Book: Расследование доктора Данилова



Расследование доктора Данилова

Андрей Шляхов

Расследование доктора Данилова

Разумеется, автор должен сообщить своим уважаемым читателям и вообще всему человечеству, что все события, о которых идет речь в этой книге, являются продуктом его буйного неукротимого воображения, точно так же, как и имена действующих лиц, которые выдуманы от первой буквы до последней. Короче говоря, все совпадения случайны, но мы-то с вами хорошо знаем, что ничего случайного в этом мире нет и быть не может.

«Самый верный признак истины — простота и ясность»

Лев Толстой, «Путь жизни»

«Видите ли, молодой человек, наука считает,

что не существует нераскрываемых преступлений… Так сказать, теоретