— Отец, помоги мне пересесть в кресло. Я не хочу выглядеть прикованным к постели, когда появится Изабелла. Найди рубашку и все остальное, что нужно. Я надену куртку и штаны из темно-красного бархата.

Как только его отец вытащил из комода одежду, Константин стянул через голову ночную рубаху и сунул ее под подушки подальше от глаз. Обычно сиделка приносила все что нужно, если он хотел посидеть в кресле, но сейчас отец помогал ему. Юноша научился довольно ловко и быстро одеваться в кровати и натягивать штаны. Когда он был готов, отец перенес его в обитое кожей массивное кресло с широкими подлокотниками, в котором его мать провела так много часов. Константин убрал широкий ремень, обычно он пристегивался им, так как несколько раз, забыв о своем увечье, после чтения или легкой дремоты машинально пытался встать на ноги и падал.

— Убери куда-нибудь ремень, — попросил он отца.

Ему невыносима была мысль, что Изабелла увидит его привязанным. Плед, обернутый вокруг Константина, являлся единственным признаком, по которому посетительница могла понять, что молодой человек не совсем такой, каким был во время их последнего свидания.

— Скажи Изабелле, чтобы она поднялась одна, отец.

— Хорошо.

Гер де Вер гадал, спускаясь по лестнице, не надеется ли Константин вернуть Изабеллу, переговорив с ней наедине. Она станет его первым посетителем, хотя он уже давно окреп настолько, что мог бы принимать их и раньше. Казалось, будто он ждал эту девушку и был не в состоянии начать без нее приспосабливаться к новой жизни. Константин извелся от нетерпения. Несколько месяцев он оставался пленником этой спальни — сначала из-за своей слабости, потом из-за упрямого нежелания позволить слугам отнести его вниз, словно какого-то младенца в коляске. Он стоически перенес период выздоровления, но сейчас, ожидая пока Изабелла неохотно переставляла ноги, поднимаясь по лестнице, ему казалось, что прошла целая вечность. Отец оставил дверь приоткрытой, и на долю секунды раньше, чем Изабелла увидела его, Константин заметил ужас в ее глазах, когда она, надеясь увидеть его в постели, взглянула на кровать. Может, она полагала, что ничто не прикрывает его обрубки? Затем Изабелла увидела его, и облегчение отразилось на ее чистом бледном лице с темно-синими глазами и розовыми губками, влажными, словно устрицы, готовые к подаче на столе.

— Как хорошо ты выглядишь, Константин! Похудел, но это тебе идет.

Он протянул ей руки, но она сделала вид, будто не заметила, усаживаясь на стул, заранее поставленный его отцом, и нервно теребя кружевной воротник голубого платья. Она сжимала какую-то небольшую вещицу в левой руке, и Константин догадался, что именно.

— Ты не носишь кольцо, которое я подарил тебе в день помолвки. — Его разозлил тот факт, что она предпочла не надевать кольцо на палец, а зажала в руке, словно дешевый подарок с ярмарки. Если она твердо решила вернуть кольцо, то ей следовало бы с достоинством снять его с пальца в такой же интимный момент между ними, в какой он подарил ей его, как бы не изменились обстоятельства.

— Как я сообщала в письме...

— Я не читал его. Я хочу услышать из твоих уст, почему ты не хочешь выходить за меня замуж. — Константин безжалостно наблюдал за ней, не собираясь щадить ее чувств.

Изабелла, испытывая неловкость, густо покраснела.

— Я поняла, что мои чувства на самом деле не так глубоки, как мне казалось. Иногда люди ошибаются в любви.

— Значит, это не имеет ничего общего с тем, что я потерял обе ноги?

В ее глазах промелькнул виноватый огонек, затем она слишком поспешно покачала головой.

— Конечно же, нет!

— Ты встретила кого-то еще?

— Нет.

— Тогда на нашем пути нет никаких препятствий. Мы слишком долго находились вдали друг от друга, Изабелла. Вот и все. — Он специально понизил голос, заставив его звучать нежно и мягко. Прежде подобный тон всегда производил на нее эффект. Если бы она сидела хоть немного поближе, он мог бы прикоснуться к ней. Он знал, как возбудить в Изабелле дикое желание своими ласками. — Вспомни, как мы последний раз занимались любовью, спрятавшись за лестницей во время скучнейшего приема у твоих родителей!

— Ради всего святого, говори тише! — Изабелла в панике привстала со стула и взглянула на дверь, которую не закрыла за собой. — Мама, возможно, уже поднимается сюда! Мне позволили провести с тобой всего несколько минут наедине!

— Или тогда, в розарии? — настаивал Константин, но уже без насмешки в голосе, так как неожиданно вспыхнула надежда в его душе и ему показалось, будто он сможет вернуть девушку.

В глазах Изабеллы отразилась боль.

— Те дни ушли навсегда. Я действительно любила тебя тогда, Константин. Наверное, все еще люблю.

— Так дай мне кольцо, зажатое в руке, и позволь снова надеть его тебе на палец.

Изабелла разжала руку и взглянула на кольцо, лежащее на ладони, — большой изумруд в окружении жемчуга играл всеми цветами моря.

— Нет, — ответила она глухим от горя голосом.

— Почему? Ничего ведь не изменилось.

— Изменилось. — Она подняла темно-синие глаза, залитые слезами, но губы ее бессознательно скривились от отвращения. — Я никогда не выйду замуж за половину человека.

На мгновение у Константина промелькнула мысль, как легко было бы соскользнуть с крайней точки гнева к убийству. Не в состоянии говорить, он протянул вперед руку. Изабелла отошла от стула, чтобы передать ему кольцо, и оказалась, в конце концов, в пределах его досягаемости. Он схватил ее за руку и с такой силой потянул к себе, что Изабелла упала на него. Кольцо покатилось по полу, а кресло закачалось, грозя перевернуться. Прежде чем девушка успела освободиться, Константин запустил пальцы в ее волосы, удерживая голову, и страстно поцеловал. Поглощенные борьбой, ни один из них не услышал, как мать Изабеллы вошла в комнату и пронзительно вскрикнула от возмущения.

Женщина бросилась вперед и ударила Константина по голове. А когда она вырвала из его рук свою дочь, он пошатнулся вперед и начал клониться вниз, не в силах удержаться в кресле. Он упал лицом на пол, приземлившись с глухим стуком и неуклюже раскинув руки в стороны. Изабелла закричала и инстинктивно хотела опуститься на колени перед ним, но заколебалась, когда поняла, что прикрывающий его плед сейчас завернулся под ним. Увидев Константина без ног, которым раньше он был обязан таким прекрасным ростом, что ей приходилось вставать на цыпочки во время поцелуев, она снова зашлась истеричным криком. Мать, крепко схватив за руку, потащила девушку из комнаты. Константин слышал, как пронзительные крики возобновились с новой силой, пока ее тянули вниз по лестнице. И тогда первый раз после несчастного случая — и за всю свою жизнь — он заплакал, лежа на полу.

Вечером, когда Алетта, прежде чем задернуть шторы, бросила взгляд через площадь, ей показалось, что сердце остановилось в груди. В окне Константина не было света. Весь дом погрузился в темноту. Утром ее опасения подтвердились. Он уехал из Делфта, и пока что никто не знал куда.

Сибилла по-прежнему считала, что ее единственный шанс найти богатого мужа лежит в доме Корверов, но сейчас она не бывала там столь часто, как прежде, потому что девушки вышли замуж и покинули отцовский кров. И все же она ни на минуту не забывала, что тетя Янетье встретилась со своим мужем именно там. Это давало ей надежды. Она больше не ждала приглашений от Людольфа после окончания его траура и винила в том отца. Хендрика вряд ли можно было назвать любезным, когда Людольф взял на себя труд и зашел к ним сообщить, что видел Франческу в Делфте. Если Хендрику приходилось встречаться со своим покровителем по делам, он всегда впадал в дурное настроение.

— Почему обязательно нужно хмуриться, как только дело касается Людольфа? — спросила она как-то отца. — Он покупает твои картины, а ты явно даешь понять, что он тебе не нравится.

— Будь моя воля, мои картины висели бы в любых других домах, кроме его, — проворчал в ответ Хендрик.

— Но почему? Тебе следует быть особенно внимательным к нему, так как он в трауре.

— Ха! — Хендрик издал глухой ироничный смешок и скрылся в своей мастерской, с шумом захлопнув за собой дверь.

Тетя Янетье прислала каждой племяннице по золотому браслету на последний праздник Святого Николаса, причем все они отличались друг от друга рисунком. Подарок запоздал и попал в Амстердам только перед самым новым годом. Два браслета — для Франчески и Алетты — посылать почтой не стали, а хранили до приезда Франчески домой на Рождество; но из-за снежной бури ее визит задержался. Сибилла особенно гордилась своим браслетом, так как он представлял собой самую красивую вещь, которая когда-либо была у нее, и пристрастилась носить его каждый день. Ей нравилось ощущать его прикосновение к запястью и слышать нежный звон каждый раз, когда она притрагивалась к чему-нибудь рукой. Мария не одобряла этой привычки.

— Подобные украшения просто так не носят, Сибилла. Если ты не будешь хранить его для особых случаев, то когда-нибудь потеряешь, запомни мои слова!

Сибилла не обратила никакого внимания на предостережение. Ей всегда нравилось быть элегантной, инстинкт подсказывал, что ей идет. Она вспоминала, как ребенком удивлялась, когда навещавшая их родственница не надевала все свои драгоценности: сейчас она знала, что одно единственное украшение способно оттенить безукоризненную красоту шеи или руки. Каждый раз, играя на виоле, она осознавала, что блеск золота на запястье подчеркивает ее грациозные движения, как будто звенья браслета начинают танцевать под музыку.

В конце концов, опасения Марии сбылись. Сибилла потеряла браслет где-то между домом Виллема и своим. Она ходила по поручению отца и хорошо помнила, как с гордостью взглянула на браслет, натягивая перчатки, когда Виллем прощался с ней. По пути домой она не делала никаких покупок, что явилось огромным облегчением, потому что она — так же, как и ее отец — ненавидела нести что-нибудь по улице и не испытывала удовольствия от болтающейся на руке корзинки с капустой или свисающим из нее рыбьим хвостом. К счастью, Грета взяла на себя хождение по лавкам и рынку, что одобрила даже Мария, которой с возрастом делать покупки становилось труднее. И именно в тот момент, когда Сибилла радовалась, что Грета сама пошла к мяснику, освободив ее от этой обязанности, она ощутила пустоту на запястье. Девушка приподняла обшлаг перчатки и резко вскрикнула. Бесценный браслет исчез.

Сибилла заволновалась, судорожно срывая перчатку и закатывая рукав. Она неистово потрясла края плаща и юбки, на случай, если браслет упал и запутался в одежде, но ожидаемого приятного звона от падения на булыжную мостовую не последовало. В отчаянии Сибилла пошла обратно, тщательно осматривая все вокруг. Такой мелкий предмет легко можно было отшвырнуть ногой и даже не заметить этого. Поэтому она по несколько раз осматривала одно и то же место, медленно возвращаясь по пути, которым шла. Трудности начались, когда ей пришлось пересекать дорогу, так как извозчики кричали на нее, а некоторые экипажи проносились, не сбавляя скорости. Потом она оказалась среди стада овец, которых гнали с рынка домой. Сибилла почти дошла до дома Виллема, когда кто-то заговорил с ней.

— Юффрау Виссер! Что вы потеряли? Может быть, я смогу помочь?

Сибилла подняла голову и увидела мужчину лет сорока пяти — сорока семи, чье лицо показалось ей знакомым, хотя она не могла вспомнить, где они встречались. Потом до нее дошло.

— Гер Сенте! Мы сидели рядом во время званого обеда у гера ван Девентера в мае прошлого года! О, у меня такие неприятности. Я потеряла золотой браслет и нигде не могу найти.

— Вы потеряли его только что?

— Нет, я прошла в поисках довольно большой отрезок пути, и все без результата. Осталось только посмотреть за углом дома.

— Я помогу вам, все равно я иду в том направлении. Мне нужно встретить племянника в художественной галерее.

— Галерее Виллема де Хартога?

— Да. Вы, конечно же, знаете его! Сейчас я вспомнил, что ваш отец — художник, а никто другой, как ваша сестра, написала этот прекрасный портрет ван Девентера.

— Верно. В последний раз я видела свой браслет, выходя из дома Виллема.

— Тогда нам, возможно, повезет, и мы найдем его где-нибудь поблизости.

Сенте искал так же старательно, как и Сибилла, но к двойному пролету лестницы, ведущей к входу в галерею Виллема, они пришли без желаемой находки. Они решили, что, возможно, Сибилла обронила браслет внутри, и когда дверь открылась, девушка поспешно вошла в прихожую. Горничная, открывшая им, ничего не знала о какой-либо найденной вещи, но гер Сенте сказал, что они спросят у ее хозяина. Он был рад возобновить знакомство с Сибиллой, хорошенькое личико которой и живая болтовня доставляли ему удовольствие за столом ван Девентера в тот бесконечный для него вечер, так как он не танцевал и не играл в карты. Вечер, который превратился в трагедию из-за смерти Амалии ван Девентер. Не будь он убежденным холостяком, вероятно, принялся бы ухаживать за Сибиллой.

Дверь в галерею распахнулась, и первое, что увидела Сибилла, — это ее браслет, лежавший на столике сбоку от двери.

— Его нашли! — воскликнула она и, подбежав, зажала дорогую ей вещицу в руке.

Виллем кивнул ей.

— Значит, это — ваш браслет? Я так и подумал. . Если бы вы не вернулись, я отослал бы его вам домой.

— Это вы нашли его?

— Нет, я, — ответил незнакомый мужской голос.

Сибилла обернулась и увидела человека, которого искала так же усердно, как и браслет. Высокий, светловолосый, худощавый, с приятной внешностью, он всем своим видом — от шляпы с белым пером и широкими полями, загнутыми, словно огромное блюдце, до башмаков, застегивающихся на пряжку с бриллиантом, и перстня с огромным рубином на пальце — говорил о своем богатстве.

— Позвольте мне представить вам моего племянника, юффрау Виссер, — заговорил гер Сенте. — Это сын моей сестры, Адриан Янс.

Домочадцы Виссера, хорошо знавшие Сибиллу, заметили бы, что она уже сияет тем особым очарованием, которое могла напускать по желанию. Имя ван Янса пользовалось особым уважением в Амстердаме, в его роду были банкиры и купцы, и этот факт только удваивал изумление Сибиллы, что молодой человек столь богатого происхождения находится в одной комнате с ней. Она сделала реверанс, а он поднял ее за руку, производя обычный принятый ритуал. Пока он произносил слова о том, какая это для него честь — познакомиться с ней, Сибилла не сводила с него круглых голубых глаз, сиявших сдерживаемыми слезами благодарности.

— Как чудесно, что вы нашли мой драгоценный браслет! С ним связана глубочайшая личная привязанность, так как его прислала из Флоренции моя тетя, которую я очень люблю с детства.

— Я распознал в нем работу флорентийцев.

— Где вы нашли его?

— У подножия лестницы на улице. По-моему, там ослабла застежка.

Он склонился к девушке, и они вместе принялись рассматривать браслет.

— Да, вы правы, — согласилась Сибилла, думая в этот момент, что он, должно быть, побрился перед выходом из дома, так как от кожи исходил запах свежести, чистоты и легкий аромат вербены. Было трудно удерживать взгляд на браслете, в то время как его, словно магнитом, притягивал молодой человек, но она многое усвоила насчет соблазнения мужчин с тех пор, как Якоб безумно влюбился в нее, и показаться слишком нетерпеливой было бы ошибочно.

— Я сразу же поеду к ювелиру, и он починит застежку.

— Позвольте мне подвезти вас. Моя карета ждет на улице.

Сибилла благодарно воскликнула:

— Вы невероятно добры!

— Простите, но мне надо окончательно договориться с гером де Хартогом по поводу кое-каких произведений искусств, которые мы обсуждали в момент, когда вы появились.

— Да, конечно.

Гер Сенте поболтал с ней, пока они ждали, когда его племянник и Виллем закончат дела. Сибилла видела, что Адриан купил одно полотно Рафаэля и шесть рисунков Микеланджело. Вкус его явно тяготел к итальянской школе. Виллем обещал обеспечить доставку, и стало ясно, что Адриан — ценный покупатель. Ей казалось, будто ноги ее едва касаются земли, пока они выходили с дядей и племянником из дома. Карета, запряженная четырьмя гнедыми, была намного искуснее украшена и более пышно позолочена, чем экипаж Людольфа. Будь Сибилла в менее возбужденном состоянии, то подходя к дому Виллема, она получше рассмотрела бы великолепный выезд. Как во сне Сибилла опустилась на сиденье, обитое темно-синим бархатом, и с удивлением обнаружила, что крыша над ней состоит из панелей с изображением мифологических сцен. Гер Сенте сел напротив, а Адриан — рядом с ней.

— Мы едем к лучшему ювелиру города, — заверил он Сибиллу.

Она заволновалась. У нее в кошельке всего несколько стиверов, явно недостаточных, чтобы заплатить за дорогостоящую починку. Девушка рассчитывала, что гер Корвер сделает это бесплатно.

— Я предпочла бы ювелира, известного мне, — быстро вставила Сибилла, — это торговец бриллиантами, которого я хорошо знаю, потому что он живет на той же улице, что и я.

— Как его зовут?

— Гер Корвер.

— Я слышал о нем. У него хорошая репутация. Меня это тоже устраивает. Интересно, что он может предложить мне. — Он взглянул на гера Сентса. — Вы как, дядя? Не возражаете, если мы задержимся и посмотрим кое-какие вещички?

— Ни в коем случае. Мое время принадлежит мне одному.

Когда Адриан назвал кучеру изменившийся адрес, Сибилла чуть не заерзала на месте от восторга. Она не только привезет геру Корверу нового, очень богатого покупателя, но и проведет время с Адрианом, а также сможет проявить восторженный интерес к выставленным бриллиантам, и молодой человек в подходящий момент в будущем вспомнит об этом. Сибилла видела, что он уже увлекся ею. Она очень хорошо знала подобные признаки. Никогда раньше, с тех пор, как она вступила в пору женственности, Сибилла не была так рада, что до сих пор была сдержана в проявлении своих чувств к молодым людям. Она подарит будущему мужу девственность, а он ей свое богатство. Это будет лучшая из сделок. Все эти мысли вихрем пронеслись у нее в голове, пока она бросала веселые взгляды на мужчин, ведущих оживленную беседу, и старалась выглядеть очаровательной.

Все шло превосходно. Пока помощник гера Корвера чинил застежку браслета, Адриану показывали наборы бриллиантов, подходящих для вставки в пуговицы на куртках. Сибилла удивила его, рассуждая со знанием дела о различных видах огранки и оттенках бриллиантов, но ему не следовало знать, что она уже давно интересовалась драгоценностями, чтобы быть готовой носить эти прекрасные камни, когда придет время.

— Откуда вы так много знаете о бриллиантах? — с интересом спросил Адриан.

Улыбаясь, она предложила геру Корверу ответить за нее.

— Сибилла бывала в моем доме с тех пор, как научилась ходить, и слышала о торговле бриллиантами столько же, сколько мои собственные дети. Затем, чуть позже, — добавил он, подмигнув девушке, — я время от времени позволял ей заходить в мастерскую.

Сибилла с озорным смешком повернулась к Адриану.

— Я была не очень послушным ребенком, вот почему до этого вход туда мне запрещался.

— Значит, вы изменились, — с игривой улыбкой сказал Адриан.

— Во всяком случае, внешне — да, — ответила Сибилла.

Гер Корвер, видя, что никакой продажи не состоится, если Сибилла будет продолжать свои уловки, заставляющие Адриана забывать обо всем на свете, кроме нее, выложил еще два набора бриллиантов.

— Вот эти из Индии, — сказал он, пытаясь привлечь внимание молодого человека к сверкающим камням.

Окончательный выбор занял довольно значительное время, но ни Адриан, ни Сибилла не хотели торопиться. Несколько раз гер Сенте, нетерпеливо ожидающий в кресле, вытаскивал часы и посматривал на циферблат. Наконец, Сибилла услышала от Адриана, что бриллианты станут пуговицами на вечернем камзоле цвета лунного света, и предложила набор вырезанных в форме розы камней с персиковым отливом, заметив, что они полны тепла. Внесли графин с вином, обычный при завершении сделки, что дало Сибилле время скрепить новое знакомство с Адрианом. Девушка тактично отошла, когда мужчины начали обсуждать цены, поэтому понятия не имела, в какую сумму они обошлись: хотя какой-то намек на их ценность дали венецианские бокалы пятнадцатого века, которые гер Корвер выставлял только для особых клиентов и в случае крупных сделок. Возможно, он также впервые в своем доме принимал члена семьи ван Янсов. Выйдя на улицу с надежно закрепленным на запястье браслетом, Сибилла отклонила предложение подвезти ее в карете, сказав, что пройдет пешком небольшое расстояние от моста до своего дома. Адриан вызвался проводить ее, на что она и рассчитывала, и они неторопливо пошли по улице, в то время как гер Сенте ехал в громыхавшей позади карете. У дверей Адриан упомянул, что выводит сестру на музыкальное собрание в благотворительных целях, назначенное на следующий день. У него есть лишние билеты. Не хотела бы Сибилла придти вместе с отцом в качестве гостей? Девушка всем своим видом изображала нерешительность до тех пор, пока не ощутила с уверенностью, что ее отказ приведет молодого человека в отчаяние. Затем согласилась. На этой счастливой ноте они расстались.

Как только Сибилла очутилась дома, она тут же пустилась в какой-то дикий пляс, хлопая в ладоши и заливаясь радостным смехом. Она протанцевала в мастерскую Хендрика и только там вспомнила, что отца в этот день нет дома. Поэтому девушка помчалась в кухню, где на своем любимом месте у камина дремала Мария. Старая женщина от неожиданности подскочила, когда Сибилла с треском захлопнула за собой дверь.

— Я нашла его! — в голосе Сибиллы слышалось ликование, она обняла старую няньку и расцеловала ее в обе щеки.

— Кого, дитя мое? — удивленно воскликнула Мария, еще не совсем придя в себя после резкого пробуждения.

— Мужчину, за которого я выйду замуж! — Сибилла отстранилась и присела в низком реверансе. — Ты видишь перед собой будущую фрау ван Янс!

— О, бог мой! — Мария прижала руки к полной груди, словно пытаясь успокоить сердце. — Не шути так со мной!

— Я не шучу. Я встретила его, и это правда. — Сибилла опустилась возле Марии, положив голову на ее широкие колени, потом взглянула в покрытое морщинами лицо. — Он уже влюбился в меня.

— Мое дорогое дитя, — печально произнесла Мария, поглаживая золотистые локоны девушки, — если он именно из той семьи Янсов, этого брака никогда не будет. Деньги женятся на деньгах. У тебя нет приданого.

— Мама оставила кое-какие деньги для Франчески, Алетты и меня.

— Этого очень мало. От твоего отца будут ждать гораздо большую сумму. По моим предположениям, несколько тысяч гульденов, а также земли и недвижимость в придачу.

— Если Адриан любит меня, приданое не имеет значения.

— Для него, возможно, нет. Но не для его родителей. Забудь эту мечту. Она никогда не осуществится.

Сибилла медленно подняла голову.

— Она должна осуществиться. Никогда больше у меня не будет подобной возможности получить все, что я хочу от жизни. Я знаю, как заставить его желать меня так сильно, что у него голова пойдет кругом, и он преодолеет все препятствия.

— Замолчи! Это бессмысленный разговор. Я уже не слушаю. — Мария безнадежно махнула рукой.

— Нет, не бессмысленный, Мария. Обещаю тебе, что Адриан ван Янс никогда не пожалеет о том дне, когда я стану его женой.

Мария, несмотря на то, что не видела ничего доброго в фантазиях девушки, смягчилась и взяла ее пылающее лицо в свои мягкие ладони.

— Ты всегда была безрассудной и своевольной, — заявила она с напускной строгостью, и губы ее дрогнули.

Сибилла просияла.

— Все будет хорошо, вот увидишь.

Хендрик воспринял новость о завязанном Сибиллой знакомстве с гораздо большим энтузиазмом, чем она ожидала. В отличие от Марии, видевшей только печальное и мрачное, он усмотрел в этом чудесный свет надежды. Богатый зять решил бы все его проблемы. В нужный момент — после того, как Сибилла станет законной женой Адриана ван Янса, — будет довольно просто поведать о своей неудаче в картах, приведшей к ужасной западне, в которой Людольф держал и его, и Франческу. Сумма, необходимая для выплаты долгов, для ван Янса — мелочь, а усилия лучших и самых дорогих в городе адвокатов приведут к признанию брачного контракта, подписанного под принуждением, не имеющим законной силы. Хендрик снова обретет свободу действий, а Франческа так и не узнает, как он чуть не разрушил ее жизнь.

— Я пойду с тобой на это благотворительное собрание, — радостно заявил он Сибилле, и на его лице впервые за многие недели появилось сияющее выражение.

Она взяла его за руку и легонько пожала.

— Я так рада! Я так боялась, что ты будешь занят или не захочешь пойти.

Хендрик улыбнулся ей.

— Если ты действительно любишь этого Адриана ван Янса, я не встану на твоем пути. Тебе потребовалось довольно долгое время, чтобы принять решение.

Мария прервала их обоих.

— Всего два или три часа!

Она заволновалась снова, поняла, что напрасно не проявила твердости. Стоило бы прикрикнуть на девушку и заставить ее выбросить из головы глупые идеи.

Хендрик подошел к ней.

— Не злись, Мария, — добродушно проворчал он. — Я понял, что Анна создана для меня в тот же момент, как увидел ее. Любовь с первого взгляда встречается чаще, чем ты думаешь. Мне кажется, что между этими двумя молодыми людьми произошло что-то особенное сегодня днем, и скоро мы услышим свадебные колокола.

Мария насмешливо фыркнула и загремела тарелками. Никогда сходство Хендрика и его младшей дочери не бросалось в глаза так сильно, как в этот момент. С тем неиссякаемым оптимизмом, который не принимает в расчет возможные разочарования, они уже надели на палец Сибиллы обручальное кольцо.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — жестко предупредила она.

К величайшей досаде Марии отец и дочь только рассмеялись.

У дома ван Девентера Питер проверял, как идет укладка плит. Им был назначен хороший старший над рабочими, так что совсем не обязательно было присутствовать там лично, но он хотел увидеться с Нелтье. Юноша получил от Франчески полный отчет о визите Людольфа и попытке прервать ее ученичество. Сейчас, когда она поняла, что Людольф и Гетруд хорошо знают друг друга, она догадалась, что и смена в последнюю минуту ее предполагаемого места жилья в Делфте — тоже дело рук Людольфа, а ее отец просто уступил желаниям покровителя.

Питер, знавший гораздо больше обо всей ситуации, ни в коей мере не усомнился в предположениях девушки. Он был уверен, что Людольф, используя карточные долги Хендрика, буквально шантажировал художника, заставляя выполнять все свои повеления, особенно, в отношении Франчески.

Людольф бродил по саду, наблюдая за работами, и это означало, что Нелтье не появится. Питер с нетерпением ожидал, когда же тот уйдет, но он, казалось, не имел в это утро никаких других дел. Питер не осмеливался послать Нелтье записку, опасаясь, что Людольф проверяет всю приходящую в дом корреспонденцию, прежде чем раздать ее.

Питер несколько раз бросал взгляды на дом, но не заметил появления интересующей его женщины. Судя по тому, что он знал, ее, возможно, уже вообще уволили. Придя в уныние, он оставил старшего рабочего заканчивать укладку и вышел из дома. За первым же поворотом он наткнулся на ожидавшую его Нелтье.

— Я так надеялся увидеть вас! — воскликнул Питер.

— Я так и подумала. Я видела, как вы несколько раз оглядывались на дом.

— Можете ли вы рассказать мне что-либо о связи хозяина с женщиной по имени Гетруд Вольф в Делфте?

— Только то, что она время от времени пишет ему по делам. Юффрау Франческу она упоминала лишь дважды — первый раз, когда та приехала в Делфт, а второй — когда туда же приехала и юффрау Алетта. — Нелтье заметила, как взгляд Питера стал острее, и поняла, что выдала себя. Она дерзко повела плечами. — Да, я читаю его переписку. У меня есть на то особые причины.

— Может быть, если вы доверите мне эти причины, мы сможем в дальнейшем объединить наши усилия.

Несколько мгновений Нелтье внимательно изучала его лицо, размышляя над сказанным. Потом резко спросила:

— Могу я придти к вам домой сегодня вечером?

— Я буду ждать, — ответил Питер и объяснил, как его найти. Нелтье повернулась и, не попрощавшись, быстро направилась домой. Не было смысла терять зря время, так как позже они все равно встретятся. Впервые с тех пор, как Людольф перевернул ее жизнь, она ощутила надежду. Если все пройдет хорошо этим вечером, в лице Питера ван Дорна она обретет сильного союзника.

Нелтье появилась в доме Питера, когда стемнело. Его экономка поставила у камина поднос с чаем и печеньем и ушла. Нелтье испытывала благодарность к Питеру за его радушное, непринужденное поведение. Он никоим образом не торопил ее доверять свои секреты. Это сильно помогало ей. Нелтье допила чай, опустила маленькую чашку из китайского фарфора на блюдце и отодвинула их в сторону.

— В те сумасшедшие годы тюльпаномании я была еще ребенком, — начала она.

Питер слушал, не перебивая и не задавая вопросов, пока Нелтье рассказывала о том, как бесчеловечно был уничтожен черный тюльпан и зверски убит ее отец. Он поразился, услышав, кого она считала убийцей. Нелтье не отрывала взгляда от камина во время своего рассказа. Хотя она не плакала, Питер заметил, что свет огня крошечными искорками отражался в слезах, подступавших к глазам. Жалость к Нелтье переполняла его, и когда она замолчала, он сочувствующе покачал головой.

— Никогда не слышала о более подлом убийстве и предательстве, — сказал Питер. — Вы говорите, что признали в Людольфе младшего из двух мужчин, когда снова встретились с ним. Вы абсолютно уверены, что это был он?

Нелтье медленно повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Абсолютно уверена. Как я и говорила, когда я увидела его в нашем доме, его внешность показалась мне знакомой, и это заставило меня внимательно изучить черты лица. Вот почему, получив место у моей покойной госпожи, я начала проверять его дела, надеясь найти что-нибудь, обвиняющее его в преступлении. Я не испытывала чувства стыда, читая его переписку с того времени, как мне удалось достать дубликат ключа от его кабинета; первые из них я собрала благодаря терпеливому ожиданию и наблюдению, пока не получила доступ ко всем его личным письмам и документам, где бы они ни хранились. Мне кажется, что сумма, выплаченная за помощь в уничтожении черного тюльпана, позволила ему стать совладельцем какого-то корабля. В конце концов, дела его, должно быть, пошли настолько хорошо, что он приобрел собственное судно, а затем стал судовым маклером. Считали, что в то время, когда шло расследование, он отправился в море. Я никогда не предполагала, что наступит день, когда мне придется призвать его к ответу за второе убийство.

— Второе? — взволнованно переспросил Питер. Нелтье сложила на коленях руки. — На смертном одре я готова поклясться, что Людольф ван Девентер стал причиной смерти жены. Он задушил ее подушкой! Ему необходимо было избавиться от нее, чтобы жениться на юффрау Франческе!

— Что вы такое говорите?

Она рассказала все, что знала. Питер был убежден, что услышанное им, — правда, и начал тщательно расспрашивать о корреспонденции, которую Нелтье проверяла несколько лет.

— Какого рода дела заставляют Гетруд Вольф поддерживать связь с Людольфом?

— Не знаю. Какое-то время она вообще не писала, кроме одного письма, полученного из Делфта несколько лет назад, которое Людольф сразу же сжег. Я нашла пепел в камине и сохранила крошечный уцелевший обрывок бумаги. Я сравнила его с другими письмами, но не нашла ничего похожего, пока она не начала присылать деловые письма три-четыре года назад. Без всяких сомнений, это был ее почерк, и я полагаю, что Людольф сжег не что иное, как любовное письмо. Должно быть, он сообщил ей, что считает слишком рискованным писать в подобной манере.

— Это всего лишь предположение, — практично заметил Питер.

— Это мое мнение. Но вернемся к тому, что она пишет сейчас. Что-то насчет поставок, о которых ей пришел хороший отчет, и о которых ему будет приятно узнать и так далее. Людей она упоминает только под инициалами.

— Возможно, у него доля в ее доме, совсем как раньше в корабле, и Гетруд сообщает о количестве постояльцев, которых берет. Когда я пытался найти жилье во время последнего визита в Делфт, жена хозяина таверны спросила мужа, нет ли у фрау Вольф свободной комнаты.

— Может быть, и так, — согласилась Нелтье. — Я подумала, что упоминания время от времени какого-то корабля означает, вероятно, что он делает для нее капиталовложения.

Питер откладывал в памяти все, что рассказывала женщина. Они еще немного поговорили, потом он проводил Нелтье домой. Она просила его не ходить дальше угла ближайшей к дому ван Девентера улицы, но он постоял, ожидая, пока ее фонарь не скрылся за входом для слуг под двойным пролетом лестницы, ведущей к главной двери. Довольный, что Нелтье благополучно добралась, Питер вернулся домой.

Кое-какие обязанности в роте резервной городской стражи задержали Питера в Амстердаме еще на одну неделю. Теперешний знаменосец собирался жениться; это означало, что вскоре понадобится замена, и Питер слышал, будто было названо его имя. Подобной чести удостаивался только холостяк, так как знаменосец должен был носить самые богатые одежды и красивейшие пояса с золотой или серебряной бахромой. Все это требовало значительных финансовых затрат, и давным-давно пришли к соглашению, что от женатого человека, обремененного другими заботами, нельзя ожидать подобного расточительства. В беседе во время одного из обедов в доме Виссера — до того, как Питеру запретили появляться там, — Хендрик заговорил о единственном случае пребывания в Амстердаме Франса Халса, когда ему поручили нарисовать портрет офицеров городской стражи.

— Халс так тосковал по дому вдали от Харлема, — сказал Хендрик, — и ему настолько не понравился Амстердам, что он написал лишь левую половину картины, а потом уехал домой, поручив кому-то закончить полотно. Но можете быть уверены — знаменосец в кружеве и серебре, белых сапогах с золотистыми шпорами, оранжевом поясе, материи которого хватило бы на женскую юбку, — находится в законченной Халсом части картины. Знаменосец всегда притягивает взор, и Халсу не хотелось перемещать его и тем самым умалять его великолепие.

Питер после того, как к нему официально обратились с предложением стать знаменосцем, согласился, что ему следует дать ответ перед всем отрядом и выбрал момент примерно через час после начала трехдневного званого обеда. На этом пиршестве, где присутствовали только старшие и младшие офицеры, еда и выпивка с речами и тостами, прерывались время от времени музыкой и пением.

— Вы оказали мне большую честь, господа, — сказал Питер, встав со своего места и окидывая взглядом сидящих за столом. — Но я вынужден отклонить почетное назначение знаменосцем, которое было предложено мне.

— Ты тоже женишься? — весело крикнул кто-то за столом.

Улыбаясь, Питер покачал головой.

— Пока что, нет. Причина в том, что в следующие месяцы я буду все реже и реже бывать в Амстердаме, а ведь бывают такие важные случаи, когда присутствие знаменосца необходимо.

Послышался ропот разочарования, но причину посчитали уважительной. Питер снова сел на свое место и часа два-три наслаждался приятной беседой и отличной едой, прежде чем собрался уходить. Когда он уже вышел в прихожую, один из офицеров-приятелей, видевший, как он поднялся из-за стола, поспешил вслед за ним.

— Ван Дорн! Подожди минутку. Ты уже уходишь?

— Завтра я собираюсь возвращаться в Харлем. Надо немного поспать.

— Я не задержу тебя долго, но ты, кажется, знаешь Хендрика Виссера.

Питер поджал губы.

— Я знаком с ним.

— Прекрасно. На последнем собрании, на котором ты не смог присутствовать, было принято решение, что давно пора заказать еще один групповой портрет отряда. Среди нас появилось множество новых лиц, включая и капитана. Предложили, чтобы именно ты встретился с художником, обговорил условия и все такое прочее.

Питер кивнул, радуясь законному предлогу нарушить запрет появляться в доме Виссера, наложенный на него.

— С удовольствием. Интересно, почему выбрали мастера Виссера?

— Кое-кто видел его работы в доме ван Девентера и где-то еще.

— Я зайду к нему завтра перед тем, как выехать из Амстердама, и пришлю затем письменный отчет из Харлема.

На следующее утро в доме Виссера Грета радостно встретила появление Питера.

— Вы так долго не были у нас, господин! Входите.

— Как поживаешь, Грета? — поинтересовался ван Дорн.

— Я просто счастлива. Мой возлюбленный вернулся с моря, и мы обручились. — Возбуждение просто переполняло ее, и Питер сделал вывод, что помолвка состоялась совсем недавно.

— Великолепная новость. Прими мои поздравления!

— Но я не оставлю это место, потому что после того, как мы поженимся, он снова уйдет в море.

Питер понимающим взглядом посмотрел на девушку.

— Нелегко будет вам обоим в разлуке, но я уверен, что эта семья очень рада твоему решению остаться.

— Не знаю, как они будут управляться без меня. — Затем она хлопнула себя по губам. Потеряв от радости голову в связи с новым поворотом в своей жизни, Грета утратила в это утро присущее ей благоразумие. — Не обращайте на меня внимания, господин. Я забываюсь. Я скажу хозяину, что вы здесь.

— Тебе лучше упомянуть также и о моем деле, — Питер вовсе не был уверен, что иначе Хендрик захочет видеть его. — Передай, что я пришел заказать ему от имени городской стражи групповой портрет.

Вскоре Питера провели в мастерскую. Хендрик был один, но погружен в работу. На его полотне люди сидели за столом, а богато одетый человек поднялся на ноги с выражением ужаса и тревоги на лице, и Питер предположил, что сюжетом является пир Бальтазара. Краска густым слоем лежала на полотне, где художник изображал украшенную драгоценными камнями парчовую мантию, и Хендрик соскребал ее ножом, стремясь придать ткани своеобразие.

— Что там с этим групповым портретом? — не поздоровавшись, грубовато спросил Хендрик, не отрывая глаз от картины. Когда Питер объяснил, что требовалось от него, художник фыркнул. — Я не рисую по заказу. Я выбираю лица по своему усмотрению.

— Я помню, Франческа говорила мне это. — Питер сделал намеренную паузу. — До того, как на наши встречи был наложен запрет.

— Зачем же вы тогда пришли? — с хмурым видом спросил Хендрик.

— Я пришел относительно заказа. Я подумал, что вам, возможно, будет удобно рисовать отдельные лица в подходящее вам время, и когда будет настроение. Я смогу устроить так, что времени окажется довольно много.

Хендрик погрузился в размышления, вспоминая, что Рембрандту понадобилось четыре года, чтобы написать группу военных, выходящих в ночной дозор, хотя большую часть фона и одежду рисовали его ученики. Он брал и другие заказы между выписыванием лиц и важных деталей.

— Офицеры будут приходить в удобное для меня время? — переспросил Хендрик.

— Я выскажу от вашего имени это условие.

— Хм-м. — Хендрик вновь задумался. Полотно будет слишком большим, чтобы установить его в студии, но он жил недалеко от церкви Зейдеркерк, где Рембрандту позволяли работать над крупными вещами, и так как семья Виссеров тоже посещала ее, он был почти уверен, что подобная привилегия распространится и на него. Это означает, что он может нанять какого-нибудь художника написать все, кроме лиц и деталей, которые он захочет изобразить сам. Парень не будет болтаться под ногами, чего никак не удавалось избежать в собственной мастерской.

И все же его привлекал не столько сам заказ, а возможность выбора. Он устал рисовать исключительно для Людольфа, забиравшего все, что бы он ни написал. Историческое полотно, которое он сейчас заканчивал, первоначально заказал кто-то еще, но оно приглянулось Людольфу. Пришлось придумывать причину задержки, пока писалось второе, для заказчика, желавшего именно этот сюжет, и Хендрик не удивился, когда у него забрали работу и передали кому-то еще. Если бы Людольф заплатил, как делал раньше, это немного подсластило бы пилюлю, но в нем неожиданно проявилась скаредность, незаметная прежде. Групповой портрет городской стражи — самая последняя вещь, которую Людольф пожелал бы видеть у себя на стене.

— Я принимаю заказ, — твердо объявил Хендрик.

Прошло много времени, художник смягчился и готов был забыть роль Питера в проступке Алетты. Он отложил работу и обратился к молодому человеку более приветливо.

— Спасибо, что пришли. Для вас это было, конечно, нелегко. Будь я на вашем месте, я никогда не переступил бы порог этого дома.

— У меня была достойная цель.

Хендрик поспешно взмахнул рукой.

— Только не просите меня позволить вам ухаживать за Франческой, потому что никакие слова не заставят меня изменить решение.

— Я и не ожидал этого, так как запрет поступил от Людольфа ван Девентера.

Хендрик казался ошеломленным.

— Почему вы думаете, будто он имеет какое-то отношение к моему решению? — выпалил он.

— Пока вы не освободитесь от долга, он будет диктовать свои условия по отношению к Франческе.

— Значит, вы догадались. — Хендрик приподнял и смиренно опустил плечи и заговорил хриплым усталым голосом. — Я предполагал это.

— Этот человек — настоящее зло!

— Полагаете, я этого не знаю? — Хендрик сел на табурет, на лице его появилось пристыженное выражение. — Я никогда не встал бы между вами и Франческой. Отнюдь нет. Вы доказали свои благие намерения, взяв на себя расходы за ее ученичество, не желая в то же время, чтобы она знала хоть что-нибудь об этом. Это убедило меня, что вы любите ее бескорыстно. В отличие от этого дьявола! Он устроил целое представление, изображая, будто печется о ее благе, но уже пытался — правда, тщетно — сменить место обучения. Можете догадаться, почему? — Хендрик не стал дожидаться ответа. — Он думал, что моя дочь прервет учебу, во время которого существует запрет на брак, и он женится на ней до того, как она перейдет в другую студию! Кроме того, в его планы вовсе не входило серьезное обучение. Это были бы частные уроки для замужней женщины!

— Франческа никогда не вышла бы за него замуж!

Хендрик низко опустил голову.

— По собственной воле — никогда.

Питер охватило ужасное подозрение.

— Что вы хотите этим сказать?

Когда художник не ответил, он подошел к нему и энергично встряхнул за плечи.

— Вы подписали с ним контракт? Да?

Хендрик прикрыл рукой глаза.

— У меня не было выбора, — с несчастным видом признался он. — Если бы я не согласился, он упрятал бы меня на многие годы в тюрьму за неуплату долга. — Хендрик назвал Питеру сумму, которую задолжал.

Питер глубоко вздохнул.

— Когда вы намерены открыть Франческе, что вы сделали?

Хендрик резко вскинул голову.

— Не сейчас! До конца своих дней я буду благодарен Вермеру за то, что он отказался отпустить ее. По крайней мере, у нее есть еще несколько беззаботных месяцев впереди. Моя величайшая надежда заключается в том, что ей потребуется три года вместо двух, чтобы получить членство в Гильдии. Возможно, к тому времени ситуация изменится.

— Каким образом?

Голос Хендрика повеселел при мысли о том, что его младшая дочь могла бы сделать для него.

— Сибиллу повсюду сопровождает некий ван Янс, а его замужняя сестра выступает в роли компаньонки. Пока что отношения между молодыми людьми только начинают складываться, но признаки весьма обещающие. Со временем я надеюсь на щедрость богатого зятя.

Питер подумал, что глупо со стороны Хендрика питать надежды на это. Семья ван Янсов не отличалась благотворительностью.

— С кем из ван Янсов встречается Сибилла?

— С Адрианом ван Янсом. Вы знаете его?

— Лично, нет. Я проектировал как-то сад для одного из его знакомых. — Питер не был готов беседовать подробнее на эту тему. Заказчик представлял собой замужнюю женщину, с которой Адриан ван Янс состоял в любовной связи с семнадцатилетнего возраста. Она была вдвое старше его и жила со старым обходительным мужем. Эта связь долгое время вызывала скандал в определенных кругах. Среди приятелей-офицеров Питера ходили непристойные шуточки по этому поводу, но он никогда не обращал особого внимания на имя ван Янса, да и собственные проблемы не оставляли времени на размышления насчет шанса Сибиллы. — А что, если Людольф сообщит Франческе о брачном контракте?

Хендрик доверительно ответил:

— Он не сделает этого. Не сейчас, когда ему приходится ждать дольше, чем он ожидал. Я понял, что он думает склонить ее к добровольному замужеству. Трудно предположить, будто такой человек способен на большую любовь, но нельзя отрицать, что он влюблен до безумия.

Питер, глубоко задумавшись, медленно отошел к окну. В данный момент у него было слишком много расходов, чтобы добыть сумму, необходимую для выплаты долгов Хендрика вместе с процентами. Если бы он не сделал недавно крупное капиталовложение, то денег хватило бы. Но на этом дело не кончится, так как неизбежно последует долгая и дорогостоящая борьба в суде за расторжение брачного контракта, причем без всяких гарантий на успех; особенно, если Людольф заявит, что избавил Хендрика от банкротства и не допустил, чтобы его с семьей вышвырнули на улицу. Питеру казалось, что первоначальный план увезти Франческу в Италию по-прежнему остается единственным способом спасти ее.

— Как только предоставится возможность, я съезжу в Делфт, — сказал Питер, возвращаясь на середину комнаты. — Не надо тревожиться. Людольф не узнает, что у него есть соперник. В связи с приближением сезона тюльпанов, я не могу пока что строить определенные планы. Необходимо подготовить товар и заполнить им все лавки.

— А также и картинами любителей? — насмешливо спросил Хендрик, почувствовав, что затронута старая рана.

— Не в этот раз. При необходимости я поговорю с Алеттой, хотя, как сообщала вам Франческа, ее сестра ничего не писала с того времени, как уехала из Амстердама. Но если ей придется рисовать на продажу, я с радостью предоставлю ей свой прилавок.

Хендрик, сердито нахмурившись, поднялся на ноги. Затем его гнев исчез почти так же быстро, как и вспыхнул. Он не простил Алетту, в которой видел сейчас бессердечную дочь, покинувшую своего отца, но Людольф был слишком сильным источником раздражения, чтобы злости хватало на кого-то еще.

— Эта тема — закрытая книга в моем доме. Я желаю вам успехов в новом сезоне, но, ради всего святого, держитесь подальше от Франчески. Сама ваша забота о ней представляет сейчас величайшую угрозу ее благополучию. Не подвергайте мою дочь опасности, Питер.

— Я уберегу ее даже ценой собственной жизни.

Они расстались, восстановив дружеские отношения. Спустя два часа Питер вернулся в Харлем. Скоро наступит настоящая весна, и пройдет немного времени, как плантации превратятся в ковер из разноцветных тюльпанов.

Глава 17

— Слышала, что устроил Константин де Вер? — спросила Франческу Гетруд тоном, свидетельствующим, что на собрании регентш она узнала очередные обрывки сплетен.

— Надеюсь, то, что пойдет ему на пользу.

Франческа, как все в Делфте, знала, что Константин приказал вынести его из дома, посадить в нанятую карету, и исчез в ночи, не позволив никому сопровождать его.

— Оказывается, он поехал в свой загородный дом в ту ночь. Не выходя из кареты, он позвал экономку и уволил и ее, и всех остальных слуг, оставив только старую горничную, служившую еще во времена его бабушки и дедушки, от которых он унаследовал то имение. Большинство комнат стоят закрытыми, и он живет там в одиночестве, а пожилая женщина готовит и убирает. Он ни с кем не встречается. Ворота постоянно заперты, дежурит сторож с собаками и даже близко не подпускает никого, в том числе и родителей Константина. И это после всех самоотверженных часов, проведенных матерью у его постели! Очевидно, вместе с ногами он потерял и рассудок.

Франческа увидела ситуацию несколько в ином свете и заговорила с глубоким сочувствием:

— Надеюсь, он отправился в родной дом не для того, чтобы умереть.

— Может, и так. — В голосе Гетруд не слышалось и намека на жалость.

— Моя сестра расстроится, услышав все это. Алетта проявляла такой интерес к его выздоровлению!

— Я сама оказалась немного причастна к этой истории. Старая горничная хотела, чтобы кто-нибудь ей помогал: приносил продукты, мыл полы в доме. На собрании в приюте сегодня утром мы рассмотрели ее просьбу прислать сиротку и отклонили. Дом с сумасшедшим человеком — не подходящее место для молодых девушек, находящихся под нашей опекой.

Франческа ничего не ответилд, так как размышляла над планом, пришедшим ей в голову.

Утром, перед тем как идти в студию, она разыскала Алетту, не обращая внимания на Клару, пытавшуюся услышать их разговор. Как она и ожидала, сестра уже знала новость о том, что Константин сделался затворником. Алетта даже кое-что добавила:

— Говорят, что только после того, как все слуги покинули дом, он позволил кучеру опустить его на ступеньки лестницы, а потом приказал уехать. Старая горничная никогда не смогла бы поднять его; это означает, что ему пришлось самому подниматься целый пролет, чтобы попасть в дом. На следующий день он послал за человеком, который когда-то тренировал его в беге на коньках и других видах спорта, и назначил его сторожем. — Лицо Алетты помрачнело. — Если Константин проявил такую отвагу в ту страшную ночь, почему он не сохранил ее сейчас и превратился в отшельника?

— У тебя есть возможность спросить его об этом.

— Что ты хочешь этим сказать?

Франческа объяснила, и глаза Алетты загорелись, когда она услышала, какую работу может получить.

— Я пойду сегодня же. Нельзя рисковать, чтобы кто-то обратился раньше меня.

— А как же с уроками?

— Я поговорю с матерью детей. Только вчера она спрашивала, есть ли у меня на примете еще какое-нибудь место, потому что на следующей неделе они начнут ходить в школу.

Этим же утром Алетта была в пути. Она собрала все свои пожитки, приготовив к перевозке, твердо решив получить эту должность. Девушка вышла из города через восточные ворота, зная, что ей предстоит пройти две мили. Преодолев их, Алетта свернула на посыпанную гравием подъездную дорогу, обсаженную вязами, и, пройдя еще полмили, подошла к запертым воротам старого дома из выдержанного кирпича, со многими окнами. Широкие ступени лестницы вели к входной двери. Как только она потянулась к шнуру звонка, раздался оглушительный лай, и две собаки с рычанием пересекли внутренний двор и бросились на металлическую ограду. Алетта поспешно отступила назад. Хриплый голос отозвал собак назад, и высокий плотный мужчина в добрбтной, но заношенной одежде, со сбитым набок шейным платком и куртке с неправильно застегнутыми пуговицами спросил, что ей нужно.

— Я новая горничная, — храбро заявила Алетта.

— Я ничего не знаю об этом. Вы, должно быть, зашли не в тот дом. — Он повернулся и большими шагами направился к дверям.

Алетта, вцепившись в прутья ограды, закричала вслед ему:

— Экономка де Вера просила прислать кого-нибудь из приюта для сирот, чтобы помочь ей управиться с работой! Спросите ее! Она подтвердит!

Мужчина остановился, повернулся и подошел к воротам, доставая на ходу ключи.

— Почему же ты сразу не сказала? Я знал, что ожидают кого-то из сирот, но думал, что одна из регентш приедет в карете вместе с ребенком. Где твой багаж?

— Его доставят позже.

Он заметил, что девушка, войдя в ворота, осторожно обходит собак.

— Они не причинят тебе вреда. Это охотничьи собаки, я обучил их еще и сторожить. Погладь их по голове. Покажи им свое дружелюбие. Они станут опасными только в том случае, если ты начнешь убегать от них. Тогда они увидят в тебе добычу.

Алетта была непривычна к собакам, не считая той маленькой, что жила в доме булочника. Ей надевали ошейник с колокольчиками, чтобы она случайно не попала под ноги слепому старику-отцу, который жил с семьей сына. Собрав все свое мужество, она погладила собак, и когда они в ответ энергично завиляли хвостами, Алетта успокоилась.

— Как их зовут?

— Йоахим и Йохан. А я — Йозеф. Хорошенькое у нас трио? — Он добродушно рассмеялся, вновь запирая ворота. — А как твое имя?

— Алетта Виссер.

— Пойдем со мной, Алетта, а по пути я дам тебе пару советов, которые помогут тебе правильно вести себя здесь. Хозяин никогда не спускается в переднюю часть дома, но это не означает, что ты можешь, когда тебе заблагорассудится, прохаживаться по комнатам. Второе: он также не выходит в сад позади дома, но так как его окна выходят на ту сторону, он не захочет видеть, как ты срезаешь путь к огороду или фруктовому саду. Тебе следует ходить по тропинкам, предназначенным для слуг, которые не видны из окон, потому что их скрывают высокие живые изгороди. Сейчас здесь только Сара, ты, я и садовники, но они не живут не территории поместья, а уходят домой в три часа зимой и около пяти в это время года.

— Гер де Вер когда-нибудь появляется на улице?

— Нет, и называй его «хозяин», когда говоришь о нем. Он все время остается в своей комнате. Старая Сара объяснит тебе, почему.

— Я уже знаю.

— Тогда не задавай глупых вопросов. Он не выходит на улицу по двум причинам. Первая заключается в том, что он не может ходить, и вторая — его не выносят. Здравый смысл должен был подсказать тебе это. — Сторож подвел девушку к лестнице, спускающейся к двери на уровне подвала. — Иди туда. Если старой Сары нет, громко позови ее.

Алетта очутилась в самой запущенной кухне, какую только видела. На столике для мытья посуды возле таза с холодной жирной водой высилась гора грязных тарелок, блюд и ножей с вилками и ложками. Медные сковороды, которые должны были бы отражать свет, словно зеркала, не чистились несколько дней. Вода бесцельно выкипала в железном котле над топкой, и влажный пар оседал на стенах из делфтской плитки с очаровательным орнаментом из желтых, красновато-коричневых, зеленых и синих фруктов, овощей и трав. К кафельному полу также довольно долго не прикасалась щетка, так что почти невозможно было отличить белые плитки от черных. Затем дверь отворилась, и встревоженная женщина лет примерно шестидесяти четырех-шестидесяти семи, бросилась к кипевшему котлу, чтобы передвинуть его в более прохладное место. Она выглядела чисто и аккуратно, но из-под чепца выбилась длинная прядь седых волос. Женщина начала заправлять ее назад, но тут на глаза ей попалась Алетта. Она горестно всплеснула руками.

— О, боже! Ты гораздо старше, чем я ожидала!

Алетта поняла, что битва за место еще не выиграна.

— Я не сирота, Сара. Мой отец жив. И то, что мне восемнадцать, только к лучшему. Я смогу выполнять тяжелую работу, которую не в состоянии делать ребенок.

Она сняла плащ, демонстрируя свою решимость остаться.

— Но хозяину это не понравится! — Сара разволновалась.

— Почему?

— Да потому что ты — взрослая девушка. Пока он не обручился, в парадных комнатах этого дома появлялось множество хорошеньких девиц, но сейчас он не желает видеть никаких женщин.

— Но вы же общаетесь с ним.

— Это совсем другое. Он помнит меня еще с детства. Я часто тайно приносила ему любимые кушанья, когда его оправляли в свою комнату без ужина в наказание за озорство или шалости. Бабушка с дедушкой относились к нему гораздо строже, чем родители, а у меня мягкое сердце, особенно, если дело касается детей, и мне не нравилось, что он оставался голодным. — Сара решительно выпрямила плечи. — Тебе надо уйти. Прямо сейчас. До того, как он узнает, что тебя впустили в ворота.

Алетта стояла на своем.

— Приют для сирот никого не собирается присылать. Я знаю это точно. Мне кажется, — добавила она, пренебрежительно оглядываясь вокруг, — что здесь очень нужна моя помощь. Это просто одна из кухонь с картин Яна Стена, если мне суждено увидеть ее!

Она нарочно упомянула популярные картины Яна Стена, который изображал бытовые сцены. Сара, понимая, что замечание справедливо, опустилась на ближайший стул с видом упавшего духом человека.

— Я знаю, но одна не успеваю в делах. Обычно здесь работало множество хорошо подготовленных слуг, но хозяин всех отослал. Я могла бы справиться с уборкой и приготовлением еды для него, Йозефа и себя, если бы он не звонил в свой колокольчик по сотне раз в день. Я постоянно бегаю вверх-вниз по лестнице. Время от времени он в приступе ярости разбивает все в комнате. Иногда в бешенстве разрывает простыни, и тогда мне приходится менять постельное белье. — Старая женщина в отчаянии покачала головой. — Так что видишь, тебе надо уйти. Он позволил мне взять ребенка в помощники, но он никогда не допустит, чтобы ты осталась в доме. Я не осмеливаюсь противоречить ему. Силы мои стремительно иссякают. — Она прикрыла уставшими руками глаза.

Алетта оглядела посуду на столе, взяла заварочный чайник и насыпала в него целую ложку лекарственных трав. Залив их кипятком, она оставила чай настаиваться, а сама тем временем нашла две чашки. Девушка собралась передать чашку Саре, когда послышался звон колокольчика. Женщина нервно подскочила на стуле.

— О! Мне надо идти!

Алетта успокаивающим жестом положила ей на плечи руку, подвинула старушке чашку.

— Пусть подождет минутку. Выпейте вот это, а я поднимусь наверх.

— Но я же говорила тебе...

— Он или прикажет мне уйти, или позволит остаться. Дайте мне шанс!

Ароматный запах чая соблазнял Сару, да и спина разболелась. По крайней мере, если на этот вызов придет девушка, то, каким бы ни был результат, она будет избавлена от необходимости лишний раз подниматься по лестнице.

— Хорошо, но будь осторожнее. Он ничего не бросал в меня, но невозможно предсказать, что он сделает, увидев тебя.

— Я не боюсь. Объясните, как найти его комнату.

Алетта вышла из кухни и прошла через зал. Это был величественный дом, но без вычурности. Множество разных картин, несколько портретов, скорее всего, предков, включая портрет мужчины в военной форме в прекрасной раме, с вырезанными в ней знаменами, барабанами и горнами, изящные наборы китайского фарфора. Наверху она без труда нашла дверь в комнату Константина. Алетта постучала и вошла в приемную, обстановка которой состояла из письменного стола, разукрашенного буфета, сундука, отделанного позолотой клавикорда. Еще одна дверь вела в спальню. Прежде чем войти, она вновь постучала в дверь.

В нос сразу ударил запах винных паров, вызвавший в памяти неприятные воспоминания о запоях отца. Сначала Алетта не заметила Константина, так как его скрывала высокая спинка кушетки, на которой он лежал, полностью одетый. Под рукой у него находился столик с изящной рюмкой на тонкой витой ножке и винным графином с серебряным горлышком. В камине горел огонь, пламя было достаточно ярким, но чувствовалось, что до этого порыв ветра в дымоходе направил клубы дыма в комнату. Кровать на четырех ножках, с пологом, аккуратно застеленная и задернутая желтыми шелковыми занавесками, располагалась между двумя окнами, оба они были закрыты. Константин, не поворачивая головы, просто указал пальцем на графин.

— Наполни его вновь, Сара, — невнятно произнес он.

Забирая графин, Алетта посмотрела на молодого человека, но он не открывал глаз и был слишком пьян, чтобы почувствовать присутствие незнакомого человека в комнате.

Когда она вернулась в кухню, Сара нетерпеливо вскочила со стула.

— Что он сказал?

— Он только попросил снова наполнить графин. Он даже не заметил, что это я, а не ты. Как часто он напивается до подобного состояния?

— Каждый раз, когда уже не может читать или устает побеждать Йозефа в шахматы или карты.

Тогда его охватывает скука, и он напивается до беспамятства. А когда он приехал, то той ночью напился до бесчувственного состояния, и так продолжалось несколько дней.

— Значит, он не все время пьет?

— Пока что нет, но запои становятся все чаще. Ты бы лучше отнесла ему вино. Он не любит ждать. Дверь в погреб найдешь за кухней. Возьми любую бутылку с винных полок. Он отдает предпочтение какому-либо сорту только в более трезвом состоянии. В остальных случаях ему все равно.

— Когда начался его нынешний запой?

— Сегодня утром, как только он проснулся. Или он не выспался, или ему приснилось, что он снова может бегать и кататься на коньках. Дважды он падал с кровати во сне, и я находила его на полу. — Затем Сара испуганно вскрикнула, так как Алетта промыла графин и наполняла его свежей водой. — Что ты делаешь?

— Теперь он будет получать вино только во время еды или, как положено джентльмену, стакан или два бренди после обеда. В другое время, если его замучит жажда, он может выпить воды.

Сара машинально снова опустилась на стул, не зная, плакать ей или смеяться.

— Ты сумасшедшая, — пронзительно вскрикнула она голосом, близким к истерике, — он не потерпит подобного!

Алетта пожала плечами.

— А что он сможет сделать? Мы с тобой имеем контроль над всем, что попадает в его комнату.

Сара открыла рот от изумления, услышав столь дерзкое изречение. Не находя слов, она молча наблюдала, как Алетта вновь выходила из кухни с графином воды в руках. Потом поставила локти на стол и подперла голову в натруженными ладонями, в ужасе ожидая исхода.

Константин услышал приближающиеся шаги и слабый звон горлышка графина о стакан, за которым последовал звук льющейся жидкости. По-прежнему не открывая глаз, он протянул руку, чтобы взять стакан. Затем сделал большой глоток. Он проглотил воду и от удивления сел, опираясь на одну руку. Глазам его предстало следующее зрелище: молодая женщина подошла к ближайшему окну и открыла его.

— Вам необходимо немного свежего воздуха, — сказала она, стоя к нему спиной и отодвигая штору, чтобы ничто не препятствовало проникновению в комнату наполненного ароматами весны воздуха.

На секунду ему показалось, будто он знает эту девушку, но уже в следующее мгновение это впечатление исчезло, и он закричал на нее:

— Кто ты такая, черт побери? Ты не имеешь права находиться здесь!

Она повернулась, спокойно посмотрела на него и, неторопливо направляясь к дверям, ответила:

— Меня зовут Алетта Виссер, и я имею полное право находиться здесь. Я новая горничная. Для меня не имеет значения, есть у вас ноги или нет. Мой отец — художник, несмотря на все его недостатки, во многих вопросах он человек просвещенный. Я и мои сестры воспитаны так, что признаем обнаженное человеческое тело во всех его формах. Когда мне было десять лет, меня посадили рисовать почти голого мужчину, родившегося без ног, и его вид не испугал меня и не вызвал во мне отвращения. Единственное, от чего я приходила в ужас в детстве, это вспыльчивость моего отца. Поэтому не думайте, что, потеряв пару конечностей, вы стали чем-то уникальным. Более того, тому натурщику, о котором я рассказывала, приходилось зарабатывать на жизнь, прося милостыню на улицах Амстердама. Он не мог лежать на залитом вином бархате.

Алетта вышла из комнаты. Константин, с побелевшими от ярости губами, только сейчас заметил, что все еще держит в руке стакан с водой, и швырнул его в закрывшуюся дверь, где он разлетелся серебристым дождем сверкающих осколков. Затем потянулся к шнурку колокольчика и с силой дернул за него.

Выйдя из комнаты, Алетта прислонилась к стене лестничной площадки. Она вздрогнула от звука разбившегося стакана и прижала ладони к панельной обшивке, как бы ища опоры. Не зашла ли она слишком далеко, разговаривая с ним подобным образом? Она не собиралась упоминать нищего, передвигавшегося по улице на доске с колесами, но сравнение между его жалкими условиями и положением Константина вызвало слова прежде, чем она успела удержать их. Дрожа всем телом, Алетта отодвинулась от стены. Спускаясь по лестнице, она встретила Сару, медленно и устало поднимавшуюся по ступеням с графином вина в руке. Женщина осуждающе произнесла:

— Я же говорила тебе, что он не примет воду вместо вина! Он должно быть, качается на шнурке колокольчика, если судить по звону в кухне.

Алетта почувствовала, как силы возвращаются к ней. Она должна сделать все, что только может для Константина, пока находится здесь. Сара балует его так же, как делала, когда он был ребенком и, наверно, это был неверный путь и тогда, и сейчас. Алетта загородила женщине дорогу.

— Не относите ему вино! Неужели вы не понимаете, как он закончит свои дни, если не остановится? Мой отец опустился бы точно так же после смерти матери, не найди моя сестра способ заставить его снова вернуться к творчеству.

— Но у твоего отца есть ноги! В этом вся разница. Для несчастного парня в той комнате — нет будущего. Он потерял девушку, на которой хотел жениться, и все, что имело для него значение. У него есть право на то, что дает ему утешение.

— Я не позволю вам помогать ему превращаться в бесчувственного пьяницу! — Алетта схватилась за графин и вырвала его из рук Сары. — Теперь идите и скажите ему, что я забрала вино! Сообщите ему также, что я остаюсь! — Она быстро опустилась по лестнице.

Сара стояла, не зная, идти ли ей вслед за Анеттой или продолжать путь с пустыми руками в комнату хозяина. Затем властный тон, с которым говорила девушка, перевесил чашу весов. С того момента, когда Сара вошла в число домашней прислуги в возрасте двенадцати лет, над ней всегда был кто-то старший, постоянно направляющий ее действия. Несмотря на то, что ей предстояло столкнуться с гневом хозяина, она не испытывала возмущения поведением Алетты, явно решившей взять власть в свои руки и, фактически, уже добившейся этого. Сара прекрасно знала, что у нее нет способности управлять делами. Приятное чувство облегчения охватило ее при мысли, что бремя этого дома отныне не будет лежать полностью на ее плечах. То есть, так будет, если хозяин позволит Алетте остаться.

Молясь в душе, чтобы он дал такое разрешение, Сара переступила через битое стекло и воду у дверей и, подойдя, остановилась перед Константином. К ее удивлению, он не спросил, почему она не принесла вина, и хотя речь его оставалась не совсем четкой, стычка с Алеттой, казалось, отрезвила его. Он не отрывал от женщины сердитого взгляда.

— Как ты объяснишь, что впустила в мой дом молодую женщину вместо ребенка?

— Мне удалось получить только эту девушку, — умоляюще произнесла Сара, — и она очень хочет остаться. — Повторить повелительное заявление Алетты было выше ее слабых сил.

— Ты знала, что она наполнила графин водой?

Сара нервно кивнула.

— Она говорит, что позволит вам пить вино во время еды и виноградный бренди после обеда.

Подбородок Константина дрогнул.

— К черту, что она говорит! — Потом глаза его угрожающе сузились. — В дальнейшем именно она должна являться по моему зову. Когда бы я ни позвонил, она обязана придти, не важно, сколько раз в день. Понятно?

Сара обессилела от радости, что Алетте позволено остаться. В конце концов, ей удалось выдавить:

— Да, конечно. — Потом на лице ее появилось встревоженное выражение. — Но ведь не на двойные звонки?

— Нет. Йозеф по-прежнему будет помогать мне во время купания и там, где это будет нужно.

Сара направилась к осколкам стакана.

— Я уберу это, прежде чем спуститься вниз.

— Пусть Алетта это сделает.

— Я еще не показала ей, где храню тряпки для подобных случайностей.

— Это не было случайностью, Сара, — насмешливо заметил Константин, — и ты прекрасно знаешь. Я бросил стакан нарочно.

— Как скажете, хозяин.

Как только она собрала осколки, Константин велел унести графин с водой.

— Скажи Алетте, чтобы она налила в него виноградного бренди и принесла мне. Сомневаюсь, что она видела пьянчуг в своем сиротском приюте, так что я намерен расширить ее познания.

Алетта, засучив рукава, мыла грязные тарелки и покачала головой, когда ей передали приказание.

— Он получит стакан или два после обеда, как я и говорила, но не раньше.

Вымыв посуду, она составила ее на столе, пока не перемыла все шкафы и полки. Потом занялась стенами, мебелью, дверями и, наконец, так выскребла уложенный квадратными плитками пол, что он засверкал. Все это время колокольчик из комнаты Константина не прекращал свой перезвон, пока Алетта не встала на стул и не обернула вокруг металлического язычка полотняную тряпку. Сара приготовила обед. Она была хорошей поварихой, и радовалась, что ей приходилось сейчас заниматься только приготовлением пищи. Она видела, что с Алеттой можно поладить. Когда в кухне не осталось ни пятнышка грязи и обед был готов, Алетта сменила испачканный передник на чистый. Затем взяла серебряный поднос, на котором Сара расставила суп из спаржи, от которого шел восхитительный аромат, свежий хлеб, сыр, салат, фрукты и небольшой графин с вином.

Константин встретил ее едким замечанием:

— Итак, ты соизволила, наконец, придти. — Затем нахмурился, наблюдая, как Алетта, пристроив край подноса на боковом столике, сняла с него графин с вином, а потом принесла ему обед.

— Я начала приводить дом в порядок, — сказала Алетта, ставя на низкий столик поднос так, чтобы Константин мог дотянуться до всех блюд. — Просто не понимаю, как Сара в ее возрасте ухитрялась справляться. Это слишком тяжкое бремя для пожилой женщины. Сегодня после обеда я принесу себе самые необходимые вещи и, надеюсь, найду носильщика, который согласится доставить мой дорожный сундук как можно быстрее.

— Минутку! Я ожидаю от домашней прислуги немедленного появления на мои звонки, а ты, кажется, становишься глухой и не слышишь их. Если ты не изменишь своего отношения к этим обязанностям, я прикажу Йозефу запереть за тобой ворота и не пускать тебя обратно.

Алетта развернула накрахмаленную льняную салфетку и ловко постелила ее на колени Константину.

— Это будет потерей для вас, — решительно заявила она.

Он с любопытством посмотрел на нее и проводил взглядом, пока она шла наливать вино, стоявшее не очень далеко от него, но все-таки за пределами досягаемости. Казалось, девушка не боялась его, ее не отталкивал тот факт, что он безногий, в словах ее можно было бы прочесть какой-то намек на дружеские отношения. Но Константин мог с уверенностью сказать, что это не входило в ее намерения. Спокойное, невозмутимое поведение девушки охраняло ее, словно щит, и в своем плотно прилегающем белом чепце она казалась целомудренной, как монахиня. Алетта протянула ему стакан с вином, и он с насмешливым видом поднял за нее тост:

— За твой острый язычок!

— Хозяин дома не поднимает бокал за горничную, кроме как на ее свадьбе.

— Ты слишком спесива для прислуги. Что ты здесь делаешь?

— Если вы имеете в виду, почему я в Делфте, то ответ прост. Мой отец в Амстердаме пожелал избавиться от меня. А в вашем доме я потому, что мне нужна крыша над головой и еда. Я уже была до этого няней в семье Вермеров и учительницей двоих детей их соседа.

— Я думал, ты из приюта для сирот.

— Сара тоже так считала. Но регентши отказались прислать кого-то из их подопечных в дом отшельника.

— А! — с горечью воскликнул Константин. — Значит, ты можешь быть тактичной, если захочешь. Почему бы не сказать, что они отказали потому, что без ног я представляю ссбой зрелище, способное напугать ребенка?

Спокойное выражение на лице Алетты не изменилось.

— Ешьте этот вкуснейший суп, пока он не остыл, и перестаньте жалеть себя.

— Ты заходишь слишком далеко! — с угрозой в голосе крикнул Константин. Потом увидел, что она берет графин, собираясь унести его из комнаты. — Подай вино мне!

Алетта, не поворачивая головы, ответила:

— Пока я в этом доме, вы не будете напиваться до бесчувственного состояния. Я вернусь, чтобы наполнить вам второй стакан.

Выйдя за дверь, она затаила дыхание, с испугом ожидая, что на этот раз Константин швырнет тарелку с супом. Произошла еще более ужасная вещь. Оглушительный грохот подсказал ей, что он запустил в дверь весь поднос. Отголоски прошли по всем уголкам дома.

Йозеф пришел на обед, и они с Сарой сидели в кухне, когда там появилась Алетта. Оба пристально посмотрели на нее, пока она ставила на стол графин. Девушка казалась очень бледной. Им не было необходимости спрашивать, что случилось.

— Я обещала ему еще один стакан, — твердым голосом сказала Алетта, — так что вскоре мне придется снова подняться. Боюсь, на этот раз он выгонит меня из дома. Надо бы приготовить второй поднос.

— Садись и поешь супа, — настойчиво предложила Сара, поднимаясь со своего места. — Я подготовлю поднос и отнесу ему наверх. Он будет в ужасном настроении.

— Нет, — непреклонно заявила Алетта. — Я пойду сама. Я не позволю ему запугать меня.

Наверху ее встретило враждебное молчание Константина. Алетта чувствовала на себе его холодный тяжелый взгляд все время, пока снова устанавливала поднос на столике возле кушетки. Она налила стакан вина и, когда он не сделал и попытки взять его, поставила на поднос. Ни слова не было произнесено, пока она убирала остатки прежнего обеда. Ей оставалось только вытереть разлитый суп и вино. И только когда она уже выходила, Константин ледяным тоном обратился к ней:

— Пришли наверх Йозефа. У меня есть кое-какие указания для него насчет ворот.

Алетта чуть не споткнулась, но врожденная гордость не позволила ей показать, какой удар он нанес ей. Высоко подняв подбородок, она вышла из комнаты. За дверью остановилась и сжала руки, борясь с подступающей слабостью. Она проиграла. Он выгнал ее. И его, и ее жизнь обречены.

По крайней мере, она была благодарна, что хоть не упомянула, что видела его до этого дня.

Сара залилась слезами, когда Алетта передала Йозефу, что хозяин хочет видеть его и дать указания насчет ворот.

— Я знаю, что это значит! Он выставляет тебя за дверь!

Йозеф вздохнул, поднимаясь из-за стола, и остановился сказать пару добрых слов Алетте:

— Сара рассказала мне, что ты пыталась сделать. Давно пора кому-то взять хозяина в руки, но Рим, как ты знаешь, не один день строился. Тебе следовало бы приступать к делу постепенно.

Сара, не переставая рыдать, потянула Алетту к скамье возле стола и заставила сесть.

— Попытайся съесть что-нибудь, перед тем как уйти, — прерывающимся голосом убеждала она, наливая суп в миску. — Я думала, мои бедствия кончились, но теперь можно ожидать лишь худшего. Я никогда не смогла бы возражать хозяину, как это сделала ты.

Алетта взяла ложку, но так и не поняла, проглотила она— суп или нет, настолько переполняло ее горе из-за такого глупого промаха. Она слышала шаги возвращающегося Йозефа, но не подняла глаз, пока не услышала его голос. Взглянув на него, Алетта увидела широкую улыбку на его лице.

— Я должен дать тебе ключ от ворот, Алетта. Более того, хозяин приказал отвезти тебя в город, чтобы ты забрала свой дорожный сундук, и привезти обратно.

Радость осветила лицо Алетты. Сара крепко обняла ее, а Йозеф пожал руку. Как будто была выиграна битва, хотя война еще продолжалась.

Йозеф отвез ее в город в щегольском экипаже, и они как раз проезжали мимо дома ван Байтенов, когда Алетта заметила Виллема де Хартога, выходившего из галереи Вермера. Она махнула ему, и Виллем улыбнулся в ответ и подошел, чтобы помочь ей выйти из экипажа. Как Алетта и предполагала, он знал о разрыве с отцом — ему сообщил сам Хендрик, — но понятия не имел до тех пор, пока не приехал в Делфт и не поговорил в студии с Франческой, что она отказалась от живописи.

— Мне не нравится, что ты столько месяцев совсем не рисуешь, — сказал он. — Но как только ты возьмешь кисть в руки, все навыки восстановятся.

— То была другая жизнь, которую я оставила позади.

— Никто не в состоянии уничтожить талант, даже если он бездействует. Придет день, когда ты не сможешь не рисовать. Что бы ни наговорил тебе о твоих работах отец, это был голос гнева, а не искреннее мнение.

— Он вам так сказал? — холодно спросила Алетта.

— Нет, — признался Виллем, — но ты можешь сама доказать себе.

— Не думаю. Он слишком страстно осудил мой слабый талант. — Боль заполнила сердце при воспоминаниях о периоде ее жизни, который ей хотелось забыть.

— Известие о разрыве между отцом и дочерью огорчает меня.

— Почему? Он болен?

— Нет, он в добром здравии, как и Сибилла. Что касается Марии, она выглядела как обычно, когда я видел ее всего несколько дней назад в вашем доме. Что мне передать им от тебя?

— Отец не хочет даже слышать моего имени, а Сибилле и Марии скажите, что я здорова и нашла себе новое место. — Алетта объяснила, чем теперь занимается, и Виллем уловил восторженные нотки в ее голосе.

— Франческа говорила, что вскоре намерена совершить так долго откладываемую поездку домой. Ты поедешь с ней?

— Нет, — твердо ответила Алетта. — Пройдет много времени, прежде чем я снова увижу Амстердам.

— Тогда, надеюсь, буду встречаться с тобой, когда буду в Делфте. А пока что желаю тебе удачи. Запомни только одно: художник — всегда художник. Я имел дело с достаточно большим количеством художников, чтобы убедиться в этом.

Старое изречение Виллема звучало в ушах Алетты еще долго после того, как они попрощались. Он направился в еще одну галерею Делфта, а она с Йозефом поехала к дому булочника. Но, подумала девушка, в каждом правиле есть исключения.

Вернувшись на новое место работы, Алетта обнаружила, что Сара уже приготовила для нее спальню и примыкающую к ней небольшую гостиную, которые раньше занимала экономка. Это были две самые удобные комнаты в отведенном слугам помещении, так что ее положение упрочилось. На столе лежала большая связка ключей на кольце.

— Теперь они твои, — сказала Сара, с радостью передавая всю власть Алетте. — Мы с Йозефом будем называть тебя «госпожа», соответственно твоему положению.

Алетта задумчиво взяла ключи.

— Я собираюсь кое-что изменить.

— Все, что скажешь.

— Никаких больше подносов с едой для хозяина. Он не калека. Ему надо прекращать валяться целыми днями на кушетке. Начиная с сегодняшнего дня, он будет есть за столом, чтобы он не падал, можно пристегнуть его ремнями к стулу, и стол поставить почти вплотную к нему. Каждый раз должна быть постелена чистая скатерть из камчатного полотна и салфетка, а также подаваться столовое серебро и фарфор. Поднос с горячими блюдами в серебряной посуде с крышками Йозеф может оставлять на том длинном столе, что стоит в приемной, и оттуда я буду подавать кушанья хозяину.

— Да, госпожа. — Сара улыбнулась. Этот поток приказаний напоминал старые добрые времена.

— До того, как распаковать вещи, я хочу осмотреть весь дом и погреба.

— Открыт только винный погреб. Остальные, занимающие примерно две трети пространства под домом, заперты уже много лет.

Начав вместе с Сарой осмотр дома, Алетта подумала, каким знакомым показался бы ее семье этот командный тон. Он снова толкнул бы Сибиллу на насмешливое замечание, что ей суждено остаться до конца своих дней раздражительной старой девой. Переходя из комнаты в комнату, Алетта почувствовала, что вид пыльных простыней и закрытых ставнями окон угнетает ее.

— Сколько времени они находятся в таком состоянии?

— С тех пор, как в этом доме прошла последняя вечеринка, примерно три года назад. Раньше хозяин предпочитал жить в Делфте или Амстердаме. Здесь оставалось лишь самое необходимое количество слуг.

— Нам потребуется время, Сара, но постепенно мы поработаем во всех комнатах и сделаем их чистыми и пригодными для жилья. Хозяина не выманить из его приятных покоев, если остальная часть дома будет находиться в запустении.

— Он приказал, чтобы они оставались закрытыми.

Алетта ничего не ответила, только еще решительнее вздернула подбородок, и Сара при одном взгляде на нее поняла, что предстоит борьба между новой экономкой и хозяином. Собираясь осматривать винный погреб, Алетта избавила Сару от необходимости преодолевать очередную лестницу и спустилась одна. Погреб представлял собой большое квадратное помещение с полками в нескольких нишах. Две запертые двери вели в разные отделения под домом. Алетта попробовала отомкнуть замки самыми большими ключами из связки, но ни один не подошел. Как в большинстве погребов, включая и в ее родном доме, сюда не проникал звук из остальных помещений, и она не слышала, что Сара зовет ее, пока старая женщина не крикнула ей с верхней ступеньки лестницы.

— Бутылки с самым старым французским вином находятся в дальней нише. Хозяин имеет в виду именно их, когда просит бренди.

— Спасибо, что сказала. А где ключи от этих дверей?

— Я не знаю. На моей памяти их ни разу не открывали. Ты ведь не собираешься вычищать все и здесь, не так ли?

Вопрос Сары прозвучал настолько недоверчиво, что Алетта рассмеялась.

— Нет! Но каменный пол надо мыть регулярно, даже несмотря на то, что бутылки должны оставаться в своей пыли и паутине.

— Некоторые из них были опущены сюда много-много лет назад.

Алетта тщательно отметила, где хранятся все редкие вина. Уходя, она взяла бутылку старого французского бренди. Стаканчик этого вина станет достойным завершением трапезы. Ведь Константину следует пообедать с шиком сегодня вечером.

В следующее воскресенье, когда Франческа изъявила желание повидаться с Алеттой, Гетруд с готовностью вызвалась сопровождать ее.

— Это будет очень приятная прогулка, Франческа. Ты, конечно, хочешь сообщить сестре, что собираешься на неделю домой. — Сама же Гетруд хотела попасть в загородный дом де Вера, и эта возможность показалась ей великолепной, хотя она подозревала, что в главную часть дома их не поведут. Она также слышала о слуге и двух свирепых на вид собаках, охранявших поместье. Чего она совершенно не ожидала, так это того, что, когда сторож привел к воротам Алетту, их не пустят даже за ограду. Алетта вышла за ворота поговорить з ними.

— Мне очень жаль, что я не могу пригласить вас в дом, но никому, кроме Сары, Йозефа и меня, не разрешается появляться там. Даже садовникам нельзя заходить в кухню.

— Правда, что большинство комнат заперты? — с любопытством спросила Гетруд, в то время как взгляд ее пытливо пробегал по фасаду дома.

— Да, это так. Но я содержу их в чистоте и порядке. — Алетта взяла сестру за руку. — Как мило с твоей стороны, что ты прошла такой путь, чтобы повидаться со мной.

Не успела Франческа ответить, как снова заговорила Гетруд:

— Где те комнаты, которые занимает Константин де Вер?

На лице Алетты появилось напряженное выражение.

— Не думаю, чтобы ему понравилось, что мы обсуждаем его у его же собственных ворот.

В глазах Гетруд промелькнула досада.

— То, что он не позволяет принять в доме родную сестру своей горничной с ее компаньонкой, свидетельствует об отсутствии учтивости. — Затем язвительным тоном добавила: — Он ведет себя как надсмотрщик над рабами? Я никогда не видела тебя такой уставшей. Жаль, что ты не посоветовалась со мной, прежде чем принять эту должность.

— Я не высыпаюсь, — честно ответила Алетта. Каждый день у нее возникали конфликты с Константином, и ночью она не могла выбросить их из головы.

— Неужели? — Гетруд безразлично пожала плечами и отправилась бродить вдоль ограды, заглядывая через прутья, словно могла высмотреть что-то интересное для себя.

Сестры обрадовались, что сейчас она не слышит их. Франческа обняла Алетту за плечи.

— Ты уверена, что хочешь остаться здесь?

— Да! — горячо заверила ее Алетта. — Не волнуйся за меня. Так приятно тебя видеть.

— Я пришла сказать, что наконец-то поеду домой. И не только потому, что узнала дату свадьбы Греты, но есть кое-что еще. Сибилла пишет, что встретила, в конце концов, мужчину своей мечты и скоро обручится с ним. — Франческа вытащила из кошелька письмо. — Почитай сама.

Алетта прочитала, вздохнула и вернула листок сестре.

— Она пишет только о том, какой он богатый, какой красивый, какая у него прекрасная карета и о прочей подобной чепухе. Как будто это имеет какое-то значение! Она ни разу не упомянула, что любит его.

— Я тоже это заметила.

— Значит, ты поедешь домой, чтобы самой взглянуть на будущего зятя.

— Я хочу быть уверена, что она не делает ошибки.

— Если Сибилла уже приняла решение, ты ничего не сможешь сделать, даже если она собралась замуж за Людольфа ван Девентера.

— Боже упаси!

Франческа выглядела настолько ошеломленной, что Алетта рассмеялась.

— По крайней мере, этот Адриан ван Янс должен оказаться лучше его.

Франческа улыбнулась.

— Сибилла хочет, чтобы мы обе присутствовали на вечеринке в честь ее помолвки.

— Я читала. Наша сестра все еще ребенок. Она совсем такая, каким был отец до того, как в нем появилась эта непростительная черта. Сибилла считает, что о неприятностях можно легко забыть, если притвориться, будто их вообще не было, не важно, что остаются серьезные последствия. Она не дает ни малейшего намека на то, что отец как-то смягчился по отношению ко мне, да ничего не изменилось бы, если б она и заметила это. Мне кажется, что у этого ее молодого человека дружная семья, и ей хочется представить и нас такими же, невзирая на то, какие чувства мы с отцом испытываем друг к другу.

— Когда-то мы тоже были близки.

— Все кончилось после смерти мамы. Все пошло по-другому. Тебе придется ехать домой одной. Когда ты выезжаешь?

— На следующей неделе.

Они еще несколько минут постояли вдвоем, потом вернулась Гетруд, сгорая от нетерпения поскорее отправиться назад в Делфт. Алетта прошла в ворота, помахала им и медленно пошла к дому. Неудивительно, что она выглядит усталой. Константин сделал из нее противоядие от своей скуки, и ей приходилось терпеть его колкости и насмешки. Он никогда не улыбался, не считая циничных ухмылок, никогда не смеялся, не считая дикого хохота, но хуже всего были периоды его глубокой меланхолии. Удивительно, но он никогда не возмущался тем, что она ограничила выпивку, а иногда не допивал или вообще не брал второй стакан вина, но в отместку периодически напивался до безумия из источника, который Алетте не удалось обнаружить. Ключ от погреба был у нее, и так как Сара с Йозефом поклялись, что свои запасы он получает не от них, она могла только сделать вывод, что Константин прячет бутылки в потайном месте в своей комнате. Он получал истинное удовольствие и откровенно развлекался, наблюдая, как Алетта ищет тайник, простукивая обшивку и тщетно пытаясь сдвинуть с места резные украшения.

— Почему бы не поднять половицы? — насмехался он. — Или посмотреть наверху, — на пологе кровати?

Как-то раз, обнаружив его напившимся до бесчувствия и увидев пустые бутылки из-под голландского джина и бренди возле кушетки, Алетта принесла невысокую лестницу, осмотрела верхнюю резную перекладину, на которой крепился полог, но ничего не нашла. Она знала, что Константин — довольно активный человек. Хотя она ни разу не видела, как он передвигается из одного места в другое, но знала, что он многое делал для себя сам и по привязанной к кровати веревке мог самостоятельно забираться на нее. Чего он не мог делать, — это выходить на улицу, хотя в хорошие дни ему выносили на балкон стул.

Когда она вошла на кухню, колокольчик трезвонил, как бывало бесчисленное число раз за день. Гадая, что ему понадобилось сейчас, Алетта поднималась по лестнице. Константин находил особое удовольствие в том, что призывал ее наверх и велел принести ему книгу из библиотеки или давал еще какое-нибудь подобное поручение, а потом, когда она приносила то, что он просил, отсылал ее назад, за второй книгой или каким-то предметом. Она заменила Йозефа в качестве партнера Константина в картах и шахматах, так как иногда могла нанести ему поражение, и все это составляло часть непрерывной борьбы между ними. Ее победа придет в тот день, когда она увидит, что он снова начнет жить нормальной жизнью — выходить на улицу, развлекаться, принимать друзей. Возможно, тогда и ее разбитая жизнь вновь приобретет какой-то смысл. Открыв дверь, Алетта подошла к Константину.

Гетруд и Клара, а также все дети Вермеров пришли провожать Франческу, уезжающюю дилижансом в Амстердам. Она махала рукой, пока они не скрылись из вида. Потом устроилась удобнее, приготовившись к путешествию. Она едет домой! К родным и друзьям! К Питеру и свободе! Возбуждение опьяняло ее.

Ян разрешил ей взять домой свою последнюю картину, чтобы показать отцу, что было очень любезно с его стороны, так как он мог продать ее на следующий день после окончания. Все работы девушки находили покупателей, а ее цветочная композиция, которую она завершила с появлением первых тюльпанов у фрау Тин, принесла довольно крупную сумму. Франческу это радовало. Она знала, что Ян, имея так много детей на содержании, чаще находился в долгах, чем без них. Он наконец-то окончил и продал изящный портрет Катарины, сидевшей с пером и бумагой за столом, — на зеленовато-желтом лифе сверкала брошь, в уши были вставлены ее любимые жемчужины, а хорошенький, отделанный кружевом чепец, скрывал волосы. «Женщина, пишущая письма, и ее служанка» — выбор названия был очевиден, так как Элизабет стояла за спиной Катарины, скрестив на груди руки, явно ожидая, когда письмо будет дописано, чтобы отнести его. Сейчас Ян писал портрет местной женщины: она должна была стоять в гостиной, у верджинала, положив руки на клавиатуру.

— Я собираюсь сменить картину на стене в гостиной. Мне это нужно для работы, — сказал Ян Франческе, получив заказ. Она знала, как тщательно он подбирал всегда необходимый фон, так как впоследствии каждая деталь вносила свою лепту в передачу содержания законченного произведения.

Франческа помогла ему снять большое полотно Теодора ван Бабурена под названием «Сводня», которое было бы совершенно не к месту. Потом они вместе заменили его картиной с противоположной стены; на ней был изображен Купидон, державший открытку с надписью, что любить следует только одного человека. Так как все знали, что дама на портрете состоит в счастливом браке и верна своему мужу, данное полотно вполне подходило, чтобы изобразить его на стене позади женщины.

Ян уже задумал портрет, составляющий пару, хотя это не означало, что продаваться они тоже будут парой. Так как один изображал чистую любовь, Ян решил, что было бы интересно передать в такой же едва уловимой манере любовь нечестивую.

— Натурщица, играющая на верджинале на парном портрете, будет в роскошном платье, — сказал он Франческе, а также Катарине, тоже находившейся в тот момент в мастерской. — Я вижу ее в темно-синем шелке, и в юбке насыщенного желтого цвета.

Катарина незаметно подмигнула Франческе. Они обе знали, что в гардеробе Катарины есть именно такое платье, и Ян хочет позаимствовать его для своей модели. Так как натурщицей станет, вероятнее всего, их дочь Мария, иногда позирующая отцу, не возникнет никаких проблем.

— На стене позади натурщицы, — продолжал Ян, — я повешу «Сводню» ван Бабурена и, в противоположность прозрачному дневному свету, заливающему первый портрет, я приглушу свет и добавлю теней. Внешне это будет просто еще один портрет — превосходно выполненный — красивой женщины за музыкальным инструментом, но совершенно с иным подтекстом.

Франческа, сидя у окна дилижанса, с удовольствием рассматривала пейзаж с его аккуратными сельскими домиками и лужайками, на которых овцы, коровы и лошади составляли друг другу компанию. Живые изгороди были не нужны, потому что узкие каналы со сверкающей на солнце водой отделяли одно поле от другого. Время от времени дорога подступала довольно близко к очередной ветряной мельнице, и Франческа различала характерное «звуки» огромных крыльев, пока они величественно вращались, перемалывая зерно или осушая почву. Она чувствовала, как сердце волнуется от любви к Голландии, а потом точно так же оно вол ювалось при мысли о Питере, когда в поле зрения появились ослепительные тюльпановые поля. Были также места, где головки уже срезали со стеблей, а на каналах повсюду виднелись баржи, увозившие разноцветные тюльпаны, сверкавшие на солнце, словно драгоценные камни, на продажу. Еще одно достойное внимания зрелище представляли собой дверные проемы, окна, кареты и телеги, и даже сами баржи, украшенные гирляндами из тюльпанов повсюду, где дети или терпеливые взрослые нашли время сплести их.

Все это еще раз напомнило Франческе, что сейчас безумно занятый сезон для Питера и далеко не лучшее время ожидать его визитов в Амстердам. Затем сердце радостно забилось при неожиданно пришедшем решении. Она не станет сообщать ему, что приехала домой, а проведет с ним день по пути назад в Делфт, удостоверившись сначала у его экономки, фрау Хаут, что он точно в Харлем-Хейсе. Неважно, если он окажется слишком занятым, потому что она будет счастлива просто побыть рядом с ним, а может, даже помочь. Она как-то пообещала ему приехать в Харлем, когда цветут тюльпаны, и вот представится случай выполнить обещание.

Дома ее не ожидали, поэтому никто не встретил Франческу на площади Дам. Шумная, наполненная морем атмосфера Амстердама сама по себе стала приветствующими ее трубами. Только сейчас девушка осознала, как сильно она скучала по родному городу. У Франчески была с собой только ручная кладь, так как она знала, что это все, что ей понадобится дома. Поэтому, взяв в одну руку сумку и зажав завернутое в полотно картину в другой, она поспешила к дому. Оставшиеся несколько ярдов она пробежала и через боковой проход вошла во внутренний двор. С треском распахнув заднюю дверь, Франческа пронеслась по голубым плитам коридора и влетела в кухню. Там была только Грета, которая чуть не выронила сковороду, широко распахнув от изумления глаза.

— Юффрау Франческа! — закричала она. — Вы приехали домой на мою свадьбу!

— Я не пропустила бы ее ни за что на свете!

Смеясь, они обнялись, словно сестры. Грета была вне себя от радости, что первой расскажет домашние новости. Все здоровы, Хендрик с Сибиллой обедают сегодня с Адрианом и его родителями, а Мария спит в маленькой гостиной. Что касается самой Греты, то утром она пойдет домой готовиться к предстоящей свадьбе. Потом ей дали три дня провести наедине с мужем, прежде чем она вернется к работе.

— Симону разрешили остаться со мной здесь до тех пор, пока он снова не уйдет в море, — закончила Грета. Затем, чтобы Франческа не подумала, будто это означает лишний рот в семье, добавила: — Он плотник на судне и починит крышу, чтобы не текла, потом сделает мебель, которую поставим во внутреннем дворике, и в хорошую погоду можно будет есть на свежем воздухе. Он выполнит еще ряд поручений, я уже записала их.

— Я знаю, что ты никогда не выбрала бы в мужья лентяя! Надеюсь, он останется здесь подольше, и я уверена, что точно так же думают и все остальные члены семьи.

Грета не питала надежд насчет длительного пребывания вместе, зная, что вскоре ему снова придется уйти в море, но весело заявила об их намерении взять все, что можно, от предоставленного им времени. Затем Франческа пошла будить Марию, но при звуке ее шагов старая женщина открыла глаза, сразу же догадавшись, кто здесь.

— Ты дома, дитя мое! — радостно воскликнула она.

Грета поставила еще один прибор на кухонный стол, за которым они с Марией ужинали, когда хозяев не было дома.

Франческа ничего не имела против парочки тихих, спокойных часов в первый вечер возвращения домой. После ужина Мария рано легла спать, а к Грете пришел ее жених — румяный, светловолосый молодой человек — и они посидели часок на кухне. Франческа побродила по дому, замечая происшедшие перемены. В столовой появились новые кремовые шторы, а керамический цветочный горшок, в котором Питер принес гиацинт, пополнил коллекцию делфтского фаянса за стеклом в гостиной. В комнате для приема гостей она подняла крышку верджинала, внутренняя сторона которого была украшена голландским пейзажем с ветряными мельницами и танцующими детьми; Франческа, будучи еще маленьким ребенком, пришла в восторг, когда Анна первый раз показала ей эти сценки. Ей всегда казалось, будто крошечные фигурки танцуют под звуки звенящей музыки. Проиграв несколько тактов припомнившейся пьесы, она снова опустила крышку.

В спальне Франческа обнаружила дожидавшийся ее золотой браслет, присланный тетей Янетье в последний праздник Святого Николаса. Она надела его, восхищаясь тонким мастерством флорентийцев; он имел также особую ценность, потому что был подарен дорогим для нее человеком. Затем она вытащила два привезенных с собой платья. Одно — на свадьбу Греты, другое — на помолвку Сибиллы. Вытащив из упаковочного холста картину, Франческа понесла ее вниз, в студию. Там она остановилась перед портретом Анны, потом подошла взглянуть на последнюю работу Хендрика, стоявшую на мольберте. Ее прикрывал кусок полотна. Отбросив его в сторону, Франческа увидела перед собой наполовину законченный пейзаж с несколькими величественными деревьями. Вряд ли он обнаружил их растущими вот так вместе. Хендрик делал наброски каждого из них в разных местах — обычный прием пейзажистов, которые могли убрать стену, если она заслоняла вид, или опустить дом или какое-то другое строение, если они не придавали выразительности их картинам. И крайне маловероятно, что именно такое небо Хендрик увидел над выбранным им пейзажем. Как-то раз, прогуливаясь с отцом, Франческа восхитилась необычно красивым небом чистейшей голубизны и необходимым, чтобы привлечь взгляд художника, наличием облачков. Хендрик презрительно щелкнул пальцами.

— Мои небеса намного лучше, — самодовольно сказал он.

Но для него всегда было предметом гордости то, что на полотнах он мог совершенствовать природу. Франческу крайне удивило, что краска на холсте — твердая и сухая. Должно быть, прошло несколько дней с тех пор, как Хендрик в последний раз прикасался к ней кистью.

Хендрик и Сибилла приехали домой в карете ван Янсов — в сопровождении Адриана — почти в одиннадцать часов. Франческа вышла в прихожую встретить их и с первого взгляда поняла, что по внешности и манерам Адриан — именно тот, о ком мечтала ее сестра. Хендрик, увидев ее, издал радостное восклицание, а Сибилла очаровательно вскрикнула. Последовал обмен теплыми приветствиями, затем ей представили будущего родственника. Он отвесил изящный поклон в пышной французской манере, приведшей Сибиллу в восторг.

— Для меня слишком большая честь познакомится с вами, Франческа, — сказал он. — Сибилла очень гордится вами как художницей и как сестрой. Алетта тоже здесь?

— Нет. Она не смогла приехать. Я прибыла одна.

Сибилла надула губки, но не слишком сильно, чтобы не испортить очертания свежего ротика.

— Как жаль! Я так хотела, чтобы она присутствовала на вечеринке. — Она печально взглянула на Адриана, который произнес подходящие утешительный фразы. Будь они наедине, она бы выдавила пару слезинок, а он осушил бы их поцелуями. Она знала, как пользоваться нужными моментами.

Франческа могла с уверенностью сказать, что Сибилла, несмотря на устроенную демонстрацию чувств, питала крайне слабую надежду на приезд сестры.

Что касается Хендрика, то появившееся на его лице выражение облегчения свидетельствовало о радости по поводу отсутствия Алетты. Пора было передать Сибилле послание, переданное у ворот дома де Веров:

— Алетта желает тебе всего самого наилучшего.

Затем, пожелав всем спокойной ночи, Адриан покинул их. Не успел он скрыться за дверью, как Сибилла, ликующая и сияющая, бросилась к Франческе с распростертыми объятиями.

— Ну? Как твое мнение? Разве он не самый красивый мужчина из всех, что ты видела?

Франческа улыбнулась.

— Полагаю, что да.

— Ага, я знала, что он произведет на тебя впечатление! Все женщины обожают его, но он мой! Мой! Я так счастлива, правда, отец? — Она бросилась к Хендрику и сжала его руку.

— Да, а я счастлив за тебя, малышка. — Он погладил ее по голове, будто ей семь лет, а не семнадцать. — Ложись спать. Уже поздно, и я хочу поговорить с Франческой, хотя она, должно быть, тоже устала.

Оставшись с отцом в семейной гостиной, Франческа первым делом спросила его о руках. Он сжал пальцы, показывая, что все хорошо.

— Они побаливали зимой, но уже не так сильно, как прежде.

Хендрик сгорал от нетерпения узнать о ее успехах и о работе Вермера, он расспрашивал Франческу, позабыв о времени. Когда она заговорила о пейзаже на мольберте, отец ответил, что оставил его на время работы над крупным заказом — портретом служащих городской стражи, который установлен в углу церкви Зейдеркерк.

— Он отнимает не очень много времени от работы в мастерской, потому что я нанял одного молодого художника, Ханса Румера, написать почти все, кроме лиц и кое-каких деталей. Он только что закончил ученичество и представляет харлемскую школу, а в Амстердам приехал разбогатеть! — Хендрик рассмеялся от такой дикой для художника мечты юноши.

— Ты выбрал его, потому что вы оба — из одной и той же Гильдии?

— Осмелюсь заметить, что это повлияло как-то на мой выбор. И мне понравились образцы работ, которые он показал мне.

— Я завтра же взгляну на это полотно.

Хендрик откашлялся.

— Этот заказ мне принес Питер.

Франческе не удалось скрыть волнение:

— Вы помирились с ним? Ты его простил?

—Да.

— Я так рада. Значит, ты ждешь возвращения Алетты домой?

— Нет! Это совсем другое дело.

Франческа не стала продолжать. По крайней мере, сделан один шаг — примирение с Питером. Она была уверена, что со временем Хендрик смягчится и по отношению к сестре.

— Питер не упоминал в своем последнем письме о встрече с тобой. Говоря откровенно, отец, ты ведешь себя порой непредсказуемо. Поэтому Питер промолчал, не очень надеясь, что твое отношение к нему вновь не переменится.

Хендрик взглянул на нее из-под нахмуренных бровей.

— Значит, вы переписываетесь?

— Мы также и встречаемся.

— Это было запрещено.

— А разве что-нибудь могло удержать тебя от встреч с мамой, когда ты полюбил ее?

— То был совсем другой случай. Между нами никто не стоял.

— Фрау Вольф делает все от нее зависящее, чтобы выполнить твои немыслимые указания. Ты не должен винить ее. Я понимаю, ты впал в меланхолию, когда я уехала из дома, и забота о моем благополучии переросла все границы, но те соглашения, которые ты заключил от моего имени, были совершенно не нужными. Питер не является преградой между мной и живописью. — Голос Франчески дрогнул. — Он вдохновляет меня. Я могу сказать, что с того момента, когда я почувствовала, что люблю его, моя работа стала улучшаться. Это было на праздник Святого Николаса. Ты, конечно же, заметил, как выросла моя техника, пока я рисовала тот гиацинт?

Хендрик сжимал и разжимал пальцы на коленях, а при последнем вопросе стукнул по подлокотникам кресла, заставив Франческу подпрыгнуть от неожиданности.

— Хватит! Ни слова больше о Питере! По крайней мере, сейчас! Пусть сначала Сибилла выйдет замуж.

Франческа улыбнулась.

— Не расстраивайся. Пока что нет и речи о том, что мы с Питером собираемся пожениться. В любом случае, мне нужно сначала закончить обучение. Я привезла одну из своих картин и завтра утром покажу ее тебе.

— Хорошо. Сейчас пора ложиться спать, у тебя был долгий и трудный день.

— Мне хотелось бы задать еще один вопрос, прежде чем я лягу. Как тебе удастся дать Сибилле подходящее приданое?

— Отец Адриана оказался в высшей степени тактичным и понимающим человеком в этом вопросе. У нас была обычная в таких случаях встреча, и я прямо сказал, что не могу предложить ничего, кроме самого маленького приданого, то есть — как ты знаешь — небольшой суммы, оставленной вашей мамой для каждой из вас. Он любезно принял ее в качестве символического приданого, и все уладилось.

— Какое облегчение, что супруги ван Янс ставят счастье сына выше денег.

А в это время упомянутая супружеская чета в огромном доме на Херенграхт обсуждала предстоящую помолвку сына. Гер ван Янс, уставший от того, что ему пришлось весь вечер развлекать за столом будущую невестку и ее отца и желавший как можно быстрее лечь спать, с раздражением заметил, что жена в очередной раз близка к слезам.

— Почему он предпочел именно ее? — причитала фрау ван Янс, повторяя материнский возглас, звучащий на протяжении многих веков.

— Ну, выбрал и выбрал.

— Но у Адриана был такой богатый выбор среди прекрасных молодых женщин нашего круга.

— Послушай меня, дорогая. Мы говорили об этом уже не раз. Никто не испытывал большей ненависти к его затянувшейся любовной связи, чем ты. А теперь ты согласна, чтобы он навсегда остался никчемным любовником этой замужней шлюхи?

— Нет! — Она была шокирована грубыми словами мужа. — Но почему дочь ремесленника? Что он увидел в ней?

Гер ван Янс знал совершенно точно, что мог его сын увидеть в Сибилле, но это не относилось к тому типу объяснений, которые можно было бы дать жене.

— Не стоит пытаться понять, что привлекает молодых людей. Сибилла — единственная девушка, которая оказалась в состоянии выманить его из той отвратительной связи, которую мы оба давно осуждаем; именно поэтому я отказался от приданого. Благодари бога, что наконец-то у тебя появятся внуки, которые продолжат род Янсов и наше дело, в противном случае, ты их никогда не дождалась бы. А сейчас я иду спать.

Выйдя от жены и направляясь в свою спалъню, гер ван Янс со всей откровенностью признался себе, что Сибилла — совсем не та жена, которую он выбрал бы для сына, но в данном случае подходила старая поговорка, что во время шторма сгодится любой порт. Самым важным в его понятии было не счастье молодой четы, а то, что ужасный позор возмутительной связи Адриана будет, наконец, похоронен. По крайней мере, на Сибиллу можно рассчитывать в этом плане: она явно никогда не позволит, чтобы подобный скандал вновь разразился вокруг уважаемого имени ван Янса. Отец — в отличие от сына — распознал в ней довольно пустую и жадную особу, которая никогда не допустит, чтобы то, что принадлежит ей по праву, перешло к кому-то еще, будь это сам Адриан или богатство и роскошь, заставляющие ее прекрасные глаза загораться, как у кошки при виде сливок.

Глава 18

Когда утром Грета вышла из дома Виссеров, направляясь к себе, в корзине лежали свадебные подарки от семьи хозяина, а также от Марии и соседей, хорошо знавших ее. Ей надо было передать в дом ван Девентера устное послание, данное Хендриком в последнюю минуту. Девушка находилась в слишком возбужденном состоянии, чтобы задумываться над его смыслом, и весело сказала открывшему дверь слуге:

— Пожалуйста, передайте своему хозяину, что юффрау Виссер дома.

Выполнив поручение, она сбежала вниз по лестнице и с легким сердцем продолжала путь.

В мастерской Хендрик одобрительными кивками выражал удовлетворение работой Франчески. Это была небольшая картина, скорее набросок, эскиз, когда художник рисовал чей-то портрет, словно упражняясь или просто потакая своим причудам. В данном случае картина Франчески продавалась бы под названием «Голова девушки в жемчужном ожерелье».

— Довольно неплохо. — В душе Хендрик поразился замечательному качеству письма, но хотя он и был эмоциональным человеком во всем, мог похвалить громко и собственные произведения, но считал, что щедрая похвала вскружит голову любому молодому художнику. Франческа, конечно, не отличалась склонностью к чрезмерному самомнению, но все равно это было бы ей во вред.

Хотя Хендрик и дал знать Людольфу, что дочь дома, сейчас он чувствовал себя более непринужденно, чего не произошло бы, не имей он надежды получить в недалеком будущем богатого зятя. С каждым днем росла уверенность, что все его неприятности закончатся, как только на пальце Сибиллы появится обручальное кольцо ван Янса. Он сможет тогда плюнуть на Людольфа и дать благословение Питеру и Франческе. Удача возвращалась к нему.

— Мне позировала старшая дочь Вермера, — сказала Франческа.

Хендрик наклонился вперед, внимательно рассматривая аккуратные мазки кисти, потом отошел назад, чтобы взглянуть на картину с расстояния. В работе дочери не было заметно следов смелой техники, отражавшей в какой-то мере влияние его наставника, — Франса Халса, но манера Франчески развилась в почти воздушный стиль, нежный, как музыка Эоловой арфы, и все же в ней чувствовалась сила, приковывающая взор. Девушка на картине оглядывалась через левое плечо, свет играл на молочно-белой коже лица и шеи, темные глаза сверкали так же ярко, как и жемчужины, олицетворяя власть жизни и красоты. Художнице удалось передать этот порыв, как будто вся картина была начата и закончена в одно мгновение, а в следующее взметнулись бы ресницы девушки, сменилась поза, и момент был бы потерян навсегда.

— Твой мастер хорошо обучил тебя, — признал Хендрик, зная, что сам никогда бы не раскрыл талант Франчески так, как это сделал Вермер.

— Я всегда буду благодарна ему за учебу, — сказала Франческа, не осознавая, что затронула больную струну в душе отца.

— Да, конечно, все обернулось как нельзя лучше. Ты разве не собиралась сегодня утром в церковь Зейдеркерк?

— Да, я сейчас ухожу. Я попросила Сибиллу пойти со мной. Она говорила, что тоже не видела еще новой картины.

— На неделе у нее не было времени, а по воскресеньям она ходит с семьей ван Янса в церковь Вестеркерк.

— Говорила ли она тебе хоть раз, что влюблена в Адриана?

— Нет, но это вовсе не означает, будто она его не любит. — Затем, заметив вопросительное выражение на лице Франчески, успокаивающе махнул рукой. — Ну, хорошо. Мы с тобой знаем, что она просто ослеплена им от того, что он собой представляет, но она также и любит его. Я уверен в этом. Ради всего святого, не вздумай забивать ей голову сомнениями! Чем скорее она выйдет замуж, тем лучше. После того как ты уехала, я не мог избавиться от потока неподходящих ухажеров.

— В каком смысле «неподходящих»? Ты имеешь в виду, что они недостаточно богаты, чтобы понравиться ей?

— Это был главный фактор, но создавалось впечатление, будто любой холостяк или вдовец, которому она улыбнулась, считал, что у него есть шанс. Когда они начали приходить ко мне и представляться, постоянно прерывая мою работу, я быстро дал им от ворот поворот.

В глазах Франчески вспыхнули веселые огоньки.

— Не сомневаюсь, что ты справился с этим.

Хендрик улыбнулся ей, радуясь веселью девушки.

— Как хорошо, что ты снова дома, Франческа.

— Я рада, что снова здесь. А сейчас я оставлю тебя с твоим пейзажем. Мне нравятся эти деревья.

— Самое большое растет здесь, в Амстердаме, а два остальных я взял с эскиза, сделанного несколько лет назад в Харлеме.

Всю дорогу до Зейдеркерк Сибилла болтала о платье, которое будет на ней на вечеринке в честь обручения, и о серебристой парче на свадебное платье, которую должны доставить из Флоренции.

— Тетя Янетье пишет, что на ней рисунок в виде флорентийских лилий. Ты можешь представить себе что-либо очаровательнее?

— Зная ее великолепный вкус, я уверена, что это будет изумительный материал. Как ты думаешь, она приедет на твою свадьбу?

— Нет. Ее муж получил какое-то высокое назначение и в последующие месяцы ей придется помогать ему устраивать общественные мероприятия и званые вечера, которые он должен дать.

Они приблизились к Зейдеркерк и медленно вошли внутрь. По конструкции это была базилика, очень высокая, с простыми светлыми окнами. Они прошли в боковой неф храма, где, как сказал им Хендрик, работал Ханс Румер.

Им открылась задняя сторона массивного мольберта с огромным холстом, прикрепленным многочисленными зажимами. Он стоял на большом куске грубого полотна, расстеленного на каменных плитах, чтобы уберечь их от капель краски. Художника не было видно, хотя сброшенная рабочая блуза, палитра, кисти и остальные материалы лежали на столе. Сестры остановились перед картиной. Отряд городской стражи изображался почти в полный рост, мужчины сидели или стояли вокруг стола. Пока картина не многим отличалась от обычных набросков маслом, подобным тем, которые художник в более мелком масштабе представляет на рассмотрение и одобрение клиенту, прежде чем приступить к выполнению заказа. Хендрик закончил три лица, включая и знаменосца, позолоченный пояс которого, его одежды из кремового шелка, а также серая шляпа с желтым пером чуть ли не сияли на бледном коричневато-желтом фоне.

— Интересно, где же художник? — спросила Сибилла.

Ответ послышался из-за ограды боковой молельни:

— Я здесь.

Стена скрывала говорящего. Вслед за Франческой Сибилла отправилась на голос. Сквозь ограду она увидела растрепанного молодого человека с узким лицом, дерзкими черными глазами и большим смешным ртом. Они не были знакомы. Он сидел на маленькой скамеечке, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой длинные ноги, и ел кусок хлеба с сыром. Остаток буханки лежал на расстеленном холсте. Рядом стояла чаша с водой. С другой стороны лежала его шляпа, напоминающая расколотое блюдце, с ярким пером, раскрашенным в самые разнообразные цвета. На нем была простая одежда, явно видевшая лучшие дни, и пара башмаков на деревянной подошве.

— Не кроши здесь, — машинально произнесла Сибилла.

Он изобразил испуг, беспокойно озираясь вокруг, потом дерзко улыбнулся ей.

— Я не вижу ни одной крошки. Ты принесла с собой щетку, чтобы подметать здесь?

— Нет! — надменно отпарировала Сибилла.

— Это хорошо, потому что здесь живет мышонок, которому я всегда оставляю лакомый кусочек. Он выходит, когда я рисую в одиночестве, и поблизости больше никого нет. Не хотелось бы разочаровывать его. Я уже пообещал ему, что он будет изображен на картине.

— Ты не можешь этого сделать! — возмутилась Сибилла. — Мышь! На групповом портрете серьезных стражников!

— О, он не будет сидеть за столом, облокотившись на кусочек гаудского сыра.[1] Его трудно будет отыскать, но он попадет на полотно.

Франческа рассмеялась. Юноша добродушно подшучивал над напыщенными позами многих персонажей картины. — Есть у твоего маленького друга имя?

— Я зову его Рембрандт в честь великого мастера, который когда-то рисовал на этом самом месте.

Сибилла свысока посмотрела на него.

— Мне кажется, это не очень почтительно.

Франческа с улыбкой возразила ей:

— Мне с детства Рембрандт представляется очень серьезным человеком, но я постоянно слышала, что, когда была жива Саския, они вели веселую жизнь, и никто не любил хорошую шутку больше, чем он.

Молодой человек поднялся на ноги и подошел к открытой двери в ограде.

— Уверен, что он одобрил бы. Меня зовут Ханс Румер, я рисую для мастера Виссера.

— Мы знаем, — ответила Франческа. — Мы его дочери. Это — моя сестра Сибилла, а я — Франческа.

— Очень приятно! Ваш отец говорил мне, что у него две дочери.

Франческа с Сибиллой переглянулись. Итак, Хендрик больше не считает Алетту членом семьи.

— Нас трое, — поправила Франческа, решив сразу же внести ясность. — Моя вторая сестра, Алетта, живет сейчас в Делфте. Я приехала домой на несколько дней.

— Значит, ты проходишь обучение, а эта сестра собирается обручиться. Что представляют собой картины Вермера? Я не видел ни одной из них.

Сибиллу утомила их беседа. Ее никогда не устраивало, если она не являлась центром внимания в присутствии мужчины. Согласно общему мнению, этот юноша, с его буйной шевелюрой и крестьянским одеянием, не привлек бы ничей взор, но было в нем что-то притягивающее, и это раздражало Сибиллу. Он не обращал никакого внимания на нее, полностью захваченный тем, что рассказывала ее сестра, и задавал множество вопросов о Вермере, о котором никто не слышал. Сибилле пришлось со стыдом признаться родителям Адриана, что ее сестра обучается у неизвестного художника.

— Нам надо идти, — повелительно произнесла она. И все же ей не хотелось уходить. Ей хотелось остаться здесь и смотреть на этого гибкого молодого человека, который, наверное, не имел ни стивера в кошельке. Они с Франческой прекрасно понимали друг друга. Потом, когда они рассмеялись над чем-то забавным в портрете, не обращая внимания на Сибиллу, она почувствовала прилив дикой ревности. — Ты разве не слышала меня, Франческа? До моей помолвки осталось всего два дня, и я не могу зря терять время, тем более, что ты хочешь, чтобы я сходила с тобой в дом де Хартога!

Они оба посмотрели на нее — Франческа с удивлением от ее ледяного тона, а он — с весельем, все еще искрившимся в его глазах. Сибилла почувствовала, что лицо ее горит ярким румянцем, хотя знала, что никогда не выглядит лучшим образом в момент раздражения.

— С каких это пор, — нахально поинтересовался Ханс, — необходима такая спешка перед помолвкой, что не остается времени немного поболтать? Наверное, тебе приходится тренировать палец, чтобы он стал сильным и смог выдержать тяжесть кольца ван Янса.

Сибилла превратилась в разъяренную кошку.

— Ты смеешь дерзить с дочерью хозяина!

Ханс оставался невозмутимым.

— Позвольте поправить. В данном случае ваш отец — мой работодатель, а не хозяин.

— Тем более тебе следовало бы работать, а не проводить время в безделье!

— Верно, — добродушно согласился Ханс. — Именно поэтому я нахожусь здесь с рассвета и не прерывал работу даже ради того, чтобы позавтракать. Может, завтра ты захочешь, чтобы я отложил свою единственную трапезу до того часа, когда ты подойдешь в удобное для тебя время и разделишь ее со мной, какой бы скромной она ни была?

— Прекрати подсмеиваться надо мной! — Сибилла не понимала, почему она не в состоянии круто повернуться и уйти.

Вмешалась Франческа, удивленная неожиданной вспышкой раздражения Сибиллы.

— По-моему, нам пора домой. — Она оглянулась через плечо на Ханса. — Я зайду посмотреть, закончите ли вы писать знаменосца до моего отъезда в Делфт.

— С нетерпением буду ждать встречи, юффрау Виссер. Всего хорошего вам обеим.

Выйдя на улицу, Франческа с любопытством взглянула на сестру.

— С чего вдруг ты повела себя так агрессивно с этим молодым человеком? Он не сделал тебе ничего плохого.

Сибилла упрямо тряхнула головой.

— Это ты так думаешь. Я могу говорить то, что хочу. К тому же он явно не обращал внимания на мои слова, так что не вздумай говорить мне, чтобы я вернулась и извинилась, словно пятилетняя девчонка.

— Я допускаю, что он довольно бесцеремонно высказался о кольце, но, согласись, ты тоже грубо прикрикнула на него. В этом не было необходимости, так как мы же заранее решили, что долго здесь не пробудем.

Сибилла фыркнула.

— Тебя, казалось, настолько увлекла беседа с ним, что я уж подумала, будто ты никогда не сможешь оторваться.

— Не будь ребенком. Тебе следовало бы уже усвоить, что не всегда ты будешь центром внимания.

Это стало последней каплей для Сибиллы. Она резко остановилась и с яростью взглянула на сестру.

— Я знала, что когда ты приедешь домой, то начнешь командовать мной и всеми остальными! Мы прекрасно управлялись и без тебя. Скоро я буду замужней женщиной и поселюсь в самом красивом доме во всем Амстердаме, вдали от причитаний Марии, смены настроений отца и, что самое главное, ты сможешь приезжать домой, когда угодно, а я буду вне пределов твоей досягаемости!

Вспышка сестры напомнила Франческе отца в минуты, когда он был не уверен в своей правоте и стремился скрыть что-то.

— Конечно, так и будет. Поэтому успокойся и давай наслаждаться прогулкой до дома Виллема. Не забывай, что я давно не была здесь, и не приеду вновь до твоей свадьбы, когда бы она ни состоялась.

Сибилла закусила губу, и они пошли дальше. Девушка жалела о том, что наговорила Франческе, так как вовсе не имела в виду ничего подобного. Приезд сестры успокоил и обрадовал ее.

— Я не знаю, что со мной происходит. Я стала такой раздражительной.

— Нервная лихорадка перед помолвкой. Вполне обычная вещь.

Сибилла подумала, что Франческа права. Даже сейчас она не испытывала уверенности в благополучном исходе. Она успокоится только тогда, когда Адриан наденет кольцо на ее палец. Сибилла постоянно опасалась, что Хендрик устроит одну из своих шумных сцен и все разрушит. Ему не нравилась искренняя поддержка семьи Янсов великого пенсионария Йохана де Витта, который после смерти Виллема II вот уже более двадцати лет правил страной. Ей пришлось умолять Хендрика держать язык за зубами и не высказывать решительное мнение, что требованиям Людовика XIY, откуда бы они не исходили, следует давать отпор на всех фронтах. Повторяющимся кошмаром стало ожидание услышать, как ее отец, несмотря на свои обещания молчать, после хорошей выпивки начнет гневно осуждать все примиренческие попытки, и увидеть, как вытягиваются лица ван Янсов при его настойчивых требованиях военной защиты Голландии и других Нидерландских провинций. Вечером через три дня, не считая завтрашнего, когда о помолвке будет благополучно объявлено, он может высказываться, сколько угодно. Адриан слишком честный человек, чтобы отказаться от такого серьезного обещания из-за каких-то недостойных выходок ее отца. В отличие от Франчески и Алетты, Сибилла никогда не интересовалась политикой и совершенно не понимала, почему мужчины приходят в такое возбуждение, обсуждая ёе. Сестра считала даже, что женщинам следует участвовать в управлении страной, приводя в пример достижения английской королевы Елизаветы в ее время и королевы Швеции Кристины, а также других королевских особ. Она полагала, что этим женщинам лишь случайно — благодаря их происхождению — предоставилась возможность, с которой точно также успешно справились бы и многие другие женщины из обычного сословия.

Направляясь к Виллему, они пошли окольным путем мимо дома Питера в Амстердаме, чтобы Франческа могла узнать у фрау де Хаут, не ждет ли она его приезда в ближайшие день-два.

Фрау де Хаут покачала головой.

— В данный момент он слишком занят на своих луковичных плантациях, чтобы выезжать куда-либо.

— Значит, невозможно не застать его в Хар-лем-Хейсе, если я заеду туда, как и договаривались?

— Совершенно точно.

Когда они снова вышли на улицу, Сибилла похвалила решимость Франчески повидаться с Питером.

В доме де Хартога Франческу с восторгом встретил Виллем. Он расспрашивал ее о работе, в то время как Сибилла болтала с его женой. Услышав, что Франческа привезла одну из своих картин, он выразил желание проводить их с сестрой домой, чтобы сегодня же взглянуть на нее. Когда они втроем проходили мимо церкви Зейдеркерк, Сибилла исподтишка поглядывала на вход, на случай, если вдруг появится Ханс Румер. Она намеревалась презрительно смерить его взглядом, но он не вышел, и ей не удалось поквитаться с ним.

Франческа порадовалась решению Виллема пойти с ними, так как обнаружила, что дома ее ждет Людольф. Она напряглась от его почти собственнического приветствия, пытаясь уклониться от обнимающей руки.

— Я приглашаю вас всех ко мне на обед сегодня вечером, — сказал он, обводя взглядом присутствующих, включая и Виллема.

— Я прошу вас придти с фрау де Хартог. Мы должны отпраздновать возвращение Франчески домой.

Сибилла с восторгом откликнулась на приглашение, так как ее радовала любая возможность изысканно одеться.

— О да! А Адриан будет? — Она знала, что его семья знакома с Людольфом.

— Я пригласил его родителей, а также и молодого человека по пути сюда, и они приняли приглашение.

Сопровождая Франческу и Виллема в мастерскую, где работал Хендрик, Людольф решил, что с него хватит этих уверток, словно он не имеет права на нее. Он хотел права обрученного человека на ее поцелуи, хотя они и были бы слабой компенсацией того, что требовало все его тело каждый раз, когда она находилась рядом. Ему необходимо также объяснить ситуацию Гетруд в следующий свой приезд. Она — разумная женщина, и лишняя тысяча гульденов при оплате подсластит разочарование, испытанное ею. Пожалуй, не помешает также подарить ей брошь с бриллиантом в качестве напоминания о том, что было между ними. Женщины всегда ценят подобные мелочи. Он намекнет также, что женитьба на Франческе вовсе не означает, будто необходимо положить конец их встречам, доставляющим наслаждение им обоим во время его случайных визитов в Делфт. Ей необязательно знать, что, как только она станет бесполезной для него, он не захочет ее видеть. По его мнению, Людовик XIY станет правителем Голландии через год, когда весной 1672 года завершится ученичество Франчески. Даже если ей потребуется третий год, это уже не будет иметь значения, так как он к тому времени получит важный пост в Гааге и достаточно власти, чтобы настоять на свадьбе. Так как Гаага недалеко от Делфта, она по-прежнему сможет раза два-три в неделю посещать студию Вермера. Он уже посматривал на дома в Гааге и ириметил великолепный особняк, который можно было бы купить. Если бы ему удалось продать свой амстердамский дом, не возбуждая излишнего любопытства, он сделал бы это прямо сейчас. Ему приходилось соблюдать осторожность на всех фронтах, и Людольф находил это крайне утомительным.

Обед начался хорошо. Хотя Франческа сидела рядом с Людольфом, ее соседом справа оказался гер ван Янс, а он был интересным собеседником. Сибилла, сияющая и возбужденная, думала о том времени, когда сама будет сидеть во главе великолепного стола. Она постоянно обменивалась через стол таинственными взглядами и улыбками с Адрианом. Один раз непрошенная мысль заставила ее представить, как бы выглядел Ханс Румер, если бы сидел напротив нее в таких же прекрасных, как у Адриана, одеждах, с аккуратно расчесанными волосами и перстнями на пальцах. Она быстро отогнала видение, отвечая на вопрос, который задал ей сидевший рядом Виллем. Если фрау ван Янс и взглянула укоряюще пару раз в ее сторону, девушка этого не заметила.

На противоположном конце стола фрау де Хартог сидела рядом с Адрианом, но развлекал ее, главным образом, Хендрик, которого она знала, и который находился в веселом и общительном расположении духа. Сегодняшний обед оказался самым приятным событием, доставлявшим ему удовольствие под крышей Людольфа; в то время, как над всеми предыдущими нависала тень мрачности и подавленности, сегодня он был на пороге освобождения от своего отвратительного покровителя, и озорное удовлетворение переполняло его. Каждый раз, замечая, как Адриан улыбается через стол Сибилле, Хендрик снова поздравлял себя с тем, что его дочь выловила такую богатую рыбку из моря своих поклонников. В конце обеда он откинулся на стуле, ожидая, что скажет Людольф, поднявшийся со своего места во главе стола с бокалом в руках.

— Нет лучшего случая, предложить особый тост, — начал Людольф, улыбаясь присутствующим. — За моим столом находятся сегодня двое молодых людей, которым вскоре предстоит обручиться. Имя ван Янса счастливо сольется с именем Виссера. Сейчас, когда закончился мой траур, я могу объявить о собственной помолвке. Прошу поднять бокалы за мою будущую жену Франческу!

Гер ван Янс и его жена, не ожидавшие ничего плохого, встали с мест, и де Хартоги, скрывая свое изумление, через секунду-другую последовали их примеру. Сибилла застыла с открытым ртом, а Франческа, смертельно побледнев, сидела, пораженная ужасом. Хендрик, забыв, что будущий зять еще не освободил его от обязательств перед Людольфом, с перекошенным от гнева лицом привстал со стула и опустил тяжелый кулак на стол, отчего зазвенели десертные тарелки, а со свечей закапал воск.

— Нет!

Фрау ван Янс, ни разу в жизни не видевшая подобных сцен за обеденным столом, начала медленно опускаться назад на стул и взяла в руки свой веер.

— Что происходит? — обратилась она через стол к мужу. — Я думаю, нам следует немедленно ехать домой!

Франческа поднялась.

— Произошло недоразумение. Мне кажется, не следует больше ничего обсуждать, пока я не поговорю о случившемся с Людольфом в присутствии моего отца.

Сибилла разрыдалась. Даже если и возникли какие-то недоразумения, почему Хендрик устроил такое представление из-за этого? От его крика могли лопнуть барабанные перепонки. Вечер пропал. Родители Адриана уже уехали, и только его отец пожелал ей спокойной ночи. Де Хартоги тоже собирались уходить, но они оба поговорили с ней и успокаивающе похлопали по плечу. Адриан обошел стол и встал возле ее стула. На мгновение девушку охватила паника, что он тоже уйдет, но у него были другие намерения.

— Давай перейдем в гостиную, Сибилла, и подождем там. Гер ван Девентер провожает отъезжающих гостей, а твой отец с сестрой ждут его в библиотеке.

Сибилла заметила, что они остались одни в зале для пиршеств, не считая слуг, которые подавали блюда, а сейчас с бесстрастным выражением на лицах стояли у стен. Она не думала, что мать Адриана или кто-нибудь еще из женщин семьи ван Янсов разрыдались бы перед слугами. Поспешно вытерев глаза, Сибилла с достоинством, какое только могла изобразить в данную минуту, вышла в гостиную. Там она разыграла отчаяние и упала в объятия молодого человека. Его поцелуи доказали, что пыл не ослабел. Впервые он остался с ней наедине и решил воспользоваться ситуацией.

В библиотеке Хендрик встал возле окна, притворяясь, будто внимательно смотрит в него, хотя в темноте ничего не было видно. Он не мог заставить себя встретиться с Франческой взглядом. Она обратилась к его отражению в оконном стекле:

— Что тебе известно об этом заявлении Людольфа? Пожалуйста, расскажи мне до того, как он придет. Когда ты закричал, я поняла, что ты отказываешься от чего-то, известного только тебе.

Хендрик нашел в себе силы ответить.

— Я не хотел, чтобы ты пока что знала. Ничто не может произойти до тех пор, пока ты не закончишь ученичество, но год назад я подписал контракт, обещая тебя ему в жены.

Франческа не верила своим ушам. Все предупреждения Питера ожили в ней. Она подумала о голландской легенде, в которой зловещий поклонник выторговал девушку, а после свадьбы предстал перед ней отвратительной гнилью, оказавшись ничем иным, как самой смертью. Она не могла вообразить Людольфа своим мужем.

— Почему ты совершил этот ужасный шаг?

— Скорее всего, я был пьян.

Объяснение показалось настолько правдоподобным, что она не стала подвергать его сомнению.

— Питер знает?

— Я рассказал ему, когда он принес заказ, но ни он, ни я не ожидали, что Людольф объявит об этом так скоро.

— Мне кажется, Питер всегда боялся этого. — Франческу наполнила горькая печаль при мысли, что единственное спасение от Людольфа заключается в побеге, означавшем многие годы разлуки с семьей и домом. Затем ее пронзила другая мысль.

— Ты говоришь, что обещал меня Людольфу двенадцать месяцев назад, но ведь тогда еще была жива Амалия.

— Нет. Он настолько обезумел от желания обладать тобой, что дал мне на подпись контракт на следующий день после ее смерти.

Франческа склонила голову и прикрыла глаза рукой, ужаснувшись открытию. Мысли об Амалии не покидали ее, когда она в первый раз после того трагического вечера вернулась в дом ван Девентера. Слышать о таком бесчеловечном безразличии к ее смерти было невыносимо.

Людольф, войдя в библиотеку, заметил отчаянную позу девушки до того, как она убрала руку и отступила назад с выражением враждебности на лице. Дела пошли не совсем так, как он предполагал. Он ни на мгновение не допускал, что Хендрик, познав в течение шести недель тюремную жизнь, осмелится возражать ему, не говоря уже о том, чтобы позволить себе подобную вспышку гнева. Что касается Франчески, то Людольф предвидел, что его заявление потрясет девушку, но, полагаясь на ее самообладание и хорошее воспитание, был уверен, что она не станет возражать в присутствии остальных гостей.

Он изобразил на лице понимающее сочувствие.

— Моя дорогая Франческа, не расстраивайся, что на тебя буквально обрушилось известие о помолвке. Я полагаю, отец объяснил тебе, что контракт заключен уже давно, но обстоятельства не позволяли мне высказаться раньше. Никто не помешает тебе заниматься искусством. Я хочу, чтобы ты добилась своей цели. У тебя будет все, что только захочешь. После свадьбы мы не останемся здесь. Ты войдешь хозяйкой в другой дом, который обставишь и украсишь по своему вкусу. Ты поедешь в Италию. Я устрою Алетту в какую-нибудь студию, если это доставит тебе удовольствие.

У твоего отца и домочадцев будет все необходимое. Его денежные проблемы останутся навсегда позади.

Франческа заговорила медленно и отчетливо, в глазах ее появился холодный блеск.

— Не пытайтесь купить меня. Я знаю, есть родители, которые секут и морят голодом своих дочерей, заставляя их выйти замуж за людей, которые им не нравятся, но я никогда не думала, что мой отец поступит так со мной! Он ни разу не поднял руку ни на меня, ни на сестер, и я уверена, что не позволит себе такого и сейчас. Я никогда не выйду за вас замуж!

— Я вижу, что ты понятия не имеешь о глубине моего чувства к тебе. Мне всегда хотелось, чтобы ты уступила по своей воле, и я продолжаю надеяться на это. У тебя много времени для окончания учебы, чтобы принять решение.

— Неужели? — подозрительно спросила Франческа, не доверяя ему.

Хендрик повернулся к ним, испытывая точно такое же подозрение.

Людольф улыбнулся ей.

— Конечно. Ты можешь принять какое угодно решение, и я выполню твои пожелания.

— Вы разорвете контракт?

— Естественно. К несчастью, это вызовет длительные неприятности для твоего отца. Почему бы не попросить его дать объяснения? Тебе пора знать все обстоятельства.

Франческа вопросительно посмотрела на Хендрика, но его наполненный мукой взор не отрывался от Людольфа, лицо дергалось.

— Не делайте этого! — хрипло попросил он. Затем стремительно вышел из комнаты.

Франческа последовала было за ним, но Людольф схватил ее за руку и удержал.

— Пусть идет. Он боится признаться в том, что тебе следует знать.

Она высвободилась.

— Тогда вы скажите мне!

— Хорошо. Тебе лучше присесть, пока я буду рассказывать, что произошло.

Хендрик бросился назад в зал для пиршеств, думая, что найдет там Сибиллу и Адриана. Он знал, что Сибилла будет ждать его и Франческу. Один из слуг, убиравших со стола, сказал, что молодая пара перешла в гостиную. Хендрик рывком распахнул дверь и застал их в любовном объятии на кушетке. Они вскочили, Сибилла вспыхнула и выглядела немного растрепанной, поправляя низкий вырез.

— Сибилла, выйди! — прорычал Хендрик.

— Но, отец, ничего не было! Мы просто...

Он рванулся вперед, схватил ее за руку и почти вытолкал из комнаты. Затем закрыл дверь на ключ, чтобы она не вошла вновь. Адриан, совершенно не удивленный подобным проявлением отцовского гнева, надеялся, что ему не придется схватиться с художником, отражая удары. У него вовсе не было желания появиться на собственной помолвке с синяком под глазом. Он надлежащим образом извинился:

— Боюсь, я позволил своим чувствам к Сибилле выйти из-под контроля, мастер Виссер. Я действительно поцеловал ее несколько раз...

— Замолчите! У меня нет времени разбираться с этим сейчас! Я в отчаянном положении. Можете вы дать мне значительный заем? Я не хотел просить об этом, пока Сибилла не станет вашей женой, но дело не терпит отлагательства.

Адриан вздохнул с облегчением, радуясь, что на его амурные дела с Сибиллой посмотрели сквозь пальцы.

— Я не ношу с собой денег во время светских обедов, но ссуду можно устроить. Сколько вам надо? Несколько сотен?

— Этого недостаточно! Я говорю не о сотнях, а о тысячах!

Банкир в Адриане взял верх.

— В таком случае давайте встретимся в моей конторе завтра, и мы рассмотрим дело. Я помогу вам всем, чем смогу.

— Мне надо ваше обещание сейчас! Ради бога, я стану вашим тестем! Вы, конечно же, не откажете мне?

— По крайней мере, назовите причину, почему вам нужна ссуда. — Адриан был готов помочь в случае критической необходимости, но он хотел знать, в чем дело.

— Чтобы выплатить карточные долги ван Девентеру. Если я не смогу вернуться в библиотеку свободным от всех долгов, Франческу ждут ужасные последствия.

Адриан сразу же засомневался, благоразумно ли с его стороны впутываться в подобное дело. Азартные игроки представляют собой опасность, и он мог предвидеть, что, предоставь он ссуду Хендрику, в дальнейшем его ожидает бесконечная череда выплаты долгов тестя. Должно быть, каждый игрок мечтает получить в свою семью банкира, но ему не следует давать каких-либо обещаний, не обсудив предварительно все с отцом.

— Извините, мастер Виссер, — твердо сказал он, — но я не вижу причины обращаться ко мне. Ван Девентер казался очень довольным за столом, объявляя о своей помолвке, и я не могу поверить, будто он откажется от желания жениться на вашей дочери только потому, что вы должны ему какие-то деньги.

— Вы глупец! — Хендрик обезумел от гнева и ярости. — Вы ничего не поняли! Ей придется выйти за него замуж против своей воли, если я не выплачу ему долг. Я хочу освободить ее от этого контракта.

Но было уже слишком поздно. Кто-то дернул за ручку запертой двери, и послышался голос Франчески:

— Отец, впусти меня, пожалуйста.

Хендрик со стоном обхватил голову руками и отвернулся, не сделав и попытки ответить на просьбу дочери. Сибилла, впав в истерику, когда крики отца стали громче, бросилась за Франческой и увидела мрачную сестру, выходившую с Людольфом из библиотеки.

Франческа опять постучала в дверь, но на этот раз крикнула Сибилла:

— Адриан, с тобой все в порядке? Ответь мне!

Адриан холодно взглянул на Хендрика. Его оскорбило, что какой-то игрок, который не в состоянии разобраться в собственных делах, назвал его глупцом. Он большими шагами прошел к двери и повернул ключ. Как только дверь распахнулась, Сибилла бросилась к нему, и он принялся уверять, что с ним все в порядке.

Франческа направилась к отцу, Людольф шел следом.

— Посмотри на меня, отец, — тихо сказала она, думая о том, насколько верными оказались опасения Питера.

Хендрик медленно поднял голову.

— Людольф сказал тебе? — усталым голосом спросил он.

— Да. Я жалею только, что ты не рассказал мне об этом раньше.

— Я надеялся найти выход.

— Понимаю. Пойдем домой.

Хендрик с дочерьми сидели в карете ван Янса, пока Адриан вежливо прощался с хозяином. Спускаясь по лестнице, молодой человек услышал, как Сибилла пронзительно кричит на отца, но как только он подошел к экипажу, она замолчала. Нет никаких сомнений, что с ней временами будет трудновато после свадьбы, но, вспоминая ее прекрасные груди, к которым он прикасался, когда они сегодня оставались наедине, Адриан почувствовал, что сможет простить ей любые вспышки раздражения.

Адриан довез Виссеров до дверей их дома и уехал домой, а Сибилла все еще не могла разобраться в причине устроенного Хендриком скандала. Ей казалось, будто он набросился на Адриана с кулаками, но она испытала облегчение, узнав, что его гнев не имеет ничего общего с неприличным поведением жениха и невесты. После того, как ей все объяснили, она прониклась сочувствием к Франческе. Сибилла захлюпала носом. Франческа обняла сестру за плечи и вновь обратилась к Хендрику.

— Все эти ограничения, наложенные на меня в Делфте, были сделаны по указанию Людольфа?

— Да, — устало признался Хендрик, — и я не смел противоречить.

— О, бедная моя сестричка! — снова воскликнула Сибилла.

— Ты очень расстроишься, если я не останусь на вечеринку в честь твоей помолвки? — спросила ее Франческа. — По-моему, я должна увидеться с Питером и как можно быстрее обсудить с ним случившееся.

Сибилла почувствовала облегчение. Отцу придется присутствовать на помолвке, но он казался слишком разбитым, чтобы вновь устроить шумную сцену, а Франческа была бы напоминанием Адриану о скандале в доме ван Девентера, а ей хотелось, чтобы о нем забыли как можно скорее.

— Нет, если ты обещаешь приехать на мою свадьбу.

— Я уже спрашивала мастера Вермера, и он разрешил.

— А как же со свадьбой Греты завтра?

— Я пойду с тобой, отцом и Марией в церковь и побуду немного на празднестве. Потом сяду на дилижанс, который доставит меня в Харлем к вечеру. Но я прошу тебя выполнить одну мою просьбу.

— Все, что пожелаешь!

— Не могла бы ты передать Хансу Румеру мои извинения за то, что я не приду взглянуть, как обещала, на групповой портрет. У меня не остается на это времени.

Сибилла вовсе не была уверена, что ей хочется выполнять эту просьбу. Она доставляла беспокойство, и в то же время девушку охватило странное волнение при мысли, что она снова увидит этого дерзкого молодого человека.

— Хорошо. Я зайду как-нибудь.

— Не забудь.

Сибилла подумала, что это крайне маловероятно. Потом она поцеловала Хендрика, желая ему спокойной ночи, и от любви и жалости к отцу к глазам подступили слезы. Он поступил неразумно, но во многих случаях она и сама действовала глупо. Девушка чуть не расплакалась, когда обнимала Франческу, оказавшуюся в ужасном положении не по своей вине.

— Еще не все потеряно, Франческа, — Сибилла хотела дать такое же утешение и чувство надежды, которые так часто вселяла в нее в прошлом сестра. — Возможно, Питер придумает выход.

— Может быть, — Франческа нежно улыбнулась сестре, пытаясь приободрить ее. — Ложись спать, не волнуйся. Мы с отцом еще поговорим немного. Я не собираюсь с ним ссориться.

Поднимаясь в свою спальню, Сибилла удивлялась, как это Франческа может говорить с отцом спокойно и без всяких обвинений. Окажись она в подобной ситуации, препятствующей ее свадьбе с Адрианом, она кричала бы до тех пор, пока не заглушила все колокола в Амстердаме, включая и мелодичный перезвон колоколов церкви Зейдеркерк.

Свадьба Греты и Симона была счастливым событием. Девушка хранила верность жениху со дня первой встречи, несмотря на то, что дважды он надолго уходил в море. Свадебное платье она сшила из синего бархата, который сберегла с той поры, когда Хендрик после выигрыша в карты дарил отрезы материи всем женщинам в доме. На нежной отделке из кружев, сплетенных Марией, был узор из узелков, символизирующих брачные узы, и розочек. После церемонии бракосочетания родные и друзья собрались за столом с множеством праздничных блюд. Пива в бочках было выставлено в таком количестве, чтобы утолить жажду всех присутствующих. Потом начались танцы под флейту, лютню и барабан, и от топота тяжелых башмаков сотрясались половицы в доме женатого брата Греты, где проходило веселье. Франческе не составило труда незаметно покинуть гостей после того, как она поздравила жениха и поцеловала невесту.

Когда она вернулась домой, чтобы переодеться в дорогу и забрать сумку и картину, к ней подошла соседка и протянула запечатанное письмо.

— К вам приходила женщина по имени фрау де Хаут. Она сказала, что знает о вашей поездке в Харлем, и просила передать это послание.

Франческа увидела, что письмо адресовано Питеру, и положила его в сумку, рядом с подаренным браслетом Алетте от тети Янетье. Затем забрала свои вещи и пошла на площадь Дам, где села в дилижанс, идущий до Харлема.

Во время двухчасовой поездки она печально размышляла над событиями вчерашнего вечера. Ее неотступно преследовали слова Людольфа. Их с Питером надежды бежать в Италию, если не будет другого выхода, были разрушены.

— Если брачный контракт не будет выполнен, — сказал Людольф, — из-за твоего отказа стать моей женой, если ты скроешься где-то или сбежишь, твой отец предстанет перед судом, и я сделаю все возможное, чтобы он получил, самое меньшее, тридцать лет тюремного заключения за невыплату долга!

Франческа, вспомнив его слова, чуть не лишилась чувств. Она еще не совсем отошла от потрясения, но ничто не должно омрачить ей свидание с Питером. Пять дней, оставшиеся до возвращения в Делфт, она проведет с ним, вместо тех двадцати четырех часов, которые первоначально планировала уделить ему.

Дилижанс остановился у мясных рядов в Харлеме, и Франческа отправилась дальше пешком. Дом Питера находился примерно в двух милях. Вечер был ясным, но уже спустились сумерки, и поклажа с вещами, которые понадобятся ей в Делфте, и завернутая в полотно картина с каждым шагом казалась все тяжелее. К тому времени, когда Франческа свернула на узкую дорогу к дому Питера, уже стемнело, на небе появились звезды, и она радовалась, что цель близка.

Девушка прошла мимо закрытой конторы и продолжала путь по аллее, за которой показался Харлем-Хейс. Она увидела, что дом намного больше обычного жилья на ферме, в нем два этажа и чердак, а соломенная крыша низко нависает над верхними окнами, одно из которых освещало пламя свечи. Еще одно окно внизу светилось более ярким светом. Франческа подошла по тропинке к парадной двери и постучала дверным молотком. Отступив назад, она заметила, как погас свет свечи наверху, кто-то шел на стук. Дверь распахнулась, за ней стоял Питер с канделябром в руках и влажными волосами; наверное, он только что вымылся после дневной работы. Радостное удивление на его лице при виде девушки Франческа запомнила на всю жизнь.

— Франческа, любовь моя! Входи!

— Я приехала погостить у тебя!

Она переступила порог, бросая сумку, картину и фонарь, пока он ставил свечу на буфет. В следующую секунду они уже были в объятиях друг друга, а губы их слились в страстном поцелуе. Отстранившись, они засмеялись, заговорили, начали одновременно спрашивать и отвечать. Пока Питер закрывал дверь и запирал ее на засов, Франческа сбросила плащ и, пройдя прихожую, остановилась на пороге освещенной комнаты. Глазом художника она рассматривала ее. Здесь стоял массивный буфет, старинный сундук с вырезанными на нем разнообразными узорами и стол, накрытый восточным ковром, расцветка которого состояла из всех красок ее палитры — ярко-красного, синего, лимонного, фиолетового и зеленого. Несколько старинных картин на дереве заполняли общую гармонию комнаты.

— Как чудесно! — воскликнула Франческа, все еще оглядываясь вокруг.

— Когда мой отец начал строительство, получив значительную прибыль во времена тюльпаномании, он задумал большой дом, чтобы угодить моей матери, — в то время новобрачной. Он купил модную мебель, но не захотел расставаться с тем, что было в старом доме, и хранил все в сарае. Когда дом перешел ко мне, я решил восстановить его в прежнем виде, время от времени прикупал кое-какие вещи.

Франческа подошла к камину и протянула руки к огню. Она не замерзла, просто ей доставляло удовольствие наслаждаться всем, что было в этой комнате.

— Должно быть, ты очень счастлив здесь! В этом доме удивительно уютно.

— Мне кажется, дом ждал тебя.

— Хотелось бы, чтобы это было правдой.

Питер подошел к ней и, взяв за талию, нежно повернул к себе лицом.

— Здесь твое место, любовь моя. Здесь, рядом со мной под этой крышей, где я так давно хотел видеть тебя. В северной части дома есть великолепная комната, которая могла бы стать чудесной студией. Там три больших окна, и одно выходит на восток, где простираются поля тюльпанов. — Он заметил странное выражение, промелькнувшее в ее глазах. — В чем дело?

Франческа опустила голову, уткнувшись в его плечо.

— Я уже знаю, что отец подписал брачный контракт.

Питер покрепче прижал ее, погладил по волосам.

— Как ты узнала?

Она рассказала, что произошло накануне.

— Людольф дал ясно понять, что неповиновение с моей стороны сразу же вызовет судебный процесс над отцом. Я никогда не смогу допустить, чтобы отец сошел с ума, закованный в темнице. Спасти его будет невозможно.

Питер приподнял ее подбородок, заставив снова взглянуть на него.

— Если только он тоже не уедет во Флоренцию.

— А это возможно? — Ей так хотелось верить, заглушить в себе опасения, что его предложение совершенно не осуществимо. — Он всегда утверждал, что не сможет жить нигде, кроме Амстердама, и намерен умереть в своем городе. Но оказавшись в таком отчаянном положении, он, конечно же, захочет уехать! — Франческа ухватилась за идею. —

Мария перешла бы к Сибилле, а Грета легко найдет новое место. Отец говорил о Флоренции как о городе Микеланджело. Он смог бы рисовать там!

— У меня нет никаких сомнений на этот счет.

Франческа уже строила планы, цепляясь за последнюю надежду.

— Он мог бы взять с собой то, что бережет больше всего — портрет мамы, Франса Халса и портрет Титуса, написанный Рембрандтом. Их легко вытащить из рамы и упаковать. Он ни за что не оставит свою любимую палитру и кисти, но они не займут много места, так что он сможет путешествовать налегке.

— Поговори с ним на эту тему в свой следующий приезд домой.

— Я приеду на свадьбу Сибиллы, что будет довольно скоро. — Франческа слегка нахмурилась, поджав губы. — Конечно, трудно предвидеть, как отец отнесется к этому разговору.

— Что ты имеешь в виду?

— Возможно, потребуется долгое время, чтобы уговорить его вырвать свои корни с обжитого места. — Никто лучше ее не знал, каким упрямым мог быть отец. — Он будет откладывать со дня на день, надеясь, что представится более приемлемое решение. И маловероятно, что мне удастся получить дополнительное обучение. Придется добиваться членства в Гильдии после двух лет.

— Почему так?

Франческу, казалось, удивил его вопрос.

— Подумай о долгах моего отца. Я не могу стать дополнительным источником расходов!

— Это обучение уже оплачено.

Франческа опешила.

— Что ты имеешь в виду? Питер улыбнулся ей.

— Не догадываешься?

— Тобой, Питер?

— Сейчас я могу рассказать тебе, как все произошло, чего не мог сделать раньше.

Услышав все подробности об оплате своей учебы, Франческа взяла руку Питера и прижала к губам.

— Значит, все, чего я достигла, и чего надеюсь достичь, я добилась только благодаря тебе. Это ты повлиял на мою судьбу. Но ведь ты едва знал меня, когда принял на себя эти обязательства.

— Я уже тогда любил тебя.

Франческа улыбнулась и снова поцеловала его ладонь, потом прошлась по комнате, осматривая окружающие ее вещи. Интуиция подсказывала ей, что нельзя тратить впустую ни единого мгновения из этих дорогих часов. Именно поэтому она и приехала. Людольф представлял собой столь злобную силу в ее жизни, что возможности побыть наедине с Питером, наверное, никогда больше не будет, несмотря на планы, которые они строили.

— Я смогу теперь представить тебя здесь, когда получу письмо из этого дома. Да, для тебя есть послание. — Она вернулась к стулу, на котором оставила свою сумку. — У меня письмо. Фрау де Хаут просила меня передать его. Прочти, не теряй времени.

Питер узнал почерк Нелтье и сломал печать. Пробежав глазами по листу бумаги, он снова сложил его и опустил на край стола.

— К счастью, ничего срочного, — сказал он.

— Где ты пишешь мне? — спросила Франческа.

— За столом в соседней комнате.

— Можно посмотреть на него?

— Пойдем.

Питер взял ее за руку. Комнаты располагались обычным образом — одна переходила в другую. В столовой, примыкавшей к кухне, на столе был оставлен холодный ужин, приготовленный одной местной женщиной, приходившел каждый день готовить и убирать, когда Питер жил в Харлеме. Франческа выразила желание умыться после поездки, и он проводил ее наверх, в спальню, где было все необходимое, включая и добротную старую кровать, окруженную пологом с трех сторон. Питер сказал, что во всех комнатах на верхнем этаже есть подобные кровати. Франческе рассказывали, что когда-то и в их доме были встроенные кровати, но когда ее родители поженились, Хендрик после очередного выигрыша в карты убрал их и заменил кроватями с пологом на столбиках, среди них было и то экстравагантное позолоченное ложе, которое он делил с ее матерью. Интересно, подумала Франческа, были ли на тех встроенных кроватях такие же резные навесы, что и над этой.

Питер спустился в столовую, поставил еще один прибор на стол и придвинул стул.

Франческа скоро появилась в темно-желтом бархатном платье, которое одевала на свадьбу Греты, а волосы связала лентой в пучок. Питер церемонно отодвинул стул, приглашая ее сесть.

— Если бы я знал, что ты сегодня вечером будешь здесь, я приготовил бы настоящее пиршество, — улыбаясь, сказал он.

— Да тут и так пир, — ответила Франческа.

Когда с блюд были сняты покрывающие их белые хрустящие салфетки, перед глазами предстали омары, копченое мясо, салаты, фрукты, хлеб, домашний миндальный торт и кувшин сливок.

Питер налил охлажденного белого вина, принесенного им из погреба.

— Обычно эта добрая женщина, что кухарничает для меня, готовит плотный ужин, но в те дни, когда я работаю до темноты, я прошу ее оставлять что-нибудь холодное на столе или какое-то горячее блюдо на плите в кухне.

— Мне не хотелось бы, чтобы еще кто-нибудь находился здесь, Питер. — Она взглянула ему в глаза поверх вазы с салатом, которую он протягивал ей, потом, положив себе немного на фарфоровую тарелку, опустила взгляд.

— Мне тоже, — мягко сказал Питер, когда глаза их снова встретились. — Мы никогда не оставались наедине раньше. Всегда поблизости был кто-то еще.

Они продолжали говорить за ужином, каждый хотел знать все, что случилось с другим с тех пор, как они в последний раз писали друг другу. Франческа поведала о трудностях Алетты в прислуживании Константину, рассказала о свадьбе Греты, и описала волнение Сибиллы в связи с предстоящей помолвкой, которую она предпочла пропустить ради встречи с ним. Питер рассказал о книгах, которые читал, пьесах, которые смотрел, и играх в гольф и в лапту, в которые неистово сражался с друзьями, пока работа не положила конец всем развлечениям. Он сообщил также о беседе с Нелтье, умолчав только о подозрении на убийство и о предполагаемом убийце, не желая омрачать первый вечер Франчески в его доме.

— Между прочим, это письмо, что ты привезла, от Нелтье. Она пишет, что случайно обнаружила брачный контракт подписанный твоим отцом и Людольфом.

Франческа криво улыбнулась.

— Она немного опоздала с известием.

Питер перевел разговор на более приятные темы, и она рассказала о портрете городской стражи, виденном ею, поддразнивая Питера, что увидела его раньше, чем он, хотя — так как он находился в запасе — его на портрете не будет.

— Значит, работа продвигается хорошо?

— О, да, — весело ответила Франческа, — там даже появится мышонок.

Питер посмеялся вместе с ней над дерзким намерением Ханса Румера, и они попытались угадать, где будет находиться мышь.

— Наверное, спрячется под чьим-нибудь кружевным воротником!

— Или будет выглядывать из-под пера на шляпе капитана!

И пока они беседовали и смеялись, их не покидало ощущение нежности и сознание, что время стремительно приближается к тому моменту, который был неизбежен после их первой встречи.

Когда они встали из-за стола и Питер отодвинул ее стул, Франческа попросила:

— Покажи мне сейчас студию. Я хочу пустить здесь корни, которые ничто не сможет вырвать. — Ей просто необходимо было сделать что-то в знак протеста против нависшей над ней мрачной угрозой.

Питер взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал.

— Пойдем, я отведу тебя. Ты сможешь взглянуть также на открывающийся оттуда вид.

— А не слишком ли сейчас темно? — спросила Франческа, пока Питер брал со стола канделябр, чтобы освещать путь.

Он протянул ей свободную руку.

— Мы откроем ставни, ведь луна уже поднялась.

Они подошли к комнате в северной части длинного дома, и Питер вошел первым, высоко подняв канделябр. Мебели не было совершенно, не считая большого мольберта, установленного посередине.

— Откуда он? — воскликнула Франческа.

— Я приобрел его за пару гульденов на рынке в Харлеме. Ну как он, хорош?

— Да, — ответила девушка, внимательно осматривая мольберт. — Он очень старый, но это не имеет значения, так как он крепкий и прочный. И совсем не расшатанный, как бывает с некоторыми после долгих лет использования. Так ты говоришь, купил его на рынке?

— Примерно два месяца назад. Он стоял среди ненужной мебели.

Положив руку на мольберт, Франческа взглянула на Питера, лицо ее сияло от возбуждения.

— Представь себе, что на нем рисовал свои полотна Франс Халс!

Питер различил волнение в голосе девушки.

— Возможно, — сказал он, уступая ее стремлению услышать утвердительный ответ. — Есть на нем какие-нибудь инициалы?

— Нет. Мастер не стал бы этого делать, а вот подмастерье — если в студии было несколько учеников, и каждый хотел пометить свою собственность — мог бы подписать.

— Ты разочарована, что нет никаких доказательств ни за, ни против?

Франческа сняла с мольберта руку и подошла к ближайшему окну.

— Ничто в этом доме не может разочаровать меня. Загаси свечу, давай вместе посмотрим в окно.

Комната погрузилась в темноту, как только Питер прижал фитиль и поставил канделябр на пол. Подойдя к девушке, он услышал, как она тихо вздохнула от восторга при виде пейзажа, знакомого ему с малых лет. Перед ними раскинулся вид необычайной красоты. За каналом в конце сада неземным светом сияли серебристые тюльпаны.

— Завтра, при свете дня, ты увидишь, насколько они яркие и живописные.

— А будут они золотистыми на рассвете, или как сейчас, при луне кажутся серебряными? — выдохнула Франческа.

— Всего несколько мгновений на заре, прежде чем лепестки станут своего истинного цвета.

— Мне хотелось бы запечатлеть этот пейзаж на полотне. — Она взглянула в лицо Питера, освещенное лунным светом, как и ее, отчего глаза превратились в темные блестящие омуты. Неожиданно Франческа поклялась: — Когда-нибудь я буду рисовать в этой студии, сколько бы беспокойных лет не пролегло между этим моментом и тем, и даже если мы не будем молоды к тому времени.

— Может быть, мы проведем больше времени вместе, чем вдали друг от друга. — Питер заключил ее в объятия.

— Как мне хотелось бы этого, но никто не знает, что уготовано ему судьбой. — Франческа подняла руку и любовно дотронулась до его лица. — Вот почему я поехала к тебе сразу же, как только услышала о контракте. Чтобы не ожидало нас в будущем, давай в полной мере воспользуемся временем, которое есть у нас сейчас.

Губы их слились в долгом поцелуе. Затем Питер поднял ее на руки и понес по залитому лунным светом дому к спальне.

Он развязал ленты в волосах Франчески и распустил шнуровку на ее платье, одежды девушки казались такими же серебристыми, как и тюльпаны за окном, потому что они не стали зажигать свечу. Она задрожала, но не от страха, а от радости, когда Питер, нежно спустив с плеч батистовую сорочку, прильнул губами к ее обнажившейся груди. Сорочка задержалась на талии, на завязках нижней юбки, и он, став на колени и положив руки на бедра девушки, развязал узел, после чего и юбка, и сорочка мягким каскадом скользнули к ее ногам. Франческа, закрыв глаза, откинула назад голову, поглаживая густые кудри Питера, в то время как его поцелуи вызывали в ней столь сладостные ощущения, что в груди перехватывало дыхание.

— Любовь моя! Моя дорогая Франческа! — Питер легко поднял ее и опустил на огромную кровать.

Спустя несколько мгновений он подошел к ней, похожий на божество, и свет луны серебрил его обнаженное мускулистое тело. И все же в объятия ее заключил человек — теплый, трепещущий и сильный, настолько переполненный любовью к ней, что его приглушенный шепот был почти таким же осязаемым, как и его ласки. Франческа задыхалась от восторга, ощущая всем телом его нежные прикосновения, пока, в конце концов, страсть не захватила их обоих. Она почувствовала острую неожиданную боль, но тут же забыла о ней, так как в этом мире теперь утратило ценность все, кроме одного — быть с Питером. Они двигались в едином ритме, сердце Франчески билось рядом с сердцем любимого, пока они парили в экстазе блаженства, из которого, как ей казалось, она никогда не выйдет.

Постепенно ощущение реальности вернулось к Франческе. Над головой проступил резной навес кровати, мебель темной тенью вырисовывалась на фоне светлых стен, а за окном по-прежнему сияла луна.

Питер, лежавший на ней, приподнял голову и перенес тяжесть тела на локоть, чтобы видеть счастливое лицо девушки.

— Я всегда буду любить тебя, — сказал он тихо, с глубоким чувством.

Франческа улыбнулась, закрывая и вновь открывая глаза, как будто ей было необходимо это мгновение, чтобы впитать в себя нежность его слов.

— А я буду любить тебя.

— Никто не сможет встать между нами.

— Никто, — мечтательно согласилась Франческа, в счастливую минуту неосознающая ничего, кроме близости любимого.

По-прежнему опираясь на локоть, Питер обнял ее.

— Ты приехала домой, Франческа. Теперь твое место все время будет здесь, рядом со мной.

Ей хотелось этого всей душой. Обняв Питера за шею, она приподнялась и поцеловала его с такой страстью, что оба упали на мягкие подушки, набитые гусиным пером.

Глава 19

Едва забрезжил рассвет, когда Франческа почувствовала, как Питер поцеловал ее и, встав с постели, пошел в примыкающую боковую комнату умываться и одеваться, готовясь к предстоящему рабочему дню.

Она снова начала было дремать, но вспомнила о тюльпанах. К этому времени небо окрасилось первыми лучами. Отбросив стеганное одеяло, Франческа выпрыгнула из кровати и побежала в комнату для гостей, где накануне вечером переодевалась в батистовую ночную рубашку. Стянув ее сейчас через голову и сунув руки в рукава широкого платья, она босиком сбежала по лестнице. Внизу ее встретил запах кофе и свет свечи, проникавший через полуоткрытую дверь в кухню. Питер, заканчивающий завтракать, увидел стремительно появившуюся девушку в развевающейся одежде с танцующими в волосах рыжими отблесками пламени свечи.

— Надеюсь, я не опоздала, — крикнула, пробегая мимо, Франческа.

Он проглотил хлеб с сыром, отодвинул стул и последовал вслед за девушкой. Она вошла в студию, и Питер стал рядом с ней у выходящего на восток окна.

— Ты как раз вовремя, — успокоил он. Затем обнял ее за талию, и она прислонилась к нему, наблюдая, как заря раскрывает на небе свой веер. Питеру было знакомо это мгновение.

— Вот, сейчас.

Франческа затаила дыхание, когда раскинулись солнечные лучи, и целое море тюльпанов засияло золотистым цветом. Она крепко сжала руку Питера, выражая восторг от того, что видела. Затем, по мере того, как солнечный свет набирал яркость, позолота померкла, уступая место великолепному разнообразию оттенков цветов — желтому, оранжевому, алому, белому, кремовому и темно-красному. Со вздохом восхищения Франческа улыбнулась Питеру.

— Как было бы досадно, если бы я пропустила это зрелище, решив поваляться в кровати!

— Да, — согласился он, — Тем более, что чуть-чуть позже все эти чашечки, как их называют торговцы, будут сегодня срезаны со стеблей. Но остается еще множество тюльпанов в других местах, ты сможешь нарвать целую охапку, если захочешь.

— Может быть, я и нарву цветов, но мне хотелось бы также нарисовать все, что ты выращиваешь здесь.

Когда начали прибывать рабочие, и Питер ушел встречать их, Франческа наполнила горячей водой медный кувшин и отнесла его наверх, в спальню для гостей, где так поспешно сбросила ночную рубашку. Там она вымылась в тазу, ощущая горячие ручейки, сбегающие по всему телу.

Франческа оделась и заканчивала закалывать шпильками волосы, когда за окном раздался стук колес проезжающей телеги. Подойдя к окну, распахнутому навстречу мягкому утреннему воздуху, она выглянула на улицу. Сквозь деревья, растущие неподалеку, она увидела телегу, потом еще одну — они направлялись на рынок, нагруженные свежими тюльпанами. Франческа предположила, что цветы, предназначенные для продажи в Амстердаме, срезали еще при свете фонарей.

Спустившись вниз, она обнаружила, что местная женщина, фрау Графф, уже пришла и убирает со стола. Они поздоровались.

— Я поняла, что кто-то гостит в доме, — сказала женщина, не успев скрыть удивленное выражение с лица, — по обилию посуды на столе, но никогда раньше здесь не бывало дам, приезжающих без сопровождения.

— Я останусь на пять дней.

— Тогда, скорей всего, вас ожидает хорошая погода. Период холодов сменился, и в воздухе пахнет настоящим летним утром. — Женщина взглянула на часы. — Вы встали очень рано для человека, который приехал отдыхать.

— Я не хочу терять ни минуты моего пребывания здесь. Мне хотелось бы изучить место, чтобы иметь понятие о планировке владений ван Дорна.

— Вам предстоит долгая прогулка. Лучше всего отправиться сначала к старому дому и начать осмотр оттуда.

Франческа последовала совету и пошла по узкой дороге, по которой проезжали телеги с тюльпанами, пока не вышла к старому дому и нескольким хозяйственным постройкам, крытым соломой и бывших раньше коровниками, амбарами и сараями. Она увидела новую оранжерею, пристроенную к той, которую видела во время первого визита сюда. Окна были открыты внутрь, чтобы впускать солнечные лучи и не отбрасывать тень, так как апельсиновые деревца все еще находились внутри. Франческа где-то слышала, что их нельзя высаживать, пока не пройдет апрельское новолуние, и не наступит май, что означало, что их период зимования вскоре закончится. Она открыла дверь и вошла в оранжерею.

Ее охватило тепло, и едва уловимый запах воска. Нагревательные лампы сейчас были погашены, так как погода изменилась и температура повысилась. Апельсиновые деревца в квадратных ящиках из дуба стояли аккуратными рядами, их высота варьировала от двух до пяти футов. Украшением длинной оранжереи были горшки с миртом, лавром и жасмином. Старый садовник срезал ножницами лишние побеги с апельсиновых деревьев, занятие требовало времени, и он обрадовался возможности поболтать с Франческой. Работник рассказал ей, как Питер вырастил свое первое деревце из зернышка апельсина, как это делается и сейчас, потому что только в более теплых странах побеги пускают корни.

— Ему было тогда лет девять-десять, и все необходимое он вычитал в одной старой книге. Я знал, что он станет не просто обычным фермером.

Снова выйдя на улицу, Франческа продолжила обследование и, привлеченная звуком женских голосов, зашла еще в одно помещение. Здесь тюльпаны укладывались рядами — стебелек к стебельку — в мелкие ящики, выложенные влажным мхом, причем ни одна головка тюльпана не лежала на второй. Она пожелала женщинам доброго утра, они поздоровались в ответ, с любопытством поглядывая на нее. Потом продолжили прерванную беседу, а Франческа наблюдала за работой, поражаясь ловкости их рук. Время от времени запасы вновь пополнялись, так как другие работницы приносили в длинных невысоких корзинках новые тюльпаны. Когда снаружи останавливалась телега, извозчик заходил, выносил ящики с тюльпанами и грузил их на телегу. Одна женщина занималась последними в этом сезоне нарциссами.

Затем Франческа прошла мимо конюшен, сейчас пустых, не считая верховых лошадей Питера. Потом она заглянула в пару сараев, где в одном хранились пустые ящики, а в другом — самый разнообразный садовый инвентарь. Покончив с осмотром строений, девушка пошла бродить по тропинкам в полях. Отбор цветов на продажу закончился на сегодня, но прополка шла полным ходом. А вокруг простиралось множество полей, где еще предстояло обрезать цветы, и в конце одного из них был Питер. Он заметил ее и махнул рукой. Идя навстречу ему, Франческа подумала, что именно такой пейзаж она нарисует когда-нибудь.

Они радостно обнялись. Взяв девушку за руку, Питер пошел рядом с ней, с восторгом рассказывая обо всем, что окружало их, начиная от качества почвы и кончая особенностями цвета тюльпанов.

— Естественно, ни один садовод сегодня не пытается вырастить черный тюльпан, как это было когда-то.

— Я уверена, что никто не захотел бы покупать такой мрачный цветок.

— Согласен, и ты, кстати, применила подходящее ему определение. В те сумасшедшие дни совершалось немало злых дел ради того, чтобы достать черные луковицы. Я пытаюсь вывести совершенно особый цвет, который был бы противоположен тому зловещему оттенку.

— Можно спросить, какой именно?

— Единственное, что я могу сказать тебе как художнице, — он тебе понравится. Ты первой увидишь его.

Франческа подавила грустную мысль, что, возможно, она будет замужем за ненавистным ей человеком, когда этот тюльпан, наконец, расцветет. Но она твердо решила, что не позволит подобным мыслям разрушать очарование драгоценных дней.

На следующий день после того несчастного обеда Адриан нанес Людольфу краткий визит. Это была дружеская встреча, во время которой хозяин великодушно объяснил поведение Хендрика его эмоциональной творческой натурой. Он также дал понять, что долговые расписки не продаются. Адриан не стал настаивать на обсуждении данного вопроса, и беседа перешла на другие темы, представляющие общий интерес. Они выпили по второму стаканчику красного вина, и Адриану показали весь сад, прежде чем он, наконец, откланялся.

Адриан тут же отправился обсудить ситуацию с отцом, который знал к этому времени положение дел. Гер ван Янс сразу объявил, что ван Девентер — очень ценный клиент, державший целое состояние в их банке, имеющий помимо того значительные капиталовложения в некоторых различных предприятиях: следовательно, было бы неблагоразумно каким-либо образом оскорбить его.

— Ты должен понять, Адриан, — твердо произнес его отец, — что твоя предстоящая помолвка с Сибиллой никоим образом не взваливает на тебя ответственность за ее семью. Ван Девентер сам сказал тебе, что не заинтересован в устранении долга Виссера, и если мы ссудим сейчас художнику столь крупную сумму денег на выплату долгов, нам это выгоды не принесет. Ван Девентер не только придет в ярость, но и, возможно, распространит слухи среди других представителей своего состоятельного круга, что банкиры ван Янсы, не колеблясь, подводят клиента, когда им это на руку.

Адриан кивнул.

— Кажется, проблема заключается в том — судя по тем немногим словам, которыми мы перебросились с Сибиллой сегодня утром, — что Франческа отдала свое сердце кому-то еще. — Он не стал связывать себя никакими обещаниями, когда Сибилла обратилась к нему с просьбой защитить сестру, просто сказал, что разберется в ситуации и посмотрит, что можно сделать.

Его отец прищелкнул пальцами, выражая пренебрежение к романтическим фантазиям молодых девиц.

— Девушки считают, что они влюблены, множество раз. Возьми, к примеру, свою сестру. Если бы я прислушивался к ее капризам, она никогда не вышла бы замуж за своего нынешнего мужа, а в результате мы лишились бы присоединения капитала, которое принесло успех кое-каким из наших предприятий и, в конечном счете, пошло на пользу и ей самой. Вполне типично для художника, что он не в состоянии рассуждать логично и таким образом ставит прихоти дочери выше самого выгодного для нее брака. Вспомни мой добрый совет, когда вырастишь собственных дочерей.

— Непременно.

Гер ван Янс удобнее откинулся в кресле.

— Почему бы Франческе не выйти замуж за ван Девентера? Полагаю, она считает его слишком старым для себя, но нельзя же ожидать от вдовца средних лет, что он выберет говядину, когда у него есть возможность взять барашка. Поэтому, если он начнет оказывать небольшое давление, чтобы все шло соответственно его желаниям, кто сможет осудить его? Весь Амстердам знает, как он был добр и внимателен к своей первой жене, и Франческе следовало бы считать себя удачливой, раз она получает такого хорошего и богатого мужа. — Он заговорил с сыном доверительным тоном, как мужчина с мужчиной. — Для тебя было бы очень полезно иметь среди близких людей нашего круга свояченицу, которая присматривала бы за Сибиллой. Твоя суженая — очаровательная молодая женщина, но она все еще по-детски ветрена и капризна. Я встречался с Франческой только раз — за столом ван Девентера, но она произвела на меня впечатление благоразумной особы. Никто не может отрицать достоинства и самообладания, с которым она восприняла неожиданное заявление ван Девентера о своем праве на нее. В ней ты найдешь верного союзника.

— Уверен, что ты прав, отец. Я оставлю все так, как есть.

— Хорошо сказано. — Гер ван Янс одобрительно кивнул. — В конце концов, Франческа смирится с положением дел, и все решится само собой.

Сибилла жалела, что Франческа доверила ей передать устные извинения Хансу Румеру. И все же, хотя она могла бы попросить Хендрика выполнить поручение, она оставила эту обязанность за собой. За день до этого она пару раз проходила мимо церкви Зейдеркерк, и взгляд ее, словно его притягивало магнитом, устремлялся на дверь. Как будто Ханс чувствовал, что Сибилла поблизости, и излучал притяжение, смущающее мысли и раздражающее ее. Ей и так хватало волнений по поводу будущего Франчески. Пока что она не могла оказать сильного давления на Адриана, но после завтрашней помолвки займет твердую позицию. По словам отца, Адриан явно не стремился помочь, но ведь все произошло так неожиданно. Пока что ей остается только ждать и надеяться, что все разумно устроится. Лучше сразу же повидаться с Хансом и разделаться с поручением.

Он рисовал, когда Сибилла вошла в церковь, и, как будто узнав ее шаги, заговорил до того, как она подошла к нему.

— Я знал, что ты придешь сегодня, юффрау Сибилла.

По телу девушки пробежала дрожь. Откуда он мог знать? Потом решила, что он просто пытается произвести на нее впечатление.

— Почему это ты так думал? — насмешливо спросила Сибилла.

Ханс ответил, не глядя на нее.

— Потому что сегодня — канун твоей помолвки. Как только о твоем обручении объявят официально, тебе придется дважды подумать, прежде чем прийти повидаться со мной. Твоему жениху это может не понравиться.

— О чем ты говоришь? Я не собираюсь больше приходить сюда. Да и сегодня я появилась только затем, чтобы передать извинения Франчески, так как ей пришлось срочно уехать, и у нее не было времени взглянуть на портрет.

— Очень любезно с ее стороны. Я обещал показать ей, где прячется мышь.

— Можешь сказать мне.

Ханс посмотрел на девушку, и в глазах его засверкали озорные огоньки.

— Думаю, тебе следует самой поискать ее.

— Но почему Франческе ты согласился намекнуть, а мне нет? — Сибилла понимала, что в голосе ее звучит раздражительность и обида, она чувствовала, что ею пренебрегают. Он проявлял такой интерес к ее сестре, так почему бы не уделить каплю внимания и ей?

— Потому что тебе не надо никуда уезжать. — Ханс снова принялся за работу.

Сибилла придумала, как можно отомстить ему.

— Питеру де Хоху заказали нарисовать наши с Адрианом свадебные портреты.

На Ханса ее слова произвели не слишком сильное впечатление.

— Ну и зря. Я написал бы их намного лучше. Де Хоху не следовало уезжать из Делфта. Там он достиг вершины своего творчества, но только не в портретах.

— Полагаю, тебе хотелось бы, чтобы я передала заказ тебе? — насмешливо спросила Сибилла.

— Нет. Я никогда не крал заказы у других художников и не буду этого делать.

Она поняла, что Ханс еще раз ловко поставил ее на место.

— Тебе не хотелось бы рисовать меня? — высказала она свои сомнения.

Он остановился, чтобы поменять кисть, и, держа ее вертикально в вытянутой руке, прищурил глаз, измеряя в воздухе черты ее лица, сначала с одной стороны, потом с другой.

— Можешь позировать мне в любое удобное для тебя время.

Глаза Сибиллы мстительно блеснули.

— Я могла бы опираться щекой на руку, чтобы было видно обручальное кольцо ван Янса, которое завтра появится на моем пальце.

— Конечно, могла бы, — добродушно согласился Ханс, не попавшись на удочку.

Терпение Сибиллы лопнуло.

— Я ухожу и больше не приду никогда.

Когда она величественно направилась к выходу, Ханс с улыбкой продолжил работу над рукой знаменосца. Сибилла вскоре вернется. А ему надо тем временем сделать одну покупку.

Одеваясь к вечеринке по поводу своей помолвки, Сибилла обнаружила, что ей, как никогда раньше, не хватает присутствия Франчески и Алетты. Им следовало бы находиться рядом, и она пожалела, что не попросила Франческу остаться, но было уже слишком поздно изменить что-либо. Платье Сибиллы обновляли украшения из широкого кружева, сплетенного Марией много лет назад, которое она хранила для особого случая. Сейчас его использовали, чтобы украсить розовое шелковое платье, сшитое еще год назад. Вырезанное в форме зубцов кружево легло тонкими, как паутинка, слоями по всей юбке, а собранные из него оборки спускались по низко вырезанному декольте и с рукавов. С просвечивающим сквозь кружево розовым шелком платье казалось довольно красивым, и никто не смог бы распознать в нем прошлогодний наряд. Розовые ленты свисали с локонов, прикрывающих уши, а маленькая серебряная сеточка, принадлежавшая раньше Анне, сияла на закрученном узле волос на затылке.

Сибилла подняла ручное зеркальце, чтобы осмотреть себя со всех сторон в стенном зеркале, и радостно прихорашивалась, зная, что выглядит самым лучшим образом. Сегодня вечером она покорит своей красотой не только Адриана, но и всех мужчин в зале. Она снова подумала о Хансе и с раздражением признала, что не заметила в его глазах того восхищения и желания, которые привыкла видеть во взорах других мужчин. Но какое ей до этого дело, если она не собирается больше видеться с ним? Сибилла не могла понять, прочему ее так беспокоит то, что он заигрывал с Франческой, а не с ней.

Но размышлять о нем не было времени. Вскоре она будет помолвлена с одним из самых богатых и красивых мужчин во всем Амстердаме. Он уже у ее ног. Он сделает для нее все, что она пожелает. Сибилла гордо вышла из комнаты и спустилась в прихожую. Мария стояла рядом с Гретой и Симоном, ожидая ее появления, и все они рассыпались в восторженных комплиментах.

Хендрик, ждавший возле двери, сгорая от нетерпения отправиться в путь, одобрительно покивал, когда Сибилла покружилась, чтобы ее можно было рассмотреть со всех сторон.

— Пойдем, отец, — напыщенно произнесла она, как будто это Хендрик заставлял ее ждать, и прошествовала впереди него к карете ван Янса.

По пути Сибилла весело болтала с отцом. Он тоже находился в самом лучшем расположении духа с тех пор, как дочь уверила его, что какие бы возражения не привел вчера Адриан, она не сомневается, что со временем он выполнит ее желание и выкупит долговые расписки. За последнее время волосы Хендрика утратили рыжеватый оттенок и стали совершенно белоснежными, что смягчало красноватый цвет лица и делало его внешность более благородной. Сибилла надеялась, что сегодня отец будет само очарование, и родители Адриана забудут сцену, устроенную им за столом Лю-дольфа.

Наконец, они подъехали к Херенграхту. Возле дома ван Янсов собралась кучка зевак, желающих посмотреть, как приезжают хорошо одетые гости. Сибилла вышла из кареты, и отблески света горящих свечей, проникающих через открытую дверь, заиграли на ее возбужденном лице. Она уже собиралась подниматься по лестнице, когда от толпы отделился Ханс и в низком поклоне подмел пыль сверкающими всеми красками пером на своей шляпе.

— Я не мог пропустить столь значительное событие и не принести тебе подарок, — сказал он, протягивая Сибилле крошечный сверток.

Сибилла, захваченная врасплох его появлением, тем не менее порадовалась, что он увидел ее в пышном наряде.

— Благодарю тебя от всего сердца.

Она пошла дальше, а ее отец перебросился с Хансом парой шутливых слов, прежде чем последовать за дочерью. В прихожей, когда с ее плеч сняли кружевную шаль, Сибилла не смогла побороть искушения посмотреть, что принес ей Ханс. Она развернула бумагу и увидела маленькую мышку из розового сахара. Странно, но Сибилла испытала глубокое волнение от этого подарка, зная, что он был сделан из самых лучших побуждений, и представлял собой все, что Ханс мог позволить себе. Она быстро засунула мышь в небольшой шелковый кошелек, свисавший на шнуре с ее запястья, и направилась вместе с отцом в залитый светом свечей танцевальный зал, где супруги Янс принимали гостей, и где она заметила поджидающего ее Адриана.

Вечер превзошел все ее самые смелые мечты. Ею восхищались, ее поздравляли, и ей — она это прекрасно осознавала — завидовали все молодые дамы в зале. Адриан в своем наряде из золотистой парчи, с белокурыми волосами до плеч был ее партнером в танцах чаще, чем следовало бы, но никто не мог упрекнуть его в этот вечер, который принадлежал им.

Незадолго до полуночи Сибилла с отцом вместе с Адрианом и его родителями удалились в примыкающую гостиную, чтобы жених надел невесте обручальное кольцо. Она протянула Адриану руку с отполированными ногтями, сверкающими, словно жемчуг, и он, нежно улыбаясь, накрыл ее пальцами левой руки, а правой вытащил из небольшой шкатулки, которую держала его мать, кольцо, и рубин, обрамленный золотом и бриллиантами, засверкал тысячами искр на пальце девушки. Это должен был быть счастливейший момент в ее жизни. Но Сибилла с тревогой заметила, что думает о розовой сахарной мышке, которая стала ее первым подарком в этот вечер. Она решила, что от возбуждения утратила благоразумие, так как несколько мгновений не могла понять, какой из подарков ей дороже.

— Моя дорогая невеста и будущая жена, — Адриан поцеловал ей руку, и Сибилла, как во сне, подставила для поцелуя губы.

— Дорогой Адриан! — Она снова пришла в себя. Какое великолепное кольцо! Сибилла поиграла в воздухе пальцами и изумилась блеску камня. Какая она счастливая! Даже фрау ван Янс была очень любезной, поцеловала ее в щеку и приветствовала вступление в свою семью. Отец Адриана, подверженный влиянию ее чар, что являлось их маленькой тайной, обратился к ней с обычными озорными искорками в глазах и выразил удовлетворение, что его сын выбрал в невесты такую прелестную молодую женщину.

Хендрик, как всегда эмоциональный, чуть не лишился дара речи.

— Как мне хотелось бы, чтобы твоя мама была здесь, — с трудом выдавил он.

Сибилла кивнула, но ее кольнуло неприятное ощущение, будто Анна почему-то не одобрила бы этой помолвки. Почти как в детстве, когда мама видела ее насквозь, и никакие уловки не могли ввести ее в заблуждение. Затем она выбросила эту мысль из головы, так как двойные двери уже открывались, готовясь пропустить процессию назад в танцевальный зал. Гер ван Янс вышел первым, откашлялся, чтобы сделать официальное заявление, и Сибилла с Адрианом, рука об руку, появились в зале. Позади них Хендрик сопровождал фрау ван Янс.

Остаток вечера прошел с огромным успехом.

Сибилла вернулась домой пресыщенная триумфом, и поболтала с Гретой, которая ждала ее, чтобы помочь раздеться. И оставшись одна, она снова вытащила из шелкового кошелька розовую сахарную мышь и поставила ее возле шкатулки с разными безделушками. Мышка была забавной. Сибилла улыбнулась и нежно погладила ее пальцем по голове. Затем, вспомнив, как она чуть не разрушила самый важный момент помолвки, схватила ее и подошла к открытому окну, собираясь зашвырнуть как можно дальше. Но почему-то не смогла этого сделать. Она так долго простояла у окна, что начала дрожать от прохладного ночного воздуха. Неохотно она поставила мышь на прежнее место у шкатулки и, отвернувшись от нее, прыгнула в постель.

Наступил последний вечер пребывания Франчески в Харлем-Хейсе. Она собрала стопку свежих эскизов и после обеда засиделась с Питером возле окна. Он заметил, что в последние дни Франческа становилась все задумчивее, и сейчас была печальна.

— Ты хочешь что-то сказать мне? — спросил он.

Франческа подняла глаза, полные душевного волнения.

— Мы так много говорили о совместной жизни в Италии, но ни разу не упомянули одно серьезное препятствие.

— Какое же?

— Тот факт, что твое место только здесь. — Она быстро приложила пальцы к его губам, едва он попытался возразить. — Выслушай меня. Мы оба знаем, что по финансовым причинам ты должен продолжать свой бизнес, не полагаясь только на честность и способности своего управляющего. Дальше. Закон не вправе упрекнуть тебя за нарушение брачного контракта или за то, что мой отец сбежал от долгов, что позволит тебе свободно приезжать время от времени в Голландию, но тебя эти краткие визиты никогда не удовлетворят.

— Почему ты так уверена в этом?

— Потому что сейчас, когда я увидела все, что у тебя есть, — твои новые эксперименты, оранжереи, цветочные поляны и все остальное, что крепко держит тебя на этой земле, — я поняла, как сильно ты будешь тосковать вдали от родины.

— Как ты сама говорила, я смогу периодически приезжать, — напомнил ей Питер.

— Но путешествия так опасны и рискованны из-за военных осложнений, воры и убийцы устраивают засады на дорогах, а каперы подстерегают на море. Существует множество других опасностей, не говоря уже о длительном времени, которое потребуется на поездки. Обстоятельства могут разлучить нас на два или даже на три года. Тебе нужны жена и дети здесь — сын, который унаследует твое дело.

— У нас будет сын.

— Рожденный на чужой земле, считающий родным домом Флоренцию, а родным языком — итальянский?

— Мы научим любить нашу родину, и внушим, что его истинное место — в Голландии.

— Но неужели ты не понимаешь, к чему это приведет? Наступит день, когда он настоит на возвращении с тобой в Голландию. И ни ты, ни он никогда не вернетесь!

— Не говори так! — Питер притянул девушку поближе к себе. — Я обучу его, чтобы передать ему здесь все дела, а затем вернусь к тебе. И мы никогда больше не расстанемся.

Франческа отстранилась от него.

— Но подумай обо всех тех потерянных годах, что пройдут прежде, чем это случится. Это будет не брак, а только редкие короткие встречи. Твое предложение об отъезде отца вместе со мной во Флоренцию освобождает тебя от необходимости жениться на мне. Даже если Людольф выследит меня, присутствие отца будет надежной защитой. Голландские законы не распространяются на Италию, и Людольф не сможет привлечь отца к суду за неуплату долга. Избавившись от этой угрозы, Хендрик может сколько угодно тянуть с датой свадьбы. А тем временем муж тети Янетье, довольно влиятельный человек во Флоренции, найдет, я уверена, способ освободиться от Людольфа раз и навсегда.

Гнев исказил лицо Питера.

— Значит, ты вернулась к своему первоначальному решению не выходить замуж!

— Все совсем не так! — Франческа вскочила на ноги и отошла от Питера. — И все же я не могу поступить по-другому.

Питер поднялся с места возле окна и заговорил взволнованно:

— Итак, ты приговариваешь меня к одинокому существованию без тебя! А тебе никогда не приходило в голову, что я с радостью предпочел бы встречи с тобой, какими бы редкими они не были, браку с любой другой женщиной?

— Ты полагаешь, что я не чувствую того же самого? Но я думаю о тебе! Говоря по совести, я не могу позволить, чтобы твоя жизнь зависела от меня!

Питер схватил ее за руки и рывком притянул к себе.

— Я вручил тебе свою жизнь во время нашей первой встречи. Поэтому слишком поздно менять что-либо сейчас. Мы принадлежим друг другу, Франческа.

Она откинула голову, на ресницах блеснули слезы.

— Неужели тебя не волнует собственное благо? — беспомощно спросила она.

— Естественно, волнует. Поэтому я и не намерен терять тебя. Мы всегда будем любить друг друга.

Затем он прикоснулся губами к ее губам, и Франческа прильнула к нему всем телом. Расставание с любимым завтра утром станет первой из грядущих разлук, но всякий раз, когда они будут вместе, каждое мгновение станет таким же бесценным, каким оно было сейчас.

Позже, лежа в кровати в полудремоте после минут пылкой любви, Франческа поняла, почему родители находили чувственную радость в примирении, венчающем их ссоры. Каким-то образом все приобретало новое измерение. Уютно свернувшись в сонном объятии Питера, она подумала о детях, которые будут у них. Не следует считать жертвой с ее стороны то, что она позволит одному из сыновей вернуться в Голландию. Она никогда не лишит своего отпрыска права собирать на земле ван Дорна самый прекрасный урожай на свете.

Утром, когда Франческа уже готовилась уходить, приехал Питер на одной из рыночных телег. Вместо того, чтобы просто подвезти ее в Харлем к дилижансу, как она ожидала, он объявил, что отвезет ее в Делфт.

Они наслаждались каждым часом, которой могли провести вместе. К полудню стал накрапывать дождь, и они укрылись на какой-то заброшенной мельнице, где перекусили приготовленными в дорогу фрау Графф запасами. Затем забрались по деревянной лестнице на верхний этаж, откуда открывался прекрасный обзор. Если бы Вермер был пейзажистом, этот вид, без сомнения, привлек бы его, так как дождь прекратился и под серо-голубым небом на влажной траве и деревьях, живых изгородях и каналах, виднеющихся вдали ветряных мельницах и одной-единственной медленно движущейся барже, украшенной гирляндами из желтых и белых тюльпанов, играл великолепный свет. Франческа поделилась с Питером своей мыслью:

— Мастер Вермер использует так много из этих прохладных тонов, и все же они никогда не кажутся холодными на его полотнах. Напротив, на его картинах они согревают душу.

Почувствовав, что Питер гораздо чаще посматривает на нее, чем на окрестности, Франческа повернула голову и встретила его взгляд. Ей показалось, будто зрачки ее расширяются от любви. Она легко опустилась рядом с ним на деревянные половицы с рассыпанным на них зерном, и Питер застонал от переполнявшей его страсти.

Покинув мельницу, ставшую на какое-то время их убежищем, они отправились дальше. Чуть позже Питер сделал небольшой крюк до таверны в деревне, где они пообедали. Оставался последний отрезок пути. Делфт появился в поле зрения, когда они подъехали к мосту, у которого Константин получил свои ужасные повреждения, и мысли Франчески перенеслись к нему и Алетте. Ей казалось, что Алетта, хотя еще и не осознавала этого, полюбила Константина. Возможно, их первая встреча на Бирже — какой бы краткой и незначительной она ни была — подсказала Алетте, что это — судьба. Когда она вновь увидела молодого человека в столь трагических обстоятельствах, то так и не смогла избавиться от ощущения предрешенности.

В Делфт они прибыли уже в сумерках. Питер оставил лошадь и телегу в конце улицы Кромстрат и, воспользовавшись отсутствием уличных фонарей, довел Франческу до дверей.

— Я не хочу оставлять тебя в этом доме, — тревожно произнес он.

— Ты хочешь сказать, что вообще не хочешь оставлять меня? — дразнящим шепотом ответила Франческа.

— Да, это верно, ты должна быть осторожнее.

— Хорошо. А сейчас тебе действительно пора уходить. — Она взяла у Питера свой багаж. — Мы провели великолепное время вдвоем.

— Будут и другие встречи, любимая.

Они обменялись горьковатым поцелуем расставания. Затем Питер отступил в темноту, а Франческа открыла входную дверь и вошла в освещенную светом свеч прихожую. Никто не вышел встречать ее. Она отнесла вещи в свою комнату, но распаковывать ничего не стала. В гостиной наверху Франческа увидела Клару, которая, поставив ногу на табурет, занималась поврежденной лодыжкой.

— Все произошло так глупо, — объяснила Клара и поморщилась от боли, переменив слегка положение ноги. — Я споткнулась о выбитый булыжник и упала навзничь. Вот, смотри! — добавила она, закатывая рукав, чтобы показать ужасные зеленоватые синяки на руке. — Я вся побилась. Гет-руд сильно отругала меня за то, что я не смотрю, куда иду.

— Где она сейчас?

— Ушла на музыкальный вечер, поэтому мы рано пообедали, но для тебя кое-что оставили.

— Я не хочу есть, а вот чаю выпью. Принести тебе чашечку?

— Это было бы очень мило с твоей стороны. Приноси и свою чашку сюда, и мы попьем чаю вместе.

— Кто-нибудь остановился в доме?

— Только один человек. Мне не нравится, когда у нас постояльцы.

— Почему же? — спросила Франческа.

Клара с готовностью ответила, покачивая пальцем, чтобы придать значение каждому слову.

— Гетруд выходит из себя, постоянно раздражается и кричит на меня.

Франческа спустилась вниз и, вновь пройдя коридор, вошла в кухню, где Вейнтье, лениво облокотившись о дверь, выходящую во двор, хихикала над словами молодого человека, собиравшегося уходить. Заслышав ее шаги, горничная испуганно вздрогнула, так как ей не разрешалось праздно проводить время, но Франческа не заметила ее виноватого вида и не обратила внимания на следы совместного ужина на столе. Молодой человек пошел своей дорогой, а Вейнтье тут же подошла узнать, что Франческе нужно.

— Не заваришь ли ты чая для юффрау Клары и меня? — спросила Франческа. — Я подготовлю поднос.

Вейнтье поспешно принялась за дело, с минуты на минуту ожидая выговора. Но когда чай был готов, Франческа лишь поблагодарила ее и забрала поднос.

Она дошла уже почти до лестницы, когда входная дверь отворилась, и вошел постоялец. Это был худощавый человек среднего роста, лет примерно тридцати четырех-тридцати семи. Франческа подумала, что не составило бы труда изобразить его лицо серией вертикальных и горизонтальных линий — прямые губы, брови, глаза, острый, словно стрела, нос и квадратный подбородок. Он настороженно взглянул на нее, слегка согнувшись в приветственном поклоне, но без улыбки на губах.

— Добрый вечер, — сказала Франческа. — Только что заварили чай. Не хотите ли чашечку?

— Спасибо, госпожа, но я не хочу. — Он открыл дверь своей комнаты и быстро скрылся за ней.

Франческа с Кларой выпили по две чашки чая. Как всегда во время отсутствия Гетруд, Клара болтала, не закрывая рта. Она забросала Франческу вопросами о том, как та проводила время в Амстердаме, и спросила также о помолвке сестры. Франческа, ожидавшая подобных расспросов, сразу же пустилась в пространные описания платья Сибиллы и ее прически, пока интерес Клары не померк, и она не начала пересказывать все незначительные события, происшедщие за время отсутствия Франчески. Разговор перескакивал с одной темы на другую и, в конце концов, снова вернулся на отношение к ней Гетруд.

— Когда два дня назад прибыл нынешний постоялец, Гетруд стала еще раздражительнее, потому что я не могу помогать по дому из-за растяжения в лодыжке. Не понимаю, зачем она вообще берет постояльцев, — я не говорю, конечно, о тебе, Франческа — так как в деньгах она, кажется, не нуждается. Она получает доход из какого-то другого источника, но из какого именно — я не знаю, а спросить не осмеливаюсь.

— Гетруд явно любит все самое лучшее, — сказала Франческа, подумав о хороших винах, продуктах и качестве обуви и одежды фрау Вольф.

Клара наслаждалась беседой. Обычно, она отказывала себе в удовольствии доверительно поболтать с кем-либо, так как давнишняя угроза ее благодетельницы отправить в богадельню, если она начнет сплетничать, имела двойной эффект — заставляла ее молчать и не заводить подруг из-за страха, что сболтнет что-то лишнее. Тот факт, что Франческа жила под такой же тенью возможного наказания, вызывал в Кларе ощущение, будто они связаны одной угрозой, и в данном случае она может говорить свободно.

— Я вовсе не глупа, — с вызовом заявила Клара, — даже если Гетруд и считает так. Когда я только появилась здесь, она сдавала комнаты всем, кто мог оплатить ночлег и хорошее питание, но все же ей приходилось бороться, чтобы свести концы с концами. Мы должны были экономить на всем. Она даже продавала объедки на корм свиньям, и горе постигло бы меня, выбрось я хоть один яблочный огрызок. Трудно было в те дни, но я не жаловалась тогда и не жалуюсь сейчас. Она делала все, что могла для меня.

Клара заговорщически понизила голос, хотя кроме Франчески ее не слышал никто.

— Если Гетруд могла вести лишь скромный образ жизни, когда дом ее был полон постояльцев, как она может жить хорошо, даже расточительно, сейчас, сдавая комнаты лишь время от времени?

— Думаю, это доказывает твое предположение, что у нее есть еще один источник доходов.

На лице Клары появилось торжествующее выражение.

— Верно! Мне кажется, гер ван Девентер сделал для нее капиталовложения, когда они вновь встретились после нескольких лет, и сейчас они окупаются сполна.

— Тогда зачем она по-прежнему терпит неудобства из-за жильцов в доме? Чтобы сохранить образ благородной бедности?

— Думаю, что так, но существует и еще кое-что. Ей нравится беседовать с ними о его путешествиях. Наверно, потому, что сама она нигде не бывала.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне сама говорила. Как-то раз я осмелилась заметить, что не совсем прилично беседовать с мужчинами наедине, когда приносишь им еду. Она ответила, что всегда оставляет дверь приоткрытой, и каждый может услышать, что они ведут всего лишь интересный и уважительный разговор.

Франческа припомнила тот единственный случай, когда Гетруд повысила голос, думая, что Клара с Вейнтье уже легли спать к тому времени и не могли услышать ее.

— Ты встречалась с кем-нибудь из постояльцев?

— Я иногда здороваюсь с ними или желаю им спокойной ночи, но ничего больше.

Кларе хотелось закончить эту тему, так как она едва удерживала вопрос, который желала задать Франческе уже давным-давно. У нее самой никогда не было любовных историй, хотя, как-то раз, чуть не начался роман с добродушным спокойным столяром, чинившим оконные рамы и заменявшим прогнившие ставни. Они часто болтали, она — из комнаты, а он — с лестницы снаружи. Затем он сделал ошибку — он принес маленький букет цветов из своего сада и пригласил ее погулять. Гетруд уволила его, заявив, что качество работы не устраивает ее, и заказ закончил другой столяр. Посчитав подобные меры недостаточными, она излила свое презрение на Клару, пристыдив, что та в возрасте сорока лет ведет себя, словно томящаяся от любви девчонка. Гетруд вышвырнула цветы, но не заметила упавшие на пол «анютины глазки». Клара подобрала цветок и положила между страницами Библии, где он оставался до сих пор. Столяр умер от какой-то болезни спустя восемнадцать месяцев, и она искренне жалела, что не стала его женой и не ухаживала за ним до самого конца. Клара чувствовала, что это разочарование в любви скрепило связь между ней и Франческой.

— Ты очень расстроилась, когда твой отец запретил тебе видеться с Питером ван Дорном, Франческа?

Девушка опустила глаза, улыбнувшись про себя.

— Это было несколько месяцев назад. Так много произошло с тех пор. — Существовал только один способ прекратить подобные вопросы. Франческа снова подняла взгляд. — Разве Гетруд не говорила тебе то, что она наверняка знает от Людольфа ван Девентера? То, что мой отец обещал меня ему в жены?

— Этого не может быть! — Лицо Клары превратилось в маску, выражавшую почти панический испуг.

— И все-таки, это правда, хотя никто больше меня не желает, чтобы все было по-другому.

— Но Гетруд придет в бешенство, если узнает! Ты не должна говорить ей об этом, пока живешь здесь. — Клара пришла в сильное возбуждение. — Она сама надеется выйти за него замуж!

Франческа недоверчиво уставилась на нее. Ее не удивил вопрос, почему бы Гетруд не выйти снова замуж, но для нее явилось открытием, что отношения между Людольфом и Гетруд настолько близки, что женщина подумывает даже о свадьбе.

— Она подходит ему гораздо больше, чем я. Но как ты догадалась о ее чувствах?

— Я знаю ее настолько хорошо, что понимаю даже настроение. Я помню ее возбуждение, когда они встретились после нескольких лет его путешествия за границей. Затем все пошло не совсем так, как прежде, возможно потому, что он женился на ком-то еще, но Гетруд любит деньги, а их у него полно. Для нее это очень важно, а в последнее время — с тех пор, как он стал вдовцом, — она, совершенно не замечая, проговорилась пару раз, что, по ее мнению, не пройдет много времени, как она будет жить далеко отсюда и в роскоши. — Клара снова разволновалась. — Поэтому я умоляю тебя, не говори о своем предстоящем браке. Она сделает остаток твоего пребывания здесь невыносимым, замучив мелкими придирками. Именно так она относится ко мне, когда раздражена или что-то идет вразрез с ее желаниями.

— А что будет с тобой, когда я уеду отсюда?

Клара слабо взмахнула руками.

— Я необходима ей, потому что она не любит оставаться одна в доме. — Женщина поморщилась, опуская ногу на пол. — Ты поможешь мне добраться до постели, Франческа? У меня так болит нога, что я совершенно обессилела.

Франческа помогла ей доковылять до небольшой, и мало используемой гостиной, в которой кушетку превратили во временную кровать, чтобы избавить Клару от усилий подниматься по лестнице. Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Франческа пошла к себе в комнату. Девушка снова испытала горечь от мысли, что Кларе приходится вести столь бесцветную жизнь. Как часто мягкие люди подпадают под власть подлецов — в браке, в делах... Они проявляют преданность и приносят себя в жертву.

Прежде чем раздеться, Франческа набросала портрет постояльца, используя несколько линий. Потом положила рисунок к другим работам, предназначенным для показа в студии. Уже лежа в постели, она услышала, как Вейнтье поднимается к себе в комнату на чердаке. Вскоре вернулась Гетруд. Как Франческа и ожидала, она отворила дверь, чтобы взглянуть на девушку и проверить, вернулась ли та в установленный день.

— Значит, ты благополучно прибыла из Амстердама, Франческа? Ты привезла письмо от отца с отменой моих прав опеки?

— Нет.

— Вот! Что я тебе говорила? Он искренне заботится о твоем благополучии и знает, как и я, что строгая рука крайне необходима до тех пор, пока дочь не выйдет замуж. А сейчас — спокойной ночи!

Утром Вейнтье сопровождала Франческу до Мехелин-Хейса. Горничная была очень дружелюбна и, казалось, считала, что ей следует отплатить за добрый поступок Франчески, когда та не обратила внимания на ее легкий флирт вчера вечером.

— Если вам надо передать какое-то письмо, или вы захотите встретиться с кем-нибудь по пути в студию или домой, можете рассчитывать на мое молчание.

— Очень любезно с твоей стороны, Вейнтье, но... нет.

— Ну что ж, но запомните мои слова. Я была бы наказана, если бы вы рассказали фрау Вольф о моем кавалере.

— Ты собираешься за него замуж?

— Он еще не сделал мне предложения, но я надеюсь на это.

Ян с Катариной приветствовали возвращение Франчески, а младшие дети так радовались снова видеть ее, будто она отсутствовала несколько месяцев. Ян просмотрел вместе с ней ее эскизы, и они отобрали те, которые можно было бы сделать основой для картин. Она вернула портрет неизвестной модели, и Ян отнес зарисовку назад в галерею. Прежде чем снова приступить к работе, Франческа изучила портрет молодой женщины у верджинала и увидела, что за ее отсутствие Ян закончил лишь небольшую часть тяжелого кружева на рукаве, но каждый тщательно нанесенный мазок подчеркивал шелковистость материала, делая его почти осязаемым. Затем она отрезала себе кусок полотна и начала натягивать его на деревянную рамку.

Так как Клара все еще не могла ходить, Вейнтье сопровождала Франческу, когда та пошла навестить Алетту, воспользовавшись первой возможностью, спустя пару дней после возвращения в Делфт. У ворот сестра повернула ключ в замке, пропуская только Франческу, но отрицательно покачала головой горничной:

— Извини, Вейнтье, — сказала Алетта, — но я получила разрешение впустить только мою сестру и никого больше.

— Ничего, — бодро ответила Вейнтье, — у меня есть друзья на ферме всего в четверти мили отсюда. Я приду в любое время, какое назовет юффрау Франческа.

Договорились, что она вернется через три часа, и девушка легким шагом пошла по дороге. Франческа взяла Алетту под руку, пока они шли через двор.

— Это действительно серьезная уступка. Константин стал добрее к тебе?

— С ним по-прежнему очень трудно, — призналась Алетта, — но он принял к сведению мои слова, когда я сказала, что буду уходить в Делфт на целый день, чтобы встречаться с тобой, если он не позволит оказать тебе радушие в следующий твой визит. Ему невыносима мысль о моем отсутствии, так как он боится, что я не вернусь. Он также согласился, в конце концов, увидеться с родителями первый раз с тех пор, как укрылся здесь.

— Мне кажется, ты делаешь успехи.

— Кое в чем — да, но во многом — нет. Он по-прежнему напивается, чтобы досадить мне или избавиться на время от скуки. Я несколько раз обыскивала его комнату в поисках тайника спиртного, но без всякого успеха.

— Возможно, он в другой комнате.

Алетта покачала головой.

— Ничто не заставит Константина покинуть убежище, которое он создал для себя. Некоторые из его друзей — те, с которыми он раньше охотился, состязался, плавал — постоянно приходят по двое-трое в надежде повидаться с ним. Они забираются на забор, приводя в ярость Йозефа и собак, приставляют ладони к губам и кричат Константину, призывая его отказаться от отшельничества. Он не слышит их, так как его комнаты на другой стороне, да если бы и слышал, это ничего не изменило бы. У него появились глупые опасения. Например, будто самые верные и решительные из его друзей соберутся как-нибудь вместе и вломятся в дом, чтобы добраться до него.

— А это возможно?

— Нет. Они бы уже давно сделали это, будь у них такое желание. Я думаю, они приходят просто приободрить его и показать, что для них он остался прежним, надеясь, что, в конце концов, он преодолеет свой ненужный стыд из-за увечья.

— Мне нравится их отношение к другу.

— Мне тоже, хотя ему всегда не по себе, если он знает, что они у ворот. Он сидит с подзорной трубой, словно моряк, осматривая из окна сад. Как-то ночью он перебудил весь дом своими криками и звоном колокольчика. Когда мы вбежали к нему в комнату, он сказал, что его друзья ходят с фонарями между дальних деревьев, но, конечно, там никого не было. Он проделывал такое дважды. Сейчас я велела Саре оставаться в постели по ночам, и только мы с Йозефом приходим на звонки.

— Это случается, когда он пьет?

— Вполне возможно.

Франческа с Алеттой вошли в кухню. Сара отправилась в Делфт за покупками, так что они могли беседовать наедине. Алетта налила два стакана молока и отрезала по кусочку только что испеченного торта с сушеными яблоками, абрикосами и изюмом, залитого карамелью и посыпанного миндалем сверху.

Франческа передала сестре золотой браслет от тети Янетье, и Алетта, придя в восторг, тут же примерила его.

— Какая прелесть! — Она вытянула руку, восхищаясь украшением на запястье. — У тебя точно такой же?

— Нет, — Франческа показала свой. — На всех трех разный узор.

Алетта удовлетворенно кивнула.

— Тетя Янетье всегда присылала нам чудесные подарки. — Она осторожно сняла браслет с руки и положила его в небольшую шкатулку. — Я не могу надевать его во время работы.

— А есть в этом доме время, когда ты не работаешь?

Алетта тихо рассмеялась.

— Только, когда сплю. Расскажи мне все домашние новости.

Франческа колебалась, рассказывать ли ей о своей ужасной истории, когда у сестры и без того полно собственных трудностей. Но рано или поздно Алетте все равно придется узнать, а сейчас существовала уверенность, что они одни, и им никто не помешает. Она начала с хороших известий о том, что руки Хендрика не пострадали, и описала свадьбу Греты. Затем последовало описание несчастного обеда, в доме Людольфа, ужасного открытия о власти этого подлого человека над их отцом и брачном контракте, который Хендрик был вынужден подписать, и, наконец, о том, почему она не смогла присутствовать на помолвке сестры.

Рассказ Франчески потряс Алетту. Она горестно причитала над несчастьем, выпавшим на долю отца и сестры.

— Но... Питер, — произнесла она, наконец, — ты... и... Питер. Разве он не может ничего придумать?

— Я провела пять чудесных дней с ним в Харлем-Хейсе, — сказала Франческа, — и у него есть кое-какие планы, как можно было бы выпутаться из этой ужасной ситуации. — Она ни слова не произнесла об Италии. Алетта находилась в таком потрясении, что было бы жестоко добавлять ей волнений и печали, сообщив, что, возможно, их ожидают долгие годы разлуки.

Зазвонил колокольчик Константина, и Алетта машинально поднялась с места.

— Я вернусь через секунду, — пообещала она.

Подходя к комнате Константина, девушка услышала звуки лютни. В последнее время они иногда импровизировали вместе: — Алетта играла на клавикорде в прихожей, а Константин на лютне или виоле — у себя. Он играл одинаково хорошо на обоих инструментах и обладал неплохим голосом, но до сих пор она слышала его пение только во времена запоев.

— Садись и слушай, — весело сказал Константин, едва Алетта вошла в комнату. — Я сочинил новую мелодию и набросал ее на бумаге. Позже ты аккуратно перепишешь ее.

— Пришла моя сестра, и я не могу оставить ее, но я открою обе двери, и она сможет послушать внизу, пока я буду здесь, — Алетта проговорила всю фразу на едином дыхании, чтобы он не успел прервать ее.

Константин нахмурился, явно недовольный.

— Как долго она пробудет здесь?

— Примерно еще часа два.

После небольшого молчания он сказал:

— Она должна оставаться внизу у лестницы.

— Я передам ей.

Франческа стояла у перил лестницы в прихожей, вслушиваясь в струящуюся мелодию и надеясь, что музыка отвлечет немного сестру. Когда замер последний звук, она услышала, как Алетта подхватила мотив на клавикорде, а затем вновь вступила лютня, аккомпанируя до самого конца. Наверху Алетта поднялась из-за клавикорда и с восторгом захлопала в ладоши, одобряя сочинение Константина. — Почему бы не написать и стихи к ней? — с готовностью предложила она. — Мелодия просто идеальна для любовной песни.

— Неужели? — с горечью спросил Константин. Прежде чем Алетта успела остановить его, он разорвал листок с записанной на нем музыкой и, скомкав обрывки, с силой вышвырнул их в окно.

— Я пойду вниз к сестре, — спокойно сказала Алетта.

Франческа сразу же заметила по лицу сестры, что что-то произошло.

— Это из-за меня? — с тревогой спросила она.

Алетта покачала головой.

— Нет. Есть тысяча способов причинить ему боль, и я, кажется, перебрала большинство из них. Он выбросил свое сочинение в окно, я пойду в сад, поищу обрывки.

— Я пойду с тобой.

— Нет, подожди здесь, я примерно знаю, где искать.

Алетта нашла разбросанные кусочки бумаги на клумбе с розами и, опустившись на колени, собрала все до единого. Потом вернулась в кухню, и они с Франческой спокойно говорили, пока не пришла Вейнтье. В своей комнате перед тем, как лечь спать, Алетта тщательно сложила кусочки вместе и переписала мотив на чистый лист. Когда чернила высохли, она положила его в ящик комода вместе с браслетом тети Янетье и еще парой вещей, которые она хранила как сокровища.

Несмотря на пережитые недавно шок и печаль, сон быстро сморил ее, а последней мыслью было то, что Питер ван Дорн своей любовью и решительностью обязательно спасет сестру от нависшей над ней беды.

Глава 20

Когда наступил день прихода родителей, Константин настоял, чтобы Алетта осталась в комнате вместе с ним. Он пребывал в мрачном расположении духа с той поры, как выбросил свое сочинение в окно, и его капризы и требования были совершенно непредсказуемы.

— Но они захотят поговорить с вами наедине, — возразила она.

— Я хочу, чтобы ты присутствовала. Это понятно?

Алетта надеялась дать его родителям небольшой тактичный совет, когда они приедут, но ей не представилось для этого возможности. Мать Константина тут же бросилась в комнату сына. А увидев его, разрыдалась, причитая между всхлипываниями, что он — ее бедный беспомощный мальчик. Ухудшая положение, ее муж, явно получивший заранее указания жены, попытался уговорить его переехать жить в их загородный дом, где он сможет получить необходимый уход.

— Мы сделали ширму высотой до пояса, как кафедру проповедника, — гордо сообщила фрау де Вер, — так что ты можешь присутствовать на всех официальных приемах в нашем доме, не испытывая ни малейшего смущения от... чего бы то ни было.

— От отсутствия ног, мама? — безжизненным голосом произнес Константин. — Ты это имеешь в виду?

— Ну... да. Тебе не кажется, что идея великолепна?

Алетта пришла в отчаяние от столь угнетающего предложения и мысленно сравнила его с собственным подарком, который заказала для Йозефа. Она видела, что Константин становится все бледнее, а глаза его расширяются все больше по мере того, как затягивался визит родителей. На лице молодого человека отразился страх, когда гер де Вер сказал, что двое слуг готовы в любую минуту подняться наверх, чтобы отнести его вниз в ожидающий экипаж.

— Я выбрал, где мне жить, и давайте больше не будем говорить об этом! — Константин боялся, что его, руководствуясь самыми благими намерениями, перенесут силой. Потом он заметил, как Алетта встала перед дверью, словно показывая, что никогда не допустит этого, и немного успокоился. Вскоре его родители, разочарованные и подавленные, покинули комнату. Алетта, вышедшая проводить их, испытывала глубокую печаль от того, что двое самых близких Константину людей, даже не догадываются о его душевных мучениях. Когда они уже выходили из дома, она решилась предложить:

— Вы могли бы кое-что сделать для вашего сына.

— Что же? — умоляюще спросила фрау де Вер, глаза ее были влажными, так как она снова залилась слезами, когда сын поцеловал ее на прощание.

— Мы сделаем все, что угодно, — подтвердил ее муж.

— На прошлой неделе я спросила Йозефа, не изготовит ли он в своей мастерской два деревянных ножных протеза с ремнями для вашего сына. Деревяшек не будет видно — их скроют брюки и обувь. Я шью мягкие подкладки на протезы, а вы, может быть, сможете привезти пару костылей?

Фрау де Вер казалась очень встревоженной.

— Я видела людей, которые могли ходить на одной деревянной ноге, но не на двух. — Она прижала руку к груди в страшном волнении и покачала головой.

— Йозеф должен немедленно прекратить работу над этим поручением! Мой сын упадет! Возможно, он убьется, если ударится обо что-нибудь острое! Нет!

Но гер де Вер изучал Алетту внимательным взглядом.

— Он получит костыли. Когда будут готовы деревянные ноги?

— Довольно скоро. — Алетта знала, что Йозеф приготовил также дерево и для костылей, но для Константина, как и для его родителей, будет лучше, если они сделают это сами. — Но я не могу сказать, что ваш сын согласится на это. Ему еще нужно время. Я не отдам ему протезы до тех пор, пока полностью не буду уверена, что момент выбран правильно.

Во время своей речи Алетта гадала, как гер де Вер воспримет то, что она отдает распоряжения, но он не возмутился ее настойчивому тону. — Мы оставляем все на ваше усмотрение, а я тем временем позабочусь, чтобы доставили самые лучшие костыли, какие только я смогу найти. Каковы размеры?

— Вот, у меня все записано. — Алетта вытащила из кармана листок бумаги и подала его геру де Веру. Он поблагодарил девушку и, обняв за плечи все еще рыдающую жену, повел ее к карете.

Ночью Константин напился до бесчувственного состояния, и два дня после этого ему было плохо. Мрачный и раздражительный, впав после визита родителей в состояние полной апатии, он не находил терпения ни для карт, ни для триктрака. Незаконченную партию в шахматы на столике возле него он сбросил на пол, едва Алетта заикнулась, не доиграть ли ее. Она видела, что Константин вновь замкнулся в себе и вернулся к тому, с чего начал, судя по отсутствию интереса ко всему, что его окружало. Теперь будет вдвойне трудно вернуть его к жизни, даже до того состояния, которого он достиг раньше, но Алетта не собиралась сдаваться.

По мере того, как благоухающая нежными ароматами весна переходила в лето, надежды девушки заставить Константина выйти в сад превращались в ничто. Он соглашался посидеть на балконе, но на этом все и заканчивалось, так как Константин настолько стыдился своей беспомощности, что боялся даже попасть на глаза садовнику. Единственное, чему он уделял внимание, это газеты, и Йозефу приходилось каждую неделю покупать целый ряд изданий, Алетта, читая их после Константина, обсуждала с ним политические события и иногда даже спорила по некоторым вопросам.

Это было беспокойное лето, по всей Голландии проходило множество демонстраций в пользу принца Оранского — движение, которое поддерживал Константин. Будучи сам молодым, он хотел видеть у власти молодого человека, и Алетта соглашалась с ним. Тот факт, что оба они оказались «оранжистами», перекинул между ними мостик. Но в старинном здании парламента в Гааге де Витт и другие политики сопротивлялись давлению масс, их заботило больше то, как бы поугодливее удовлетворить чрезмерные требования Людовика XIV, чем голос народа.

Так как Алетта никогда не выходила в город, ей пришлось поручить Йозефу, купить для нее кое-что из рисовальных принадлежностей. Затем она приступила к работе над эскизом, делая все точно так, как ее учили когда-то в детстве в мастерской отца. Закончив, она на следующее утро отнесла рисунок вместе с набором тростниковых перьев и цветных чернил в комнату Константина. Его всегда мыли и одевали перед завтраком, и он все еще сидел за столом, когда Алетта, оставив принесенные ею вещи в приемной, вошла к нему. Они поговорили, пока она убирала со стола, и Алетта заметила, что он находится в довольно добродушном настроении.

— Я кое-что приготовила, и это заинтересует вас, — сказала она, унося поднос в приемную. Затем вернулась с материалами для рисования и разложила их перед Константином. — Я знаю, что вы увлекаетесь искусством, и у вас есть чувство перспективы, поэтому, я подумала, что вам, вероятно, захочется самому создать пару эскизов.

Константин, склонив голову набок, смотрел на нее с веселым изумлением.

— Очень любезно с твоей стороны. Ты неутомима в своих попытках разогнать мою скуку. Я с радостью принимаю твой подарок. Ты будешь учить меня рисовать.

Алетта растерялась, так как в ее намерения это вовсе не входило.

— Вы говорили как-то, что часто в школе делали наброски и получили кое-какое обучение. Мои уроки вам совершенно не нужны.

— Нет, нужны. Ты ведь специалист.

— Что вы хотите этим сказать? — Алетта разволновалась.

— Когда ты появилась здесь, в первый же день похвасталась, что тебя посадили как-то в студии отца рисовать нищего без ног. По-моему, это был не совсем обычный урок по технике рисования и живописи. И, конечно же, это не был предмет, выбранный наугад, не так ли?

— Ну, да, — неохотно призналась Алетта. Константин во время их бесед неоднократно расспрашивал ее о прежней домашней жизни, но она ни разу не упомянула о сокровенной мечте стать художницей. Нередко после таких бесед она проводила беспокойную ночь, видя сны, в которых снова рисовала, а проснувшись, снова оказывалась в чужих стенах в роли экономки. После таких снов болели вновь старые раны. — Но вы забываете, что у меня нет времени на обучение. В этом деле нельзя торопиться, а я не могу взвалить на плечи Сары все домашние обязанности.

Константин видел, что она хватается за единственную возможную отговорку.

— По крайней мере, ты будешь давать мне советы и замечания?

— Конечно. Почему бы не начать с вида, открывающегося с балкона? — Алетта распахнула стеклянную дверь.

— Да, я попробую. — Он сидел уже лицом к окну, так как любил завтракать, глядя на сад. Константин выбрал одно из перьев, открыл пузырек с чернилами и пристально посмотрел на открытый перед ним блокнот. — Вид чистого листа пугает.

— Вот почему художники стараются как можно быстрее нанести фон на холст. Начните с линии горизонта. Выберите ее выше или ниже, но не строго посередине.

Алетта оставила Константина с его новым занятием. К полудню он сделал вполне сносный эскиз, показывающий, что он гораздо способнее, чем сам предполагал. Начиная с этого времени, за исключением периодов меланхолии, когда он не мог ничем заниматься, Константин рисовал довольно регулярно, а Алетта подготавливала ему натюрморты. Если выдавалась свободная минута, Сара с Йозефом по очереди позировали. Сначала Алетта испытывала боль в душе, исправляя ошибки Константина или указывая на них, так как ей приходилось самой брать в руки кисть, но постепенно ей удалось избавиться от чувства неловкости, считая его работы отвлеченным понятием, а Константин ни разу не просил ее нарисовать что-либо. Это заставило девушку задуматься, не относится ли он — несмотря на все его насмешки и выходки — гораздо тактичнее к ее чувствам, чем кажется на первый взгляд.

Франческа ни разу не видела Питера с тех пор, как они расстались у дверей дома Гетруд после возвращения из Харлема. Сейчас уже был конец августа, и Людольф — в третий раз с июня — снова находился в Делфте. Она знала, что он ждет, чтобы проводить ее назад на Кромстрат после окончания работы. Людольф сменил Вейнтье в качестве сопровождающего, так как нога Клары еще болела. Скорее всего, это было серьезнее, чем просто растяжение, и Клара ходила прихрамывая и могла пройти лишь небольшое расстояние, не испытывая боли.

Ян рисовал в этот день рядом с Фраческой и несколько раз напоминал ей, что рабочие часы давным-давно закончились.

— Ты начала в семь утра, и десять часов — более чем достаточно для одного дня.

— Я прерывалась в полдень, чтобы поесть, — ответила она, — и два раза ходила пить чай.

— Может создаться впечатление, будто ты не хочешь возвращаться на Кромстрат, — пошутил Ян, зная, как не нравится Франческе общество надменного человека, пытавшегося отвлечь ее от обучения живописью.

На лице Франчески появилась забавная гримаска.

— Утром Людольф уезжает назад в Амстердам.

— Значит, ты придешь завтра на наш музыкальный вечер?

— С удовольствием! Я буду ощущать себя свободной, как птичка!

На улице она увидела Людольфа, нетерпеливо прохаживающегося взад-вперед, так как он считал невозможным переступить порог дома, в котором, по его мнению, он подвергся оскорблениям со стороны невежественного художника.

— Сегодня ты поздно, Франческа.

— Я забываю обо всем на свете во время работы.

— Естественно, — быстро поправился Людольф. — Это достойно похвалы. Во всяком случае, ожидать тебя — просто удовольствие.

Внутренне Франческа закипела от злости. Почему он ведет себя так заискивающе? Ей казалось это неестественным и противным. Подавив раздражение, она напомнила ему, что ей предстоит еще многому научиться за следующие девять месяцев.

— Я представлю свои работы на заседание комитета Гильдии, которое состоится скорее всего в апреле. И надеюсь получить членство в Гильдии в следующем мае, когда закончу двухгодичное обучение у Яна Вермера.

Людольф начал выражать уверенность, что она легко этого добьется, хотя не видел никаких ее работ, не считая своего портрета. Во время этих прогулок невозможно было вести с ним серьезный разговор. Казалось, он возбуждался уже от ее близости. Франческа никогда не лгала ему и не давала фальшивых обещаний. Но совершенно не могла понять, почему, находясь в ее компании, он глупел от любви настолько, что не обращал внимания ни на что, кроме собственных желаний. Однажды он спросил ее, почему она так и не сказала Гетруд о брачном контракте.

— Я не могу говорить с легкостью на тему, вызывающую во мне отвращение и несовместимую с моими понятиями о свободе.

Искренний ответ девушки не доставил удовольствия Людольфу, но ему, казалось, понравилась ее скрытность.

Франческа тихо вздохнула, когда он снова начал настаивать на определении даты свадьбы.

— Нет, Людольф. Я говорила вам несколько раз, что не буду обсуждать ничего, пока прохожу обучение в Делфте. Даже после того, как я войду в Гильдию, мне надо будет побыть какое-то время в Амстердаме с отцом, чтобы я могла подготовиться к возможным изменениям в моей жизни.

— Хорошо. Ты даешь мне уроки терпения, чему я никогда не учился раньше.

Франческа краем глаза взглянула на него. Подобный мягкий ответ раньше никогда не сорвался бы с его уст, но одержимость обладать ею делала его все слабее и уступчивее. Но узнай Людольф, что ему суждено потерять девушку, он стал бы во много раз опаснее. Иногда он напоминал Франческе собаку, ползающую на брюхе, выпрашивая лакомые кусочки со стола, когда он смотрел на нее, страстно желая получить любовь, которую она никогда не даст ему. Обеспечив, как ему казалось, гарантию, что она станет его женой, Людольф несколько изменился. Но если бы можно было выбирать настроения ван Девентера, то лучше бы он находился в присущем ему состоянии надменности.

Когда они подошли к дому Гетруд, Франческа знала, что сейчас Людольф будет столь же любезен к этой женщине, как был до этого к ней. После всего, что Клара рассказала о надеждах Гетруд выйти за него замуж, Франческа стала внимательнее следить за ними и заметила, что по какой-то неясной причине Людольф осыпал, хозяйку дома комплиментами и вел с ней задушевные беседы, как будто испытывал интерес исключительно к ней. Кроме постоянной опеки Гетруд, Франческа чувствовала, что у нее появился второй заслон от Людольфа, благодаря игре, которую он вел с фрау Вольф. Она была уверена, что он не намерен сообщать Гетруд о брачном контракте, пока не наступит день так нетерпеливо ожидаемой им свадьбы.

В этот вечер к Гетруд по какому-то срочному делу совершенно неожиданно зашли два регента и регентша. Провожая их в другую гостиную, она подумала, что Клара, медленно бредущая по коридору, присоединится к Франческе и Людольфу. Вместо этого, Людольф поспешно закрыл дверь, и Клара, прихрамывая, направилась к небольшой гостиной, которая все еще оставалась ее спальней, чтобы полежать и дать отдых ноге.

Франческа, заметив, что Людольф подходит к ней, быстро встала на ноги.

— Мне кажется, Гетруд ожидала, что Клара будет здесь. Я позову ее.

— Не надо. Я думал, нам так и не представится минута наедине!

Выражение его лица встревожило девушку, он выглядел почти больным от страсти.

Она быстро отстранилась, но Людольф оказался проворнее. Вытянув руки, он обхватил ее за талию и резко повернул, заключая в объятия. Затем его рот прижался к ее, силой заставляя губы раскрыться, язык просто душил ее. Франческе казалось, будто ее съедают заживо, она ощущала себя беспомощной куклой в его руках. Отвращение захлестнуло ее, когда он, сунув руку за вырез платья, сжал грудь девушки так, что она подумала, что потеряет сознание от боли. Создавалось впечатление, будто Людольф совершенно лишился разума, долгие месяцы сдерживаемая страсть вылилась сейчас в этом ужасном нападении. Франческа отчаянно шарила вокруг руками, надеясь схватить что-нибудь и ударить Людольфа. Ладонь коснулась гладкой поверхности. В следующую секунду раздался грохот, и горшок из делфтского фаянса разлетелся на черепки на полу.

Людольф резко отпустил девушку, словно услышал выстрел. Вдали тут же открылась дверь, и послышались быстро приближающиеся шаги Гетруд. Ван Девентер с сияющим лицом отшатнулся от Франчески. Выражение его глаз испугало ее. Казалось, он утратил рассудок.

— Я не могу больше ждать! Возвращайся со мной в Амстердам!

Гетруд подошла к двери и рывком распахнула ее. Она не слышала слов, но сразу же поняла, что происходит.

— Что случилось? — воскликнула она чуть ли не истеричным тоном.

Голос Гетруд произвел отрезвляющее действие на Людольфа.

— Это моя вина,— беспечно ответил он. — Я куплю вам другой.

— Но это была старинная вещь, и мне она особенно нравилась. — Гетруд решила извлечь из ситуации все, что можно. Ему придется заплатить намного больше стоимости этого жалкого горшка, чтобы вновь добиться ее расположения. Она спокойно взглянула в напряженное лицо Франчески, словно не замечая сбившегося выреза и помятого воротничка. — Иди и поболтай немного с моими гостями, хорошо? Мне надо убрать этот хлам прямо сейчас, так как я хочу подавать здесь чай.

— Да, конечно, — Франческа с радостью поспешила из комнаты, закрыв за собой дверь. Гетруд, упираясь руками в бока, повернулась к Людольфу:

— Снова принялся за свои штучки, развратник!

Он ухмыльнулся, вновь обретя самообладание, и игриво потрепал ее по подбородку.

— Тебе следовало бы радоваться, что у тебя такой страстный любовник. Вот если бы я утратил интерес к флирту с хорошенькой девушкой, это был бы плохой знак.

Гетруд отбросила его руку.

— Чем ты занимаешься в Амстердаме или где-то еще — меня не касается, но, как я уже говорила тебе раньше, я не допущу, чтобы ты приставал к какой-нибудь девушке, находящейся под моей опекой. И этот горшок был очень дорогой.

Людольф не поверил искренности ее огорчения, прекрасно зная корыстную натуру этой женщины.

— Я же сказал, что заплачу, но так как тебя очень расстроила потеря, я хочу подарить тебе нитку жемчуга или, возможно, бриллиантовую подвеску в качестве компенсации. Что бы тебе хотелось?

Гетруд посмотрела ему прямо в глаза. — Я возьму и то, и другое, — резко сказала она.

Прежде чем уехать из Делфта, Людольф зашел к ювелиру и купил обещанные вещи. В своей спальне Гетруд с удовольствием рассматривала подарки. Жемчуг сиял, а великолепная бриллиантовая подвеска ослепительно сверкала в выложенном бархатом футляре. Если начнется война, а судя по все возрастающему недовольству населения Францией, эта возможность была довольно сильной, драгоценности будут более надежны, чем деньги. Неважно, что она не сможет появиться на людях в украшениях, которые время от времени дарил ей Людольф, но каждое из них служило самой лучшей гарантией их связи.

Убрав подарки в надежное место, Гетруд задумалась о происшествии, из-за которого она получила драгоценности. С первого визита Людольфа во время пребывания Франчески в ее доме она заметила, что он сильно увлечен девушкой. В этом не было ничего необычного, но в последующие визиты постепенно обнаружилось, что он буквально одурманен ею. А последний раз он вел себя, словно ненормальный. Он не сводил глаз с двери, ожидая появления Франчески, впадал в уныние, когда она рано ложилась спать, и у него не хватило даже ума заметить, что она едва выносит его присутствие. Холодная вежливость девушки была на самом деле криком отвращения от его похотливых взглядов, невозможности удержаться, чтобы не дотронуться до ее руки или талии при каждом удобном случае. В то время, как женщина всегда может почувствовать настроение другой женщины, мужчины, с их преувеличенной самонадеянностью, не в состоянии распознать сигналы. Людольф принадлежал вдобавок к тому типу мужчин, в которых враждебность женщины только разжигала страсть. Гетруд знала по собственному опыту, что в постели он становился грубым и восторженным каждый раз, когда встречал сопротивление своим неприятным прихотям.

Гетруд внимательно посмотрела на себя в зеркало, провела пальцами по вискам, тщательно проверяя, чтобы ни один волос не выбился из прически. До сравнительно недавнего времени ей даже и в голову не приходило, что за всеми инструкциями, полученными ею относительно Франчески, стоит Людольф. Сейчас она ясно представляла себе, как Хендрик Виссер, желая угодить богатому покровителю, согласился на все предложения Людольфа по поводу того, как уберечь Франческу от неприятностей в чужом городе вдали от друзей и родных. Если предположить — всего лишь предподожить — будто Людольф уже давным-давно задумал жениться на Франческе после окончания ее учебы? Но девушка никогда не согласится! Хотя мнение дочери, когда родители уже приняли решение, в подобных вопросах в расчет не идет. Она знала это слишком хорошо, видя судьбу вверенных в ее попечение девушек, да и по собственному опыту юности.

Гетруд гордо расправила плечи и выбросила из головы глупые мысли. Людольф совершенно не изменил своего отношения к ней, и когда она заговорила об их свадьбе после того, как Франция покорит Голландию, он не прервал ее. Совсем наоборот. Пару раз возникло даже ощущение, будто они снова стали молоды, когда все их надежды были связаны со смертью ее мужа, как связаны сейчас все их ожидания с победой Людовика XIV.

Снова Франческа могла спокойно работать без нависшей над ней тени присутствия Людольфа в Делфте. Питер приедет повидаться с ней во время ежегодной делфтской ярмарки-карнавала в сентябре — недели празднеств, когда люди всех сословий общаются друг с другом в едином веселье. Прошлый год ей дали целый день, освободив от занятий в студии, чтобы в полной мере получить удовольствие от делфтской ярмарки вместе с детьми Вермеров, но в этом году она будет с любимым человеком. Ян разрешил ей позаимствовать из сундука в мастерской маску и красный плащ. Набросив на голову капюшон, она сможет появиться с Питером, не боясь быть узнанной.

Франческа считала дни с того момента, как начались приготовления к ярмарке. На рыночной площади и на улицах ставили палатки, балаганы, прилавки. Празднество включало в себя игры, концерты, соревнования лучников, спортивные состязания, различные процессии, танцы, фейерверк, а также специальные развлечения для детей.

В день открытия рано утром люди начали приходить в город нередко из мест, лежащих за несколько миль от Делфта. Собралась огромная толпа желающих посмотреть, как городская стража торжественно прошествует на площадь. Вермеры расположились перед своим домом, и дети встали впереди. Франческа помогала присматривать за самыми младшими, а Рина, взяв ее за руку, стояла рядом с ней. Катарина сделала для всех — включая и Франческу — маленькие флажки, чтобы приветственно махать проходящим, и Беатрис прыгала от возбуждения, ожидая, когда же появится процессия.

Звуки маленьких флейт и бой барабанов в сочетании с ревом длинных труб возвестили о приближении отряда стражи. Первым шел знаменосец в ярко-желтой парче, расшитой золотистыми нитями, перепоясанный оранжевым шелковым поясом, с белыми перьями, покачивающимися на шляпе. Он так нес знамя, что оно театрально развевалось, хотя в мягком воздухе не было и намека на ветерок. За ним маршировали военные и штатские стражники в своих лучших нарядах. Над площадью раздались приветственные крики, и Беатрис побежала туда, а Франческа с Риной бросились следом, чтобы она не затерялась потом в толпе.

Возвратив обеих девочек на попечение матери, Франческа с Яном вошли в дом. Он загрузил галерею картинами и офортами. Ему предстояла трудная неделя, так как люди захотят потратить свои деньги, в том числе и на произведения искусства. Франческе, как ученице, полагался выходной завтра.

На следующее утро основным моментом должно было стать шествие Гильдий, в котором участвовал и Ян. В своей лучшей куртке и штанах из синего бархата он отправился на место сбора возле Старой церкви, Франческа, надев маску, выглядывала из окна студии, пока не увидела Питера, остановившегося недалеко от Мехелин-Хейса за деревьями, отделявшими площадь от территории Новой церкви. Она поспешно вышла из дома через галерею и радостно бросилась в объятия Питера. Ни один человек из веселой, кружившей вокруг толпы, не обратил на них никакого внимания. Повсюду столько интерестного и необычного! Уличные торговцы выкрикивали названия своих товаров или комичные стихи, чем вызывали взрывы смеха. Питер был без маски, но множество людей пришли в карнавальных костюмах, так что Франческа не привлекала внимания своим видом. Они присоединились к танцующим парам, посмотрели представление, ели, пили, попытали удачи в различных состязаниях. Один раз они заметили Клару — одинокую маленькую фигурку, с трудом хромающую с Кромстрат, чтобы посмотреть на празднество на площади.

— Жаль, что мы не можем позвать ее и повеселиться вместе, — сказала Франческа, — указав на нее Питеру. — У нее такая несчастная жизнь под пятой Гетруд, но я не должна позволить ей узнать меня.

— Она кажется такой печальной и одинокой. Подожди меня здесь. — Питер подбежал к торговцу, продававшему цветы, и купил небольшой букет. Пробившись сквозь толпу к месту, где остановилась Клара, он сорвал с головы шляпу, наклонился и поцеловал ей руку. Пока маленькая женщина, залившись румянцем, удивленно рассматривала его, Питер преподнес ей букет; его поведение вполне вписывалось в правила ярмарки-карнавала, где можно было отдать дань почтительного уважения любой женщине. Когда он удалился, Клара изумленно посмотрела ему вслед, и улыбка промелькнула на ее лице. Питер обнял Франческу, увлекая ее в гущу толпы.

— Я рада, что ты так поступил, — весело сказала она. — Ты сделал для Клары день таким же счастливым, как и для нас.

Во второй половине дня они оставили праздник и вышли за город, где Франческа смогла на какое-то время снять маску и скинуть капюшон. Они лежали в высокой траве, даря друг другу свою любовь.

— Когда мы встретимся? — спросил Питер по пути назад в город.

— Когда я приеду в Амстердам на Рождество. Тогда же должна состояться свадьба Сибиллы и Адриана.

— Еще так долго ждать!

— Недели пролетят быстро. Мне следует быть осторожнее, чем когда либо, чтобы Гетруд не заподозрила о наших встречах.

— Да, будет ужасно, если заключение в тюрьму не позволит тебе получить членства в Гильдии, когда ты уже столь многого добилась.

— Дело не только в этом! — Франческа остановилась и крепко прижалась к Питеру, обняв его за шею. — Людольф узнает, и я страшно боюсь, что он убьет тебя!

Он обнял ее за талию, бросив осторожный взгляд на лицо девушки.

— Что наводит тебя на мысль, будто он пойдет на крайние меры?

— Он настолько обезумел, желая получить меня, что, мне кажется, ревность толкнет его на самые отчаянные поступки. Ни один нормальный мужчина не стал бы пользоваться такими методами, как он, чтобы загнать меня в ловушку. Он не слышит от меня ничего, кроме резких отказов, показывающих, что я не желаю участвовать в этом контракте, и единственное, чего я хочу, — это освободиться от него, но он по-прежнему не отпускает меня. Это болезнь. Он просто одержим, и временами я задаю себе вопрос — видит ли он во мне какую-то личность, или я — что-то типа вещи, которую можно искалечить или уничтожить, если возникнет необходимость.

Франческа склонила голову ему на плечо, и Питер нежно погладил кончиками пальцев затылок девушки, думая, как точно она, совершенно не подозревая, определила характер человека, который уже убил однажды и, скорее всего, совершил второе убийство.

— Не стоит бояться за меня. Не забывай, я — солдат народного ополчения, меня учили и нападать, и защищаться, как мечом, так и пистолетом. Отбрось свои опасения за меня.

Франческа взволнованно посмотрела на него.

— Тем не менее, мы не должны рисковать. Я не осмелилась бы встретиться с тобой сегодня, не будь на мне этой маски.

— Значит, прощаемся до декабря, — печально сказал Питер.

— Да, любимый.

Войдя в город, они расстались там же, где и встретились. Франческа сложила плащ и маску в сундук и пошла с Вейнтье на Кромстрат через праздничную ярмарку, где цветные фонарики и яркие костры внесли свою лепту в общее веселье. Мысли ее были с Питером, который скакал в ночи из Делфта, так как был самый разгар сезона продажи луковиц тюльпанов, и это требовало его присутствия в Харлем-Хейсе. И точно также его земля будет всегда притягивать его к себе.

Клара, вернувшаяся с букетиком цветов, подаренным ей отчаянным незнакомцем, показала его Франческе.

— Жаль, что ты не видела его, Франческа.

— Я так довольна, что он выделил из толпы именно тебя.

Гетруд, услышавшая их разговор, презрительно фыркнула.

— Наверное, все остальные женщины на ярмарке отказались от его цветов.

Глаза Клары наполнились слезами от столь болезненной насмешки.

— Вовсе нет! Он был вежлив со мной только потому, что я была одна. Он мог бы преподнести свой букет любой хорошенькой девушке, и ни одна не отвергла бы его с презрением. Вообще-то он пришел со своей возлюбленной. Я видела их вместе, и букет мог бы достаться ей, если бы он захотел, но он купил ей что-то еще. Я заметила их еще раньше у одного из прилавков.

— А что заставило тебя обратить на них внимание? — тихо спросила Франческа.

— То, как они целовались. Как будто они одни на острове, а не среди сотен людей. — В голосе Клары послышалась тоскливая нотка.

Гетруд подошла к ней.

— Тебе следовало бы быть осмотрительнее и не глазеть на столь распутное поведение на людях!

— Там было множество других влюбленных, они тоже целовались и обнимались, — резко возразила Клара с необычным для нее присутствием духа. — На ярмарках такое часто случается.

— Именно поэтому я и не одобряю подобные шумные сборища. Ярмарка-карнавал — старинный обычай, который следовало бы упразднить. — Взгляд Гетруд пресек желание Клары высказать собственное мнение, и она смиренно побрела в свою комнату ставить букет в вазу с водой.

Франческа тоже пошла к себе. Там она еще раз взглянула на кольцо, которое купил ей у прилавка Питер. Это была всего лишь хорошенькая безделушка, но с глубоким значением.

Константин, нахмурившись, смотрел на Алетту, пока она раздавала карты для игры.

— Почему ты не пошла на ярмарку?

— Я не пойду без вас, — твердо ответила она.

Ответ поразил его.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что я получила бы от праздника удовольствие лишь в том случае, если бы у вас хватило смелости сопровождать меня. — Алетта прибегла к новой тактике в надежде добиться хоть какого-то результата. Недели, прошедшие после визита родителей Константина, были в высшей степени мучительными.

— Ха! — насмешливо воскликнул молодой человек, разбирая карты. — Каким представлением это могло быть! Ты бы оставила меня в палатке с уродцами, а сама отправилась веселиться на танцах и играх.

Алетта опустила веер из карт и сердито взглянула на него.

— Кто захотел бы смотреть на вас? Вы всего лишь человек без ног. Почему вы постоянно воображаете себя чем-то особенным?

— Ты чертовски дерзка для экономки!

— А вы отвратительно грубы для хозяина!

Константин начал игру, с треском бросив на стол карту. Ему нравилось, что она никогда не лезла в карман за словом, даже когда он сокращал их беседы до придирчивых реплик и пререканий.

— Как, по-твоему, я увидел бы развлечения на ярмарке? Выглядывая из-за опущенных штор портшеза?

Он с горечью вспомнил множество ярмарок, на которых с удовольствием участвовал в разных шалостях, спортивных состязаниях и заигрываниях с девушками.

— Вы могли бы пойти на деревянных протезах. — Алетта внимательно посматривала на карты в руках. В первый раз она решилась намекнуть на протезы, изготовленные уже довольно давно, и костыли, полученные, как и было обещано, от родителей Константина.

— Почему бы не на ходулях? — насмешливо спросил он. — На них даже удобнее.

— Осмелюсь заметить, что вы сумели бы управлять ими, будь у вас достаточно удобные костыли.

По серьезному выражению на лице девушки Константин понял, что она верит во все сказанное насчет деревянных ног, но за последние два дня отдаленная музыка и шум ярмарки, доносившиеся через открытое окно, добавили отчаяния, напомнив, что ему никогда не состязаться больше в спортивных искусствах.

— У тебя добрые намерения, Алетта, — тихо сказал он, — но дело не просто в ходьбе. В моей прежней жизни осталось так много всего, что потеряно для меня навеки.

— Но...

— Разговор закончен. Давай продолжим игру.

Пока они играли, Алетта думала, что Константин далек, как никогда, от того, к чему ей так хотелось его приблизить. Он еще не забыл женщину, которую любил. Возможно, Изабелла, разорвав помолвку в момент, когда она была ему совершенно необходима, навсегда сломила и его дух.

В Харлем-Хейсе Питер размышлял над странной запиской от Герарда, которую ему передали вечером. В ней без всяких объяснений и намеков содержалась просьба быть в харлемской церкви Святого Баво в четыре часа пополудни на следующий день. На одно безумное мгновение промелькнула надежда, что там он увидится с Франческой, но почти сразу же Питер понял, насколько маловероятна подобная мысль.

Он приехал в Харлем на следующий день с запасом в десять минут. Привязав лошадь к столбу у мясных рядов, сняв шляпу, вошел в огромную церковь, тишина которой окутала его, словно плащом. Старая женщина в черном сидела, погрузившись в свои мысли, на дальней скамье, еще одна находилась в небольшом отсеке «собачьих кнутов-щиков», получившим свое название по представителям профессии, которые в прошлом постоянно бывали здесь. Церковь нанимала их, чтобы избавляться от причинявших беспокойство собак. Ни женщины, ни незнакомец, стоявший у камня Франса Халса, не обратили внимания на его появление. Питер старался ступать как можно тише, но каблуки сапог для верховой езды все же стучали по плитам.

В конце церкви он остановился у «хлебной скамьи», где его просили ждать. Именно здесь в давно ушедшие времена сидели члены Гильдии и отсюда после службы они раздавали хлеб беднякам. Питер коротал время, изучая резные работы, представляющие собой шедевр средневекового мастерства. Заслышав звук неторопливо приближающихся шагов, он подумал, что это Герард, но увидел подходившего к нему незнакомца, которого заметил раньше. Согласно правилам хороших манер, они склонили головы, приветствуя друг друга.

— Какое сокровище хранит эта церковь, — сказал незнакомец, опуская руку на старое дерево. Он был примерно одного роста с Питером, такого же атлетического телосложения, с рыжеватыми волосами, тонкими усиками и небольшой острой бородкой. — Вы не согласны, гер ван Дорн?

Питер удивленно приподнял бровь.

— Вы меня знаете?

— Именно по моей просьбе Герард Меверден устроил нашу встречу. — Он знаком показал, что им следует говорить тише, хотя они и так уже понизили голос, находясь в священном месте. — Давайте походим вместе по церкви, будто рассматриваем вещи, заинтересовавшие нас. Меня зовут Паулюс ван Рос.

— Какое у вас ко мне дело?

— Это не мое дело. Я всего лишь посыльный. Обязанность, которую мне доверили, состоит в том, чтобы задать вам два вопроса. Первый — подвергнете ли вы свою жизнь опасности ради нашего принца и свободы нашей страны.

— Я уже посвятил себя служению этой цели, дав клятву, когда записывался резервистом в народное ополчение. Прежде чем вы спросите меня о чем-то еще, я имею право узнать, кто послал вас и с какой целью.

Ван Рос остановился, как бы изучая выставленное на обозрение испанское пушечное ядро, оставшееся после осады Гааги во время войны с Испанией.

— Ах! Пусть никогда не наступят вновь дни войны.

— Сейчас нам следует опасаться не Испании, а Франции! — решительно заметил Питер.

— Совершенно точно! — Ван Рос проницательным взглядом окинул Питера. — Я слышал, что горн призвал к жизни голос, который слишком долго подавляли.

Питер облегченно вздохнул. Значит, двадцатидвухлетний принц Вильгельм Оранский готов отстаивать свои права против тех, кто правил политическими делами Голландии.

— Задавайте второй вопрос.

— Можете вы быть завтра вечером в Амстердаме?

-Да.

— Тогда приходите с наступлением ночи к мосту Маргре. Там будет ждать лодка.

— Как я узнаю, какая именно?

— Я буду следить за вами. А теперь желаю всего хорошего.

Ван Рос широкими шагами направился к выходу, и Питер вслед за ним тоже покинул церковь. Он не поехал сразу же домой, а завернул сначала к Герарду, где узнал лишь, что его друг уехал утром по делам и неизвестно, когда вернется, так как он разъезжает по многим местам. Поворачивая лошадь к дому, Питер думал о принце, который прислушался к призыву народа и благоразумно дождался благоприятного момента. Родившись спустя месяц после смерти отца, умный и развитый не по годам, он оставался на заднем плане, пока Йохан де Витт — превосходный сам по себе человек, прямой и честный — сделал за длительный период пребывания у власти много хорошего для страны, но больше не пользовался доверием у народа из-за своих неожиданных сделок с Францией.

Скоро придет час принца. Питеру предстояло решить ряд деловых вопросов до отъезда в Амстердам, так как он понятия не имел, как долго ему предстоит пробыть там. Поэтому он работал до глубокой ночи и рано утром, прежде чем уехать и оставить за старшего своего управляющего.

Фрау де Хаут крайне удивилась, когда Питер появился в Амстердаме, так как она не ждала его еще недели две. Она захлопотала по дому, разжигая камин в гостиной и извиняясь, что не сделала этого раньше.

— Когда вы отсутствуете, я прихожу сюда только убирать, — объяснила она, — и в доме найдется не очень много еды на обед.

— Не беспокойтесь, — сказал Питер, усаживаясь перед камином и вытягивая перед собой ноги. Приятно было расслабиться и согреться возле первых трепещущих язычков пламени. — Подойдет все, что угодно, но мне хотелось бы поесть как можно быстрее. С наступлением темноты мне надо уходить.

Фрау де Хаут засуетилась еще больше. Питер слышал, как в кухне застучали медные сковородки. Вскоре экономка подала вполне приличный обед: луковый суп, за которым последовала рыба, несколько сортов сыра, а на десерт — засахаренные фрукты. Она приготовила бы и кофе, но Питер отказался.

— Нет времени. Уже темнеет. — Он поднялся из-за стола. — Я не уверен в своих дальнейших действиях. Может быть, я вернусь сегодня вечером, а может, и нет.

Ночь была черной, без единой звездочки на небе. Питер нес фонарь, и от бледно-желтых лучей мокрый от дождя булыжник искрился под ногами. Он свернул на улицу, которая привела его к мосту. Питер отправился в путь, захватив оружие, — за поясом торчал пистолет, а у бедра покачивалась шпага. Это была всего лишь простая предосторожность на случай, если на него нападут по пути грабители или возникнет какая-то неожиданная опасность во время странной встречи. В каналах отражался золотистый свет из окон и случайных фонарей. Когда он подошел к мосту, из-под арки выступил ван Рос.

— Сюда, — сказал он без всяких приветствий и повел Питера к каким-то старым ступеням недалеко от моста, спускавшимся к каналу. Там ждала лодка, за веслами сидел еще один человек. Питер спустился, вслед за ним в лодку сел и ван де Рос. Ни один из них не заговорил. Весла погружались и выходили из воды, пока лодка не остановилась возле одной из дверей в задней части дома, типичной для зданий возле каналов. Таким образом, в дом можно было попасть — в зависимости от времени года — из лодки или саней.

Дверь распахнулась. Ван Рос сделал знак Питеру первым войти в дом и зашел после него. Слуга с серебряным подсвечником шел впереди по выложенному серо-белыми плитами коридору. Даже без этого тусклого света, мерцающего на гобеленах и позолоченных рамах портретов, Питер догадался бы, что находится в доме какого-то знатного господина. Богатство имеет свой собственный запах.

Они подошли к двойным дверям, и Питера с ван Росом ввели в богато обставленную комнату, освещенную свечами в канделябрах в виде ладоней, выступающих из обитых панелями стен. Двое беседующих о чем-то мужчин обернулись, когда вошли ван Рос и его спутник. Одного из них Питер никогда не видел, а второго — высокого молодого человека с карими глазами и удлиненным лицом — сразу же узнал по изображениям на монетах и печатях. Сняв шляпу, он низко поклонился принцу Оранскому.

— Ваш верный слуга, Ваше Высочество!

— Приветствую вас, гер ван Дорн. — Принц подошел к резному креслу и опустился в него. — Это неофициальное дело, и мы ценим вашу готовность выполнять трудное и опасное задание во имя нашего блага. Вы — один из нескольких верных голландцев, специально выбранных, чтобы помочь разрушить шпионскую сеть, созданную французским королем по всем голландским провинциям. У нас сильный флот, но, как ему известно, в нашей армии разброд, а защитные сооружения слабы. Поэтому он будет атаковать на суше. Пока остается еще время исправить кое-что и заручиться поддержкой из-за рубежа, необходимо выследить его агентов — предателей, прежде чем в Версаль попадут сведения о том, что здесь готовится. Для меня очень важно, чтобы ни он, ни один человек из партии де Витта ничего не заподозрил о том, как я намерен противостоять Франции.

— Как я могу служить вам?

— Сосредоточив все внимание на районе Делфта. Есть предположение, что штаб французских шпионов находится именно там, и вам предстоит выяснить это. Мы верим в вашу предусмотрительность и умение разбираться в делах. Вам дадут связного — человека, уже знакомого вам, который проделал кое-какую предварительную работу. Он будет передавать в наш разведывательный отдел все, что вы обнаружите.

У Питера не возникло сомнений, что контактировать он будет с Герардом, который, скорее всего, и порекомендовал его.

— У меня уже есть особый интерес к Делфту.

Принц едва заметно улыбнулся.

— Мы знаем об этом. Молодая дама — дочь художника Хендрика Виссера. Вы соблюдали секретность, бывая раньше в городе, но это придется изменить. Сейчас вы откроете лавку на рыночной площади, подыщите человека для работы в ней, и вас увидят торгующим луковицами тюльпанов, как только начнется цветочный сезон. Тем временем можете выступать в качестве проектировщика садов и парков. Пусть ни у кого не возникнет сомнений насчет вашей профессии. Посещайте гостиницы и пивные, получите доступ в богатые дома, постоянно прислушивайтесь к разговорам вокруг. Возможно, в одном из них проскользнет какая-то зацепка. Вам следует с осторожностью подойти к тому, насколько юффрау Виссер следует знать о вашей работе. Сначала мы вообще были против сообщения ей чего-либо, но верный патриот, который упомянул вас, рекомендовал также и ее, как благородную молодую женщину из семьи, известной своей решительной поддержкой независимости.

— Я могу поставить ее в крайне опасное положение, — обеспокоенно заметил Питер. — Она и так живет под угрозой тюремного заключения, если ее увидят со мной.

— От вас и вашей инициативы будет зависеть, чтобы эти опасения не сбылись. До сих пор вы действовали успешно. Мы уверены, что вы преуспеете и в той обязанности, которую мы поручили вам.

— Для меня честь — служить дому Оранских и своей стране.

— Хорошо сказано. — Принц встал с кресла и ждал, пока конюший возьмет плащ и набросит ему на широкие плечи. — Гер ван Рос сообщит вам все остальное, что вы, возможно захотите узнать. Храни вас бог в вашей миссии.

Питер еще раз поклонился. Как только они остались одни, он повернулся к ван Росу.

— Определенно, есть ряд вещей, которые я хочу знать.

— Да, конечно. Садитесь. — Ван Рос подошел к графину с вином, возле которого стояли четыре бокала, два из них уже были использованы принцем и его конюшим. — Нам оставили его для подкрепления сил, и я уверен, что вполне хватит этого.

— Это ведь не ваш дом, так?

— Нет. И не принадлежит принцу. Это — городской дом человека, сочувствующего нашему делу. — Ван Рос передал Питеру бокал с вином и опустился со своим в кресло. — Для вас, наверное, большое облегчение получить возможность открыто появляться в Делфте.

— На это можно посмотреть двояко.

— Согласен.

— Насколько я понимаю, никто иной как Герард Меверден выдвинул мою кандидатуру.

Ван Рос изучал вино в бокале.

— Вы полагаете, что вас ввели бы в разведывательную организацию по рекомендации одного человека? Вас перепроверил кое-кто еще.

Питер гадал, кто бы мог быть этим человеком, но не спросил. В игре, которую ему предстояло вести, не стоило обсуждать имена и личности.

— Какой первый шаг предстоит мне сделать?

— Вас будет ждать Герард Меверден, когда вы вернетесь в свой дом, выйдя отсюда. Хотя сейчас он не работает в Делфте, но будет приезжать туда через определенное время, и вам сообщат, как можно связаться с ним. Нельзя терять ни минуты.

— Близка опасность вторжения?

— Боюсь, что так. Зима дает нам передышку, так как ни одна армия не выходит в поход по снегу и по льду, но с наступлением весны можно ожидать самого плохого. Наш прошлый успех в войне с Испанией привел к мысли, будто мы непобедимы, но это перестало соответствовать положению вещей. Наши офицеры больше думают о перьях на шляпах, пышных нарядах и банкетах, чем о том, чтобы готовить солдат к битвам. Крепости, которые выдержали длительные осады испанцев, не уступив им, пришли в упадок. Пушки, вытащенные из складов, падают с деревянных лафетов, сгнивших от сырости и запущенности. Никогда Голландия не находилась в большей опасности.

— Расскажите, как мне играть свою роль до того, как начнется война. Я получил указания принца, но хотелось бы услышать более подробные инструкции.

— Прежде всего, всегда ходите хорошо вооруженным.

Питер указал на шпагу и похлопал по куртке в том месте, где скрывался за поясом пистолет.

— Я пришел подготовленным сегодня вечером, так как не знал, что меня ожидает.

— Очень благоразумно. — Затем ван Рос продолжил перечисление того, что предстояло выяснить Питеру в поставленной перед ним задаче. — Остановитесь в таверне Мехелина. Она самая большая в Делфте, и самые разнообразные путники приезжают туда, кроме того, она пользуется популярностью у местного населения. Постоянно делайте предварительный заказ, и тогда вы не останетесь без комнаты. Слушайте, замечайте, никогда не привлекайте ненужного внимания к себе, особенно, когда люди навеселе, и языки развязаны. Перед вами стоит трудная задача, но вы известны как смелый и решительный человек, и принц верит в вас. Так как судьба нашей страны в большой опасности, даже самые небольшие сведения могут склонить чашу весов в нашу пользу, поэтому не проходите мимо кажущихся незначительными событий.

Питер задал еще несколько вопросов, на которые ван Рос дал исчерпывающие ответы, а затем они ушли тем же путем, что и пришли. У лестницы возле моста Маргре Питер высадился, а ван Рос отправился на лодке куда-то еще. Придя домой, Питер застал там ожидающего его Герарда. Они улыбнулись друг другу.

— Итак, у тебя появились новые обязанности, друг мой, — сказал Герард, хлопая Питера по плечу, как только фрау де Хаут вышла из комнаты.

— Да, и спасибо, что предложил мою кандидатуру. Сначала я подумал, что мы будем работать вместе, но оказалось, что это не совсем так.

— Да. Я курирую часть побережья. Известно, что морем доставляется оружие для этих предателей, готовых ради собственной выгоды продать Людовику XIV родную страну. Тем не менее, мы будем часто видеться в Делфте.

Они проговорили до глубокой ночи и встретились рано утром за завтраком. Так как путь их лежал в одном направлении, они проехали вместе несколько миль, и осенние листья рыжеватыми облаками поднимались из-под копыт лошадей. Затем они расстались — Герард направился в сторону побережья, а Питер преодолел последний отрезок до Делфта. Он оставил лошадь в мехелинской конюшне, заказал в таверне комнату и пошел в галерею Вермера. Ян был занят продажей картины и, кивком головы поприветствовав Питера, указал на дверь, ведущую в жилую часть дома. Там Питер встретил дочь Яна — Лизбет, и она отвела его в кухню, где Катарина пекла хлеб.

— Питер! Какой сюрприз! Ты приехал из Харлема?

— Нет, из Амстердама.

— Должно быть, путешествовать было холодно. Иди, погрейся у камина в мастерской, я догадываюсь, с кем ты приехал повидаться. Лизбет проводит тебя.

Питер застал Франческу за работой. На мгновение она застыла от неожиданности, и он обнял девушку, все еще державшую в руках кисть и палитру. Они разместились на скамеечках возле камина, где были совершенно одни. Питер начал рассказывать о расширении своего дела в Делфте.

— Но, — добавил он, — как бы сильно мне ни хотелось быть рядом с тобой, я предпочел бы какой-нибудь другой город, а не этот. Первой моей мыслью, когда я получил указание ехать сюда, была та, что подобная поездка идет вразрез с нашими планами не встречаться до Рождества в целях безопасности.

— Ты сказал, тебе дали поручение?

— То, что я сейчас скажу, предназначено только для тебя. Ты сможешь помочь мне, став моими ушами и глазами, особенно, когда меня не будет в Делфте.

Когда он все рассказал ей, Франческа, ни минуты не колеблясь, спросила:

— На что я должна обращать внимание?

Питер перечислил все переданные ему указания и заметил, что, так как он решил открыть небольшую контору в Делфте, у нее не возникнет трудностей в передаче ему любой полезной информации.

— Надо уладить еще один вопрос, — сказал он. — Я должен сообщить фрау Вольф, что собираюсь довольно часто бывать в городе, и одновременно создать у нее впечатление, что приезжаю сюда только по делам, а не ради встреч с тобою.

— Да, тебе необходимо это сделать. Слухи распространяются в Делфте так быстро, что рано или поздно твое имя произнесут в ее присутствии. — Франческа слегка всплеснула руками, как бы в неуверенности, стоит ли ей говорить. — В ее доме произошел случай, поразивший меня в то время своей необычностью. Но это случилось несколько месяцев назад и не может иметь связь с твоим новым поручением.

— А что произошло?

В глазах Питера заискрился интерес, когда Франческа рассказала о том, как поговорила с путником из Утрехта в тот редкий момент, когда она виделась с постояльцем, а потом услышала, как Гетруд сердито выговаривала ему за это.

— Сейчас мне ничего не слышно с первого этажа, — закончила она, — потому что, обнаружив брешь в кирпичной кладке, я заткнула ее старыми тряпками.

— Ты знаешь, из какой комнаты раздавались голоса?

— Да. Это могла быть только спальня в передней части дома двумя этажами ниже моей комнаты.

— Если тряпки вытащить, ты, возможно, опять услышишь что-нибудь интересное, а тем временем было бы очень хорошо, если бы ты смогла давать отчет о постояльцах, появляющихся в доме, и отмечать все, что покажется необычным в их поведении. Случай, который ты описала, возможно, просто вспышка женской ревности со стороны фрау Вольф, но высказанные ею опасения по поводу того, что ты сможешь узнать этого человека, кажутся очень странными.

— Я буду вытаскивать тряпки каждый раз, когда в доме кто-то остановится. Обычно, я слышала только хлопанье дверей или громкий храп. Должно быть, голос Гетруд прозвучал так отчетливо из-за какого-то акустического трюка. Как только представится случай, я осмотрю ту комнату.

— Не рискуй зря.

— Я буду осторожна. — Франческа вспомнила о выполненном ею эскизе путника и отыскала его в куче рисунков. — Я делаю наброски лиц, имеющих какие-то характерные особенности. У меня довольно большая коллекция здесь. Угловатость черт лица этого постояльца особенно заинтересовала меня.

Питер внимательно изучил рисунок, потом спрятал его в карман.

— Этот портрет может оказаться очень полезным.

Прежде чем уйти, он выразил желание взглянуть на картину, над которой она сейчас работала. На полотне Катарина пекла хлеб в кухне, совсем как он видел ее чуть раньше. Теплые тона лица и рук, синий лиф и красная юбка чистыми, яркими пятнами выделялись на темноватом фоне кухни. На заднем плане Элизабет наливала в миску молоко. На столе стояла корзинка со свежеиспеченным хлебом. Тема была вечной и мастерски раскрытой.

— Ты достигаешь вершин искусства, как я и предполагал, — заметил Питер.

Они стояли, взявшись за руки, перед картиной, и Франческа склонила голову ему на плечо. Его похвала, облеченная всегда в самые простые слова, проникала до глубины души. Существовало так много причин, почему она любила его.

Гетруд приняла Питера неприветливо.

— Я очень хорошо помню ваше имя. Франческе запрещено иметь с вами дела, и я считала, что все давным-давно решено.

— Я пришел специально, чтобы увидеться с вами, госпожа, а не с Франческой.

— Назовите цель своего визита.

Питер объяснил, что расширяет свое дело до Делфта и высказал кое-какие идеи относительно плана разбивки садов. Гетруд внимательно слушала, не сводя с него тяжелого взгляда.

— Итак, — сказал он в заключение, — поскольку у меня нет ни малейшего желания доставлять Франческе неприятности, я прошу вас понять причину моего пребывания в этом городе.

Гетруд подозрительно изучала его. Может, это уловка, чтобы усыпить ее бдительность, а может, искреннее стремление уберечь Франческу от заточения, если вдруг они случайно встретятся? Пока что лучше подыграть ему.

— Как благоразумно с вашей стороны посетить меня. Я дам Франческе разрешение кивнуть вам в знак приветствия, проходя мимо, но я не допущу возобновления того, что когда-то было между вами.

Питер небрежно пожал плечами.

— Мы с Франческой оставались всего лишь друзьями, когда она приехала сюда. Много месяцев прошло с той поры. У меня нет желания возвращаться в былые времена.

Гетруд кивнула.

— Я позабочусь о том, чтобы у Франчески не осталось ни малейших сомнений в причинах вашего появления в этом городе. Она — гордая молодая девушка и не доставит вам никаких хлопот.

— Значит, дело улажено.

Гетруд проводила его до дверей, придя в явно доброжелательное настроение.

— К несчастью, у меня нет сада, где можно было бы выращивать цветы, но я обязательно куплю в вашей лавке несколько тюльпанов в следующем году, когда наступит пора цветения.

Как только Питер скрылся за дверью, она бросилась за плащом и последовала за ним, решив убедиться, что он пойдет не к Мехелин-Хейсу. Он действительно пересек площадь в том направлении, но пошел прямо к таверне. Гетруд, не привлекая к себе внимания, подождала, пока пройдет Вейнтье, направляющаяся за Франческой. Увидев, что обе девушки вместе пересекают площадь, и нет молодого человека поблизости, она поспешила домой и к тому времени, как они пришли, сидела в кресле перед камином.

Франческа совершенно не удивилась, когда Гетруд тут же потребовала, чтобы она вывернула карманы и кошелек. Раньше подобные внезапные проверки проводились регулярно, чтобы посмотреть, нет ли у нее любовных записок от Питера или от кого-то еще. Они представляли собой одно из унижений, от которых ей приходилось страдать в доме Гетруд.

За обедом Гетруд сообщила о визите Питера.

— Симпатичный молодой человек, хотя слишком опытный и зрелый для тебя. Сейчас, когда я увидела его, я вполне понимаю, почему ты так стремилась поддерживать с ним связь в те первые дни. Ты, должно быть, считала меня слишком строгой тогда, но это обратилось тебе на пользу. Он ясно дал понять, что не желает, чтобы ты заходила поболтать с ним, так как у него полно дел по расширению торговли тюльпанами.

Клара, обидевшись за Франческу оттого, что молодой человек отрекся от нее, перебила Гетруд:

— Франческа никогда не будет бегать за теми, кому она не нужна! Во всяком случае, у нее нет такой необходимости, так как она помолвлена с гером ван Девентером.

Гетруд со звоном уронила на тарелку вилку. Только тогда Клара поняла, что проговорилась. На лице Гетруд появилось злобное выражение.

— Что это за заявления ты делаешь, Клара?

Клара не могла выдавить ни слова. Казалось, язык распух во рту, а челюсти сжались. Не раз она испытывала страх перед Гетруд, но ни один не шел в сравнение с нынешним ее состоянием. В ужасе она уставилась на хозяйку остекленевшими глазами, словно загипнотизированный кролик. Франческа ответила за нее.

— Это правда. Я как-то рассказала об этом Кларе.

Блестящий взгляд Гетруд переметнулся на девушку.

— Почему ты не сказала мне?

— Если бы вы спросили, я бы сообщила. Мой отец и Людольф подписали без моего ведома брачный контракт. Я узнала только во время поездки домой прошлой весной. Мне этого вовсе не хочется. Если бы я смогла освободиться от ван Девентера, я отдала бы за это все на свете!

Гетруд пыталась овладеть своими чувствами.

— Неблагодарная девчонка! — раздраженно воскликнула она. — В один прекрасный день ему суждено достичь величайших вершин! И все это будет попусту потрачено на тебя! — Она швырнула на стол салфетку, резко отодвинула стул и с шумом покинула комнату. Они услышали, как наверху хлопнула дверь в ее спальню.

Клара повернула к Франческе испуганное лицо.

— Я совершила ужасную вещь.

— Нет, что ты. Когда-то Гетруд все равно пришлось это бы узнать.

Вскоре выяснилось, что Гетруд не намерена покидать в этот вечер спальню. Клара с Вейнтье отправились спать. Франческа, оставшись в гостиной одна, решила воспользоваться так неожиданно представившимся случаем. Взяв свечу, она спустилась в прихожую. В доме не было ни одного постояльца, так что она не опасалась встретить кого-либо внизу. Девушка прошла к спальне в передней части дома и, обнаружив, что дверь не заперта, быстро скользнула в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

На узкой встроенной кровати лежало покрывало из парчи, а над ней спускался богато расшитый полог. В спальне стоял стол с письменными принадлежностями и обычная обстановка. Подойдя к выложенному делфтской плиткой камину, Франческа зашла под навес и встала рядом с пустой топкой, выискивая источник, по которому звук передавался в ее комнату. Свет свечи упал на треснувшую плитку. Половина ее исчезла давным-давно вместе с раскрошившимся кирпичом. Девушка решила, что голоса усиливались, если люди стояли рядом с навесом, выполнявшим роль широкого раструба к дымовой трубе, созданной полостью внутри дымохода, и таким образом достигали ее комнаты. Это объясняло, почему она услышала лишь обрывок разговора Гетруд — женщина приблизилась к камину, а затем вновь отошла от него.

Франческа тщательно удалила оставшийся кусок, который сместил еще одну расшатавшуюся плитку. Она вытащила и ее на всякий случай, не желая, чтобы та случайно упала и привлекла внимание к дыре, которую можно было заметить только с того неудобного места, где стояла сейчас Франческа. Вейнтье полностью мыла камин раз в неделю, как и во всех остальных комнатах, независимо от того, жил в них кто-нибудь или нет, но Франческа видела, что она лишь засовывала руку под навесы, но никогда не обращала внимания на плиты. На камин упала кирпичная пыль. Франческа тщательно вытерла ее носовым платком, в который сложила также остатки черепицы. Получился объемный сверток, но она благополучно поднялась наверх и скрылась в своей спальне. Там Франческа вытащила тряпки из щели в камине и положила внутрь плитки. Их не заметят, если только не снимать навес и трубу камина. Вытряхнув в окно кирпичную пыль, она уничтожила все улики своей деятельности.

Глава 21

Через две недели Питер покинул Делфт с чувством, что заложил хорошую основу для расширения своего дела и приобрел небольшую контору на Керкстрат, где можно было бы работать над местными проектами, обеспечивающими твердое положение в городе. И все же он не собрал ничего ценного для порученного ему дела, но он и не ожидал так быстро продвинуться в своих поисках. Все вечера Питер проводил в пивной Мехелина и без труда получил известность человека из Харлема, который готовится открыть здесь свое отделение. Он нанес визит фрау Тин, так как она вращалась во влиятельных кругах и могла ввести его в еще один общественный слой. Совершенно неожиданно по ее рекомендации он получил два заказа на новую разбивку довольно больших садов. Оба заказчика были состоятельными людьми, но пока что он ничего не знал об их политических симпатиях. Единственное, на что ему оставалось надеяться, это возможность рано или поздно услышать хоть какой-нибудь слабый намек, который навел бы его на след.

Питер вернулся в Амстердам с твердой решимостью поговорить еще раз с Нелтье. До этого она уделяла внимание лишь тому, что помогло бы ему защитить Франческу, но в свете странного случая, о котором поведала девушка, он чувствовал, что любые сведения о письмах Гетруд Вольф к Людольфу могли оказаться интересными для него. Прицел был дальним, но стоило попробовать, так как Людольф представлял собой беспринципного человека, добившегося успеха любыми силами, и потерял бы многое в случае войны. Но следовало принимать все меры предосторожности и против поспешных шагов в любом направлении, которые привели бы к поимке одного человека, но дали бы возможность ускользнуть многим другим, столь же опасным для свободы Голландии.

Питер с разочарованием услышал от экономки, что ван Девентер уволил Нелтье, и она поступила компаньонкой к какой-то старушке. Узнав адрес, он зашел к Нелтье. Она была довольна, что снова присматривает за доброй порядочной дамой, но не припомнила ничего в письмах Гетруд, что могло бы помочь Питеру.

— Мне всегда казалось, будто фрау Вольф писала о делах и ни о чем больше, — сказала Нелтье, удивленная новым потоком вопросов.

— Иногда она действительно ссылалась на капиталовложения на Бирже.

Хотя Нелтье обещала порыться в памяти, Питер не питал особых надежд, что она припомнит что-нибудь полезное. Он поблагодарил за все сделанное для него и обещал передать наилучшие пожелания Франческе и ее сестрам.

Когда Питер появился в доме Виссера, Грета провела его в студию, так как Хендрик работал в этот день без натурщиков. Художник, казалось, пребывал в добром здравии. Были дни, когда боль в пальцах не позволяла держать в руке кисть, и тогда он делал перерыв в работе и наслаждался веселой компанией в тавернах и играл пару раз в карты по скромным ставкам. Он получил хороший урок и не забывал, что будущее его детей по-прежнему висит на волоске, хотя начинал верить в лучшее, так как всего через несколько недель Сибилла выйдет замуж за богатого человека.

— Портрет городской стражи закончен? — спросил Питер, рассказав новости о Франческе.

Хендрик раздраженно нахмурился.

— Нет, не закончен. Я не могу работать только над этой вещью. Я был занят другой картиной. Надеюсь, ты пришел не за тем, чтобы передать жалобы на мою работу. Твои приятели офицеры не понимают, как мне трудно помнить о назначенных сеансах, а если я все же помню, то иногда именно в тот час у меня нет желания рисовать лица, выбранные не по моему усмотрению.

Питер знал, что с картиной не все шло так хорошо, как ожидали. Возрастало нетерпение увидеть портрет законченным.

— Выйдя от вас, я зайду взглянуть на полотно в церкви. Сибилла дома?

— Да, и она пойдет с тобой. Я никогда не подозревал раньше, что она проявляет такой интерес к произведениям искусства. Она не только бегает смотреть на картину, по крайней мере, раз в неделю, но и постоянно пилит меня, чтобы я закончил портрет до ее свадьбы.

— Надеюсь, вы сделаете это, — твердо произнес Питер.

— Хорошо! — Хендрик нетерпеливо взмахнул рукой. — Я сделаю все, что смогу. Полагаю, Сибилла все еще наверху с портнихой. Приходи как-нибудь, и мы пообедаем в таверне. Мне просто необходима разумная беседа. В этом доме невозможно говорить ни о чем, кроме свадьбы.

Они договорились встретиться в одной из таверн. Швея как раз выходила из дома, когда Питер появился в прихожей. Сибилла пришла в восторг, увидев его, и звонко чмокнула в губы в знак приветствия.

— Как поживают Франческа с Алеттой? Ты выдел их? Скажи, что знаешь! — воскликнула она.

Питер предложил поговорить по дороге в церковь, и Сибилла помчалась за плащом. Затем, взяв его под руку, быстрым шагом вышла на улицу. Питер рассказал ей о сестрах все, что знал. У нее тоже была новость, имеющая косвенное отношение к Франческе.

— Муж Греты, как ты знаешь, — моряк, он сообщил ей кое-что, прежде чем уйти в море. Она по секрету передала мне, чтобы я предупредила Франческу, но так как ты очень близок с ней, я хочу, чтобы ты тоже знал. Людольф заходил к нам раза два-три в то время, когда здесь находился Симон, поэтому-то все и раскрылось. Симон узнал в нем капера, под началом которого служил немного, будучи еще юнгой. Ему вполне хватило одного плавания под командованием Людольфа, хотя тогда тот носил другую фамилию.

— Симон уверен, что не ошибся?

— Он признал, что поначалу не мог точно определить. Хорошо поставленный голос, завитой парик, чисто выбритое лицо и пышные одежды да еще прошедшие семнадцать лет ввели бы его в заблуждение, если бы не походка Людольфа. Я уверена, что ты и сам заметил, какая она у него чванливая и самодовольная. Именно эта походка, на которую Симон так часто обращал внимание на палубе корабля, помогла ему опознать Людольфа.

— Итак, теперь мы знаем, как Людольф сколотил первоначальный капитал. — Питер гадал, не началась ли дружба Гетруд с этим человеком в те далекие дни.

— Я сходила бы с ума от тревоги, что Франческе придется выйти за него замуж, если бы не знала о готовности Адриана выплатить долги отца и освободить сестру.

— Это решено?

— Еще нет, но вскоре решится. Адриан повторяет снова и снова, что хочет, чтобы я была счастлива во всем. — Сибилла кокетливо прижалась к нему. — О, Питер, знал бы ты, как он щедр ко мне. На обручение он подарил мне великолепное бриллиантовое ожерелье и серьги. Стоит мне только взглянуть на что-нибудь в витрине — и эта вещь моя! Тетя Янетье прислала флорентийскую серебряную парчу на свадебное платье, но Адриан позволил мне выбрать десятки чудесных материалов на наряды, которые мне понадобятся, а портниха его матери и целая армия помощниц шьют их для меня. Богатые женщины не ходят по лавкам выбирать то, что им нужно, как ты знаешь. Торговцы приносят товар к ним домой.

— Значит, ты счастлива, Сибилла?

— Счастливее, чем была когда-либо за всю свою жизнь! — объявила девушка, и глаза ее блеснули, запрещая Питеру предположить обратное. Они подошли к церкви, и Сибилла поспешно прошла вперед. Идя вслед за нею, Питер услышал ее разочарованное восклицание и увидел, как померкло оживление на ее лице.

— Ханса здесь нет!

— Он по-прежнему приходит рисовать каждый день?

— На пару часов каждое утро. У него есть где-то комната, — одновременно и дом, и мастерская, и там он выполняет собственные работы. Медлительность отца в написании оставшихся стражников не позволяет ему закончить свою часть работы на этом групповом портрете.

Медленным шагом Сибилла направилась к огромному полотну, ее настроение испортилось.

Внимательно взглянув на картину, Питер увидел яркую впечатляющую группу, лица не просто глазели с холста, а вели оживленную дискуссию, как они будут защищать Амстердам в непредвиденной ситуации. Они сидели или стояли вокруг разложенной на столе карты города. Предстояло написать еще пять лиц, хотя воротники, одежда и волосы были уже закончены. Вместо рук также оставалось пустое пятно, так как для художника они — такая же индивидуальность, как и лицо. Питер заметил, что Сибилла сосредоточенно изучает угол картины.

— Ищешь мышку?

Улыбка заплясала в ее глазах.

— Ты мог услышать о ней только от Франчески, потому что больше никто не знает. Ты ведь никому не расскажешь, правда?

— Даю слово.

— Мне кажется, мышки еще нет на картине, хотя я все время ищу ее. По-моему, Ханс ждет, пока отец закончит писать лица, и только тогда последними мазками нарисует ее.

— Портрет очень красив, так что любая мышь должна гордиться, что ее запечатлят здесь.

Сибилла весело рассмеялась.

— Какой ты шутник, Питер! В этом отношении Ханс похож на тебя, хотя временами он меня ужасно злит. Он обещал показать мне мышку накануне свадьбы, если я не отыщу ее раньше.

— Почему именно тогда?

— Потому что, как только я стану фрау ван Янс, я не смогу больше проводить здесь время. Я буду занята светскими обязанностями с утра до вечера.

Когда Питер ушел, Сибилла осталась в церкви с уверенностью, что вскоре подойдет Ханс. Он ни разу не дотронулся до нее и никогда не заигрывал с ней, но девушку влекло к этому человеку, чего она не могла ни понять, ни объяснить. Встречаясь с ним, она чувствовала, как радость охватывает ее. Он, едва поздоровавшись, начинал разговор так, словно они и не расставались, и он всего лишь продолжает беседу с того вопроса, который они обсуждали раньше. Сибилла ощутила острое разочарование, не застав его сегодня. Как он смеет отсутствовать! Раздражение нарастало в ней по мере того, как минуты приближались к полудню, — часу, когда ей надо было уходить, чтобы подготовиться к прогулке с сестрой и матерью Адриана во второй половине дня. Фрау ван Янс не из тех женщин, которых можно заставлять ждать, и язвительна в своих замечаниях, если чем-нибудь недовольна.

Выражение лица Сибиллы не уступало по мрачности выражению лица Хендрика в минуты гнева, когда она спрыгнула, в конце концов, с табурета, на котором сидела. Она слишком разозлилась, чтобы сдерживать дальше свой нрав. Подхватив юбки, девушка стремительно выбежала из церкви и дала выход своей ярости. Потом разрыдалась и спряталась за деревом, чтобы ее не заметили, хотя в данный момент никто не проходил мимо. Почему все происходит не так, как ей хотелось? После благополучного обручения с Адрианом она думала, что теперь у нее не будет никаких забот и тревог, но жизнь оказалась вовсе не такой беспечной. Его мать вела себя с ней отвратительно, и в глубине души Сибиллу мучили ужасные сомнения насчет того, что Адриан выплатит долги отца, так как он всегда менял тему, когда она заводила разговор об этом. Не то, чтобы это имело значение, в конце концов, у нее самой появится достаточно карманных денег, и она сможет постепенно заплатить Людольфу всю сумму. Сибилла не строила иллюзий на свой счет и знала, что ей будет жаль платить из собственного кошелька, но она очень любила Франческу и не могла допустить, чтобы сестра стала женой этого мерзкого человека. Почему жизнь так противоречива? И где Ханс? Как смеет он отлынивать от работы в церкви?

— Как ты думаешь, Сибилла, — произнес Ханс тяжело дыша, словно долго бежал, и, останавливаясь всего в метре от нее, — смогу я уговорить мастера Виссера позволить мне закончить портреты оставшихся офицеров?

Сибилла быстро подняла блестевший слезами взгляд.

— Мне что-то попало в глаз, — объяснила она вызывающим тоном, вытирая глаза платком.

— Давай посмотрю.

— Уже прошло. Ты не рисовал сегодня утром. — Нижняя губа девушки подозрительно задрожала.

— Мне пришлось ждать дольше, чем я предполагал, когда я пошел узнавать насчет заказа.

— Ты получил его?

— Да, вот почему я хочу закончить то, что осталось здесь.

— Пойдем со мной к нам, и ты спросишь у отца.

Они вместе дошли до дома, и нашли Хендрика в мастерской, где Ханс и задал свой вопрос. Хендрик изобразил нерешительность, но в душе был благодарен, что представилась возможность передать утомительный заказ. В конце концов, Франс Халс оставил другому художнику заканчивать половину подобного группового портрета, а что хорошо для такого высокого мастера, вполне подходит и ему.

В тот же день Сибилла пришла к выводу, что ненавидит сестру Адриана так же сильно, как и его мать. Обе женщины прошли мимо самого жалкого на вид нищего, не бросив и монетки в его чашку, как это сделала она. Сибилла обнаружила удивительный факт: богатые могут быть ужасно скупыми, когда им это на руку. Какое удовольствие иметь деньги, если нельзя свободно тратить их? Она покажет им, как это делается, как только станет женой Адриана! В предвкушении этого она даже слегка подпрыгнула за их спинами. Хансу, тем временем, придется подольше рисовать в церкви, что позволит ей забегать туда каждый день и смотреть, как продвигается дело. Только за тем, повторяла она себе, чтобы искать мышь. По какой-то причине ей казалось, что все уладится — или рухнет — в зависимости от того, найдет ли она на картине мышку сама, без подсказки Ханса.

Питер регулярно встречался с Герардом, хотя пока что ни один из них не добыл полезных сведений. Герард наблюдал за одним человеком, подозреваемом в шпионаже, но подозрение оказалось ложным. Они расположились в небольшой гостиной Харлем-Хейса.

— Ты видел где-нибудь этого парня? — спросил Питер, показывая набросок постояльца, который ему дала Франческа. Герард покачал головой, но его крайне заинтересовало известие, что Питер сосредоточил внимание на доме фрау Вольф и людях, останавливающихся там. Во время ярмарки-карнавала, когда все таверны и гостиницы в городе были переполнены, и многие посетители спали даже на чердаках конюшен, а владелец Мехелина пребывал под впечатлением, будто все комнаты в доме фрау Вольф заняты, Франческа сообщила Питеру, что у них нет ни одного постояльца.

— Может быть, фрау Вольф предоставляет кров только тем, кто добывает тайные сведения, и чтобы не рисковать, отказывает всем остальным? — высказал свое предположение Питер.

— Вполне вероятно, — согласился Герард. — Как удачно, что Франческа живет под ее крышей. Как часто ты ездишь в Делфт?

— Раз в неделю. Заказы на разбивку сада, которых я даже не ожидал, дали мне законные основания часто бывать там в это время года, и сейчас я в хороших отношениях с довольно большим числом людей в городе и теми, кто живет в богатых загородных домах.

— Когда твой следующий визит?

— Завтра.

Падали — лишь для того, чтобы исчезнуть, едва коснувшись земли, — первые снежинки, когда Питер вошел в свою контору в Делфте. Там находился его служащий — пожилой человек, не собиравшийся еще уходить в отставку, который откликнулся на объявление Питера о поисках человека для работы в конторе по несколько часов шесть раз в неделю. Питер поздоровался с ним.

— Здравствуйте, господин, — ответил клерк. — Вы только что прибыли?

— Нет, я переночевал в Мехелине. Как у нас дела на сегодня?

Питер сел за стол, в то время как клерк раскладывал перед ним письма и различные документы. Он разобрался с бумагами к тому моменту, когда открылась входная дверь, и вошла Алетта с полной корзиной в руке; снежинки на ее плаще и чепце таяли, превращаясь в сверкающие блестки.

— Я надеялась застать тебя здесь, — улыбаясь, сказала она после того, как Питер поцеловал ее и подвел к камину. Девушка огляделась, стаскивая с рук перчатки. — Какая уютная контора! У меня не было возможности зайти сюда раньше. Мне нравятся эти гравюры и картина с цветами. Вполне соответствует роду твоего занятия.

— Ты не часто бываешь в городе, правда?

— Да. Я хотела купить подарки к празднику Святого Николаса. Константину все еще не нравится, если я надолго отлучаюсь из дома, поэтому стараюсь не задерживаться.

Они могли спокойно поговорить без опасения быть услышанными, так как клерк был глуховат.

— Как состояние де Вера? Получил ли он протезы, о которых говорила мне Франческа? Тебе пришла неплохая идея.

— Нет, еще нет, хотя он чувствует себя довольно хорошо. Видишь ли, сначала я думала, что достаточно всего лишь направить его мысли в нужном направлении, но потом поняла, что это еще не все. Ему необходимы также и физические силы. У него сильные руки и плечи, так как приходится поднимать свой вес, но тазобедренные мышцы надо вновь разрабатывать, иначе он не сможет справиться с тяжелыми протезами. Йозеф согласился со мной, и я предоставила ему заставить каким-нибудь образом Константина приступить к регулярным упражнениям. Теперь Йозеф в своей стихии, вновь почувствовав себя тренером, хотя сейчас готовит Константина с другой целью, нежели раньше.

— Благоразумное решение. От него будет только польза.

— Надеюсь на это.

— Ты видела Франческу сегодня утром?

— Нет, я не захожу к ней во время ее рабочих часов. К счастью, она может довольно часто навещать меня в доме де Вера. Я слышала, что вы не собираетесь встречаться до Рождества.

— Правильно. Я лишь мельком вижу ее, когда она входит в дом Вермера или выходит из него в сопровождении Вейнтье. Но мы поддерживаем связь.

Это было довольно легко благодаря детям Вермеров и мальчишкам, прислуживающим в пивных, выступающих в роли связных. До сих пор Франческа не могла сообщить ничего интересного. Двое постояльцев оставались как-то на ночь, но не в спальне с дымоходом, и ей не удалось увидеть ни одного из них.

Алетта взглянула на часы.

— Я должна идти. Йозеф будет ждать меня у ратуши, и я не хочу, чтобы он простудился на холодном ветру.

— Я провожу тебя. — Питер снял с крючка пальто и сунул руки в рукава. Затем надел шляпу и взял корзину Алетты, когда они вышли вместе из конторы.

Это был шумный рыночный день с оживленным движением. Питер удивленно приподнял бровь, увидев старомодный, но хорошо вычищенный экипаж с восседающим на козлах Йозефом, ожидающий Алетту.

— Ты не говорила, что ездишь с шиком.

— Это карета, которой пользовались еще дедушка и бабушка Константина. Мне не составило бы труда ходить в город пешком, но он всегда настаивает, чтобы Йозеф отвозил меня.

Питер поставил корзину на сиденье и помог Алетте подняться в карету. В окнах не было стекол, но кожаные шторы защищали от сквозняка. Он пожелал ей всего наилучшего на праздник Святого Николаса и счастливого Рождества. В ответ она произнесла свои пожелания добра и счастья.

Кивнув на прощание, Алетта опустила шторы и закрепила их внизу, карета загромыхала по булыжнику. Питер остановился поговорить с одним из знакомых, потом направился к конторе. Не успел он сделать пару шагов, как впереди произошло столкновение. Он видел, как пьяный возчик, который, доставив товар, выезжал с рынка, небрежно подстегнул лошадей, напугав их неожиданным резким ударом, и они рванулись вперед, отчего повозка задела проезжавшую мимо подводу. Никто не пострадал, но колеса заклинило.

Питер и еще несколько мужчин сразу же подбежали предложить свои услуги. Все закончилось очень быстро. Колеса разъединили, лошадей успокоили. Возчик, прокричав благодарность всем помощникам, свернул на узкую улочку, ведущую к Волдерсграхт, в то время, как двое мужчин, сидевших рядом на месте кучера в подводе, спокойно продолжили свой путь и скрылись из вида за Старой церковью. Питер задумчиво шел к конторе, гадая, почему самое обычное происшествие не выходит у него из головы. Конторский служащий, сидевший за своим столом, поднял глаза и увидел сквозь стекло в верхней части двери слегка искаженный облик своего работодателя. Потом он вдруг опять исчез.

Питер бегом направился к конюшне за своей лошадью. Он понял, что показалось ему необычным в том случае. Извозчики и кучеры пользовались дурной славой сквернословов, когда что-то раздражало их, особенно, если каким-то образом причиняли вред их лошадям или телегам, и нередко прибегали к применению кулаков на радость тут же собиравшихся зевак. Подобное поведение готовился продемонстрировать и пьяный возчик, размахивая кулаками, словно это не он стал причиной столкновения. Но мужчины на подводе не произнесли ни слова упрека, единственное, что их беспокоило, — это не рассыпался ли от удара их груз под чехлом. Лошади были в пене, словно неслись изо всех сил, хотя на площадь они въехали тихим шагом и точно также двинулись дальше. В этом не было ничего необычного, но в сочетании со странным поведением возниц, требовало расследования.

Как всегда в базарный день, множество самых разнообразных телег и повозок въезжало в город и выезжало из него. Гуси, только что приобретенные на рынке, хлопали крыльями и пронзительно кричали, разбегаясь с дороги Питера, потом его задержало стадо овец, а затем — два разных стада коров, одно направлялось вдоль дороги, а второе пересекало ее, переходя с одного поля на другое. Расстояние, которое ему пришлось проскакать, прежде чем он заметил интересующую его подводу, показывало, что возница гнал лошадей, несмотря на угрозу врезаться в стада и трудность лавирования между другими телегами и экипажами в местах, где извилистая дорога сужалась.

Питер видел, как быстро катилась впереди подвода, и, подстегнув лошадь, двинулся с такой же скоростью, что и у них. Теперь у него не осталось сомнений в том, что эти люди не были возницами, и возросла уверенность, что они просто выполняют задание. Они могли оказаться воришками, не имеющими никакого отношения к порученному ему делу. Дважды человек, сидевший рядом с кучером, оглядывался, но на таком расстоянии невозможно было различить черты лица. Затем Питер понял, что они проверяют его, двигаясь то медленнее, то быстрее, и наблюдая, не меняется ли между ними разрыв. Питер тоже стал двигаться рывками, и когда они снова перешли на постоянную скорость он убедился, что они успокоились на его счет.

Неожиданно дорога образовала поворот на лесистой местности, и когда Питер ожидал снова увидеть подводу, она исчезла. Он пришпорил свою лошадь и обнаружил перекресток. Невозможно было определить, в каком направлении скрылись те люди. Он внимательно осмотрел почву, но не смог различить никаких следов среди старой колеи и на твердой каменистой поверхности. Не желая отступать, Питер тщательно выискивал признаки скрывшейся подводы, направившись по одной из дорог. Выехав на открытое пространство за деревьями, он вернулся и продолжил поиски в другом направлении. Однажды он заметил вдали какую-то подводу и галопом помчался по лабиринту узких дорог между фермами, но оказалось, что это совсем не та добыча, за которой он охотился. Наконец, ему ничего не оставалось делать, как снова повернуть в Делфт.

Вечером в Мехелине Питер переговорил со многими местными людьми, но не узнал ничего, кроме того, что эта подвода бывает в Делфте крайне нерегулярно, хотя один человек был убежден, что дважды видел ее раньше.

— Когда это было? — небрежно спросил Питер, покупая своему новому знакомому, а также и себе, еще одну пинту[2] пива.

— Первый раз, должно быть, прошлой весной, — последовал ответ после большого глотка пива.

— А второй?

— Примерно месяца два назад. Вскоре после ярмарки.

— А как вы смогли запомнить именно эту подводу? Она не отличается от любых других зеленых подвод с красными колесами.

— Я шорник, и именно я делал и продал кнут, который сейчас на ней. Вы знаете, где моя мастерская. Приходите завтра ко мне, и я покажу вам, как распознать мои кнуты, где бы вы не встретили их. — Высокая пивная кружка опустела. — Спасибо за пиво. Взамен я угощу вас своим, сваренным лично мною. Оно самое лучшее в Голландии. — С громким хохотом шорник вышел из Мехелина.

На следующий день Питер отправился навестить его и обнаружил, что домашнее пиво чрезвычайно крепкое. Он удовлетворенно улыбнулся после первого большого глотка, стоя в мастерской с окнами на дорогу, по которой проезжали вчера и он, и таинственная подвода.

— Как вам удается отыскать достаточно крепкую бочку, выдерживающую это пиво? — спросил Питер, вытирая пену с губ.

Шорника развеселила шутка.

— Это нелегко. А сейчас взгляните на рукоятки кнутов, предназначенных на продажу, вон на той подставке, и вы поймете, почему невозможно ошибиться, увидев мои кнуты.

Поставив кружку, Питер взял один и внимательно рассмотрел кнутовище. Оно было обвито тонкими полосками мягкой кожи, образующими замысловатый узор. По одной из полос шла позолота, усиливая общее впечатление. Питер заметил самые разнообразные рисунки на сложенных на подставке кнутах.

— Образцы великолепного мастерства, — заметил он. — Они, должно быть, очень дорогие.

— Да. Вот почему меня поразило, когда простой возница купил один из них. До этого я продавал их лишь состоятельным людям, желавшим, чтобы их кучер был щеголем во всех отношениях. Я вышел на улицу внимательнее рассмотреть его подводу, ожидая, что увижу что-то особенное, но, как вы знаете, ничего такого я не увидел. А почему вы интересуетесь ею?

— У меня на моих харлемских полях с тюльпанами была как-то подвода, похожая на эту, — правдиво ответил Питер. — Ею пользовались до того, как я заменил все старые подводы новыми.

— Значит, вы полагаете, что это — ваша старая подвода? Ее украли, да?

— Может быть. Она стояла в одном из сараев. Могу сказать, что был бы рад, если бы вы дали мне знать, когда вновь увидите ее.

— Непременно.

Питер вытащил из кармана рисунок Франчески.

— Не этот ли возчик купил у вас кнут?

Шорник внимательно посмотрел на портрет и отрицательно покачал головой.

— Нет.

— А может быть, это — компаньон, что ездит с ним?

— Не могу сказать. Я не обратил на него внимания.

Вернувшись в контору, Питер подошел к карте местности, висевшей на стене. Он тщательно просмотрел все дороги, ведущие от перекрестка, гадая, где могла затеряться подвода. Самое вероятное, что мужчины спрятались вместе с подводой на конюшне одной из ферм или за каким-нибудь сараем. По крайней мере, он может быть уверен, что если та же самая подвода появится вновь, шорник, у которого, казалось, глаза и на затылке, будет начеку и тут же сообщит ему.

Утром в праздник Святого Николаса Алетта обменялась небольшими подарками с Сарой и Йозефом. Прибыло множество подарков для Константина от его родителей и родственников, но некоторые из них подошли бы прикованному к постели инвалиду и сводили на нет цель, ради которой присылались. Свои подарки домашней челяди он отдаст за час до обеда — эта традиция велась в доме со времен его деда. Но он уже передал Алетте кошельки с деньгами, чтобы она раздала их садовникам. Сара готовила обед из любимых блюд хозяина, а Алетта выбрала лучшие вина для подачи к каждому кушанью. Она уже приняла решение переодеться этим вечером в одно из нарядных платьев, которые не надевала с тех пор, как в последний раз ходила с Франческой на праздник к Вермерам. Обычно, войдя в роль экономки, она одевалась строго и носила простые чепцы, хотя по вечерам появлялась в черном шелковом платье и более кокетливом чепце с синей отделкой.

Когда подошло время обеда, она выбрала наряд из сине-лилового бархата, далеко не новый, но который ей очень шел. Она расчесала волосы, снова заколола их и надела один из выходных чепцов, украшенный маленькими стеклянными бусинками. Наконец, вытащив флорентийский браслет, она закрепила его на запястье. Алетта достала его в первый раз с тех пор, как примерила весной, когда Франческа передала ей подарок тети Янетье. Девушка ощутила возбуждение и радость, наряжаясь в ожидании праздника, и шаг ее был необычайно легок, когда она вернулась в кухню. Сара всплеснула руками при виде такого изящества, а Йозеф согласился, что она представляет собой очаровательное зрелище.

Когда все было готово для обеда, Алетта велела Саре и Йозефу подняться к Константину за подарками. Как экономке, ей предстояло получить свой чуть позже. Она знала, что он подарит слугам, так как Константин поручил ей купить подарки им и его родителям, которые она заблаговременно выслала. Сара с Йозефом вернулись в кухню довольные и растроганные щедростью хозяина. Пришла очередь Алетты. У нее тоже был для него подарок, и она взяла его с собой.

Константин, приподняв бровь, удивленно рассматривал ее с ног до головы.

— Сегодня вечером ты выглядишь великолепно.

— Чтобы соответствовать сегодняшнему празднику.

Он взял со стола, за которым сидел, обтянутую парчой коробочку и передал Алетте.

— Прошу принять мой подарок.

— Спасибо.

Когда она протянула к коробочке руку, одновременно отдавая свой подарок, Константин заметил на запястье золотой браслет. Нахмурив брови, он крепко схватил ее за пальцы.

— Откуда у тебя это?

— Он доставлен из Флоренции.

— Я вижу, где его изготовили, — отпарировал Константин, поджав губы. — Подарок на память от любимого! Назови человека, который прислал его тебе на день Святого Николаса!

Алетта раздраженно вздохнула.

— Не начинайте воображать, будто замужество заставит меня уехать отсюда. Тетя Янетье прислала его в наш дом в Амстердаме, а Франческа привезла мне браслет весной.

— Почему тогда ты не носила его раньше?

— Это вещь не подходит для ежедневной работы. Сегодня — исключение.

Константин успокоился и отпустил руку девушки, позволяя ей забрать парчовую коробочку.

— Я сказал, не подумав, — произнес он, что, видимо, означало извинение.

— У нас дома мы всегда открывали подарки вместе. Пожалуйста, примите то, что я приготовила для вас.

Кивнув головой, Константин взял завернутый в полотно сверток, перевязанный ленточкой, и вежливо поблагодарил ее. Пока он разворачивал книгу о великих морских путешествиях, Алетта, приподняв крышку коробочки, увидела хрустальный флакончик с серебряной крышкой самых дорогих духов, которые он мог заказать только через Йозефа, и со всей полнотой оценила задуманный для нее сюрприз. Когда они оба выразили искреннюю радость от полученных подарков, девушка подала обед.

Константин, казалось, почему-то не получал большого удовольствия от заботливо приготовленных Сарой кушаний и пил вино так, словно не признавал в бокале напиток высшего качества, впав в какое-то странное настроение. Алетта вздохнула с облегчением, когда он закончил трапезу, и можно было убирать со стола. Оставалось только принести ему стакан бренди. Не находись он в столь непредсказуемом состоянии духа, она принесла бы ему в такой особенный день целую бутылку, полагаясь на его самообладание. Но инстинкт подсказал ей, что лучше не делать этого.

— Не хотите ли сыграть партию в трик-трак? — спросила Алетта, поставив перед ним бренди, так как наступил час, который они обычно посвящали каким-то играм.

— Нет. Я хочу развлечься другим способом.

Алетта подумала, что он имеет в виду музыку.

— Какие пьесы хотелось бы вам услышать на клавикорде?

— Забудь о музыке. Встань, пожалуйста, прямо передо мной, где я могу хорошо рассмотреть тебя.

Она неуверенно повиновалась.

— Вы хотите рисовать меня?

— Не сейчас. — Константин, нахмурившись смотрел на нее. — Я просто хочу любоваться тобой. Прошло так много времени с тех пор, как я видел хорошо одетую красивую молодую женщину.

Слабый румянец выступил на скулах Алетты. Простояв перед ним минуту, она почувствовала себя ужасно неловко.

— Можно мне идти?

Он покачал головой.

— Еще нет. Сними чепец.

Если бы он попросил ее раздеться догола, то и тогда его слова не могли бы потрясти ее сильнее.

— Ни за что!

— Почему? Чепцы предназначены для жен и старух — но не для хорошеньких девушек. Тебе следовало бы носить вместо них ленты и цветы в волосах. Не могу поверить, что ты и спишь в том тюрбане, в котором появилась среди ночи, когда я видел огни вдали.

Алетта подозрительно взглянула на него. Она наматывала вокруг распущенных волос длинный кусок шелка каждый раз, когда он поднимал с постели ее, Сару и Йозефа своим перезвоном.

— Вы разыгрывали этот трюк лишь для того, чтобы заставить меня прийти простоволосой?

— Первый и второй раз, конечно же, нет, — Константин ухмыльнулся. — И не третий, две или три недели назад, но, возможно, все остальные вызовы, да.

— Значит, вы нарушали ночной покой двух пожилых людей и мой только ради своего каприза? Ваш эгоизм не знает границ!

— Я буду будить вас каждую ночь, начиная с сегодняшней, если ты не снимешь этот чепец.

Алетта вздохнула.

— Вы не имеете права просить меня об этом. Пожалуйста, перестаньте.

— Никто никогда не увидит твои локоны?

— Мой муж, в том крайне маловероятном случае, если я когда-нибудь выйду замуж.

— Я женюсь на тебе.

Румянец исчез с лица девушки, уступив место бледности, граничащей с пепельным оттенком, глаза засверкали от ярости.

— Как вы смеете!

— Подожди! — сердито выкрикнул Константин, когда она гордо направилась к двери. — Ты думаешь, я не могу выполнять обязанности мужа только потому, что у меня нет ног?

Алетта остановилась, дрожа от гнева с головы до ног.

— У меня нет ни малейших сомнений в ваших мужских достоинствах, но я не желаю больше оставаться предметом ваших насмешек!

— Я попросил тебя стать моей женой! Что в этом плохого?

— Все! Если бы вы были сейчас таким, как до столкновения, то выбирали бы из большого числа красивых женщин и не бросили бы даже взглада в мою сторону. Не окажись я единственной имеющейся поблизости женщиной, вы никогда не сделали бы мне этого предложения! Вы не можете даже вспомнить, где мы встретились в первый раз, но это было не в этом доме!

Она стремительно вышла из комнаты, и ее каблучки застучали по лестнице. Константин остался беспомощно лежать в кресле, проклиная судьбу, не позволяющую ему бежать вслед за ней. Что она имела в виду, говоря о встрече до ее появления здесь? Он порылся в памяти, но единственное, что ему удалось отыскать, это смутное впечатление, будто ее лицо показалось знакомым ему, когда она первый раз вошла в его комнату.

Алетта не пришла стелить ему постель, как делала всегда. Вместо нее появилась Сара. Неожиданно его охватил страх, что девушка собрала вещи и ушла. Если так, он пошлет за ней Йозефа.

— Где Алетта? — требовательно спросил Константин, пока Сара расстилала простынь.

— Отказалась пойти, хозяин, — ответила она.

Облегчение, что Алетта не сбежала, переполнило Константина. В данный момент она злится на него, как неоднократно бывало и раньше, когда он ругался с ней, но девушка никогда долго не сердилась. Она придет пожелать ему, как обычно, спокойной ночи. Ни разу — с первого дня своего пребывания здесь — она не пренебрегала этой обязанностью. Константин с надеждой ждал, поглядывая временами на часы, но когда стрелки приблизились к полуночи, понял, что она не появится. С мрачным видом он стал готовиться ко сну. Он немного почитал, но мысли постоянно перебегали от страниц к Алетте, пока он не осознал, что ничего не воспринимает из прочитанного, и резко захлопнул книгу.

Загасив последнюю свечу, Константин заметил те же самые искры огней среди дальних деревьев, которые видел раньше. Прежняя паника захлестнула его. Друзья решили, что праздник Святого Николаса — подходящий случай для возобновления усилий увидеться с ним! Он потянулся к шнуру звонка, висевшему в удобной близости от него, и резко дернул, одновременно крикнув изо всех сил. Ночью колокольчик звонил в комнате Йозефа над конюшней, и на лестничной площадке возле спален, где спали Алетта и Сара. Но никто из них не пришел. Константин зарычал от бешенства. Алетта воспользовалась старым трюком отсоединять звонки, как делала это в первые дни пребывания в доме. Ну что ж, под рукой у него есть пистолеты, из которых можно пальнуть над головами приближающихся друзей. Это заставит их прекратить свои штучки. Но наклонившись, чтобы вытащить ящик из-под кровати, он увидел, что огни потухли. Константин провел по глазам рукой. Неужели после каждого стресса у него возникают галлюцинации? Там, где появлялся свет, проходила через лес объездная дорога, но она лежит за пределами его владений, и никто не имеет доступа к воротам, ведущим к ней. Тем не менее, утром надо послать Йозефа проверить. Гнев на Алетту вернулся с прежней силой. Как смеет она мешать ночным звонкам? Сон исчез. Был только один способ предотвратить меланхолию, которая придет на рассвете, — найти бутылку бренди.

На другом конце дома этажом выше Алетта лежала без сна на подушках. Она слышала настойчивое позвякивание отсоединенного колокольчика за дверью. Она разъединила также шнур в кухне, ведущий в конюшню, чтобы звон не потревожил Йозефа, так как была уверена, что Константин повторит свой перезвон сегодня ночью.

Ярость Алетты была вызвана нанесенной им обидой. То, что он предложил замужество в столь грубоватой и холодной манере, казалось ей оскорбительным. Она мирилась с его раздражительноетью, приступами дурного настроения, его меланхолией и апатией лишь потому, что знала — ей хватает терпения с ним там, где любой другой давным-давно бросил бы все и ушел. Но в последнее время она поняла другое. Она оставалась, потому что любила его. Алетта осознала это не за одну ночь, как случилось бы с влюбленными, так как в их отношениях не было ничего романтичного. Все происходило, словно в медленном озарении, и ни разу она не искала в Константине ответного чувства, и никогда не будет делать этого. Сегодня вечером его невольная жестокость чуть не убила ее своей острой болью. И пройдет немало дней, прежде чем она сможет видеть его.

Алетта беспокойно ворочалась, сон не шел к ней. А если Константин звонил вовсе не ради шутки? Если он лежит там больной, и никто не поможет ему до тех пор, пока утром не придет Йозеф? Она снова заворочалась на кровати. Нет, Константин продолжал бы звонить, случись с ним что-нибудь. Если только он не упал с кровати и не может двинуться!

Решив, что она все равно не заснет, пока не убедится, что все в порядке, Алетта надела халат и обвязала волосы куском шелка, даже в этот час засунув под него все пряди. Над главной лестницей всегда оставляли на ночь зажженную свечу в канделябре недалеко от двери в комнату Константина, и она довольно хорошо ориентировалась в доме, чтобы брать с собой дополнительный свет.

Алетта дошла почти до лестничной площадки, ведущей в коридор к комнатам Константина, когда услышала слабый шум в прихожей внизу. Она напряженно прислушалась, повторяя про себя, что все старые дома полны по ночам странными звуками. Затем до нее донесся отчетливый стук каблука по мраморным плиткам пола. Это не могла быть Сара, так как из ее комнаты слышалось похрапывание, а Йозеф никогда не стал бы бродить по дому в такой час. Сердце Алетгы бешено застучало в груди. Стук повторился. Кто-то медленно крался через прихожую. Там действительно незваный гость! Затем она услышала скрип нижней ступени. Он поднимается!

Под рукой не оказалось ничего, что могло бы послужить оружием, но Константин хранит пистолет в ящике возле кровати. Если бы ей удалось проскользнуть туда до того, как взломщик заметит ее, она схватила бы пистолет. Алетта отчаянно надеялась, что с Константином не произошло ничего серьезного, иначе известие о непрошенном госте нанесет ему дополнительную боль.

Она скинула домашние туфли и босиком медленно двинулась вдоль стены. Потом резко остановилась, опешив от изумления при виде человека, которого осветило пламя свечи в канделябре.

Никто иной, как сам Константин подтягивался по лестнице, перебирая руками по перилам; она заметила, как мускулы выступали на плечах и спине, потому что на нем не было ничего, кроме пояса на талии, за который он засунул две бутылки бренди. Три ключа свисали с кольца, прикрепленного петлей к поясу, один из которых, по мнению Алетты, являлся дубликатом ее ключа к двери винного погреба. И слышала она не стук каблуков по мраморному полу, а звон ключей о стеклянные бутылки.

Пока что Константин не видел ее, так как находился на дальней стороне лестницы. Скорость и проворство, с которыми он передвигался, характеризовали крайне тренированного человека. Теперь она поняла, каким образом он позволял себе удовольствие напиваться, и не удивительно, что он насмехался над ее поисками тайника в его комнате. Будь на нем ночная рубашка или еще какая-нибудь одежда, пыль из погреба пристала бы к материи и, в конце концов, выдала бы его. Нахмурившись, Алетта тихо подошла к верхней ступени лестницы.

— Я позабочусь об этом бренди. Вам он не нужен в столь поздний час.

Константин, вздрогнув при звуке ее голоса, оглянулся через плечо. Потом опустил голову между вытянутыми руками и начал смеяться, все его тело тряслось от смеха. Выпустив перила, он переместился в сидячее положение и, опираясь локтем о верхнюю ступень, откинул назад голову в приступе неудержимого веселья. Первый раз Алетта слышала, как он смеется без горечи и цинизма, и улыбнулась. Напряжение между ними растаяло без следа. Она оставила его ненадолго, чтобы принести халат, а вернувшись, увидела, что он поставил обе бутылки на ступеньку, но ключи рядом не положил.

Константин улыбнулся ей, натягивая халат.

— Как хозяин этого дома, я оставил себе ключи от моего собственного подвала.

Алетта опустилась возле бутылок.

— Если бы вы передали их мне, я возвратила бы их по этой же причине.

— И все же ты всегда очень строго относилась к моему потреблению спиртного.

— Только потому, что не хотела, чтобы вы продолжали пить, дойдя до стадии, когда уже не смогли бы остановиться. Сейчас эта опасность миновала.

— Почему ты так уверена?

— Я поняла, что вы могли бы угощаться бренди из погреба каждую ночь, если бы у вас действительно возникала такая потребность после того, как я вмешалась и запретила Саре приносить спиртное.

— Что зародило в тебе подозрения, будто я пополняю запасы из погреба?

— Ничего. Я никогда не замечала отсутствия каких-либо бутылок.

— Это потому, что одна из дверей в погребе ведет еще в один, поменьше, оттуда я и брал свои запасы. А почему ты оказалась здесь?

— Я начала беспокоиться, что вам, наверное, стало плохо, и поэтому Вы прекратили звонить. Зачем вы звонили?

— На пару мгновений мне показалось, будто я снова видел свет фонарей вдали. Значит, именно тревога за меня вытащила тебя из постели? — Константин подтянулся до верхней ступени и убрал бутылки, стоявшие между ними. — Я вспомнил, где видел тебя раньше. Ты каждый вечер смотрела на мое окно из Мехелин-Хейса, когда я был в Делфте. В первые дни пребывания здесь ты упоминала, что присматривала за детьми Вермеров, но потом я не вспоминал об этом. Я прав, да?

— Да, — улыбаясь, ответила Алетта. — Так как вы вспомнили очень много, я скажу вам еще кое-что. Как-то раз я находилась в приемной Биржи в Амстердаме. Вы заметили, что я смотрю в окно на внутренний дворик, и сделали то же самое, пока не подошла толпа ваших друзей и не увела вас с собой.

Константин улыбнулся.

— Вот теперь и я вспомнил. Как я мог не видеть тогда тебя так, как вижу сейчас?

Алетта не могла с уверенностью сказать, что он имеет в виду.

— Среди ваших друзей была красивая девушка. Это Изабелла?

— Да. Но все кончено.

— Вы не можете судить наверняка, пока снова не начнете выходить на люди.

— Может, это не так уж и невозможно, как когда-то казалось мне. Именно этого ты и хотела от меня с самого начала, не так ли?

Алетта кивнула, преисполненная надеждой. Пришло время сообщить ему о деревянных ногах. Но прежде чем она успела заговорить, Константин схватил ее в объятия и страстно поцеловал. Она утратила ощущение реальности, но лишь до того мгновения, пока не почувствовала, что он стаскивает шелковый тюрбан. Паника охватила ее. Алетта сопротивлялась, словно тигрица, пытаясь вырваться из его объятий.

Константин прервал поцелуй, но не отпустил девушку, пристально глядя на нее. Он никогда не видел таких прекрасных волос, как у Алетты — светлых, словно лунный свет, пышных и мягких, как паутина. Он произнес слова, которые хотел произнести уже давно:

— Я люблю тебя, Алетта.

Она не слышала его, потому что начала пронзительно кричать, как будто ее насиловали. Константин резко отпустил ее, ужаснувшись реакции девушки на проявление его чувств. Алетта вскочила на ноги и бросилась прочь, волосы светлым облаком развевались за ее спиной.

Утром, войдя в комнату Константина, она вела себя так, будто ночью ничего не произошло. Наряд ее снова был простым, волосы скрывались под самым обыкновенным чепцом, а на лице застыло бесстрастное выражение. Де Вер отреагировал с холодной враждебностью. Они обращались друг к другу с причиняющей им обоим боль вежливостью, их отношения зашли в нелепый тупик.

Йозеф, получив указания, тщательно осмотрел двойные ворота, проверяя, не производили ли с ними каких-либо действий. Но висячий замок, как всегда, надежно запирал их. Ему с некоторым трудом удалось добраться до них, так как на рассвете выпал снег, и снова зима бело-серебристым плащом укрыла землю.

Питера в этот день не было в Делфте, но во время его следующего визита шорник сообщил ему, что зеленую подводу нашли пустой и заброшенной в снежном сугробе. Возчик и его приятель, если он присутствовал на этот раз, выпрягли лошадей и скрылись верхом.

— Кнут исчез вместе с ними, — добавил шорник. — Так что посматривайте на кнутовище.

Питер дошел до места, где нашли подводу. Твердый снежный покров все еще хранил следы ее передвижения, когда возникла необходимость убрать ее с дороги для возобновившегося после снегопада движения. Она стояла на повороте на узкую дорогу как раз за перекрестком, где в прошлый раз Питер потерял подводу из виду. Он пошел по этой дороге и заметил, что она идет вдоль западной стены имения Константина де Вера, упираясь в широкий двойные ворота с висячим замком. Казалось маловероятным, чтобы возчик проезжал сквозь них, но если у него был ключ или сообщник в имении, становилось понятно, почему подвода так быстро исчезла из поля зрения, когда Питер преследовал ее. Он вспомнил, что Франческа говорила ему, как испугался Константин, увидев отдаленные огни в парке после того, как Алетта поступила на службу в этот дом.

В удобной близости от стены росло дерево. Питер забрался достаточно высоко, чтобы увидеть, что находится по другую сторону. За деревьями скрывался большой английский парк, который, по словам Франчески, лежал за домом, также остающимся вне поля зрения. С той ночи, когда бросили в сугробе подводу, снега не было, но возле ворот виднелись отпечатки ног, наверное, садовник проверял, не пострадали ли они во время снегопада. По тому, как лежал снег, становилось ясно, что человек подошел по узкой подъездной аллее, ведущей, наверное, к конюшням и флигелям.

Питер слез с дерева, сел на лошадь и доехал до парадных ворот дома. Вышел Йозеф со сторожевыми собаками и спросил, что ему надо. По просьбе Питера вскоре появилась Алетта, закутанная в теплое пальто, и поспешно направилась к нему. Первый вопрос ван Дорна, удивил девушку.

— Ты говорила как-то Франческе, что все обитатели этого дома —«оранжисты». Это по-прежнему так?

— Да, — ответила она.

— У тебя нет никаких сомнений насчет Йозефа?

— Никаких. Это хороший человек, преданный принцу. Почему ты спрашиваешь?

Питер доверился девушке, рассказав, что, вероятнее всего, огни, виденные Константином, связаны с каким-то бесчестным делом, которое происходит на территории имения. Подозрение усиливалось сообщением Алетты о том, что в последний раз Константин видел огни как раз в ночь снегопада. Она сделала вывод, что на карту поставлено что-то чрезвычайно важное. Подсознательно у нее зародился вопрос еще с той поры, когда Питер открыл свой филиал в Делфте. Учитывая наказание, грозившее Франческе, у него должны были быть очень веские причины, иначе он не стал бы подвергать жизнь сестры опасности.

— Тебе лучше войти в дом, — сказала Алетта, открывая калитку. — Надо поговорить с Константином. Я беру на себя всю ответственность за то, что впускаю тебя, хотя маловероятно, чтобы тебе разрешили войти в его комнату. Наверное, я буду стоять у дверей и передавать его ответы.

Когда она объяснила Константину в чем дело, он окинул ее суровым взглядом. Сейчас на лице его не появлялось радостного выражения при появлении девушки.

— Значит, в конце концов, эти огни могут оказаться вовсе не плодом моего воображения. Они, возможно, представляют собой отблески одного фонаря до того, как загасят свечу в нем. Наверное, тебе следует пригласить Питера ван Дорна наверх, так как на карту поставлена безопасность моего дома.

Пару секунд Алетта недоверчиво смотрела на него. Правильно ли она расслышала? Потом почти бегом бросилась к двери.

— Я сейчас же пришлю его!

Питер с Константином беседовали наедине довольно долго. Все это время Алетта расхаживала в прихожей, радуясь, что Константин принимает первого посетителя помимо своих родителей, с которыми обещал вновь увидеться на Рождество. Затем послали за Йозефом, и вновь девушка ждала внизу. Когда, наконец, Питер с Йозефом вышли, оба выглядели очень серьезными. Йозеф держал один из пистолетов Константина; Питер вытащил свой из-за пояса, а в другой руке нес кольцо с тремя ключами от погреба.

— Где Сара? — мрачно спросил Йозеф.

— Разбирает белье наверху, — ответила Алетта.

— Сколько, примерно, она еще пробудет там? — поинтересовался Питер.

— Минут сорок, не меньше.

— Это хорошо. Нам не хотелось бы встретиться с ней по пути, потому что мы не можем допустить, чтобы беспечно просочились хоть какие-то слухи о поисках, которые мы собираемся провести.

— Тогда я пойду проверю, не нужно ли ей чего-нибудь. — Алетта стремительно преодолела пролет лестницы, и обнаружила, что у Сары полно дел, так как она только начала разбираться с бельем. Успокоившись, Алетта спустилась вниз и нашла мужчин в кухне, где Йозеф зажигал две лампы, а Питер кратко объяснил ей ситуацию:

— Есть такое предположение, что подъездная дорога к старым воротам использовалась неизвестными людьми, и существует только одно место в этом помещении, куда они могли проникать незамеченными. Видимо, в западной части дома есть решетка, которая, если ее сдвинуть, позволяет попасть в запертый погреб.

Алетта вспомнила решетку, мимо которой проходила бесчисленное количество раз, хотя никогда не рассматривала ее внимательно. Толстое стекло круглого слухового окна за ней не давало рассмотреть, что там внутри.

— Но никто не может проникнуть в дом этим путем, да и никаким другим, чтобы не залаяли собаки. Они реагируют на любой необычный звук.

Йозеф прервал ее, голос его стал хриплым от возмущения, что у него под носом какие-то нахалы вторгаются в дом.

— Они довольно дружелюбны с теми, кого знают, и не поднимают лай в этом случае.

Питер кивнул.

— Я показал Константину набросок незнакомца, который отдала мне Франческа. Он тутже узнал одного из слуг, уволенных им. Как тебе известно, собак держали сначала лишь для борьбы с браконьерами, и мне сказали, что они хорошо знают всех слуг.

Йозеф открыл дверь в погреб. Едва Алетта сделала шаг вслед за ними, Питер остановил ее.

— Там, возможно, скрывается опасность. Подожди здесь, Алетта.

Она не послушалась. Как только мужчины спустились вниз, девушка подошла к лестнице и наблюдала, как Питер, стараясь не шуметь, вставляет в замок давно запертой двери один из ключей. Затем отступил назад, подавая кивком условленный заранее знак Йозефу, тот повернул ключ и распахнул дверь. Питер с поднятым пистолетом в руке стремительно рванулся вперед. Йозеф бросился вслед за ним, но не последовало ни звуков выстрелов, ни голосов. Алетта, перескакивая через ступеньки, сбежала по лестнице и заглянула в раскрытую дверь посмотреть, что там происходит.

Лампы в руках Питера и Йозефа освещали громадное пространство главного погреба, разделенного на части стенами и арками. Они отомкнули еще одну дверь, ведущую в самый дальний погреб, куда сквозь прутья решетки и слуховое окно проникал слабый дневной свет. Сначала Алетта заметила лишь старую мебель, покрытую паутиной, но подойдя вплотную к мужчинам, изумленно открыла рот при виде огромного склада оружия. Возле стен выстроились рядами мушкеты, а множество поставленных друг на друга бочонков были наполнены порохом. Он открыл крышки кое-каких ящиков и глазам их предстали свинцовые пули, количество которых явно исчислялось тысячами.

— Как все это попало сюда? — удивленно воскликнула Алетта. — Даже если бы собаки молчали, я услышала бы в ночной тишине шум подъезжающей по гравию подводы! Ты можешь объяснить мне, Питер?

— Должно быть, оружие доставлялось сюда за несколько раз и разгружалось очень тихо. Подвода проезжала через старые ворота, от которых у слуги был дубликат ключа. Остановившись среди деревьев, на подводе гасили фонари, и все, что ты видишь здесь, переносили оттуда на руках и подавали через подвальное окно, сняв с него решетку.

— Но зачем это делалось?

— Чтобы быть готовыми поддержать французские войска, когда придет время. Вне всяких сомнений, существует множество других таких же тайных складов оружия в городе. Я пойду сообщу о находке Константину.

— Ты не собираешься сначала запереть на засов окно?

— Нет. Все должно оставаться точно так, как сейчас. Будем надеяться, что поймаем поставщиков оружия, когда они появятся в следующий раз, хотя маловероятно, что это произойдет до весны, когда сойдет снег, так как они не рискнут оставить следы.

Они снова заперли двери в подвал и, затушив лампы, поставили их на полку. Питер провел ка-кое-то время в комнате Константина, а потом уехал. После его отъезда Алетта достала костыли и деревянные протезы из надежного места, где они хранились в ожидании своего часа. У нее не было ни малейших сомнений в том, что этот час настал.

Когда Константин повернул голову и увидел, что принесла ему девушка, в глазах его блеснули одновременно горечь и радость.

— Как получается, что ты очень часто читаешь мои мысли?

Она не могла признаться ему, что это любовь помогает понимать его душевное состояние.

— Значит, вы решили снова начать ходить?

— С того момента, как узнал, что существует предательство. С сегодняшнего дня я буду начеку и постараюсь защитить и свой дом, и свою страну, уничтожая этих предателей. Дай мне протезы и расскажи, как ты это все придумала.

Пока Алетта все объясняла, Константин проверил ремни и деревянные ноги.

— Крайне изобретательно. Думаю, что с помощью костылей я смогу передвигаться, а сейчас мне удастся, по крайней мере, постоять в вертикальном положении. Пришли ко мне Йозефа. Мне не терпится сделать первый шаг.

— Он поднимется незамедлительно.

— Подожди минутку!

Алетта, подходившая к двери, остановилась и оглянулась через плечо.

-Да?

— Спасибо тебе, от всего сердца. — В голосе его послышалось удивление. — Почему ты так много делаешь для меня?

Девушка твердо выдержала взгляд Константина. Он по собственной воле разрывает оковы. Через Питера молодой человек возобновил связь с внешним миром, и теперь лишь вопрос времени, когда он выйдет сначала из своей комнаты, потом из своего дома и вернется в Делфт с чувством вновь обретенного собственного достоинства. Скоро ему не потребуется ее помощь.

— У меня есть на это свои причины, — призналась Алетта, возвращаясь в комнату. — Я отказалась от мечты стать художницей, когда уезжала из Амстердама. Во время несчастного случая у моста я находилась в дилижансе, с которым столкнулась ваша карета. Не могу точно сказать почему, но, увидев вас без чувств в тот день, я загадала, что моя жизнь не придет в норму до тех пор, пока вы не возвратитесь к своей.

— Значит, я сдерживаю тебя?

Алетта улыбнулась.

— Уже нет. Я верю, что мы оба на пути к лучшему.

— Садись и расскажи мне, что произошло в Амстердаме.

Она повиновалась. Когда Алетта закончила свой рассказ, холодность между ними снова растаяла.

— Так что иногда я смогу делать кое-какие зарисовки.

— Есть еще кое-что, о чем я хочу спросить. Поскольку я люблю тебя всем сердцем, ты, конечно же, скажешь мне, почему постоянно носишь чепец?

От этого вопроса у Алетты перехватило дыхание в горле. В глазах Константина светилась любовь, и девушка смутилась, опустила голову, чтобы укрыться от его пристального взгляда. Запинаясь, она объяснила причину страха, жившего в ней так много лет.

— Теперь вы знаете обо мне все, — шепотом закончила она.

— Значит, той ночью на лестнице ты закричала и оттолкнула меня не из-за отвращения?

— Нет! — Алетта вскинула голову в страхе от того, что он предположил. — Этого никогда не будет! Я люблю вас!

Признание вырвалось раньше, чем она успела опомниться, и девушка залилась румянцем. Лицо Константина озарилось такой радостью, что Алетта пришла в недоумение. Он протянул к ней руки.

— Так подойди ко мне, дорогая Алетта! Отныне твое место рядом со мной!

Несколько мгновений она продолжала неподвижно сидеть, потом медленно подняла трясущиеся руки, сняла чепец и решительно вытащила шпильки из волос, которые рассыпались вокруг головы и спустились на спину. Константин видел, каких усилий ей это стоило, и потому девушка стала еще дороже и любимее для него. Наконец она бросилась ему на грудь, обняв руками за шею. Он прижал ее к себе, и поцелуй их был долгим и страстным. Только раз Алетта отстранилась от него лишь для того, чтобы взять ладонь Константина и положить ее на свои волосы.

— Выходи за меня замуж, — пробормотал Константин. — Я так давно люблю тебя.

— Я сделаю это, — нежно ответила Алетта, приложив палец к его губам, заглушая все его возражения, — когда ты сможешь встать рядом со мной в церкви.

— Какая же ты привередливая женщина, любовь моя.

Алетта улыбнулась, вновь отдаваясь его поцелуям. Она не обиделась на эти слова, потому что слышала в них так много нежности!

Начиная с этого дня, для Константина наступило время суровых испытаний и попыток научиться ходить, а Алетта с Йозефом постоянно подбадривали его. Были боль и отчаяние, падения плашмя и бесчисленные синяки. Один раз он разбил лоб, ударившись об угол буфета, а в другом случае упал навзничь, но ничто не поколебало его решимости овладеть громоздкими искусственными ногами. Несмотря на мягкие прокладки, на обрубках появлялись болезненные волдыри, пока они не стали кровоточить; но как только Йозеф менял повязки, Константин вновь пристегивал протезы, и все начиналось сначала. Он уже не оставался в своей комнате, а ковылял и бродил, шатаясь, по всему этажу. Несмотря на смертельную усталость, Константин дежурил по очереди с Йозефом на случай, если объявятся вдруг незваные гости, но снег оставался чистым, и постепенно они поверили мнению Питера, что ничего не случится до весенней оттепели.

Для Сибиллы явилась потрясением новость, что на оставшиеся две недели до свадьбы ей следует переехать в дом ван Янсов под наблюдение будущей свекрови.

— Но тебя ведь там не будет! — возразила она Адриану.

— Нет, конечно, я не могу там жить. Я буду в доме моей сестры.

— Но почему я не могу пойти под венец из родительского дома?

Она рисовала в воображении, как Франческа помогает ей надевать свадебное платье, совсем как сделала бы мама, будь она жива. Грета, возбужденная почти так же, как она, стояла бы рядом, подавая нужные вещи... А как же бедная старушка Мария, договорившаяся с Хендриком, что ее кресло поставят в приемном зале, откуда она смогла бы увидеть, как невеста спускается по лестнице? Адриан уже пообещал ей, что одна из карет доставит в церковь Франческу с Марией. Он не знал, что поедет и Грета. В доме ван Янсов было множество слуг, и показалось бы неслыханным предоставить кому-либо из них такую честь.

— Моя дорогая девочка, — ответил Адриан, — это необходимо при замужестве. Ты уже доказала, что способна завоевать сердца окружающих, но моя мать хочет показать тебе, как управлять богатым домом и многочисленной домашней челядью, и где лучше сделать это, как не в доме моего детства?

— Хорошо, — неохотно согласилась Сибилла. Она гордилась домом на Херенграхт, где им предстояло жить, хотя и жалела, что он расположен всего через пять домов от пенатов родителей жениха. Обиду вызывал также и тот факт, что она не сама выбирала обстановку для дома, так как Адриан — по совету матери — нанял консультанта для решения всех вопросов. — Но я хочу, чтобы одеваться к свадьбе мне помогала Франческа. И никто другой!

— Все, что пожелаешь.

Они сидели вдвоем в приемной, дверь в соседнюю гостиную оставалась приоткрытой ради приличия, и там находились родители Адриана с гостями. Сибилла понизила голос, и это означало, что фрау ван Янс не сможет услышать их разговор, как бы ни напрягала слух.

— Есть еще кое-что, — произнесла Сибилла задумчиво.

— Так скажи мне, любовь моя.

— Какой ты милый! — Она уставилась на Адриана, отвлекая его внимание и думая про себя, что он красив, как гипсовый Аполлон ее отца. — Нам нужно поговорить совершенно откровенно.

Адриан гадал, что она затевает. Сибилла была непредсказуемой. Она уже сообщила ему, что не хочет обзаводиться детьми, пока не сносит пятьдесят пар бальных туфелек. Но поскольку он намерен как можно скорее увидеть рождение сына, ее танцевальные дни начнут отсчитываться только после этого события.

— Что ты хочешь обсудить со мной?

— Когда ты собираешься уладить дело с долгами моего отца и освободить сестру от принудительного замужества?

— Я не собираюсь этого делать, — с такой же прямотой ответил Адриан, увидев, что время увиливания кончилось. — Я надеялся, что за месяцы после нашей помолвки ты, как будущая жена банкира, сама поймешь, что нельзя выбрасывать деньги на причуды.

— На карту поставлено будущее моей сестры!

— Не драматизируй события. В нее страстно влюблен состоятельный человек. После заявления ван Девентера, сделанного присутствующим за обеденным столом, он известил всех влиятельных лиц, что Франческа — его невеста. Сейчас нет способов прервать помолвку.

— Есть, если только ты одолжишь моему отцу необходимую сумму.

— Об этом не может быть и речи. Ван Девентер имеет больше прав на поддержку банка ван Янсов.

— Но Людольф был капером и делал ужасные вещи!

На лице Адриана появилось холодное выражение.

— В политику банка не входят вопросы о прошлом вкладчика и о том, как он сделал свои деньги. Я забуду то, что ты сказала. — Он обвил рукой талию девушки и, притянув к себе, стал целовать виски, глаза и уголки губ. Его голос стал нежным и убедительным. — Подумай только, как будет хорошо, что твоя сестра переедет жить в дом поблизости от нас.

Сибилла подставила губы, отвечая на более страстный поцелуй, так как ей нравилось целоваться с ним. Одна черта, особенно раздражавшая девушку в Хансе, заключалась в том, что он ни разу не попытался поцеловать ее, хотя она предоставляла ему не одну возможность. Пока Адриан бормотал всякого рода чудесные обещания, Сибилла подсчитывала, сколько месяцев остается сестре до вступления в Гильдию. За это время она передаст большую часть своего содержания Хендрику, чтобы он смог выплачивать долг Людольфу из месяца в месяц. Адриан никогда не узнает об этом.

Когда на следующий день Сибилла поведала обо всем Хендрику, объяснив, что это — единственный оставшийся способ, он с гневом обрушился на семью ван Янсов.

— Стяжательская, скупая, симпатизирующая Франции семейка! — рычал он, потрясая кулаками. — Они не имеют права называть себя голландцами! Подумать только! Их женам приходится приносить себя в жертву, чтобы помочь своим родственникам в беде!

— Успокойся, отец, — нетерпеливо произнесла Сибилла. — У них и в мыслях такого нет. Это мой личный выбор и единственный способ избавить Франческу от ужасного замужества. Тебе лучше не говорить Людольфу о выплате до тех пор, пока у тебя не будет на руках денег на первый взнос.

Хендрик успокоился.

— Жаль, что я не могу внести свою лепту и уменьшить твое бремя. Я продал бы портрет Титуса кисти Рембрандта, если бы получил что-то стоящее за него, но Виллем говорил мне давным-давно, что может выручить за него сотни три-че-тыре гульденов.

— Остается меньше недели до моего нового положения! И мне не хотелось бы, чтобы ты продавал это полотно. Оно в нашем доме столько, сколько я помню себя, и маме очень нравился этот портрет. — Сибилла поцеловала отца. — Все будет хорошо. Положись на меня.

Ханс закончил групповой портрет команды городской стражи. Сибилла пошла взглянуть на эту работу за день до того, как ее должны были перевезти из церкви в штаб народного ополчения. Когда она пришла, Ханс сворачивал льняное полотно в пятнах краски, на котором все это время стоял мольберт.

— Мышь уже на картине? — нетерпеливо спросила она.

—Да.

Сибилла вглядывалась в нижние и верхние части огромного полотна, испытывая ощущение, будто ей знакомы каждый штрих, каждая морщинка от смеха и толстые щеки с двойными подбородками у мужчин, изображенных на нем, но она по-прежнему не могла отыскать мышь.

— Я не вижу ее! — Сибилла пришла в отчаяние.

— Смотри внимательнее. — Ханс положил сложенное полотно на рабочий стол и начал собирать свои вещи, уже лежавшие в стороне от красок, кистей и других материалов, принадлежавших Хендрику.

— Ты должен подсказать мне!

— Нет, смотри и думай.

— Это несправедливо. Почему ты не соглашаешься? Сегодня у меня последний шанс найти мышь. Я переезжаю в дом ван Янсов.

— До Нового года портрет можно рассматривать в штабе народного ополчения.

— Какая мне от этого польза? У меня не будет времени пойти туда, а даже если и пойду, там будет совсем не так, как здесь. — Она пыталась подольститься к Хансу. — Будь умницей, Ханс. Ты обещал, что скажешь мне.

— Накануне твоей свадьбы и ни днем раньше.

Слезы выступили на глазах девушки.

— Ты жестокий!

Ханс сухо улыбнулся, припомнив, как она мучила его своим кокетством, своими соблазнительными уловками и насмешками, описанием богатой жизни, которую ей предстоит вести.

— У меня не было намерений быть таким. Я желаю тебе добра, Сибилла. Пусть сопутствует тебе счастье, к которому так стремится твое сердце.

Возможно, когда-нибудь мы встретимся вновь. А сейчас я прощаюсь с тобой.

Рыдания сжали ей горло. Мольба вырвалась судорожным шепотом, свидетельствующим, что она сама понимает, насколько бесполезно произносить ее:

— Не уходи!

Ханс, подходивший уже к дверям церкви, не слышал ее и вышел, ни разу не обернувшись.

В доме ван Янсов мать Адриана несколько часов в день давала Сибилле наставления. Девушке казалось, будто она снова под опекой Марии, за исключением того, что сейчас она не осмеливалась возражать. Она стала с еще большим нетерпением ожидать дня свадьбы, когда после церемонии и небольшого празднества Адриан умчит ее в их собственный дом.

Он раз в день навещал ее, но фрау ван Янс ни на минуту не оставляла их наедине. Сибилла не могла понять, почему. Неужели она боялась, что на последней стадии страсть захлестнет их? Или ее материнская ревность достигла высшей точки? Совершенно неожиданно как-то утром сестра Адриана, прибывшая вместе с ним, упомянула, что они направляются в штаб ополчения взглянуть на великолепный групповой портрет работы сэра Хендрика, о котором говорят все вокруг.

— Ты должна гордиться успехом своего отца, Сибилла, — снисходительно бросила она.

— Мне так хотелось бы посмотреть на портрет в его окончательном варианте, — с надеждой в голосе произнесла Сибилла.

— Тогда поедем со мной и Адрианом.

Слабая надежда девушки увидеть там Ханса исчезла, как только она увидела, что Хендрик поставил на произведении свою подпись — что было его полным правом, — и Ханс никогда не услышит похвалы за свою долю трудов. Сибилла услышала несколько замечаний, подтверждающих ее собственное мнение, что пять стражников, полностью написанных Хансом, были самыми живыми и яркими на картине. Хотя, впрочем, она не обращала особого внимания на сам портрет, так как нетерпеливо искала повсюду неуловимую мышь. Она прикусила губу от разочарования, когда ей пришлось покинуть зал, не добившись успеха.

Глава 22

Франческа выехала из Делфта в Амстердам на рождественские праздники домой за день до свадьбы Сибиллы. С собой она везла письменную просьбу Константина, на брак с Алеттой, и записки его родителей, выражавших свое согласие. Сестра больше всего боялась, что Хендрик откажется дать разрешение, чтобы еще больше наказать ее, но Франческа верила, что он не будет так жесток, и обещала поговорить с ним.

Девушка была рада вырваться ненадолго из Делфта. В доме Гетруд царила странная атмосфера с того самого дня, когда Клара проговорилась о существовании брачного контракта. На следующее утро Гетруд вполне овладела собой, ничто в ее поведении не давало намека на душевное потрясение, которое она пережила, и на первый взгляд все пошло так же, как и до этого. И все же немного по-другому. Франческа чувствовала, что за ней по неизвестной причине снова наблюдают так же пристально и строго, как в первые недели пребывания на Кромстрат. Ощущение было крайне неприятным.

Алетта передала все, что просил ее рассказать сестре Питер о найденном тайнике оружия в доме де Вера, так как не рискнул писать об этом в коротеньких записках, которыми они обменивались. В одной из них он просил ее с усердием заниматься эскизами. Франческа прекрасно поняла смысл намека. Это означало, что ей следует немедленно дать знать Питеру, если человек, которого она нарисовала, вновь появится в доме Гетруд.

Дорога домой по накатанному снежному пути промелькнула быстро. Тем не менее, был уже слишком поздний вечер, чтобы без приглашения появиться в доме ван Янсов и повидаться с Сибиллой. Поэтому Франческе пришлось ждать до утра. Хендрик и Мария наперебой стремились высказать радость от приезда девушки, и к ее огромному облегчению просьбу Константина приняли хорошо, хотя и совершенно по иной причине.

— Пусть женятся, когда хотят, — беспечно сказал Хендрик. — Составь письмо с согласием, а я подпишу его перед твоим отъездом, Франческа. По крайней мере, я избавлюсь от ответственности за своенравную дочь.

— Но, отец! — возмущенно воскликнула Франческа. — Ты ведь не...

Мария перебила ее.

— Помоги мне дойти до кровати, хорошо, дорогая? Вы сможете поговорить после того, как я лягу спать. — Как только они отошли достаточно далеко, чтобы Хендрик не слышал их, старая женщина объяснила причину своего вмешательства. — Ты только зря потратишь силы и время, пытаясь образумить его насчет Алетты. Я так часто старалась сделать это, но он не слушает и упрямится, как осел.

— Алетта совершила непростительную ошибку, она нанесла удар по его гордости. Но неужели он ни разу не сказал о ней доброго слова после стольких месяцев?

— На этот вопрос легко ответить. Ее имя никогда не слетало с его губ ни с похвалой, ни с осуждением. Он так гордится Сибиллой и ее предстоящей свадьбой с одним из ван Янсов, что не думает больше ни о ком и ни о чем.

— А каково твое мнение насчет этой партии?

— Сибилла получила то, что хотела, — философски заметила Мария. — Но хорошо, что твоей матери нет с нами, потому что ее не обрадовал бы подобный брак.

Утром Франческа пришла в дом ван Янсов со свадебным подарком — вазой для тюльпанов из делфтского фаянса, которую они купили вместе с Алеттой. Сибилла вылетела ей навстречу, как только объявили о приходе сестры, забыв все наставления фрау ван Янс о том, как вести себя перед слугами.

— Я так рада видеть тебя, Франческа!

— А я тебя, — ответила Франческа, чуть не задохнувшись в объятиях сестры. Ее поразило, насколько утомленной выглядела Сибилла, наверное, выдержать две недели с фрау ван Янс не так легко.

— Мне надо так много показать тебе, Франческа, — радость Сибиллы граничила с истерикой. — Мое свадебное платье, драгоценности, все мои новые наряды и замечательный дом, в котором мы с Адрианом будем жить!

— Я хочу увидеть все это, но хорошо ли ты себя чувствуешь? — с тревогой спросила Франческа, так как Сибилла вцепилась в нее, словно ребенок.

— Да, я просто устала. С тех пор, как перешла в этот дом, я плохо сплю по ночам. Мать Адриана — настоящая мегера, — прошептала Сибилла. — Она осуждает мои наряды, внешность и находит недостатки во всем, что я делаю.

— Скоро ты освободишься от нее. Осталось всего двадцать четыре часа. Покажи мне свадебное платье.

Подвенечный наряд представлял собой мерцающее облако серебристого и белого цвета; вырез декольте, как и широкая лента, придающая кайме тяжесть, были усеяны розовыми жемчужинками. Франческа заявила, что никогда не видела наряда прекраснее. По ее просьбе Сибилла надела свадебный головной убор из серебристых и розовых цветов и, не снимая его, принялась открывать обитые бархатом коробочки и шкатулки, показывая сапфиры и другие драгоценные камни. Не успела Франческа толком все рассмотреть, как Сибилла распахнула дверцы огромного гардероба, в котором наряды, развешанные на плечиках и лежавшие на плетеных подставках, соперничали друг с другом в элегантности, а оттенки всех цветов радуги подчеркивались нежным кружевом, богатой тесьмой, пучками лент или вышивкой, настолько замысловатой, что на нее потребовалось сотня часов утомительной для глаз работы. Франческа заметила, как сестра все больше становится сама собой, словно вид наваленных вокруг ее ног новых нарядов вселял уверенность в себе.

То же самое произошло в доме на Хереграхт, предназначенном для Сибиллы и Адриана. Он был уже готов для жилья, оставалось лишь нанести последние штрихи. Худощавый человек в рыжем парике, пользуясь модно вырезанной тростью, длиной почти с него самого, указывал, что нужно делать, своим помощникам, которые развешивали шторы и занавески, расставляли мебель и расстилали ковры, заносили наверх стулья.

— Добрый день, госпожа, — поприветствовал он Сибиллу, скрывая в низком поклоне неприязнь к ней. Она слишком часто вмешивалась в его указания насчет обустройства дома. К его величайшему облегчению, госпожа появилась не за тем, чтобы давать указания, а только показать дом сестре.

— Вот это будет твоя комната, когда бы ты ни приехала погостить у меня, Франческа! — Сибилла стремительно вошла в очаровательно обставленную спальню со стенами, обитыми панелями из небесно-голубого шелка. Она подошла к окну. — Ты увидишь отсюда сад. По моему предложению Адриан попросил Питера разбить его, и тот представил несколько великолепных проектов.

Франческа встала рядом с сестрой, глядя на заснеженный сад, гадая, сколько пройдет лет, прежде чем она сможет вернуться и увидеть его в цвету. Ей так хотелось доверить Сибилле тайну о предполагаемом побеге в Италию с отцом, но она решила пока что не делать этого. Печальная весть омрачила бы день свадьбы Сибиллы, а такого не должно случиться. Пусть девушка узнает об этом позже, когда рядом с ней будет любящий муж, так как даже Мария признала, что Адриан с явной нежностью относится к невесте.

— Я уверена, Питер подберет цветы всех оттенков, — сказала Франческа, — особенно тюльпаны, символизирующие верную и страстную любовь, которые больше всего подходят для сада молодоженов.

— Наверное, да, — рассеянно заметила Сибилла. — Сегодня мне трудно сосредоточиться на чем-либо, не связанном с завтрашней свадьбой. — Она с мольбой во взгляде повернулась к Франческе. — Ты ведь придешь завтра рано утром в дом ван Янсов, не правда ли? Я хочу, чтобы ты оставалась рядом со мной до того момента, как придет время ехать в церковь.

— Хорошо, — пообещала Франческа.

Сибилла снова прижалась к ней.

— Жаль, что Алетты нет здесь.

— Она посылает тебе свои наилучшие пожелания любви и счастья. Я знаю, что будь у нее хоть малейшая возможность, она приехала бы на твою свадьбу.

Во второй половине дня, после отъезда Франчески, Сибилла снова выслушивала указания фрау ван Янс. На этот раз она узнала, как разбираться с торговцами, у которых хватит наглости слишком поспешно прислать счет, как вести себя в лавках, как заказывать товары на дом и тому подобное.

— Ты будешь наблюдать за домашними отчетами, — сказала фрау ван Янс, — но все остальные счета будет рассматривать Адриан. Я имею в виду следующее: ты всегда сможешь заносить на счет своего содержания любые понравившиеся тебе вещи, но у тебя никогда не будет на руках наличных денег.

— Но мне нравится самой платить за покупки, — возразила Сибилла, думая о сумме, которая нужна ей для выплаты Людольфу.

— То, что тебе нравится, и то, что установит ради твоего же блага твой муж, может быть диаметрально противоположно. Адриан знает, что ты слишком неопытна в финансовых делах, чтобы позволять тебе самой распоряжаться деньгами. Не надо напускать на себя унылый вид, Сибилла! Адриан принял это решение в день помолвки, следуя совету отца. Он не отступит от него. Это, пожалуй, все, что я считаю своим долгом сообщить тебе. Сегодня вечером мы не ждем гостей. Ты тихо и спокойно пообедаешь со мной и моим мужем.

Сибилла медленно, с трудом передвигая ноги, поднялась к себе в комнату. Она чувствовала, как тяжесть испытанного разочарования давит на нее. Подумать только, каким богатством владеет семья ван Янсов, а она по-прежнему остается бессильной в освобождении сестры и отца! Опять все пошло совершенно не так, как она планировала. А шло ли хоть что-нибудь в соответствии с ее желаниями с тех пор, как Ханс вошел в жизнь, нарушив покой?

Когда Сибилла появилась за обеденным столом, фрау ван Янс заметила, что девушка выглядит подавленной и удрученной, но приписала ее состояние предсвадебным волнениям. Невесты в последнюю минуту испытывают страх перед неизвестными супружескими обязанностями. Фрау ван Янс вспомнила собственный трепет и выказала большую терпимость, чем обычно, притворяясь, будто не замечает, что Сибилла почти ничего не ест.

Наступила ночь, но Сибилла никак не могла заснуть. Она встала с кровати и, накинув на плечи шаль, свернулась калачиком у камина в своей комнате. Ее мысли сосредоточились на том, что приближается полночь, новый день изменит всю ее жизнь. Она вспомнила, что она все еще не разгадала, где прячется на огромном портрете маленькая мышь. Девушка пристально смотрела на огонь, как будто именно там таилось решение, ее охватило отчаяние, потому что то, чего ей действительно хочется, ускользает из рук.

Полено рассыпалось дождем искр, одна из которых упала на босую ногу Сибиллы, заставив резко вздрогнуть. И именно в этот момент ее озарило. Изумленно вздохнув, она вскинула голову. Она поняла, где мышь! Ее нет на шляпах, она не выглядывает из карманов, она не подмигивает из-под башмаков, а находится в месте, настолько очевидном, что Сибилла не могла понять, почему не обнаружила ее раньше.

Вскочив на ноги, девушка сбросила шаль и, выхватив из ящиков и гардероба вещи, поспешно оделась. Сунув ноги в туфли и взяв самый темный плащ, она открыла дверь спальни и прислушалась. Все было тихо. Она осторожно пробралась в полуподвальное помещение, где хранились в шкафу фонари. Ночная стража арестовала бы ее, появись она на улице без света, а этого девушка не могла допустить. Сибилла бесшумно отодвинула засов с двери, которой пользовалась прислуга, и выскользнула через вход под главной лестницей на улицу.

Следуя за пляшущим светом фонаря, девушка стремительно пробежала через мост, зная, что ей предстоит преодолеть довольно длинный путь до штаб-квартиры народного ополчения. Вообще-то, ей следовало бы испытывать страх, оказавшись ночью одной на улицах города, где снег зловеще поблескивал в темноте, но она боялась только одного, она ужасно боялась, что Ханс не станет больше ждать в том единственном месте, где она надеялась застать его. Он съехал с квартиры, так как из-за нового заказа покидал Амстердам, но не назвал ей место своего назначения. Сейчас начинался ее свадебный день, и прошло время, назначенное Хансом для решения загадки.

Наконец, в поле зрения показалось здание штаб-квартиры. Во многих окнах виднелся свет, так как ночная стража исполняла свои обязанности в городе всю ночь, и здесь происходила смена стражников. Запыхавшись и устав от быстрого бега, Сибилла подошла к лестнице и, пошатываясь, поднялась в прихожую, где за столом сидели дежурные. Оба встревоженно вскочили, предположив, будто она пришла сообщить о каких-то беспорядках или волнениях, что стало вполне обычным в последнее время.

— Что вы хотели, госпожа? — строго спросил сержант за столом.

— Меня зовут Сибилла, я дочь художника Хендрика Виссера, который написал групповой портрет. Есть сейчас кто-нибудь возле него?

— Нет. В банкетном зале сегодня вечером никого нет. Вы хотите увидеть кого-то из офицеров?

— Нет! Молодого человека по имени Ханс Румер, помощника моего отца в этой работе. Он здесь, в этом здании?

Сержант просмотрел список имен.

— Он был здесь сегодня, но посетители, осматривающие портрет, должны покинуть зал к шести часам, и после этого туда никто не допускается.

Сибилла покачнулась от разочарования. Он ушел! Она потеряла его! Отчаяние от того, что она опоздала, было настолько сильным, что у нее не нашлось даже слез. Сержант говорил ей что-то, предлагал сесть, и Сибилла подумала, что он, наверное, решил, будто она сейчас потеряет сознание. В самом деле, ее разрывало сильное горе, подобного которому она никогда не испытывала раньше.

Затем в теплый воздух прихожей ворвался ледяной порыв с улицы, и Ханс, схватив ее за плечи, повернул лицом к себе. Его лицо казалось застывшим то ли от холода, то ли от неизвестного ей душевного волнения, а снег на шляпе и плечах показывал, что он долго ждал где-то на улице неподалеку. Сибилла благодарно всхлипнула и вцепилась в его воротник, удерживая Ханса возле себя.

— Я поняла отгадку! — крикнула она.

— Не здесь! — предупреждающе сказал Ханс и, обняв девушку, быстро вывел ее из штаба, чтобы их разговор никто не мог услышать.

— А теперь говори. Где мышь?

— Там и не там! То, что я сначала приняла за тень от плаща знаменосца, на самом деле — мышиная нора. А один штрих среди нитеподобных отблесков света — мышиный хвост, а сама она спасается бегством из поля зрения! Совсем как только что ускользнула от чужих людей и я!

Ханс схватил ее за руку.

— Ты действительно так решила? — требовательно спросил он.

—Да!

— Тебе придется расстаться со своей семьей и отказаться от мечты о роскоши, к которой ты так стремилась!

— Прекрати обращаться со мной, словно я маленькая и глупая, я поняла, что люблю тебя больше всего на свете! — без всякого смущения крикнула Сибилла.

Его голос стал нежнее и теплее.

— Именно это я так долго хотел услышать. Я так люблю тебя.

Они целовались, крепко обнявшись, а вокруг кружились снежинки. Потом Ханс поднял фонарь девушки, который она обронила в снег, забрал узелок со своими пожитками из тайника, где оставил его раньше, и повесил на ремне через плечо. Обняв одной рукой Сибиллу, он поспешно повел ее сквозь падающий снег, как будто за ними уже шла погоня.

Франческа, верная своему обещанию придти пораньше к ван Янсам, ждала в приемной своего дома, когда придут сани, которые, как сказала вчера Сибилла, подадут за ней в девять часов. Девушка надела лучшее свое платье из темно-желтого бархата и шляпку сизого цвета с золотистым пером. Она поправляла поля перед венецианским зеркалом, когда услышала шум подъезжающих саней и сильный стук дверного молотка. Франческа открыла, и тревога захлестнула ее, как только она увидела у входа Адриана с застывшим лицом, а не одного из его слуг.

— Что случилось? — выдохнула Франческа, прижимая руку к груди.

— Я должен увидеть Сибиллу! — потребовал он, входя в дом. — Я не понимал, какое значение имеет для нее отправиться в церковь из родного дома!

— Сибиллы нет здесь!

— Она должна быть здесь. Ее постель в доме моих родителей разобрана, и это может означать только, что она вернулась сюда на рассвете.

— Я поднимусь в ее комнату! — Франческа направилась к лестнице, надеясь, что не найдет дверь спальни запертой, а Сибиллу слишком расстроенной, чтобы открыть ее. Вчера она находилась в крайне странном состоянии, чуть ли не на грани истерики, но к тому времени, как они расстались, сестра немного успокоилась. Неужели во второй половине дня произошло что-то, вызвавшее ее столь неожиданный шаг?

К радости Франчески дверь подалась от легкого прикосновения. Затем девушка с тревогой уставилась на разбросанные в беспорядке вещи. Возле ящиков и сундуков валялась вытащенная из них одежда. На полу остался чулок, со стула свисала перчатка. К открытой шкатулке с безделушками прислонился сложенный листок бумаги. Франческа увидела, что он адресован ей. Полная дурных предчувствий, она прочитала: «Я убегаю с человеком, которого действительно люблю. Сообщи новость как можно мягче Адриану и передай, что я очень огорчена, причиняя ему боль. То же самое относится и к отцу. Скажи ему, что я ничего не могу сделать, чтобы спасти тебя от Людольфа. Теперь все зависит только от Питера. Не беспокойтесь обо мне. Я счастливее, чем была когда-либо в своей жизни. Твоя любящая сестра Сибилла».

Франческа прочитала записку во второй раз. Наверное, ночью Сибилла убежала из дома ван Янсов и пробралась сюда, зная, где всегда оставляют запасной ключ, собрала кое-что из вещей и вышла так же осторожно, как и пришла. Кто ее ждал? С тяжелым вздохом Франческа сложила листок и зажала его в руке. Упоминание о Питере нельзя было видеть никому, кроме Хендрика.

Когда она спустилась вниз, Хендрик с мрачным видом беседовал с Адрианом. Оба с тревогой взглянули на нее, серьезное выражение на лице девушки сразу же сообщило, что что-то не так.

— Сегодня не будет свадьбы, Адриан, — с сочувствием произнесла она.

Адриан сделал шаг вперед.

— Почему? Она больна?

— Ее здесь нет.

— Но к кому еще она могла пойти? — Он казался сбитым с толку и одновременно сердитым.

Франческа подошла к отцу. В глазах Хендрика уже появился страх, как будто он знал, что те слова, которые произнесет дочь, нанесут ему удар в самое сердце.

— Сибилла оставила мне записку. Она сбежала. Я не знаю, с кем. Вы сможете лучше меня ответить на этот вопрос, так как я не была в Амстердаме с весны. — Ее сочувствующий взгляд остановился на удрученном молодом человеке. — Сибилла глубоко огорчена тем, что принесла вам горе, Адриан, но пишет, что сейчас она с человеком, которого действительно любит.

Глаза Адриана недоверчиво сузились, он испустил долгий вздох. Затем во взгляде его блеснула ярость, и он, поджав губы, произнес:

— Маленькая шлюха!

— Как вы смеете говорить о моей младшей дочери в таком тоне! — прорычал Хендрик.

Адриан окинул его презрительно-гневным взглядом.

— Вы, неотесанный мужлан без гроша в кармане! Кажется, вы забыли, с кем разговариваете! Я думал, что Сибилле нужен только я, но я ошибся. Я не знаю — и мне безразлично — ради кого она меня бросила. Можете оставить ее у себя, если она вернется. Я не желаю ее видеть!

Хлопнув дверью, он вышел из дома. В повисшей гнетущей тишине Хендрик повернулся к Франческе и положил руки ей на плечи.

— Должно быть, она сбежала с Хансом Румером. Я не знаю никого больше, кто бы это мог быть. Сегодня он покидает Амстердам. Она постоянно говорила об этом парне и ходила в церковь смотреть, как продвигается дело с картиной.

— О, отец, тебе следовало бы лучше присматривать за ней после помолвки!

— Я-то думал, будто ее беспокоит только то, чтобы портрет был закончен как можно быстрее, так как я получил бы деньги за день до ее свадьбы. Я ни на мгновение не предположил, что в этом есть что-то серьезное.

Франческа вздохнула.

— Оказалось, что есть, но она, по крайней мере, поступила обдуманно. — Она раскрыла записку и протянула отцу. — Мне хотелось бы услышать от тебя объяснение, что имела в виду Сибилла, говоря о невозможности помочь мне.

Хендрик все ей рассказал. Франческа покачала головой от безрассудства отца и сестры, полагавших, будто Людольф согласится принять долг частями, но не было смысла поднимать сейчас этот вопрос.

— Мы действовали из самых благих побуждений, — сказал в конце Хендрик.

— Я знаю и очень ценю вашу заботу. У тебя нет никаких предположений, куда бы Ханс мог ее увезти?

— Нет. Я знаю только, что он получил заказ где-то в другом городе.

Франческа почувствовала слабое облегчение.

— По крайней мере, у него есть работа, а это означает, что они не будут голодать. Но мы должны попытаться найти их!

— Как? Они вышли из города до рассвета и сейчас могут быть, где угодно.

— Я дам знать Питеру. И попрошу посматривать, не появятся ли они поблизости от него.

Хендрик пожал плечами, как будто утратил всякую надежду на успешные поиски, и подошел к небольшому портрету Анны, висевшему здесь всегда, сколько Франческа себя помнила.

— Чтобы сказала твоя мама, — с усталой печалью произнес он, — если бы узнала, что я потерял двух из ее дочерей?

— Ни одна из них не потеряна! Твой разрыв с Алеттой поправим, а Сибилла когда-нибудь вернется.

Хендрик умышленно проигнорировал упоминание об Алетте.

— Я боюсь за Сибиллу. Во многом она еще ребенок.

Франческа задумчиво ответила:

— Не думаю, что она осталась им. Мне кажется, что сбежав с Хансом, она приняла первое в своей жизни решение взрослого человека.

Прошло не более часа, когда появился адвокат ван Янсов. Хендрик позвал в комнату и Франческу, так как они уже обсуждали с ней вероятность требования финансовой компенсации со стороны отца Адриана за то, что Сибилла разорвала контракт о помолвке. Будет ли она высокой или низкой, это добавит проблем плачевному материальному состоянию Хендрика.

— Итак, мастер Виссер, — начал адвокат, — кому вы сообщили об этом несчастном происшествии?

— Никому постороннему. Только домочадцам, — резко ответил Хендрик, возмущенный и испуганный тем, что сейчас последует.

— Хорошо. В ваших же интересах, если вы согласитесь молчать и дальше. Гер ван Янс очень озабочен тем, чтобы имя его сына не стало предметом скандалов и сплетен из-за побега вашей дочери, оставившей его. По этой причине он готов отказаться от требований какой-либо компенсации, если вы согласитесь подписать предлагаемое им заявление, что ранее подписанный договор о предполагаемой свадьбе между молодыми людьми аннулирован по общему согласию.

Лицо Хендрика прояснилось. Никакой компенсации!

— Я согласен. Я хочу защитить доброе имя моей дочери точно так же, как гер ван Янс своего сына.

В разговор вступила Франческа:

— Необходимо включить еще одно условие.

— Какое? — спросил адвокат.

Хендрик тоже вопросительно посмотрел на дочь.

— Да, что ты имеешь в виду?

— То, чтобы не подвергали наказанию человека, в данный момент безымянного, с которым сбежала моя сестра.

Адвокат провел кончиком пера по пальцам.

— Гер ван Янс дал мне полномочия согласиться на любую разумную просьбу, и я ничего не имею против, если вы также желаете этого, мастер Виссер.

— Конечно, — ответил Хендрик. Ему нравился Ханс, и парень был хорошим художником. Было бы ужасно позволить орудиям пытки сломать его талантливые пальцы, так как неизвестно, до какой степени дойдут гер ван Янс с сыном в своем желании отомстить, если Ханса поймают.

Адвокат внес в документ дополнения, и когда все подписались под ним, ушел.

Рождество в доме Виссеров встречали с тревогой и печалью. Все домочадцы лелеяли слабую надежду на неожиданное появление Сибиллы в день праздника, но этого не случилось. Да и не было причины надеяться, так как сбежавшая парочка не могла знать, что их никто не собирается преследовать, и Хансу не грозит наказание за похищение девушки. Больше всего Франческа боялась, что они отплывут в одну из колоний, и тогда вероятность встретиться когда-либо с Сибиллой становилась ничтожно малой. Хендрик сходил на бывшую квартиру Ханса, но не получил никакой зацепки, так как никто не знал, куда уехал молодой человек.

Франческа видела, что отец снова впадает в глубокую меланхолию. Выбрав подходящий момент, она высказала предложение вместе бежать во Флоренцию.

— Если начнется война с Францией, мы поедем без Питера. Я знаю, ничто не заставит его покинуть Голландию до тех пор, пока завоевателей не изгонят за пределы страны.

Хендрик немного помолчал, обдумывая слова дочери. Потом медленно заговорил:

— Покинуть Амстердам? Неужели столь решительный шаг действительно необходим? — Он подошел к своему креслу и, опустившись в него, уставился неподвижным взглядом на огонь в камине. — Да, похоже, что он неизбежен. Я не смогу ни приговорить тебя к жизни с этим подлым человеком, ни выдержать ужасы тюремного заключения. Оставь меня сейчас, я должен подумать обо всем, что надо сделать.

Зная, что Мария не захочет — да и не выдержит — длительного путешествия в Италию, Франческа предполагала, что их старая нянька счастливо доживет свой век в новом доме Сибиллы, где о ней хорошо заботились бы. Обстоятельства изменились, но, к счастью, Алетта могла взять Марию к себе, так как все три сестры любили старушку, хотя Сибилла оставалась ее любимицей. Но когда Франческа рассказала обо всем Марии, старая женщина приняла совершенно иное решение и не собиралась его менять.

— Я благодарю бога за то, что ты освободишься от гера ван Девентера, — сказала она Франческе. — Ты даже не представляешь, как я тревожилась из-за этого. Но я не поеду ни в Делфт, ни куда-либо еще. На нашей улице есть богадельня, которая прекрасно подходит мне, и три мои подруги уже живут там. Я хочу быть поблизости, потому что когда-нибудь Сибилла вернется и ее должен встретить кто-то из близких людей.

— О, милая моя Мария, — отрывисто воскликнула Франческа, целуя морщинистую щеку, — неужели ты не понимаешь, что она может никогда не вернуться?

— Возможно. — Голос Марии дрогнул, и она смахнула слезу. — Но все равно я должна остаться.

Пребывание Франчески в родном доме омрачалось постоянными визитами Людольфа. Он являлся как в собственные владения, садился без приглашения за стол, отдавал распоряжения Грете и даже ругал Марию, когда та входила в комнату каждый раз, когда он с Франческой оставался наедине.

— Это что, заранее подстроено? — резко спрашивал он Франческу, указав пальцем в направлении Марии, надолго расположившейся в уголке со скрещенными на коленях руками и не спускавшей с них глаз.

— Да. У вас нет права ожидать, что я останусь без опеки в моем собственном доме или где-либо еще.

Франческа заметила, как слетает с Людольфа внешний лоск. Нетерпеливость вела к грубости. Настаивая, что пришло время носить обручальное кольцо, он схватил руку девушки, силой надел его на палец и, не обращая внимания на возгласы Марии, впился в губы Франчески долгим поцелуем, выходящим за рамки допустимых приличий. Он бросил притворяться вежливым с Хендриком и заставил его назначить свадьбу на следующий день после представления Франчески Гильдии.

— Мне не хватит времени, чтобы приехать из Делфта домой! — возразила Франческа, встревоженная, что не остается в запасе даже недели, необходимой для отъезда в Италию.

Людольф ответил на ее возражения, щелкнув пальцами.

— Мы сыграем свадьбу там. Я привезу твоего отца с собой из Амстердама.

Впоследствии она спросила Хендрика, почему он не предложил отложить свадьбу хотя бы на несколько дней.

— Я не подумал, — с несчастным видом признался тот. — У меня было слишком много забот.

Из-за постоянного присутствия Людольфа Франческа не могла проводить дневные часы с Питером, хотя он специально приехал в Амстердам ради встречи с ней. Единственным отпущенным им временем была полночь, когда они сидели вместе у камина в небольшой гостиной ее дома, довольные и влюбленные, обсуждали множество вопросов, включая и подробный план побега Франчески и Хендрика из Делфта сразу же после беседы с членами Гильдии. Необходимо было рассчитать все до единой минуты, иначе их ждет провал. Как только шанс будет упущен, ничто не остановит Людольфа в привлечении закона на свою сторону, если он только пожелает, заставить Франческу вступить в брак. Ее охватила дрожь от дурных предчувствий, но Питер поцелуями разогнал ее страхи.

— Доверься мне, — ободряюще произнес он.

Они вдвоем встретили новый, 1672 год с бокалами вина в руках. Франческа гадала, что готовят им и Голландии грядущие месяцы.

Вернувшись в Делфт, Франческа передала Алетте разрешение отца на свадьбу и собралась рассказать о побеге Сибиллы, но сестра уже знала, так как получила письмо от младшей сестры в этот день.

— Они поженились, но из-за страха преследования она умоляет нас с тобой не говорить, откуда было послано письмо, хотя они не задержатся там.

— Но как они смогли пожениться без разрешения отца?

Губы Алетты тронула кривая улыбка.

— Думаю, отец взорвется от ярости, когда узнает. Но они нашли какого-то иностранного священника в порту, который охотно обвенчал их.

— А брак действителен?

— Отцу придется только подписаться когда-нибудь на документе, подтверждая его. А до тех пор они — муж и жена в глазах бога и церкви, что имеет первостепенное значение, и дети их будут законнорожденными.

Франческа, взяв у Алетты письмо, увидела, что оно послано из Роттердама, но без адреса, куда можно было бы послать ответ. Так как сбежавшая пара находилась в портовом городе, из которого многие выезжали в колонии, в ней снова пробудились страхи, что они сядут там на корабль.

— Отец должен знать, откуда пришло письмо, — заявила Франческа, — потому что они убегают от несуществующей опасности. Более того, он никогда не разлучит их, так как Ханс поступил порядочно, сделав Сибиллу своей женой.

Алетта согласилась с сестрой. Она настояла, чтобы Франческа написала отцу, а она оплатит услуги дорогостоящего посыльного, который доставит письмо в Амстердам. Ее собственная свадьба должна была состояться двадцать четвертого февраля, к тому времени Константин полностью освоит свои протезы.

Как-то вечером Питер случайно заехал в дом де Веров. Обед впервые подавали в столовой, а не наверху. Алетта в восторге, что он приехал в столь значительный для Константина момент, попросила подождать его в гостиной, пока она заберет костыли у Константина, подходившего к верхней площадке лестницы. Он еще не мог спускаться, как ему хотелось бы, а передвигался, перебирая руками по перилам, как делал во время своих ночных походов в погреб. Протезы, скрытые под модными штанами, висели безжизненно; но как только Константин вновь выпрямился, опираясь на костыли, он раздраженно нахмурился, недовольный собой.

— Первый и последний раз я спускаюсь к обеду подобным образом. Надо бы закрепить на лестнице драгет.[3] Я буду устойчиво себя чувствовать.

Алетта представила, как он падает с лестницы головой вниз. Но не стала спорить.

— Это сделают завтра же. Приехал Питер.

— Хорошо. Давай пригласим его на обед.

— Он говорит, что хочет обсудить с нами обоими что-то важное, должно быть, это имеет отношение к Франческе.

За столом, после того как Сара подала обед и вернулась в кухню, Питер спросил Алетту, рассказывала ли она Константину о брачном контракте ван Девентера и о том, как он был подписан.

— Да, — ответила Алетта, — после того, как мы обручились, мы нередко беседовали о семейных делах.

— О чем бы ты не собирался, поговорить с нами, Питер, — сказал после нее Константин, — я должен сначала сообщить тебе, что составил черновик документа банкиру, предусматривающий выплату долга мастера Виссера ван Девентеру.

Алетта не сводила глаз с Константина, пока он говорил. Не зная точно о состоянии его финансовых дел, поскольку слышала только мельком от Сары о наследстве, девушка не ожидала, что он сможет проявить такую щедрость. Поэтому, когда жених предложил внести необходимую сумму, она лишилась дара речи от неожиданности.

— Я был бы глубоко признателен тебе, Питер, — продолжил Константин, — если бы ты согласился передать это мастеру Виссеру в следующий свой визит в Амстердам.

Питер приподнял бровь, услышав такое щедрое предложение.

— Было время, когда я без малейших колебаний принял бы от имени Хендрика это предложение, но обстоятельства изменились. Безопасность нашей страны может серьезно пострадать, если ван Девентеру выплатить сейчас весь долг или вызвать его на конфликт. Я давно подозревал, что он работает на французов, но только что в мои руки, благодаря храбрости служанки Нелтье, — Алетта знает ее — попали явно обличающие его улики.

Он описал, как Нелтье — к его большой удаче — рассказала о переписке Людольфа с Гетруд. Хотя, как она и говорила, содержание писем ничего не значило для нее, она решила тайно завладеть некоторыми из них. Нелтье по-прежнему находилась в дружеских отношениях с экономкой ван Девентера и время от времени заходила повидаться с ней. Узнав на Рождество, что Людольф постоянно пропадает в доме Виссера, она воспользовалась и проникла в кабинет, отослав экономку в бельевую за серебряным наперстком. В кабинете ван Девентера она схватила наугад охапку писем, засунула их за корсаж и снова все заперла. Эти письма были должным образом доставлены на адрес Питера, и он сразу же связался с Герардом.

— Из этих писем и другой полученной информации, — сообщил Питер, — разведывательная служба принца сделала вывод, что переписка велась с целью передать названия мест, где разгружается оружие или высаживаются на берег и снова садятся на корабль шпионы, а также передать нужные имена сообщников. Уже обнаружено несколько тайных складов оружия, вроде того, как в этом доме, но только одного человека удалось установить. Инициалы Г.К. явно принадлежат Гейсберту Кейперу — слуге, которого ты, Константин, уволил, возвратившись в этот дом.

Константин гневно сжал кулаки.

— Мое возвращение, должно быть, явилось неприятным сюрпризом для Гейсберта, хотя я был беспомощным в своей комнате.

Алетта положила ладонь на его руку.

— Это все в прошлом. Сейчас мы должны думать только о будущем и о том, как сможем помочь Питеру.

— Ты права, дорогая, — Константин внимательно просмотрел список, переданный ему Питером в надежде, что, возможно, обнаружатся еще имена слуг — мужчина или женщина. Однако не удалось обнаружить ничего интересного.

— По крайней мере, у нас есть одно имя и рисунок Франчески с изображением этого человека, — сказала Алетта, — а также объяснение, почему не лаяли собаки, когда неизвестные проникали в заброшенный подвал.

Питер продолжил:

— Мы знаем также, что в доме фрау Вольф собираются заговорщики. Хотя Нелтье оказала огромную услугу, добыв эту партию писем, она, естественно, схватила их поспешно и, в результате, не все ясно. Видимо, существуют и другие тайники оружия, которые необходимо отыскать. Поступили сведения, что заговорщики планируют вооруженное нападение на Гаагу, совпадающее по времени с заранее установленным вторжением Людовика XIV в Голландию. Вот почему обнаруженное оружие располагают в местах, удобных для подъезда и транспортировки в момент, когда предатели будут готовы захватить правительство от имени врага.

— Будет ли у них руководитель из французов? — спросил Константин.

— Нет, если они действуют под руководством голландца, уже знающего, как командовать в боевых ситуациях.

— Ван Девентера?

— У него есть опыт, так как он был безжалостным капером. Как вы знаете, каперы не всегда ограничивали свою деятельность только морем, но часто совершали набеги на тропические острова, где производили ужасные разрушения, захватывая рабов или ценный товар.

Алетта нетерпеливо произнесла:

— Ты непременно должен арестовать Людольфа, Питер!

— Нет, пока мы не будем уверены, что в наши руки попало достаточно сведений о тайниках с оружием, чтобы предотвратить нападение; в противном случае командование возьмет на себя его заместитель. По той же причине мы не торопимся с арестом Гетруд. Ни один из этих предателей не должен догадаться, что затевается вокруг них.

— Означает ли это, что Франческе нет необходимости спасаться бегством в Италию?

— Надеюсь, что так и будет, но пока слишком рано говорить об этом с уверенностью. Все зависит от того, что произойдет за эти три месяца, оставшиеся до окончания ее обучения. Она по-прежнему в опасности. Вот почему, Алетта, я вновь вынужден попросить тебя стать моей посыльной и передать ей то, что я сообщил вам с Константином. Это нельзя доверить бумаге. Слишком рискованно.

Алетта почувствовала, как по спине пробежал холодок от опасных предчувствий.

— Я увижусь с ней завтра.

— Спасибо. Нельзя терять времени.

То, что Франческа услышала от сестры, заставило вновь задуматься об отношении к ней Гетруд. Ее по-прежнему не покидало странное ощущение, будто женщина постоянно наблюдает за ней, как ядовитый паук в паутине поджидает свою невинную жертву.

В тот самый февральский день, когда должны были пожениться Алетта с Константином, принца Оранского, уступая народным требованиям, назначили, наконец, командующим защитой Голландии и ее провинций. Не все шло так, как ему хотелось бы, потому что его деятельности мешал консультативный совет, сформированный, чтобы оказывать влияние на принца, и всю страну раздирали стычки конфликтующих группировок. Остальным европейским странам стало ясно, что голландцы, проявившие себя когда-то храбрейшими и самыми стойкими защитниками своей независимости в борьбе с могущественной Испанией, впали за годы мира и процветания в благодушие, и среди них воцарилось нежелание брать в руки оружие даже ради того, чтобы отстоять собственную независимость.

Но на этот раз король Испании, недовольный вторжением Людовика XIV на территорию бывших Испанских Нидерландов, объединился с Голландией. Благодаря усилиям принца Оранского появились и другие союзники. Вероломный дядя принца, король Англии Карл II, оказал поддержку Франции, где, по полученным сведениям, двести тысяч солдат готовились к вторжению в Голландию, так что сила французского флота значительно возросла.

И все же опасность казалась очень далекой в мирной атмосфере Старой церкви, где Константин стоял рядом с Алеттой, передав на время костыли другу. Франческа подумала, что никогда сестра не выглядела красивее, чем сейчас — в платье из сине-зеленого шелка, с фиалками в гладко зачесанных прекрасных волосах, с сияющими жемчужинками в мочках ушей и таким же ожерельем на шее — свадебным подарком Константина. Конечно, обе сестры хотели бы, чтобы Сибилла тоже присутствовала здесь, но, несмотря на все усилия Хендрика и Питера, не удалось обнаружить следы сбежавшей парочки.

Это была тихая свадьба. Ян Вермер сопровождал Алетту в церковь. Катарина сидела рядом с Франческой. Дети Вермеров, кроме старшего сына, проходившего ученичество, и Игнатиуса, который простудился, тоже находились в церкви. Со стороны Константина присутствовали только родители и несколько близких друзей, включая и того, с кем он консультировался по поводу разведения чистокровных лошадей — дела, за которое собирался взяться незадолго до несчастного случая. Когда звуки органной музыки заполнили церковь в конце церемонии, Константин снова взял костыли. Покачивающейся походкой он неторопливо пошел рядом с изящной невестой, оба радостно улыбались присутствующим. Если Алетта и бросала порой взгляды украдкой по сторонам, заметили это лишь немногие, и только ее жених и сестра знали, кого она тщетно ищет.

Отбыли последние участники свадебной церемонии, Хендрик, сидевший все это время в боковой молельне, вышел из церкви. Во время рождественского пребывания дома Франческа умоляла его приехать на свадьбу, но упрямство и гордость не позволяли ему сделать первый шаг к примирению с Алеттой. Он убеждал себя, что приехал только ради Анны, отказываясь признать, что поступил так из-за сильного удара после утраты связи с Сибиллой.

Так как в Делфте его никто не знал, а Франческа осталась на свадебный пир, Хендрик зашел в галерею Вермера, надеясь увидеть кое-какие работы дочери и ее учителя. Девушка, оставленная за старшую, сообщила ему, что мастера Вермера нет дома, а она — Мария Вермер, его старшая дочь.

— Вы хотели бы что-нибудь купить, господин? — спросила она. Услышав, что его просто интересуют выставленные вещи, она предоставила ему неограниченное время.

— Которые из них написал ваш отец?

— Здесь нет ни одной его картины.

Хендрик выразил разочарование и медленно направился по галерее, пока не остановился перед картиной, в которой сразу же признал работу Франчески. На ней была изображена приятная благородная женщина в розово-красном платье, с улыбкой подходившая к мужчине, стоявшему спиной к зрителю. Картина поражала безупречным соотношением движения и покоя, называлась она «Возвращение домой». Хендрик не мог оторвать глаз от полотна. Он заметил, что его охватывает дрожь от красоты произведения, и с трудом верил, что это они с Анной породили такой талант. Мария, заметив, что Хендрик пристально рассматривает картину, подошла и встала рядом.

— Отец много разъезжает, торгуя произведениями искусства, и здесь изображено, как моя мать приветствует его после очередной поездки.

— Она прекрасна, — хрипло произнес Хендрик.

— Картина не продается, — извиняющимся тоном сказала девушка, подумав, что он решил купить.

— Почему?

— Она предназначена для представления в Гильдии весной, но до этого отец повесил ее здесь в надежде привлечь заказы на будущее для своей ученицы. На столе есть несколько офортов, выполненных той же рукой. Может быть, вы хотите взглянуть?

Хендрик внимательно просмотрел работы. На всех были виды Делфта, за исключением одной, на которой он увидел свою собственную мастерскую с распахнутыми окнами. И все же он не решался уходить.

— Я так много слышал о работах мастера Вермера. Мне говорили, что после смерти Карла Фабрициуса было объявлено, что ваш отец не уступает по мастерству великому художнику.

Мария кивнула, заинтересовавшись тем, что имя отца известно за пределами Делфта.

— Здесь о нем очень высокого мнения. Члены Гильдии и другие сановники постоянно спрашивают его совета при оценке и продаже произведений искусств. Недавно его попросили оценить от их имени целую партию картин итальянских мастеров, предназначенных для продажи на аукционе, и отец обнаружил подделки к ярости негодяев, замешанных в этом деле! — Мария помолчала. — Могу я спросить, откуда вы приехали, господин?

— Из Амстердама.

— О, издалека! В таком случае, раз вы очень интересуетесь работой моего отца, я уверена, что могу показать вам одну из его картин.

— Это будет честь для меня.

Девушка открыла дверь в жилые комнаты и провела Хендрика в довольно большую приемную, где, вероятно, принимали особых посетителей. Картина висела в одиноком величии. Он тут же узнал ее по описаниям Франчески. Припомнив, что говорила дочь о внешности учителя, он обратил внимание на слегка вьющиеся волосы изображенного на полотне мужчины и решил, что это, скорей всего, сам Ян Вермер, запечатлевший себя сидящим в студии спиной к зрителю в костюме, модном, наверное, лет сто назад, и позаимствованном, вне всяких сомнений, из сундука мастерской, и в плоской бархатной шапочке, надвинутой набекрень. Кисть художника застыла на мгновение в воздухе, а сам он смотрел на модель, готовясь писать венок из лавра — символ вечности, венчающий хорошенькую головку женщины. Освещенная изумительным потоком льющегося в окно света, она стояла в мантии из голубого и бледно-желтого шелка, позируя, как муза Клио, покровительница истории. В руках она держала книгу и золотистую трубу. На стене за ней висела древняя карта Нидерландов с иными, чем сейчас, границами. Во всем чувствовалась аллегорическая дань искусству исторической живописи, даже труба символизировала победную песнь мастерству художника.

Хендрик с просиявшим лицом высказал свое одобрение. Мастер Вермер был близок ему по духу. Он был почти уверен, что узнал в модели ту же самую женщину, что и на картине Франчески, только немного моложе.

— Это фрау Вермер в образе музы? — спросил он Марию.

Девушка негромко рассмеялась.

— Отец говорит, что это его секрет. Как может быть моделью его жена, когда сюжет картины отделен от нас веками, и как может он сам при этом быть художником, сидящим за мольбертом? Но это его шутка. Он никогда ничего не поясняет. Единственное, что я могу вам сказать, — моя мама любит эту картину больше всех остальных, следовательно, здесь есть что-то особенное для них, неизвестное нам.

Хендрик задумчиво улыбнулся про себя. Эта девушка была слишком юной и невинной, чтобы понять интимные моменты, которые существуют между горячо влюбленными друг в друга художником и его моделью и вызывают творческое вдохновение. Годы, прожитые с Анной, убедили его в этом. Порывы страстной любви, зачатие желанного ребенка или духовное единство вдохновляет на творчество. И это произведение было буквально пропитано подобной атмосферой.

— Несомненно, ее название — «Аллегория живописи», — заметил Хендрик.

— Вообще-то у нее нет названия. Иногда ее называют так, как вы, в других случаях называют «Искусство живописи» или даже «Художник в своей студии». Так как она никогда не уйдет из собственности нашей семьи, название не имеет особого значения.

— От всей души благодарю вас за то, что позволили мне увидеть ее.

Выйдя из галереи, Хендрик поднял воротник, защищаясь от холодного ветра, и натянул пониже шляпу. Он остановился возле витрины. Но ничего не различил за стеклом. Анна не выходила у него из головы, воспоминания ожили с невероятной силой благодаря картине, которую он только что увидел, и его не покидала мысль, что жена не одобрила бы его ожесточения к дочери и захотела бы сделать ей родительский свадебный подарок. Он даже знал, что ему следует послать, хотя его гордость и восставала против этого. Ну что ж, он никогда не мог противиться желаниям Анны, когда она обращалась к нему с особенной просьбой. Хендрик открыл дверь в лавку. Там он заплатил намного больше, чем мог позволить себе, заказав товары, которые решил послать новобрачным. И все же не захотел написать свое имя на подарке.

Затем Хендрик направился к дилижансу, уже готовому к отправлению. Вскоре он покинул пределы Делфта так же незаметно, как и появился в нем. В кармане у него остались только две мелкие монетки. Явно не хватит на еду и пиво на остановках во время долгого путешествия. Хендрик покорно вздохнул. Сейчас, по крайней мере, он обрел душевный покой, и Анна была бы довольна его поступком.

Свадебное пиршество уже подходило к концу, когда Константину доложили о доставленных из города подарках. Он отвел Алетту от группы гостей, сообщив об этом, и она попросила Франческу пойти взглянуть вместе с ними, что там принесли. В прихожей стоял мольберт, а возле него — несколько коробок с принадлежностями для рисования. Сначала Алетта нерешительно отступила назад.

— Кто мог прислать все это? — с трудом проговорила она.

— Жаль, что не я, — сказал Константин, открывая ящик с кистями, пестиков и ступкой. — Именно это тебе и нужно, Алетта.

Франческа догадалась:

— Их мог прислать только наш отец из Амстердама. — Она испытывала благодарность за такой жест примирения с его стороны. — Ты ведь уже приняла подарки от всех домашних, даже от Питера. Вспомни, ведь только Константин и я во всем этом городе знаем, что ты когда-то хотела быть художницей.

Алетта подошла к раскрытой коробке, руки ее застыли над кистями.

— Какая роскошь! Я никогда не пользовалась ничем, кроме самодельных кистей! — Потом она закусила губу. — Значит, надо начинать все сначала. Признаюсь, я надеялась, что когда-нибудь снова начну рисовать, но все это застало меня совершенно врасплох.

Франческа взяла кисть и вложила в руку сестры.

— Вот! Ну как, вспомнилось знакомое ощущение?

Губы Алетты тронула робкая улыбка.

— Да, признаюсь, что да.

— У меня есть предложение, — сказал ей Константин. — Не хотела бы ты, чтобы я спросил мастера Вермера, готов ли он принять еще одну ученицу, когда закончит курс Франческа? К тому времени ты бы достаточно потренировалась самостоятельно и смогла бы вновь приступить к обучению.

Глаза Алетты засияли любовью к мужу.

— Мне так хочется этого, что невозможно выразить словами.

— Тогда решено. А сейчас нам следует вернуться к гостям.

Выходя их комнаты, Алетта оглянулась через плечо на Франческу.

— Я приняла оливковую ветвь отца, именно так я воспринимаю его подарок, и когда придет время, я преподнесу ему свою. Возможно, мы с ним опять станем дочерью и отцом.

Мария Вермер сказала Яну, что показывала его картину посетителю. Он не бранил ее, но велел не делать такого больше. Никто не упомянул о случившемся Франческе, так как незнакомец из Амстердама не назвал своего имени.

Постепенно снег и лед таяли, зима отступала перед приходом весны. Хотя Константин с Йозефом постоянно дежурили, дальнейших партий оружия в подвал не поступало. Гер и фрау де Вер, терявшиеся в догадках, почему в доме сына не нанимают нужных новых слуг, привезли полдюжины самых проверенных людей, чтобы снять бремя забот с плеч невестки. Так как Константин их знал, он позволил всем остаться, уверенный, что ему окажут поддержку в любой неожиданно возникшей ситуации.

— Но не забирай у Алетты власть в домашних делах, мама, — посоветовал он.

— Я сделала это только из-за любви к вам обоим, — ответила его мать, — и она была довольна и совершенно искренне поблагодарила меня. Мы с отцом очень многим обязаны ей. Если бы не Алетта, ты бы сейчас не улыбался мне с высоты своего роста, как прежде.

Алетта вошла в комнату как раз во время последней реплики.

— О, улыбался бы! Он принял собственное решение вновь начать ходить еще до моего предложения.

Фрау де Вер не собиралась развивать данную тему, имея свое мнение на этот счет.

— Константин сказал, что Франческа пишет ваши свадебные портреты.

— Она напишет нас вместе на одном портрете, — ответила Алетта.

Сама она пока что добилась лишь скромных успехов в студии, устроенной в одной из комнат на верхнем этаже, и только Константин и Франческа допускались туда. Ян Вермер охотно возьмет ее в ученицы при условии, что работы достигнут определенного уровня. Но пока что у нее не было ничего достаточно серьезного, чтобы показать ему.

— Франческа представит наш портрет в Гильдию в назначенный ей день, а потом мы заберем его.

Франческа с восторгом приняла этот заказ. Плата за него пойдет Яну, но она сможет поставить на нем свою подпись, как только получит членство в Гильдии. Она никогда не забывала, как мама стояла перед портретом одного знакомого и его жены, написанным Рембрандтом. Слезы катились по щекам Анны от умиления при взгляде на нежное объятие, в которое новобрачный заключил свою молодую супругу, и они стояли рядышком в специально подобранных красно-золотистых нарядах, его лицо светилось любовью, а ее дышало милым спокойствием.

— Рембрандт говорил, что влюбленных не следует разлучать даже рамками портретов, — тихо сказала Анна. — Как он был прав.

Франческа навсегда запомнила и эти слова, и тот момент. Воспоминания оказались очень полезными сейчас, когда она запечатлела на полотне в студии Яна юность и счастье сестры и ее мужа. Они несколько раз позировали ей, а предварительные эскизы она сделала перед их свадьбой. Алетта была в платье из персикового шелка с серебристым кружевом, Константин — в серо-зеленом бархате. Светловолосая невеста и темноволосый жених составляли превосходный контраст.

Когда Трид позвал ее в полдень перекусить, Франческа постояла у окна мастерской, выходившего на площадь. Питер открыл там рыночную лавку, и сейчас она видела, как он разговаривает с покупателем, а две женщины-помощницы продавали ранние цветы, некоторые уже составленные в небольшие букетики с ленточками. Мартовский ветер трепал его кудрявые каштановые волосы, хлопал плоскими полями шляпы. У него оказалось гораздо больше дел в конторе, чем ему хотелось бы, так как вовсе не это было его главной целью приезда в Делфт, но ему как-то удавалось управляться. Когда покупатель повернулся, так и не купив ничего, Франческа узнала в нем местного шорника. Может, он передавал Питеру какие-то сведения? Она знала об особенном кнутовище по описаниям Питера и постоянно посматривала на кнуты проезжавших возниц.

Людольф наносил нечастые визиты в Делфт. Франческа никогда не могла сказать, когда он вновь появится. Она понятия не имела, о чем он переговорил наедине с Гетруд в свой первый приезд после того, как фрау Вольф узнала о помолвке, но между ними не чувствовалось явной враждебности — она вела себя очень любезно, а он просто успокоился. Сама же Франческа приняла на себя излияния его раздражительности, когда он узнал, что девушка оставила обручальное кольцо дома в Амстердаме. Он специально съездил за ним и вернулся почти сразу же. На этот раз Людольф надел ненавистный рубин на ее палец в присутствии Гетруд, на лице которой осталась неизменная улыбка, но глаза превратились в льдинки. Франческа недоумевала, почему Людольф не понимает, что неприязнь женщины направлена на них обоих; впрочем, сейчас ее ничто не удивляло в этом человеке.

Франция объявила войну Голландии и ее провинциям седьмого апреля. Огромная армия Людовика XIV уже выступила против немногочисленных, слабо вооруженных сил противника, а страну по-прежнему раздирали политические споры и разногласия. Голландские приграничные города и крепости начали падать, словно кегли, при наступлении французов, некоторые без всякого сопротивления. Питер и Герард знали, что сейчас вероломная атака на Гаагу — всего лишь вопрос времени, и так как были обнаружены далеко не все тайные склады оружия, войско сторонников принца держалось осторожно, ожидая, пока будет сделан первый шаг.

Вскоре после начала войны Вейнтье встретила Франческу в студии в крайне возбужденном состоянии.

— Не возражаете, если мы пойдем на Кромстрат как можно быстрее сегодня? — спросила горничная, уже направившаяся большими шагами вперед. — Мне нужно так много сделать. Сегодня на ночь остаются семь постояльцев.

Франческа встревожилась.

— Они прибыли все вместе?

— Нет. Один приехал довольно рано, потом еще один. Двое появились чуть позже, а последних троих я впустила в дом как раз перед тем, как идти за вами. А почему вы спрашиваете?

— Тебе, должно быть, пришлось в спешке готовить семь постелей.

— К счастью, фрау Вольф знала, что они приезжают, и с самого утра помогала мне застилать постели и готовить все остальное.

Сердце Франчески забилось неровно. В воздухе определенно что-то витает. Если ей и нужно было подтверждение этому, оно ожидало ее в первый же момент появления в доме. В прихожей к высокому резному шкафу прислонились три кнута, один с узором на кнутовище, описанным Питером. Рокот голосов за дверью спальни, выходившей на улицу, заставил ее предположить, что к ее большой удаче все семь человек собрались там, что было и не удивительно, так как это была самая большая комната, которая вела в приемный зал.

Франческа поспешно поднялась к себе, сбросила легкую накидку с капюшоном и вытащила тряпки из щели в камине. К ее разочарованию, она слышала не так отчетливо, как надеялась, но, как бывает часто, когда вместе говорят несколько человек, каждый немного повышал голос. Поскольку компания не ожидала, что их подслушают, полагаясь на толстую дверь, вдобавок они знали, что Вейнтье была слишком занята, а Франческа с Кларой находятся наверху, они разговаривали совершенно свободно.

По доносившемуся время от времени женскому тембру, Франческа поняла, что Гетруд тоже там. Снова донесся ее голос:

— Как я уже говорила, беспокоиться не о чем... Не может бегать на обрубках... пять женщин-служанок, включая старую Сару, и двое мужчин, обоим уже за пятьдесят, никакой опасности... Нет, я не считала его. Оставьте молчание этого парня и собак на меня. Я уже сделала кое-какие приготовления.

Франческу, прижавшую ухо к отверстию, заполнила тревога за безопасность людей в доме де Вера. Должно быть, речь шла о том, чтобы совершить набег на подвал этой ночью, и будет применена сила для захвата и вывоза оружия. Ни один из заговорщиков, трое из которых имели подводы, не собирался остаться на день-два. Надо дать знать Питеру! Необходимо выскользнуть из дома немедленно, пока ее не позвали к обеду. Если ей повезет, обед подадут попозже сегодня вечером — у Вейнтье полно работы, а Гетруд заканчивает со своими приятелями составление новых планов.

Не рискуя быть замеченной в верхней одежде, Франческа собиралась выйти ранним вечером увидеться с Питером в его конторе или в таверне Мехелина и вернуться прежде, чем заметят ее отсутствие. Но когда она вышла в прихожую и направилась к входной двери, из спальни появилась Гетруд.

— А, ты спустилась как раз к обеду, Франческа. Я шла звать тебя. Сегодня мы обедаем немного раньше, так как потом придут на светскую встречу регенты и регентши. Мы соберемся в восточной гостиной. Ты присоединишься к нам, как бывало и в прежних случаях.

Франческа не могла не подивиться железным нервам этой женщины. Гетруд тщательно создавала себе твердое алиби на то время, когда начнется стычка и будут совершены убийства, задуманные под ее крышей.

— Они останутся надолго? — дружелюбно поинтересовалась Франческа.

— До полуночи, по крайней мере. У нас будут поэтические чтения, мы немного попоем и поговорим о визите в Амстердам гера ван Голпена. А сейчас пойдем к столу. Клара уже там.

Франческа никогда не чувствовала большего отчаяния и безнадежности. Она не осмеливалась позволить Гетруд хоть на мгновение заподозрить, что ей нужно выйти, но как-то следовало сделать это. Обед тянулся невыносимо долго. Между блюдами произошла задержка, так как Клара, которая оживлялась каждый раз, когда приближалась вечеринка, опрокинула бокал с вином, залив красивую, отделанную кружевом скатерть. Ее следовало немедленно снять и замочить в холодной воде, чтобы не осталось пятен. Гетруд сама сделала это, пока Вейнтье вытирала стол, расстилала свежую скатерть и вновь расставляла приборы.

Франческа, поглядывая на часы, видела, что слабая надежда осуществить свой план и выскользнуть из дома до прихода регентов и регентш, исчезает.

Когда обед закончился, она стала помогать Вейнтье убирать со стола. Гетруд не возражала, прекрасно зная, что у Вейнтье полно работы этим вечером, даже несмотря на то, что она сама присматривала за приготовлением обеда. Франческа, поставив в мойку грязные тарелки, успела шепнуть на ухо горничной:

— Мне надо сегодня вечером уйти из дома минут на десять, Вейнтье. Ты поможешь мне?

Вейнтье бросила осторожный взгляд на дверь, но Гетруд не было видно.

— Я давно в долгу перед вами за услугу, которую вы оказали, не сказав, что мой возлюбленный сидел со мной на кухне. Что мне нужно сделать?

— Прикрой меня. Когда наступит время подавать кофе и пирожные гостям фрау Вольф, я спущусь вниз, будто помочь тебе, а сама уйду.

В этот момент в кухню вошли Гетруд с Кларой. Вейнтье выразительно кивнула Франческе, показывая, что сделает, как ее просят.

К тому времени, когда Франческа закончила убирать со стола, пришли регенты и регентши. Так как Гетруд еще была занята в кухне, девушке доверили отвести их наверх, собрать плащи и развлекать беседой. Она понимала, что ни один из них не одобряет ее выбор заняться живописью, и находила это неодобрение раздражающим. Вспоминая милую тетю Янетье, которая тоже была регентшей, Франческа понимала, что и в комитетах делфтских учреждений есть такие же доброжелательные и приятные люди, но, к сожалению, только самые ограниченные и требовательные приходили провести время в компании фрау Вольф.

Вечер затянулся. Когда, наконец, Гетруд потянула за шнур колокольчика, давая Вейнтье знак принести кофе и пирожные, Франческа живо вскочила на ноги.

— Я помогу ей! — воскликнула она и выбежала из комнаты, прежде чем Гетруд успела произнести хоть слово.

Франческа боялась, что кнутов уже не будет, но они по-прежнему стояли возле шкафа. Девушка бросилась в кухню.

— Постояльцы еще обедают в своих комнатах?

— Нет, уже закончили. — Вейнтье взмахнула рукой. — Идите, если не раздумали! Я приготовила фонарь. Вот! Держите.

Франческа выбежала через заднюю дверь и переулком вышла на улицу. Наверху разговор у регентш зашел о погоде. Они обсуждали, пойдет ли ночью дождь. Клара услужливо раздвинула шторы, демонстрируя, что вечер по-прежнему ясный и свежий.

Развевающиеся юбки Франчески мелькнули на маленьком мостике через канал Ауде-Лангедейк, и спустя секунды девушка была на рыночной площади. Она бежала, не останавливаясь, пока не добралась до таверны. Прежде чем войти, она обратила внимание, что в окне конторы Питера горит свет, и на улице стоит человек, которого она узнала. Франческа бросилась к нему.

— Герард! Мне нужно увидеть Питера! Это жизненно важно!

Не тратя попусту слов, он отворил дверь в контору.

— Входи!

Она поняла, что Герард стоял, должно быть, на страже, так как внутри Питер обсуждал что-то с вооруженными мужчинами. Он предупредил вопрос, можно ли ей сообщать то, что она хотела сказать.

— В чем дело, Франческа? Можешь говорить совершенно свободно.

— Дом ван Вера! Предатели отправятся туда ночью! Я не могу задерживаться!

Питер повернулся к остальным.

— Приведите лошадей! — потом взял Франческу за руку. — Я отведу тебя назад. Ты все расскажешь мне по пути.

Они поспешно шли по улице, тихо разговаривая, чтобы не привлекать внимания к себе.

— Я поняла, как только увидела кнут в прихожей, — объясняла она, — что что-то обязательно произойдет.

Недалеко от Кромстрат они остановились, так как к тому времени Франческа рассказала все, что она видела и слышала. Питер обнял девушку и крепко поцеловал.

— Ты прекрасно все сделала, любовь моя, — выдохнул он.

— Будь осторожнее! — прошептала вслед ему Франческа. Питер уже шел обратно, скрывшись из вида, направляясь туда, где, по ее предположениям, его ждали люди, с которыми он беседовал в конторе, уже сидевшие в седле и приготовившие и его лошадь.

Франческа снова пустилась бежать, преодолевая последние несколько ярдов до дома, но, повернувшись, увидела на углу Кромстрат возмущенных регентов и регентш и стоявшую среди них Гетруд, на лице которой явно читалось мрачное удовлетворение. Клара тоже была там и казалась ужасно встревоженной. Первой заговорила не Гетруд, а самый неприятный из всех регентов — гер ван Голпен. Он вышел вперед и громогласно провозгласил:

— Ты испорченная молодая женщина! Сколько раз украдкой пробиралась из дома этой доброй госпожи на безнравственные любовные свидания с мужчинами!

Франческа, вскинув подбородок, подошла к ним. В данный момент для нее имело значение только то, что она передала предупреждение, и ни у кого не закралось ни малейших подозрений насчет истинной причины ее отсутствия. Она пыталась догадаться, почему ее вышли искать. Но когда они расступились, давая ей пройти, Клара все объяснила:

— Я увидела тебя через окно в свете окон дома напротив. Ты сердишься на меня?

— Нет, Клара.

— Я узнала молодого человека, который только что поцеловал тебя. Это он подарил мне букет на ярмарке.

Гетруд схватила Франческу за руку и повернула к себе лицом.

— Я тоже видела его! Это Питер ван Дорн! Ты была на ярмарке с ним?

—Да.

— Но ярмарка проходила до того, как он начал приезжать в Делфт по делам. Значит, это была ложь! Сплошная ложь!

Франческа спокойно посмотрела на нее.

— Никто не лгал вам. Вы сами делали выводы. Отпустите мою руку. Я уложу самые необходимые вещи и уйду к Вермерам, как хотела сделать в первый же вечер, оказавшись в вашем доме.

Она вошла в прихожую, остальные последовали за ней, возмущенно переговариваясь между собой. Взгляд девушки сразу же метнулся к тому месту, где стояли кнуты. Они исчезли! Когда она подходила к лестнице, в дверях кухни появилась Вейнтье, лицо ее выражало отчаяние.

— Я не могла остановить их, — прошептала она.

— Я знаю, — с улыбкой шепнула в ответ Франческа.

В спальне она сложила вещи и вновь спустилась в прихожую. Ужас охватил девушку при виде ожидающего ее гера ван Голпена с двумя грузными мужчинами в серых ливреях рядом с ним. Ни Гетруд, ни остальных не было видно.

— Франческа Виссер, — строго произнес регент, — ты с презрением отнеслась к доброжелательным порядкам этого уважаемого дома, оскорбила его гостеприимство и проявила своенравие и полное пренебрежение к правилам приличия. Я являюсь председателем комитета исправительного дома для молодых женщин и, защищая интересы фрау Вольф, приказываю отвести тебя туда и держать там ради твоего же блага до тех пор, пока ты не научишься хорошим манерам. Я отправлюсь вместе с вами, чтобы своей властью внести твое имя в список.

— Нет! Я не пойду! Вы не имеете права!

Гер ван Голпен, нe слушая ее, дал знак помощникам, и они схватили девушку за руки и быстро вывели из дома. Через двадцать минут Франческа уже была одна в убого обставленной комнате. На окне стояла решетка, а дверь заперли с обратной стороны.

Гетруд не покидало ощущение, будто произошло что-то ужасное. Было раннее утро, ни Клара, ни Вейнтье еще не проснулись, но она встала, чтобы должным образом смять постели в комнатах заговорщиков и создать у горничной впечатление, будто на них спали. Одному человеку следовало бы вернуться. Это имело важное значение для всей операции, поскольку ей надо было сообщить Людольфу, насколько хорошо прошло дело, когда он приедет чуть позже сегодня.

Гетруд выпила чашку кофе, пытаясь успокоить нервы. Вообще-то она должна была бы пребывать в прекраснейшем настроении, потому что наконец-то упрятала Франческу туда, куда давно мечтала отправить ее. Это станет сладкой местью Людольфу и надолго отсрочит его предполагаемую женитьбу. Она постоянно наблюдала за Франческой, ожидая какой-нибудь мелкой провинности со стороны девушки, чтобы воспользоваться правом на заключение, но даже и не мечтала, что подобное произойдет в присутствии трех регентов и пяти регентш в качестве свидетелей. Самым удачным оказалось присутствие гера ван Голпена, который взвалил на свои плечи всю ответственность за наказание девушки. Он слыл человеком такой честности и твердости, что никакие просьбы отца девчонки и никакие попытки Людольфа, какое бы высокое назначение он ни получил, не помогут, пока комитет не сочтет ее исправившейся. Не секрет, что в экстремальных случаях заточение затягивается на два-три года, и Гетруд поставила своей личной целью добиться такого же срока и для Франчески. Людольф может возмущаться сколько угодно, но его протесты ничего не изменят.

Хотя мысль и подбодрила ее, Гетруд не могла избавиться от тревоги. Она постоянно поглядывала на часы. Уже рассвело, а Гейсберт Кейпер все еще не возвращался. Где этот человек? Скоро встанет Вейнтье, и ему надо находиться в своей комнате, чтобы не возбудить любопытство горничной.

Не находя себе места от дурных предчувствий, Гетруд подошла к окну в прихожей и выглянула на улицу. Стоял густой туман, но многие горожане уже встали. Плотник на легкой телеге с запряженной лошадью остановился возле своего знакомого и начал оживленную беседу; знакомый, в свою очередь, подозвал еще одного послушать, о чем идет речь. Пытаясь убедить себя, что разговор касается результатов петушиных боев или еще каких-то состязаний, Гетруд отворила парадную дверь на улицу.

— Произошло что-то неладное? — спросила она.

Трое мужчин обернулись к ней.

— Совсем наоборот, фрау Вольф, — ответил тот, что знал ее. Плотник оставил за собой право сообщить ей новость: — По пути в город я услышал о вооруженном столкновении в загородном доме Константина де Вера. Я еще не знаю толком всего, но фермер, который помог схватить одного из негодяев, сказал, что двое других убиты, а еще четверо арестованы людьми принца. Есть и печальное известие, которое огорчит многих в городе, — старый Йозеф получил смертельную рану и скончался на руках молодой хозяйки дома.

— А что там случилось? — натянуто спросила Гетруд. Она была в шоке, но никогда не паниковала раньше и не собиралась падать духом.

— Предатели пытались украсть огнестрельное оружие из подвалов де Вера, госпожа, как понял тот фермер, но дело еще не закончено. Он слышал также, что планируется облава и на других, связанных с этим заговором негодяев.

— Боже мой! В какие времена мы живем! — В голове Гетруд стремительно проносились одна за другой мысли. — Вы заняты сегодня? Мне нужна легкая телега, вроде вашей.

На лице плотника отразилось сомнение. Двое мужчин, с которыми он разговаривал, пошли дальше.

— Я уже доставил груз и подумывал вернуться назад домой, в мастерскую. А что вы хотите перевезти, госпожа?

— Мне хотелось бы взять на весь день телегу. Вчера поздно вечером я получила известие, что заболела моя сестра, — лгала Гетруд, — и я хочу отвезти ей кое-какие необходимые вещи — постельные принадлежности и все такое прочее. Вы сможете забрать телегу назад сегодня вечером у моего дома. Дело срочное, и я хорошо заплачу вам.

— Вы умеете править лошадью, госпожа? На хорошей дороге она бежит с приличной скоростью.

— Я прекрасно управляюсь с лошадьми. Мне приходилось много раз возить моего мужа.

Плотник подумал про себя, что на вид она довольно самостоятельная женщина. Ей можно доверить лошадь с упряжкой. Ему самому не составит труда добраться домой на попутной телеге или подводе и точно таким же образом вернуться позже в город.

— Хорошо. Помочь вам погрузиться?

— Было бы очень любезно с вашей стороны.

Собрать то, что она хотела взять с собой, не являлось для Гетруд проблемой. Давным-давно она подготовилась к побегу в случае крайней необходимости, хотя никогда не думала, что это произойдет так неожиданно. Между ней и этим парнем из Утрехта не было приятельских отношений, и даже Кейпер не замедлит выдать ее, как только на него окажут давление. Плотник вынес сундук с лучшим бельем и столовое серебро, которое Гетруд хранила в особой коробке, две подушки из гусиного пера и стеганое одеяло, затем еще один сундук с ее лучшими нарядами, в которые она положила старинную китайскую вазу и бесценную вазу из делфтского фаянса, чтобы они не разбились по дороге. Серебряные вещи, такие, как поднос и несколько подсвечников, были завернуты в бархатное покрывало.

— Вы много берете с собой, фрау Вольф, — сказал плотник без всякого умысла, когда, наконец, Гетруд вышла из дома и закрыла за собой дверь. В одной руке она несла простенькую на вид шкатулку, где хранились золотые вещи, а другая, зажатая под мышкой, была полна драгоценных камней.

— Сестра оставила кое-какие пожитки, когда гостила у меня. Представился великолепный случай вернуть их ей. — Гетруд протянула плотнику деньги. Он поблагодарил ее и дождался бы, пока она выедет, но тут раздался топот копыт, и к телеге подъехал какой-то мужчина. Гетруд содрогнулась, увидев в седле Людольфа.

— Куда ты собралась? — требовательно спросил он.

Гетруд стремительно повернулась к плотнику.

— Как удачно! У меня появился сопровождающий. Всего хорошего. — Она тряхнула вожжами, и телега двинулась вперед, в то время, как Людольф ехал рядом, расспрашивая, что она задумала. Гетруд кратко пересказала ему все услышанное. — В душе я почувствовала, что что-то произошло, когда Кейпер не вернулся на рассвете.

Людольф испустил яростный вздох, лицо его налилось кровью, в глазах появился жесткий, угрожающий блеск.

— Какую ошибку ты сделала, что случился провал?

— Я? — напряженные нервы Гетруд не выдержали, и она пронзительно закричала: — Я все сделала правильно, как всегда! Ищи виновного в другом месте!

— Не кричи! — приказал Людольф. Он встревоженно оглянулся вокруг, но пелена тумана скрывала их надежной завесой, а у ранних прохожих было полно своих дел, чтобы обращать внимание на всадника и женщину, управляющую телегой.

Гетруд с трудом подавила высокие нотки в голосе.

— Кто-то предал нас.

— Да, но кто? — в пристальном взгляде Людольфа читалось обвинение.

— Разве я стала бы спасаться бегством, если бы могла найти защиту у народного ополчения? — отрезала в ответ Гетруд.

Ему пришлось признать ее правоту.

— Тайник в доме де Вера имел жизненноважное значение. Два других были обнаружены вчера, и там тоже произведены аресты.

— Значит, ищи тех, кто предает нас.

Людольф кивнул. Пока что он не мог сказать, как повлияет эта катастрофа на возможность занять правительственный пост в будущем. Сейчас его первоначальная задача состояла в том, чтобы попытаться спасти самого себя в данной ситуации. Если бы ему удалось использовать свое влияние и уговорить кое-какие важные голландские города сдаться французам, когда те подойдут к воротам, то это, без сомнений, компенсировало бы в глазах Людовика XIY провал планов захвата Гааги.

— Здесь больше нечего делать, — мрачно произнес он. — Я не собираюсь задерживаться. Поеду назад на Кромстрат, заберу Франческу и отвезу ее в Утрехт, где буду ожидать французов.

— Ее нет там.

— Где же она тогда?

— В исправительном доме, в заключении на неопределенный срок, и ты никогда не вытащишь ее оттуда, потому что там есть решетки, замки и вооруженные охранники. Любовники неоднократно пытались вызволить своих возлюбленных, но без всякого результата!

— Ты?.. — угрожающе начал Людольф.

— Нет, никто иной, как сам регент отправил ее в заключение! — затем она дала волю своим чувствам. — Зачем тебе заботиться о Франческе, если мы так много значили друг для друга и сейчас можем быть вместе?

Людольф, кипя от гнева, насмешливо усмехнулся.

— Я разыскал тебя снова лишь затем, чтобы использовать тебя в своем деле. Но даже этому пришел конец.

Гетруд завизжала, забыв о необходимости соблюдать осторожность, и полоснула Людольфа кнутом:

— Убирайся к черту!

В своей ярости она промахнулась, и плеть не попала по лицу, а опустилась на плечо. Оскорбленный Людольф выругался, развернул коня и поскакал в обратном направлении. Гетруд с силой опустила кнут на круп лошади, рыдая от злости, и хорошо, что на улицах не было большого движения, иначе в тумане, полуослепленная слезами, она не смогла бы далеко уехать, не врезавшись во что-нибудь.

Женщина была на дороге из города, когда Питер начал стучать в дверь ее дома, а еще один ополченец подбежал к боковому выходу, отрезая возможность ускользнуть через него.

За городом, пока нагруженная телега тряслась по неровной дороге, туман стал гуще, поднимаясь от реки и каналов. Крошечные капельки влаги оседали на одежде и волосах Гетруд, бусинками покрывали ее ресницы и печальное лицо.

Повозка исчезла, словно тающая тень в густом тумане.

Глава 23

Питер, узнав от Вейнтье о местонахождении Франчески, сразу же пошел повидаться с ней, оставив погоню за Гетруд на ополченцев, специально вызванных для этого. У ворот ему сказали, что заключенным в исправительном доме не разрешено принимать посетителей, за исключением особых случаев, и он должен обращаться к геру ван Голпену. В кабинете регента его приняли холодно. Тот факт, что Гетруд преследуют как шпионку, был встречен с недоверием и враждебностью. Более того, регент дал ясно понять, что не является сторонником принца.

— Вы заклеймили фрау Вольф, даже не выслушав ее, — сказал регент. — По-моему, вы просто затравили испуганную и беспомощную женщину, вынудив ее бежать из собственного дома, женщину, единственной заботой которой было благосостояние жителей Делфта и нашей страны. Я не обману ее ожиданий в защите Франчески от необузданных желаний и неподходящей компании.

Питер стоял на своем.

— Фрау Вольф сбежала из дома потому, что я пришел арестовать ее, и один из людей, принимавших участие в нападении на дом де Вера, официально признался, что набег организовала она.

Лицо ван Голпена приняло красновато-коричневый оттенок от бешенства.

— Это только ваши слова, и в подобной ситуации обычный воришка скажет все, что угодно, лишь бы спасти собственную шкуру. Я не сомневаюсь, что все это — ложь. Пока я остаюсь председателем комитета, Франческа Виссер не выйдет из-под опеки этого дома без моего разрешения. Покиньте мой кабинет и не возвращайтесь.

Питер раздраженно захлопнул за собой дверь и, выйдя на улицу, крикнул в сторону зарешеченных окон:

— Франческа, все хорошо! Каким-нибудь образом я вызволю тебя отсюда!

Франческа не слышала его, так как в этот момент отскребала пол, одетая в серое платье и простой белый чепец — одежду, которую обязаны были носить обитательницы исправительного дома. Но одна из молодых женщин услышала слова Питера и, когда они стояли у длинного стола, склонив в молитве головы, шепотом передала их Франческе. Та бросила на девушку благодарный взгляд и улыбнулась. Ее приободрило известие, что Питер пытается освободить ее, хотя она не питала иллюзий насчет того, насколько успешными могут оказаться его попытки. Она уже знала, что к вновь поступившим относятся с особенной строгостью и поручают самую неприятную и тяжелую работу. Правда, это не имело для нее значения. Самым страшным разочарованием стало то, что она не сможет представить в Гильдию свои работы. И неизвестно, когда появится следующая возможность, так как, если Делфт попадет в сферу военных действий, понадобится долгое время, чтобы все снова пришло в норму. Быть так близко к осуществлению мечты и вдруг оказаться, лишенной права присутствовать на заседании Гильдии было горькой пилюлей, которую ей предстояло проглотить.

Но даже эта мысль отошла на второй план, отодвинутая тревогой за Питера, который, выполнив свою обязанность в Делфте, а именно это он имел в виду, говоря, что все хорошо, как офицер запаса уедет сражаться. Безопасность любимого была превыше всего.

Франческа и ее подруги по несчастью — их было двадцать три человека — слышали об успехе вооруженной стычки в доме де Вера, так как местные новости и военные сообщения передавались им ежедневно с целью воспитать у них чувство ответственности. С той же целью они шили одежду для бедных и варили по очереди суп для всех голодных, подходивших к дверям дома. Франческа опечалилась, узнав о смерти Йозефа, который был другом ее сестры и так много сделал для Константина.

Она полагала, что Алетта к этому времени уже сообщила отцу об ее неприятностях. Не раз, когда открывалась дверь, она отрывала взгляд от работы в надежде увидеть, как Хендрик входит большими шагами в комнату, кипя от возмущения, и забирает ее. Но этого не происходило. Одна из девушек объяснила ей причину:

— Когда кого-то из нас считают настолько безнравственной, что нельзя даже передать на попечение родителей, мы переходим под опеку города Делфта. Наверное, именно так и произошло в твоем случае. Кстати, в чем ты провинилась?

— Рассказывать слишком долго и сложно, но в одном я уверена — меня вообще не было бы здесь, не стань я причиной бессмысленной ревности другой женщины.

День, когда Франческе следовало представить Гильдии свои картины, минул. Она ничего не знала ни о Питере, ни о своей семье, так как новичкам полгода не разрешалась переписка, кроме как по очень серьезным причинам: в случае болезни или тяжелой утраты в семье. Военные новости были неважными. Французская армия захватывала каждое местечко — большое и малое — на пути своего неуклонного продвижения к Амстердаму, который она намеревалась захватить прежде, чем двинуться на Гаагу а, если до того времени не будет подписана капитуляция, и на Делфт. И все же оставалась надежда. Принц со своей небольшой верной армией занял сильную оборонительную позицию и, как надеялись, вскоре перейдет в наступление. Во время короткого отсутствия ван Голпена в Делфте, другой регент, симпатии которого лежали на стороне принца, сообщил, что апатия и разногласия постепенно исчезают во многих людях, настроенных раньше против дома Оранских, но по-прежнему оставалось слишком много людей, которые приветствовали французов из страха или из-за заботы о личном благосостоянии. Военные неудачи были связаны с отсутствием оружия и хорошего командования.

Франческа познакомилась со всеми обитательницами исправительного дома. Случались шумные истерики, особенно среди тех, кого разлучили с возлюбленными, за которых их семьи запретили им выходить замуж. Она испытывала сочувствие к этим девушкам, не интересуясь, правы они или нет, но понимая их душевные муки. Еще большую жалость вызывали те, кто сломленные в конце концов заключением, примирялись с необходимостью выйти замуж за человека, выбранного родителями, после длительного неповиновения, оказавшегося тщетным. Все девушки в ее группе происходили из хороших — по общему мнению — семей, большинство были из состоятельного сословия. В другой части здания помещались молодые проститутки, которых держали изолированными до полного исправления. Франческа видела их только тогда, если они махали из-за зарешеченных окон, когда ее и других девушек выводили на часовую прогулку два раза в день в обнесенный стеной сад.

День, когда ей поручили копать гряды и выпалывать сорняки, стал для Франчески самым счастливым за все время заключения, словно она занималась цветочными клумбами. Одним великолепным утром девушка, оставив работу, подставила лицо солнцу. Такой прекрасный день возбудил в ней сильное желание снова взять кисть и отправиться на эскизы. Она наблюдала за стремительным полетом ласточек в вышине — темные точки на чистой голубизне неба, где лазурь смешивалась с нужным количеством белил. Франческа улыбнулась, подумав, что Хендрик наверняка добавил бы парочку легких облачков.

— Франческа! — окликнула ее одна из женщин, наблюдавших за девушками, и большими шагами направилась к ней. Франческа вздохнула про себя. Ее застали без дела. Это означало наказание в виде лишения ужина или чего-то подобного.

— Да, госпожа? — резко ответила она, ожидая дальнейшего выговора за свой тон, но временами она не знала, сколько еще сможет выдерживать несправедливость своего заключения. В этом месте не было жестокости — все должностные лица говорили не повышая голоса, и отличались терпимостью и добротой во многих случаях, но правила оставались жесткими, как решетки на окнах.

— Тебя ждут в кабинете правления.

Звенели ключи, отпиралось несколько дверей, прежде чем они достигли нужной комнаты. Франческе велели постучать и войти. Предыдущие разочарования научили ее не ожидать ничего иного, кроме расспросов регентш насчет ее настроения, которые производились через определенные промежутки времени. На этот раз в комнате не было восседающих за столом дам в черных платьях и белых чепцах. Вместо них ее ждали Алетта и Ян Вермер. Франческа радостно вскрикнула, а сестра бросилась к ней с объятиями.

— Мы здесь, чтобы забрать тебя отсюда! — воскликнула Алетта.

— От принца Оранского пришло письмо с приказом освободить тебя! Питер подавал ему прошение!

— Как мило и благородно со стороны принца, ведь у него так много дел и забот сейчас!

— Он знает, какую услугу ты оказала ему и нашей стране.

— О, это такая малость, — Франческа повернулась к Яну. — Как хорошо, что вы тоже пришли! У меня не было возможности ни рисовать, ни писать.

— Я знаю. Я пытался подать материалы вместо тебя, но мне не разрешили.

— Я так и думала. — Франческа сгорала от желания собрать свои пожитки и уйти, но существовал еще один вопрос, который она должна была задать сестре. — Как Питер? Ты не знаешь, где он?

— Почитай сама. — Алетта протянула Франческе письмо. — Оно пришло вместе с приказом принца вернуть тебе свободу.

Франческа не могла противиться желанию прочесть его, как только вернулась в свою комнату собираться. Это было любовное послание, которое она всегда будет хранить, как сокровище. Остальным она могла сообщить только, что Питер находится с принцем, но не называет своего точного местонахождения. Франческа боялась, что он в гуще боевых действий.

Сборы закончились быстро, так как все ее пожитки состояли из вещей, которые она взяла в ночь заключения сюда. Франческа поспешно переоделась из казенного платья в свою одежду. С узелком в руке, она вернулась к ожидавшим ее сестре и учителю. Все трое поехали в карете де Вера к Яну Вермеру. Франческа сгорала от нетерпения услышать семейные новости. Она узнала, что у Хендрика и Марии все хорошо. Более того, Алетта получила еще одно известие от Сибиллы.

— Она решилась сообщить мне, что беременна. Я думаю, ей хотелось поделиться с нами хорошей новостью, и на этот раз она написала свой адрес в Роттердаме. Я смогла дать ей знать, что им с Хансом не стоит бояться мести ван Янсов, что явилось большим облегчением для них обоих. Они жили в постоянном страхе быть обнаруженными.

— Они вернутся в Амстердам?

— Нет. Сибилла унаследовала гордость отца и хочет дождаться, пока вся история полностью забудется. — Алетта болтала, рассказывая обо всем. Гетруд так и не нашли. Людольфа должны были арестовать как главного шпиона, но не обнаружили никаких следов. Полагают, что сейчас он с французской армией. — Итак, ты наконец-то в безопасности от этого ужасного человека, Франческа!

Ян про себя тоже надеялся, что девушка избежала ненавистного брака, но все зависит от того, сумеет ли Голландия сдержать Францию и не допустить захвата всей страны. Питер сообщил ему, что Гетруд как-то упомянула Франческе об уверенности Людольфа в том, что ему предназначен высокий пост — по крайней мере, назначение министром — в голландском марионеточном правительстве при Людовике XIY. Тогда никто не сможет противостоять Людольфу, и Франческа меньше всех.

Катарина и дети Вермеров ждали с нетерпением в Мехелин-Хейсе возвращения Франчески. В честь нее было приготовлено пиршество, к которому ожидали и Константина. До сих пор ни Франческа, ни Ян не упоминали о потерянном членстве в Гильдии, но, как часто бывает с детьми, Беатрис не смогла хранить секрет и выпалила раньше, чем раздались шикания ее матери и старших сестер:

— Гильдии понравились твои картины, Франческа!

Широко распахнутыми глазами девушка взглянула на Яна, ожидая подтверждения.

— Вы подали работы от моего имени?

— Да, — улыбаясь, признался Вермер. — Мы придумали особый сюрприз, во время которого сообщили бы тебе об этом, и дети сочинили для тебя песенку. Она должна была стать прелюдией нашего пира.

Франческа повернулась к детям и Беатрис, повесившей голову от стыда, что проговорилась. Девушка приподняла подбородок девочки.

— Ты знаешь, Беатрис, я рада, что ты мне сначала сказала. От этого я получу двойное наслаждение от песни. Можно мне услышать ее?

Дети стремительно бросились к верджиналу.

Пока старшие девочки расставляли малышей по местам, Катарина села за клавиатуру. Песенка была простой, забавной и мелодичной. Франческа от всей души поаплодировала юным артистам. Потом вновь обратилась к Яну.

— Пожалуйста, расскажите, что произошло в тот день, когда мне следовало предстать перед комитетом Гильдии.

— Я подробно объяснил, почему ты не пришла. Не все члены комитета Гильдии являются сторонниками принца, но искусство не имеет ни границ, ни политики, ни религии, ни национальности, и твои работы судились только по их собственным достоинствам. Как тебе известно, в день представления решение не выносится, но я не терял надежды. Потом мне пришлось еще раз принести работы, когда тебе пришло извещение появиться в определенный день в мае. Вновь картины рассматривались с точки зрения качества, и члены комитета сказали, что встретятся с тобой, как только ты освободишься, неважно, когда это будет.

— Не знаю, как и благодарить вас!

— Не стоит благодарности. Ты упорно работала, и твои произведения по праву заслуживают подписи мастера.

Приехал Константин и подошел поприветствовать ее, управляя протезами и костылями с еще большим проворством, чем когда она видела его в последний раз, хотя синяк на скуле и под глазом пугал. Он лишь ухмыльнулся от проявлений ее заботы.

— Я свалился с лестницы, — объяснил Константин, — и сломал костыль, но мне дали новый. Я тронут твоим сочувствием, Франческа, — пошутил он. — От твоей сестры я его не дождался. Она просто принесла мне очередной костыль, имевшийся у нее в запасе, и велела подниматься на ноги.

Франческа заметила, как они обменялись понимающим взглядом. Любовь проявляется многими способами.

Франческа поселилась у Алетты с Константином, ожидая вызова в Гильдию после того, как там узнают о ее освобождении. Ей показали, как и где произошло столкновение между людьми принца и предателями. Константин оставался на страже в ту ночь и, разбудив всех слуг, дал им оружие. Первый незваный гость был ранен, а еще один связан, когда трое, проникшие в имение через старые ворота, подъехали к боковой калитке, даже не прячась, так как полагали, что им нечего бояться. Константин открыл огонь, а Алетта с женщинами поддержали его выстрелами из склада, где раньше были порох, шомпола и пули. Все кончилось очень быстро, потому что со стороны старых ворот появился Питер со своими людьми, и хотя один предатель сбежал, его, в конце концов, поймали, двое погибли, а трое сдались. К несчастью, Йозеф получил смертельную рану.

Франческа пошла с Алеттой, положить цветы на его могилу. Она навестила также Клару, с которой не собиралась ссориться, и застала ее вполне довольной и занятой — Клара пекла пироги.

— Я не знала, что делать, когда услышала от Питера ван Дорна, что Гетруд — предательница и сбежала, спасаясь от правосудия, — воскликнула Клара. — Я думала, у меня голова пойдет кругом, потому что я ужасно растерялась и испугалась, но Вейнтье поддержала меня. Она сказала, что Гетруд сбежала и никогда не вернется, этот дом — мой. Если я не возражаю, она будет продолжать вести дела, предоставляя жилье путешественникам, при условии, что будет жить здесь вместе со своим мужем после женитьбы. — Она лучезарно улыбнулась и хлопнула покрытыми мукой ладонями. — Я так счастлива, Франческа. Мы с Вейнтье — партнеры, и мне позволено помогать. У нас останавливаются только добропорядочные путники, уважаемые мужчины и — очень часто — супружеские пары, которых присылает владелец таверны Мехелин, и все идет хорошо.

Было заметно, что Клара не была теперь такой забитой от постоянного страха перед упреками и язвительными замечаниями Гетруд, которая считала ее неспособной хоть что-то выполнить должным образом. Сейчас она стала сама собой, просто получив возможность делать все, что могла, включая и возню с пирожками, а Вейнтье только хвалила ее там, где Гетруд изливала потоки презрения.

Франческа открыла кошелек и вытащила обручальное кольцо Людольфа.

— Алетта захватила его вместе с остальными моими безделушками и пожитками, когда забирала их отсюда после того, как меня отправили в исправительный дом. Оно должно было бы принадлежать Гетруд, а не мне. Поскольку дом вместе со всем, что в нем, перешел к тебе, мне хотелось бы отдать и это кольцо. Береги его на черный день. Мне приятно будет думать, что оно сможет принести какую-то пользу.

Клара пришла в восторг и позвала Вейнтье. Горничная также высказала свою благодарность.

— Я присмотрю, чтобы юффрау Клара сберегла кольцо. Мы прекрасно заживем здесь, так как ни я, ни мой будущий муж не боимся тяжелой работы. Надеюсь, у вас тоже все пойдет хорошо, госпожа. Вы заслужили благополучие после всего, с чем вам пришлось мириться в этом доме.

Франческу не отпустили, пока она не попробовала один из великолепных Клариных пирогов с вишней. Отношение Вейнтье к Кларе напоминало заботу племянницы о пожилой тетушке. Франческа видела только обоюдную выгоду от таких отношений.

Еще одним приятным известием для Франчески явилось то, что Алетта снова постоянно рисовала. Хотя в ее работах чувствовалась явная необходимость обучения, в них присутствовала та самая жизненно важная сила, дающая художнику власть над светом, цветом и движением. Сейчас Франческа своим более опытным глазом заметила, что сестра никогда не станет великой художницей, но достойна звания мастера. Алетте предстояло начать ученичество на следующий день после общения Франчески с членами комитета Гильдии.

— Мастер Вермер сказал, что должен увидеть, как одна ученица благополучно войдет в число мастеров, прежде чем он начнет работать с другой, — объяснила Алетта.

Когда пришел этот важный день, Франческа — благодаря щедрости Константина и своей сестры — надела новый наряд. Поля широкополой соломенной шляпки с белыми лептами с одной стороны загибались вверх, а платье было из шелка цвета спелой земляники. Глубоко вздохнув, она распрямила плечи и вошла в большой зал, где ее ждали президент и сановники Гильдии. Они сидели за длинным столом лицом к ней. Один-единственный стул со спинкой пониже, чем у их кресел, стоял перед столом. Шесть ее картин были закреплены на мольбертах, а рисунки и гравюры лежали на столике сбоку.

Президент — седой мужчина в бархатной шапочке и темно-красной мантии — приветствовал ее.

— Добрый день, юффрау Виссер. Прошу вас сесть. — Он указал на стул и, когда девушка села, продолжил: — Ваши работы вызвали у всех нас интерес. Есть ряд вопросов, которые мы хотели бы задать вам.

Это не было суровым испытанием. Они говорили с ней о технике живописи и выборе темы, и ее ответы, казалось, удовлетворяли их. Наконец, все встали, Франческа тоже поднялась со стула, и президент взял пергаментный свиток, с которого на ярко-красной ленточке свисала печать Гильдии.

— Юффрау Франческа Виссер, я вручаю вам документ о вашем мастерстве и принадлежности к Гильдии Святого Луки. Примите мои самые искренние поздравления. Вы родились в Амстердаме, но навсегда останетесь дочерью Делфта.

— Это большая честь для меня.

Франческа приняла от него документ и присела в глубоком реверансе. Растерявшаяся от счастья, она выслушала поздравления остальных членов комитета и легкой походкой вышла из зала. В приемной добавились поздравления ожидающих ее Яна с Катариной, а также Алетты с Константином. Через час ее работы вернулись в студию Яна, и Франческа с радостью подписала все картины, соединив подпись с крошечным тюльпаном насыщенного золотистого цвета. Он был настолько мал, что увидеть его можно было только пристальным взглядом, но острые глаза Алетты заметили незначительное отличие в цвете, выбранном сестрой.

— Почему золотой? — спросила она. — Он был кремового цвета, когда ты ставила свою подпись на портрете Людольфа.

— Он символизирует новое начало и связь с определенным временем, когда я видела тюльпаны, позолоченные рассветом.

Алетта не стала задавать больше вопросов. Что бы ни таилось за словами Франчески, это принадлежит только ей и человеку, которого она любит.

Франческа множество раз перечитывала любовное письмо Питера. Он советовал ей ехать домой в Амстердам сразу после того, как она получит титул мастера, и она начала готовиться к отъезду из Делфта. Алетта была против.

— Наверняка здесь в Делфте тебе меньше грозят опасности войны. Каждый день мы слышим о дальнейшем продвижении французов к Амстердаму.

— Питер никогда не дал бы такого совета, не будь он абсолютно уверен, что это — лучший вариант. В любом случае, я хочу поехать домой к отцу и Марии. Я нужна им сейчас, когда Сибиллы нет с ними.

— Я поехала бы с тобой навестить их, но не могу рисковать — вдруг ход боевых действий отрежет меня от Константина.

— Конечно. Твой долг — оставаться рядом с ним и извлечь как можно больше пользы из занятий с мастером Вермером.

Прощаться с сестрой и с Вермерами было тяжело. Дети нарисовали картинки и приготовили ей небольшие подарки, две старшие девочки подарили вышитый кошелек и закладку для книг. Затем она осталась на несколько минут наедине с Яном в студии. Он собирался начинать новую картину под названием «Аллегория веры». Франческа не сомневалась, что новая работа будет столь же прекрасна, как и все остальные.

— Прошло немало времени с тех пор, как я, впервые появилась здесь, — сказала она Яну. — Если бы вы не приняли меня в ученицы, я, возможно, так и не стала бы художницей в полном смысле этого слова.

— Думаю, стала бы. — В глазах Яна искрилась улыбка. — Иди к самым вершинам мастерства, Франческа. Ты можешь достичь их.

— Спасибо за все.

Вся семья Вермеров, а также Алетта с Константином, пришли провожать ее.

— Возвращайся скорее! — крикнули ей на прощание.

— Хорошо! — Франческа махнула рукой и обратила долгий взгляд на Яна. Неожиданно у нее появилось печальное предчувствие, что она никогда не увидит его вновь.

В Амстердаме Франческе не потребовалось много времени, чтобы снова обосноваться в родном доме, словно она никогда и не уезжала, хотя это относилось только к обычным домашним делам. Она поняла, что если произошел разрыв с привычным укладом — неважно, по каким причинам, — ничто не будет точно таким же, как раньше. Она была частью этого дома, и все же теперь ее место не здесь, потому что у нее появилась своя, собственная жизнь.

— Если Питер появится вдруг в Амстердаме, отец, — спросила Франческа, — ты позволишь нам пожениться?

Так как военные известия в эти дни внушали надежду, Хендрик великодушно ответил:

— Конечно. Вы были разлучены слишком долго.

— Тогда дай мне брачный контракт, и я сожгу его.

Хендрик отыскал документ и отдал Франческе. Она направилась с ним в кухню и, сунув лист в топку, наблюдала, как языки пламени превращают контракт в черный пепел. Мария, приковылявшая вслед за ней, одобрительно постукивала тростью о выложенный плиткой пол.

— Хорошо сделано. Его следовало сжечь, как только он был составлен.

Не прошло много времени, как Хендрик начал жалеть о своем поспешном обещании. Французская армия вновь овладела инициативой и приближалась к Амстердаму, задерживаясь лишь потому, что захватывала по пути плохо закрепленные крепости, которые не причиняли особого вреда. Казалось, будто жажда завоеваний Людовика XIY заставляла его оставлять свою печать на всем, не пропуская ни единого городка по пути. В Утрехте он отпраздновал свои удачи официальным смотром войск и банкетами. Согласно быстро распространившимся слухам, французский король не обращал внимания на советы своих генералов как можно быстрее захватить всю Голландию и раздавить ее каблуком победителя. Хендрик понимал, что в случае падения Амстердама, у Франчески — да и у него — только один выход, и опасался снова встретиться с Людольфом лицом к лицу.

Тревога охватила художника, когда он услышал звуки радостной встречи в прихожей и, выйдя из мастерской, увидел Питера. Молодой человек, сжимая Франческу в объятиях, кружил ее вокруг себя.

Девушка повернула к Хендрику сияющее радостью лицо.

— Вспомни свое обещание, отец! Питер хочет тебя попросить о чем-то серьезном.

Хендрик почувствовал, что загнан в угол и тянул время.

— Прежде всего, у меня есть вопрос к тебе, Питер. — Его взгляд остановился на дорожном костюме гостя, потом скользнул по запыленным сапогам и волосам. — Создается впечатление, будто ты появился прямо с поля боя.

— Так оно и есть, господин Виссер.

— Тогда ответь мне совершенно честно. Мы выгоним французов с голландской земли?

— Обязательно. — Питер говорил с твердой уверенностью в голосе. — Это будет нелегко, и нас, возможно, ждут трудные годы впереди, но со всех сторон оказывается поддержка принцу. Сейчас он встречает верных сторонников везде, куда бы ни поехал. Ситуация изменилась очень сильно с тех пор, как город Утрехт не открыл ворот, отказавшись принять французов. Все больше добровольцев ежедневно присоединяются к нашим отрядам. Нет никаких сомнений в полном освобождении страны.

— В таком случае, — заявил Хендрик, не желая стирать выражение радостной надежды с лица Франчески, — можешь жениться на моей дочери.

— Это большая честь для меня! — Питер поклонился, выражая благодарность, но у него была еще одна просьба: — Вы позволите, чтобы свадьба состоялась сегодня? Во второй половине дня?

Хендрик, захваченный врасплох, расшумелся.

— Так скоро! Нет необходимости торопить события.

— Есть, — настойчиво произнес Питер. — Завтра на рассвете мне надо уезжать.

Что-то во взгляде молодого человека открыло Хендрику его настроение — истекает время и, возможно, кончается сама жизнь. Нетрудно было догадаться, что Питера после того, как он покинет Амстердам, ожидает опасная миссия.

— Хорошо, — согласился Хендрик. — Тебе бы лучше принести все необходимые документы из ратуши и передать их священнику в церкви Зей-деркерк. Церемония состоится там.

Франческа надела то же самое платье, в котором получала свидетельство о своем мастерстве. Сорвав несколько роз с клумбы во внутреннем дворике, она смастерила из них венок на голову. Питер переоделся в одежду, которая хранилась в его амстердамском доме. Хендрик провожал невесту в церковь, и только Мария и Грета стали свидетелями церемонии. Летний солнечный свет заполнял церковь, проникая скврзь высокие окна, в неподвижном воздухе витал легкий аромат роз.

Последовавшее за церемонией пиршество представляло собой шедевр того, что могла приготовить Грета за столь короткое время, а Хендрик достал из подвала самое лучшее вино. Вечером молодожены вышли из родного дома Франчески и направились к дому Питера. В этот день он находился только в их распоряжении, так как Питер отпустил свою экономку погостить у дочери. Перед уходом она поставила цветы у них в спальне.

Войдя в комнату, Питер снял с волос Франчески венок из роз. Пока он опускал цветы, она сжала его запястья.

— Скажи мне, куда ты отправляешься завтра. Я хочу знать.

Питер положил венок на сундук и обнял девушку.

— Завтра я принимаю командование отрядом, который придет в Амстердам на рассвете. Наша задача состоит в том, чтобы защищать замок в Мейдене.

Франческа знала этот замок. Он находился всего в двух часах езды от Амстердама и занимал стратегически важное положение на реке Вехт. Все корабли, приходящие в Амстердам и выходящие из него через Зейдерзе, должны были проходить в зоне обстрела пушек замка. Не менее важным являлся и тот факт, что главные шлюзы, через которые затоплялись земли вокруг Амстердама, находились в Мейдене. Если замок попадет в руки французов, это будет катастрофа.

— Позволь мне поехать с тобой. Ведь жены офицеров живут там, верно?

— Да, но только потому, что до сих пор там действовал закон мирного времени. Больше ни одна женщина туда не поедет. Ты, во всяком случае, прислушайся к здравому смыслу. Ты ведь не умеешь ездить верхом, так?

— Да, но я смогла бы ехать в армейской повозке.

— Это исключено. Мы должны быть готовы в любой момент выступить против французов.

— Но они не так близко.

— Боюсь, что нет. Передовые отряды могут появляться сейчас, где угодно. Мои обязанности в замке заключаются в том, чтобы ожидать приказа от принца открыть шлюзы, позволяя морской воде превратить Амстердам в остров ради его защиты, если дела примут столь скверный оборот.

— Но тогда мы будем разъединены до конца войны! Я не останусь здесь без тебя!

Питер попытался уговорить ее.

— Как ты думаешь, почему я хотел, чтобы ты приехала из Делфта сюда в Амстердам? Только потому, что знал о запланированной защите города.

— Но в замке я буду находиться точно в такой же безопасности, если местность затопят.

— Но после затопления я передам командование гарнизоном кому-нибудь другому и вернусь сражаться рядом с принцем. Ты все равно окажешься вдали от меня.

— И все-таки у нас было бы чуть больше времени быть вдвоем.

— Нет, моя дорогая, нет! — Решительно сжатые губы Питера подсказали Франческе, что он не изменит своего решения. Она сделала еще одну, последнюю попытку. — А если завтра кто-нибудь из жен будет ехать вместе с отрядом, ты разрешишь мне отправиться с ней?

Питер считал, что может согласиться на эту просьбу, поскольку подобная вероятность почти не существовала, и кивком выразил свое согласие.

— Только при этом условии. — Он крепко обнял Франческу, и его губы слились с ее в долгом поцелуе, прерывая все разговоры, кроме слов любви.

В распахнутые окна спальни вливался мягкий летний воздух, заглядывало небо, усеянное звездами. Эта ночь, проведенная вместе, стала более нежной и страстной из-за неизбежности расставания на рассвете. Опьяненные любовью, они растворялись друг в друге, но не менее приятными были и спокойные моменты после занятия любовью, когда они лежали в тесном объятии, улыбаясь и шепча нежные слова, пока не засыпали лишь для того, чтобы одновременно пробудиться, вспомнив, как стремительно бегут минуты, вместе с которыми тускнеют постепенно звезды, и приближается рассвет.

Утром они вместе встали, вместе умылись, оделись и съели завтрак, ни на мгновение не расставаясь. Затем пришло время выходить из дома. Питер взял оружие, надел шляпу с оранжевым пером и засунул за пояс перчатки для верховой езды. Потом притянул к себе Франческу и еще раз поцеловал.

— Я так сильно люблю тебя, — тихо сказал он. — Дай бог, чтобы эта война не разлучила нас надолго.

Они вышли на улицу, где их приветствовало теплое ясное утро, забрали лошадь Питера и подошли к площади Дам незадолго до того, как в поле зрения появилась марширующая колонна из пятидесяти человек. Питер с тревогой заметил, какими усталыми казались люди, и спросил молодого офицера, исполнявшего обязанности старшего:

— Разве вы не разбивали на ночь лагерь за городом, как было приказано?

— Нет, капитан. Мы задержались, и нам пришлось идти всю ночь, чтобы добраться вовремя.

— Присмотрите, чтобы людей накормили, и дайте им час на отдых. Затем мы должны отправиться в путь и двигаться быстро.

Карета, запылившаяся на летних дорогах, подъехала следом за солдатами и остановилась недалеко от Франчески. Она увидела внутри крупную, солидную на вид женщину в темном платье с белым воротничком и в белом чепце. Золотые серьги и кольца на пальцах, в которых она держала веер с серебристой ручкой, наводили на мысль, что это — жена зажиточного бюргера. Кучер уже поил лошадей, и женщина высунулась из кареты, обращаясь к нему:

— Через какое время мы снова двинемся в путь?

Он отступил в сторону, чтобы видеть ее, по-прежнему держа кожаное ведро перед ближайшей к нему лошадью.

— Думаю, часа через полтора, госпожа, когда солдаты отдохнут и поедят.

— Есть ли здесь поблизости какая-нибудь гостиница?

— Да, я вижу одну на углу.

Кучер отошел от лошади, чтобы открыть дверь и опустить ступеньку для женщины. Когда та вышла из кареты, Франческа подошла к ней.

— Извините, госпожа, Вы тоже едете в Мейден?

Женщина взглянула на нее, удивившись, что девушка знает место ее назначения.

— Да. У меня есть специальное разрешение навестить дочь в замке. Она там со своим мужем и дохаживает последние недели беременности.

— Я жена капитана ван Дорна, которому поручено командование в замке. Вы позволите мне поехать с вами?

— С удовольствием. Буду рада вашей компании. Меня зовут фрау Фреберг. Пойдете со мной завтракать в гостиницу?

— Спасибо, но раз у меня появилась возможность поехать, я схожу домой и возьму кое-какие вещи с собой.

Франческа побежала к Питеру, который уже возвращался к ней. Ему доложили о фрау Фреберг, и он догадывался, что ему скажет жена.

— Эта женщина не является женой офицера.

— Но будь справедливым, Питер! Она — мать одной из них.

Он глубоко вздохнул.

— Давай наймем носильщика в гостинице, и можешь принести из дома дорожный сундук со всеми необходимыми тебе вещами. — Слабая улыбка приподняла уголок рта. — Но не бери с собой мольберт!

— Осмелюсь заметить, плотник в замке сделает мне его.

Закончив собираться, Франческа попрощалась с Марией, еще лежавшей в постели, так как старая женщина поздно вставала в эти дни.

— Да хранит тебя бог, дитя, — нежно сказала Мария.

Хендрик, прекрасно понимая, что Франческа отправляется в опасное путешествие, хотел приободрить ее на прощание:

— Когда все это кончится, я с радостью приму Алетту в отчем доме, если она пожелает навестить меня.

— Она постоянно надеется на это.

— Я так и не сказал тебе, но я присутствовал на ее свадьбе.

Франческа взяла его ладонь в свои руки.

— Я знаю, — призналась она. — Однажды, зайдя в лавку с принадлежностями для рисования, я спросила об анонимном заказе, отосланном в дом де Вера. Описание покупателя походило только тебе.

Хендрик широко улыбнулся ей.

— Ты всегда была похожа на свою мать. От нее мне тоже ничего не удавалось скрыть.

Когда Франческа вернулась на площадь Дам, фрау Фреберг уже искала ее. Питер, сидевший в седле, увидев носильщика с сундуком на тележке и с внушительным ящиком, предположил, что в последнем находятся холсты, кисти, краски и прочие принадлежности. Вещи погрузили на карету, а Франческа поднялась в нее и села рядом со своей попутчицей. Солдаты, отдохнувшие после еды и питья, снова построились. Питер подал сигнал, и колонна двинулась вперед. Начался поход из Амстердама в Мейден.

У Франчески с фрау Фреберг нашлось много интересных тем для разговора. Это была не простая болтовня, а серьезная беседа, и каждая из женщин с уважением отнеслась к другой. Обе взяли с собой еду в дорогу, фрау Фреберг пополнила свою корзинку в гостинице, а Франческе продукты собрала Грета. Пока женщина немного вздремнула, Франческа смотрела на пейзаж, опаленный сухим летом, отчего трава на обочине стала неестественного коричневого цвета. Именно твердая почва дала французам возможность перевозить артиллерию с большой скоростью, а нцзкий уровень воды в реках облегчил переправы.

Они проехали половину пути, когда Питер галопом подскакал к карете. Лицо его было очень серьезным.

— Мы заметили французов. Они подходят к нам. Я прикажу кучеру отделиться от колонны и на всей скорости мчаться к замку. Предупредите гарнизон! Возможно, есть и другие отряды врага, помимо этого, которые идут на штурм замка! Удачи вам!

Франческа услышала, как он что-то крикнул кучеру, а потом они с фрау Фреберг чуть не свалились со своих мест, когда карета резко рванулась вперед. Лошади бежали со скоростью, не уступающей скорости любой почтовой кареты. Бросив взгляд в сторону Питера, Франческа заметила, как он отдавал приказы солдатам, занимавшим боевую позицию.

— Ну, — воскликнула фрау Фреберг, поправляя чепец на голове, — хорошо, что мы оказались рядом. Если мы встретим еще какие-то французские отряды на дороге, мы сможем проехать, а вот военного посыльного остановят.

Оставшиеся мили были преодолены без происшествий. Въезжая в город Мейден, они увидели круглые башни замка, вздымающиеся высоко в небо. Группки людей, серьезно беседующих между собой на улицах города, подсказывали, что что-то не так.

— Надеюсь, замок еще не захвачен! — взволнованно воскликнула Франческа.

— Будем молиться за это! — ответила фрау Фреберг.

По указанию Франчески кучер, пустивший лошадей умеренным шагом, как только они проехали через ворота города, окликнул трех прохожих:

— Произошло что-то неладное?

Прежде чем ответить, они обменялись быстрым взглядом.

— Зависит от ваших личных убеждений. Крепость у Нардена сдалась отряду французской конницы, и их командир направил сюда пятерых из этих мародерствующих кавалеристов вместе с представителем Версаля требовать сдачи замка Мейдена.

— Я считаю это плохой новостью.

Человека, казалось, ответ кучера удовлетворил.

— Тогда я скажу вам еще кое-что. Они предупредили, что сопротивление бесполезно и единственное, чего они желают, — это предотвратить кровопролитие. Члены городского правления собираются поехать в замок вместе с представителем французов, чтобы санкционировать передачу ему ключа.

Франческа, слышавшая весь разговор, крикнула кучеру:

— Погоняй!

Он повиновался с той же скоростью, с какой выполнил раньше указание Питера, оставив трех прохожих с открытыми от изумления ртами. Фрау Фреберг переполняло возмущение французами.

— Какие негодяи! И какие глупцы эти члены магистрата! Что бы им могли пообещать в награду?

— Возможно, это просто испуганные люди, искренне желающие спасти жизнь горожан, — предположила Франческа.

— Ты более милосердна, чем я! — Карета с грохотом неслась по узким улочкам, а затем вдруг стала сбавлять скорость. Фрау Фреберг беспокойно заерзала. — Что там случилось? .

Франческа выглянула в окно и увидела, что кучер не может проехать, так как дорогу впереди загораживает карета пошире и побольше, чем их, блистающая позолотой, а рядом едет сопровождающий ее всадник.

— Нас задерживает карета городского правления! — возбужденно объяснила Франческа. Затем, высунувшись еще больше, заметила, как из дверей здания магистрата выходят сановники в служебных мантиях и спускаются к позолоченному экипажу.

Она поспешно дала наставления кучеру:

— Как только выедем на дорогу пошире, обгони их! Как угодно, но мы должны добраться до замка первыми.

— Хорошо, госпожа.

Франческа собиралась уже снова укрыться внутри, когда сопровождающий экипаж всадник, разговаривая с кем-то, наполовину повернулся в седле. Волна страха затопила ее, когда она узнала этого человека. Кровь отхлынула от лица девушки, и она тяжело опустилась на свое место. Ее спутница с тревогой взглянула на нее.

— Моя милая юная дама, сейчас не время лишаться чувств!

— Такого со мной еще никогда не бывало. — Франческа выпрямилась, чтобы рассеять предположение в слабости. — Просто я совершенно не ожидала, что узнаю представителя Версаля. Это человек по имени Людольф ван Девентер, голландец — предатель, которого я надеялась никогда больше не увидеть.

— Какое несчастье!

Кучер лавировал по узким улочкам. Наконец, на противоположном берегу реки перед ними предстал замок. Красноватого цвета, квадратный по форме, он возвышался, окруженный широким рвом с водой и подъемным мостом, который в данный момент был опущен. Франческа крикнула вознице ехать прямо в замок. Затем оглянулась и с тревогой заметила, что в поле зрения уже появилась карета и ее эскорт. Пять французских кавалеристов во главе со своим офицером скакали впереди позолоченного экипажа.

Голландские часовые у сторожки, возле единственного пути в замок через реку даже не потрудились взглянуть на разрешение фрау Фреберг, так как привыкли к частым приездам и отъездам жен и родственников членов гарнизона, и просто махнули, чтобы карета проезжала. Все их внимание было приковано к приближающейся процессии, и они начали приводить себя в порядок перед ее прибытием — верный знак, что им известно о предстоящей сдаче замка. Следуя указаниям Франчески, кучер подстегнул лошадей на мосту через реку, и вскоре они въехали на широкий двор перед обнесенным рвом замком. К разочарованию девушки, они не смогли сразу же направиться к нему, как она планировала. Перед подъемным мостом выстроился почетный караул, преграждая путь и готовясь встречать высокопоставленных сановников. Сержант приказал кучеру ехать в угол двора, где он и его пассажиры не будут мешаться под ногами. Пока он разворачивался, Франческа и фрау Фреберг заметили мельком несколько женщин — среди них одну беременную. Они стояли у входа в замок и наблюдали за приближением процессии. Некоторые плакали, страшась того, что вскоре произойдет.

— Я вижу свою дочь! — воскликнула фрау Фреберг. — Но, интересно, почему в почетном карауле нет моего зятя? В конце концов, он старший офицер!

Карета остановилась. Франческа тут же спрыгнула на землю и побежала через двор, крича солдатам:

— Не сдавайтесь! Если вы сделаете это, французы получат полный контроль над шлюзами. Амстердаму уже угрожает враг! Чтобы защитить его, нам понадобится помощь моря!

Сержант, командующий солдатами, — грузный мужчина с торчащим животом, выдававшим в нем любителя пива, свирепо уставился на девушку. Его вполне удовлетворяла легкая служба в замке, и он надеялся сохранить ее и при французах. Правда, старший офицер придерживался иного мнения, но сейчас сильный приступ лихорадки приковал его к постели, и он не мог принимать городских сановников и представителя Версаля. Капитуляция должна была пройти без всяких препятствий, и сержант не собирался позволить какой-то девице устраивать неприятности.

— Что это такое? — прорычал он, вставая на ее пути.

— Защищайте замок! Отведите своих людей назад, пока еще есть время, и любой ценой удерживайте его от французов! Это приказ принца!

Ответ сержанта прозвучал резко и четко:

— Убирайтесь! Немедленно! Возвращайтесь к своей карете и не раскрывайте рта! Или вообще уезжайте отсюда! У нас здесь сегодня важные дела!

— Послушайте меня, — отчаянно умоляла Франческа. — Я ехала с отрядом наших солдат под командованием моего мужа. Они направлялись к замку защищать его, но вступили в бой с передовым отрядом французов. Замок Мейден не должен попасть в руки врага!

Сержант заметил пожилую женщину, поспешно отходившую от кареты. Вполне хватит здесь одной скандальной представительницы слабого пола. Бросив быстрый взгляд через плечо, он увидел, что на дороге появились французские кавалеристы, а за ними движется карета городского правления. Сержант щелкнул пальцами, подавая знак трем своим караульным.

— Отведите эту молодую женщину и ту, что идет к ней, назад в карету и не выпускайте оттуда! Один из вас пусть заставит кучера отъехать с глаз долой.

Франческа увертывалась, но двое стражников схватили ее. Она пиналась и отбивалась изо всех сил, снова призывая солдат оказать сопротивление французам, но ни один из них не двинулся с места. И тут она поняла, что женщины, собравшиеся у входа, видят происходящее во дворе, и крикнула, пока ее оттаскивали назад, так громко, что на шее у нее выступили жилы:

— Поднимайте мост!

Франческа заметила, как одна из женщин тут же бросилась вперед, но последовали ли остальные этому примеру, — не знала, так как ее поспешно уводили к карете. Со страхом она вдруг осознала, что, как бы ни хотели женщины сделать это, у них просто не хватит физических сил поднять тяжелый мост. Она видела, как третий стражник отталкивал фрау Фреберг, вцепившуюся в его рукав. Ее пронзительные протесты были бесполезны.

Франческа услышала приказ сержанта, за которым последовал стук каблуков и лязг мушкетов. Когда до нее донесся стук копыт одной-единственной лошади, приближающейся к ней от группы городских сановников, она в отчаянии закрыла глаза, зная, чей голос услышит сейчас.

— Отпустите эту молодую женщину, — приказал Людольф. — Я займусь ею.

Солдаты отпустили ее и отошли в сторону, когда Людольф спешился. Франческа повернулась к нему, лицо ее окаменело, в глазах светилась ненависть.

— Гнусный предатель! — прошипела она.

Ван Девентер полагал, что девушка по-прежнему томится в исправительном доме в Делфте, уверенный, что она все еще будет там, когда он соберется забрать ее. И хотя он нахмурился от проявления ее неприязни, ничто не могло охладить удовольствия от столь неожиданной встречи.

— Давай не будем пускать в ход грубые слова. Пойдем со мной в замок, моя дорогая, и ты расскажешь мне, как ты здесь очутилась.

Он потянулся к девушке с явным намерением сначала поцеловать ее, губы его раскрылись, лицо раскраснелось от бурной радости. Франческа вскинула кулаки, словно намереваясь опустить их ему на грудь, потом резко повернулась и бросилась бежать. Один из солдат, державших ее раньше, видел, что произошло, и толкнул девушку в спину, когда она пробегала мимо него. Франческа упала лицом вниз, вытянув вперед руки. Задыхаясь, она попыталась подняться, но Людольф опустил обутую в сапог ногу на ее запястье, вдавливая руку девушки в булыжник.

— Что это? — гневно потребовал он ответа.

На ее пальце сверкало золотое обручальное кольцо. Лицо Франчески стало пепельным от боли, она боялась, что у нее перелом, но с торжеством взглянула на отвратительные черты Людольфа.

— Я — жена Питера ван Дорна! Мы поженились вчера!

С искаженным от ревности лицом он в ответ сильнее вдавил ее запястье, словно испытывая желание стереть его в порошок. В то же самое мгновение раздались нестройные выкрики, скрип и грохот. Машинально Франческа, как и Людольф взглянула в сторону, откуда донесся шум. Процессия высокопоставленных особ пришла в смятение. Офицер во главе кавалеристов пытался удержать свою лошадь, испугавшуюся, когда подъемный мост начал неожиданно подниматься прямо перед ней! Франческа вновь опустила лицо на землю и всхлипнула от облегчения. Подъемный мост поднимался, и ни один из стоявших по эту сторону рва людей не мог остановить его движение!

— Держите этот мост! — рычал Людольф, перепрыгивая через Франческу и направляясь к месту, где члены городского правления, встревоженные и расстроенные неожиданным поворотом событий, громко высказывали через окна кареты свое возмущение людьми в замке. Людольф в своем возбужденном состоянии готов был, казалось, убить каждого, замешанного в этом бунтарском поступке, и изливал потоки оскорблений на сержанта и членов магистрата, допустивших, чтобы подобное произошло.

Франческа, поддерживая запястье руки, явно сломанной, и морщась от мучительной боли, была благодарна, когда один из солдат почетного караула, в замешательстве топтавшихся на месте, подошел помочь ей подняться на ноги.

— Примите мои поздравления, — сказал он, заговорщически подмигивая. — Сейчас я могу сообщить вам, что в нашем небольшом гарнизоне были те, кто выступал против сдачи замка, и те, кто приветствовал это, но любого, высказавшегося против, заковывали в цепи.

— Вы думаете, что некоторые из ваших товарищей помогли женщинам поднять мост?

— Можете быть уверены в этом. Ну и как же чувствует себя человек, поднесший искру к труту?

— Я так рада!

Солдат повел ее к карете, шли они очень медленно, так как каждое движение отдавалось резкой болью в запястье.

— Вашей руке потребуется шина, — сказал он. — Как только вы сядете, я подыщу подходящий кусок дерева.

— Вы так любезны. — Ей пришлось остановиться, тяжело дыша, чтобы унять боль в сломанной руке. Когда Франческа была готова снова продолжить путь, раздался треск выстрелов. Они оглянулись. Солдаты бросились в укрытие, а сановники прижались к полу кареты в то время, как Людольф выхватил свои пистолеты и начал ответную стрельбу по бойницам замка. Лошади, запряженные в золоченую карету, испугались и забеспокоились, и кучер, сползший со своего сидения под прикрытие колеса, с трудом удерживал поводья. Сержант приказал своим людям открыть огогь, но только половина повиновалась ему. Наступило временное затишье, так как со стороны замка выстрелов не последовало.

Людольф крикнул его защитникам:

— Сдавайтесь! У вас нет шанса удержать эту крепость! Она падет под ударами французской армии, в этом нет сомнений! Мейден будет предан огню! Кровь польется рекой по улицам города, и ров здесь станет красным!

У одной из бойниц замка, через которые в течение многих столетий вылетали стрелы, молодой солдат взглянул на ствол своего ружья и прицелился в представителя Версаля. Он никогда раньше не брал под прицел людей, и хотя этот его соотечественник оказался отвратительнейшим предателем, чувствовал он себя совсем не так, как во время охотничьих состязаний в лесу. Его руки тряслись, когда он потянул спусковой крючок. И вовсе не оглушающий звук выпущенной пули и не кисловатый запах пороховой пыли стали причиной того, что неожиданно он отошел в сторону, и его вырвало. Он никогда не думал, что человек может выглядеть удивленным в момент своей смерти.

Людольф упал, но он не был мертв. Два солдата оттащили его из опасной зоны, и сержант опустился на колени осмотреть рану. Пуля вошла в предплечье левой руки. В Людольфе сознание того, что в него стреляли, вызвало чувство мести и крушения надежд.

— Солдат, совершивший это преступление, должен быть казнен! Я являюсь здесь посланником короля Франции, а не военным лицом.

Он проигнорировал тот факт, что сам стрелял из обоих пистолетов.

Сержант перевязал рану поясом Людольфа.

— Вас нужно немедленно доставить к доктору, господин. Похоже, пуля застряла в кости. Вы можете встать?

— Да, только помогите мне.

Сержант поднял его и поддержал. Сановники испытывали страстное желание поскорее убраться отсюда и протягивали из кареты руки, чтобы помочь сержанту посадить Людольфа к ним. Но Людольф сопротивлялся, не сводя пристального взгляда с Франчески.

— Я хочу, чтобы эта женщина поехала со мной. Приведите ее!

Франческа застыла, пораженная ужасом, зная, что потеряет сознание от боли, если попытается бежать.

— Оставьте меня, — сказала она солдату, помогавшему ей. — С этим я должна разобраться сама. — Затем, когда тот отошел, сделала один мучительный шаг вперед, прижимая руку к груди, и окликнула Людольфа через разделяющее их пространство: — Без посторонней помощи я больше пройти не могу. Тебе придется или самому подойти ко мне, или убраться из моей жизни навсегда!

Людольф рывком высвободился из рук поддерживающего его сержанта, возражавшего против подобного безрассудства.

— Господин! Не ходите! Садитесь в карету, а я приведу ее. Вы снова попадете в зону обстрела из замка!

— Они не посмеют стрелять в меня второй раз, — проворчал Людольф. Здоровой рукой он оттолкнулся от кареты, но на большее ему не хватило времени. Со стороны дороги послышался выстрел, и один из часовых, приставив рупором ладони ко рту, радостно крикнул:

— Наша армия!

Людольф схватил сержанта за рукав.

— Подсадите меня на лошадь.

Сержант бегом бросился за его конем. Людольф едва успел оказаться в седле, как голландские офицеры во главе наступающих отрядов ворвались во двор. Круто развернув лошадь, Людольф галопом помчался в обратном направлении. Возле Франчески он крикнул ей:

— Еще не конец! Не сомневайся, я поквитаюсь с твоим так называемым мужем!

Она видела, как он галопом скрылся за деревьями и, направив лошадь в воду, пустился вплавь на другой берег реки.

Спустя несколько часов Людольф, обессилевший от потери крови, лежал на краю поля. Его конь, с которого он упал незадолго до этого, умчался прочь. Неподалеку виднелся дом какого-то фермера, но у Людольфа не было сил доползти туда. Рано или поздно кто-нибудь заметит его. Ему ужасно хотелось пить, из иссушенного жаждой горла не мог вырваться ни единый крик. Он медленно проваливался в темноту, теряя сознание. Когда Людольф вновь открыл глаза, наступил уже вечер, на небе появлялись первые звезды, хотя в доме не светилось ни одно окно. Там и раньше не было заметно движения, но он решил тогда, что все работники на полях. Может, это заброшенное место? В краткие минуты просветления Людольф понял, что не слышал ни блеяния овец, ни мычания коров, ни лая собак, ни каких-то других, обычных для фермы звуков. Фактически, он вообще не видел животных на протяжении нескольких миль, которые проскакал до того, как упасть здесь. Но он не задумывался над тем, что бы могло означать отсутствие животных и людей.

Когда он снова очнулся из своего странного забытья, солнце опять ослепительно сияло в небе, как и в предыдущий день. Людольф обливался потом от жары и лихорадки. Хде-то вдалеке послышался необычный рев, и земля, на которой он лежал, слегка затряслась. Ему показалось, будто он заметил сияние в небе над полем. Затем он с ужасом понял, в чем дело. Это были сверкающие потоки морской воды. Должно быть, в Мейдене открыли шлюзы, и скоро вся местность вокруг будет затоплена.

Эта мысль стала последним проблеском сознания, в следующее мгновение милосердная смерть избавила его от дальнейших страданий, и он не чувствовал, как бушующий поток воды несет его тело, словно какой-то обломок кораблекрушения, среди поваленных деревьев, снесенных зданий и остатков крыш.

В Амстердаме Франческа, в отличие от сотен других горожан, не стояла возле укреплений, наблюдая, как приближается море. Она позировала Хендрику. Девушка сидела на стуле; шаль, накинутая на плечи, скрывала руку на перевязи. Сейчас у нее появилось много времени, чтобы поразмышлять о событиях предыдущих дней.

Питера не было среди первых голландских отрядов, появившихся в Мейдене, но он со своими оставшимися в живых людьми прибыл вовремя, чтобы помочь отбить атаку французов, последовавшую вскоре за первой стычкой у стен замка. Замок Мейден оставили под надежной защитой гарнизона в шестьсот человек, а Питер отвез Франческу назад в Амстердам незадолго до того, как открыли шлюзы.

Стремительная поездка измучила Франческу, рука, хотя армейский хирург и наложил шину, по-прежнему сильно болела. Несмотря на физические страдания, она испытала огромное облегчение, когда Питер сообщил ей о послании, доставленном ему перед тем, как они въехали в город. Они поспешили с хорошей новостью к Хендрику.

— Вашим неприятностям пришел конец, мастер Виссер, — сказал Питер. — Людольф ван Девентер мертв — по-видимому, он утонул во время наводнения. Его тело прибило к берегу, где его заметили лодочники и доставили в город. Так как он был явным предателем, его бы казнили в случае поимки живым. По закону его имущество конфискуется государством, а все долги ему объявляются потерявшими законную силу.

— После всего пережитого, я едва верю в это, — ответил Хендрик, опешив от столь неожиданного освобождения от кошмара, висевшего над ним так долго.

Франческа вспомнила краткое прощание с Питером, когда они остались одни в приемной. Они стояли рядом, глядя друг на друга влюбленными глазами.

— Возвращайся живым и невредимым, — прошептала она.

— Придет время, когда мы никогда не будем разлучаться, — страстно пообещал Питер.

Они поцеловались, крепко обнявшись. Потом он вышел из дома, а она подошла к дверям и смотрела, как муж садился на лошадь и выезжал со двора. В конце улицы Питер оглянулся и, сняв шляпу, помахал ей на прощание, отчего на оранжевом пере заискрился солнечный свет. Затем он исчез из виду, спеша соединиться с отрядами принца.

— Знаешь, отец, — обратилась она к Хендрику со своего возвышения, — мне кажется, тебе пора повесить какой-нибудь интересный портрет на стену напротив, который я изучала бы каждый раз, позируя тебе.

— И что же ты хочешь?

— Портрет Титуса кисти Рембрандта.

— Посмотрим, — ответил Хендрик, не отрываясь от работы.

Его ответ показал, что он не имеет ни малейшего желания снимать портрет с места, где тот провисел столько лет. Франческа решила разобраться с этим вопросом самостоятельно, зная, что ей придется позировать отцу много раз до окончания войны. Здравый смысл подсказывал, что у жителей Амстердама не будет лишних денег на предметы роскоши — типа картин — до тех пор, пока не восстановится мир. Значит, Хендрик не сможет нанимать профессиональных натурщиков или натурщиц.

— Как только заживет рука, я сама нарисую картину, которую повешу там, — объявила она. — Я напишу Питера, моего цветовода, так как увидела его однажды утром, стоявшим среди моря цветущих тюльпанов. Картина так и стоит у меня перед глазами: потоки солнечного света, слегка покачивающиеся на легком ветерке тюльпаны, работники, склонившиеся над чашечками, собирая и складывая их в корзины, а на переднем плане — я сама.

Тишину в мастерской нарушали лишь мягкие шлепки кисти Хендрика о холст — знакомый и успокаивающий звук. Франческа забыла, что в последний раз позировала отцу для картины с Флорой, которую, на их беду, купил Людольф. Но это осталось в прошлом. Ее мысли сосредоточились на будущем в надежде, что задуманное ею произведение когда-нибудь превратится в реальность. И тогда Питер снова пойдет к ней через океан тюльпанов.

Эпилог

Январским днем 1689 года Франческа работала в своей студии в Харлем-Хейсе. В этот день принц Оранский покинул Голландию, чтобы стать Вильгельмом III, королем Англии, и править вместе со своей женой Марией, дочерью Якова. Он не порвал с правлением собственной страны, и Франческа была довольна, что эти связи сохранятся. Принц и его сторонники прошли через многие испытания и пережили немало горя с того февральского дня, когда семнадцать лет назад он возглавил борьбу.

Эта война была тяжелой для всех, принеся с собой голод, несчастья и банкротство. Франческа тоже познала голод и холод, когда морская вода изолировала Амстердам. Она никогда не забывала тех дней и теперь, когда в их двери стучались нищие, подавала пищу и деньги. Амстердам находился в осаде почти два года, а затем последовали еще три года кровавых столкновений, прежде чем Людовик XIV отвел, наконец, свои войска, ничего не добившись и оставив свободу Голландии. И все же процветание Нидерландов рухнуло, многие земли, затопленные морской водой, пришли в негодность для сельского хозяйства, а поля тюльпанов смыло бушующим потоком. Было навсегда потеряно множество зарубежных торговых связей. Восстановление шло медленно, и жизнь не могла стать точно такой же, как прежде.

Франческа смешала на палитре желтую краску с белой. Несколько лет назад, во время осады, она написала картину «Человек, выращивающий тюльпаны». Сейчас она собралась запечатлеть один-единственный тюльпан. Прошлым летом, после многих лет упорного труда, потраченного на восстановление почвы, Питер достиг, в конце концов, своей цели и вырастил совершенно новый тюльпан. Лепестки, розовато-кремовые у чашечки, переходили затем от светло-желтого в насыщенный золотой цвет, напоминая тюльпан, который она когда-то вписала в свою подпись. Франческа — без ведома Питера — делала наброски в период цветения, так как в ту занятую пору не было возможности сесть за картину и удивить его неожиданным подарком, но она закончит работу ко дню рождения мужа. Питер считал, что она работает над автопортретом, начатым еще до Рождества.

Франческа добавила больше, чем обычно желтого к синему для листьев, надеясь, что получившаяся в результате зелень будет именно такой, как нужно. Недавно на аукционе в Харлеме была выставлена одна из картин Яна Вермера. Называлась она «Улочка в Делфте», и то, что раньше являлось зеленой листвой, приобрело синеватый оттенок, хотя это ни в коей мере не умаляло необыкновенной красоты и спокойствия произведения. Питер, зная, что означало бы для Франчески получить это произведение в свою собственность, назначал цену, пока она сидела рядом с ним в аукционном зале, затаив от напряжения дыхание. Картина досталась им недорого, так как никто больше не заинтересовался ею, но Франческа, приобретя ее, задохнулась от радости.

Прервав работу, она взглянула на делфтский пейзаж на стене студии. Предчувствие, что она никогда больше не встретится с Яном, сбылось. Вскоре после ее отъезда он простудился, и болезнь дала осложнение на легкие. Спустя три года, когда отсутствие заказов из-за войны привело его к нищете, ему пришлось переехать вместе с семьей в дом тещи, где он и умер в возрасте сорока трех лет. Катарина осталась в бедственном положении. Хотя она с детьми жила у матери, ей пришлось продать почти все, чтобы выплатить огромные долги. Две картины Яна перешли к булочнику вместо оплаты одного крупного счета. Ужаснейшим последствием явилось то, что самое ее любимое произведение Яна — «Художник в своей мастерской» — было конфисковано по закону о банкротстве, несмотря на все усилия сохранить его.

Алетта прошла часть ученичества у Яна, пока ухудшение здоровья художника не вынудило его прекратить обучение, но он передал свою ученицу другому делфтскому мастеру. Алетта получила членство в Гильдии, но дети — их было десять — оставляли ей мало времени на живопись. Ее оливковой ветвью примирения Хендрику стали три первых ребенка, которых она взяла с собой, когда приехала проведать его после войны. Пропасть между отцом и дочерью исчезла, как только они взглянули друг на друга.

Алетта никогда не продавала свои картины, работая лишь ради собственного удовольствия. Ее любимой темой стали лошади, впрочем, этого и следовало ожидать, учитывая, что Константин занялся разведением чистокровных рысаков. Все их дети начинали учиться верховой езде с раннего возраста. Константин тоже почти с самого начала стал ездить верхом в специально изготовленном для него седле на лошадях, которых сам тренировал. Большую часть своих великолепных животных он продавал в Англию, где всегда был большой спрос на них, а не соотечественникам, так как даже самые богатые голландцы — типа семьи ван Янсов, с трудом избежавших банкротства во время войны — так и не обрели прежнего благосостояния в трудные послевоенные годы.

В Амстердаме Хендрик по-прежнему рисовал, хотя его пальцы искривились, словно корни дерева, и держать кисть для него становилось болезненно. Странно, но в его последних работах влияние старого учителя стало более явным, чем прежде, и одну из картин чуть не продали как произведение Франса Халса, но ошибку вовремя заметили. Несмотря на то, что Хендрик находил покупателя лишь раз или два в год, он со своей челядью жил в скромном достатке на пособие, которое выплачивали ему два его зятя.

Мария умерла, правда после того, как снова увидела Сибиллу в конце войны. К общей печали, Сибилла вернулась домой вдовой. Жизнь ее не была легкой, так как Хендрик с годами становился все сварливее, но она никогда жаловалась. Она много раз могла бы вновь выйти замуж, но все ее прежние кокетливые замашки исчезли, и она не задумывалась о повторном браке. Потеря Ханса — его убили во время защиты городка, в котором они жили после Роттердама, — очень сильно изменила ее. Сибилла любила его всем сердцем и так как не могла больше быть с ним, не хотела видеть рядом никого другого. Хотя поблизости жил вдовец, примерно ее лет, общество которого, казалось, вполне устраивало ее, и родные надеялись, что они найдут счастье вместе.

Ее дочь, достигшая сейчас шестнадцатилетнего возраста и по какой-то причине, известной только Сибилле, получившая с самого рождения прозвище «Мышка» несмотря на то, что ее окрестили Анной, была для Хендрика любимицей. Он учил ее рисовать, проявляя терпение, которым никогда не отличался с собственными дочерьми. Двоюродные братья и сестры звали ее Анна-Мышка, составив приятное сочетание. Хотя Анна писала довольно приличные натюрморты, она никогда не достигла бы уровня мастера Гильдии, да девушка к этому и не стремилась, поскольку уже влюбилась и подумывала о замужестве.

Франческа задумалась о собственных творческих результатах. Дни, когда Ян Вермер мог легко продать за хорошую цену ее ученические картины из своей галереи, давным-давно прошли, так как сейчас продажа своих работ стала для художников редким событием. Правда, она продавала иногда кое-что торговцам, и был даже один коллекционер ее работ, приезжавший время от времени из Гауды, но творчество не принесло ей богатства, как впрочем, и всем художникам, которых она знала. К счастью, Питер обеспечивали ее, и сыновей. Капиталовложения, сделанные им до войны в колониях, а также и в Голландии, оказались надежными, не считая вложений в три предмета потребления, которые всегда будут пользоваться спросом у его соотечественников — пиво, земля и тюльпаны.

И все же обстоятельства не позволяли Питеру сдержать данное когда-то обещание посетить Италию, но вскоре мечта юности Франчески увидеть искусство Возрождения Флоренции, Венеции и Рима сбудется. Самый младший из их троих сыновей — все они родились через восемнадцать месяцев друг за другом — проявлял верные и безошибочные признаки, присущие истинному художнику, в то время как остальные двое имели склонность к земле. Звали его прекрасно подходящим художнику именем «Йохан», сейчас ему было двенадцать лет, и договорились, что, как только ему исполнится четырнадцать, Питер и Франческа, испытывающие смешанное чувство гордости, радости и боли от разлуки, отвезут его во Флоренцию и отдадут в ученики какому-нибудь знаменитому итальянскому художнику. Пик голландского искусства пришелся на тот золотой период, когда жили Рембрандт, Халс, де Хох и Вермер. Сейчас оно находилось в упадке, как и все остальное, прославляющее когда-то Нидерланды. Но это вовсе не означало, будто подобные гении никогда не расцветут на голландской земле. Франческа — как и многие другие — была уверена, что когда-нибудь в будущем искусство ее страны проявит свой яркий талант. Может быть, даже в ее собственном ребенке?

Хрупкое здоровье тети Янетье не позволяло возложить на нее заботы о Йохане во время его ученичества в Италии, но ее старший сын с женой, несколько месяцев назад приезжавшие погостить в Голландию, выразили желание стать опекунами мальчика, так как у них были и свои дети.

— Мама!

Франческа взглянула в сторону распахнувшийся двери, в которую ворвался Йохан. Он сбросил верхнюю одежду, но щеки на живом лице все еще оставались красными и блестящими, словно яблоки, после катания на коньках.

— Что такое? — спросила она, приподняв бровь. Он был шумным ребенком, успокаивавшимся только когда спал или рисовал.

— Когда мы вновь поедем в Амстердам? Хочу показать дедушке его новый портрет, который я нарисовал.

— Думаю, отец возьмет тебя с собой, когда поедет в следующий раз на Биржу.

— А ты поедешь с нами?

— Да. Я хочу использовать любую возможность повидаться с твоим дедушкой и тетей Сибиллой!

— Здорово! — Йохан встал рядом с ней и, откинув назад голову, оценивающим взглядом окинул картину; братья хранили от отца в секрете то, что рисовала мама. — Как ты думаешь, я научусь когда-нибудь передавать свет так, как ты?

— Уверена в этом.

Когда он вышел из комнаты, Франческа подумала про себя, что на его картинах свет будет не таким кристально-чистым и трепещущим, как на картинах Вермера и у нее, словно его породили сверкание каналов и мягкие, пронизанные солнцем туманы Голландии. Свет, которым научится владеть ее сын, впитает в себя тепло и яркость флорентийского солнца, отражающегося на коричневато-красных крышах, древних выветрившихся камнях и в сапфировом мерцании Арно.[4] Перед ним раскроется совершенно новая палитра красок и оттенков.

Держа в руках кисть, Франческа смотрела на дверь, когда та вновь распахнулась. На этот раз на пороге появился Питер.

— Я прерываю создание шедевра? — спросил он с улыбкой, опираясь плечом о косяк.

— Нет! — рассмеялась Франческа. — Сегодня нет.

— Я пришел узнать, нет ли у тебя времени пойти со мной к сараю с луковицами тюльпанов. Мне хотелось бы посоветоваться с тобой о весенних работах.

Франческа сразу же отложила кисть и палитру и встала. Разлука с любимым в тяжелые годы войны научила ее понимать истинные ценности жизни, и она всегда дорожила мгновениями, проведенные с человеком, которого любила.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

[1] Гауда — город в Нидерландах, один из главных рынков сыра.

[2] Пинта — 0,57 литра (прим. пер.).

[3] Драгет — грубая шерстяная материя для половиков (прим. пер.).

[4] Арно — река в Италии (прим. пер.).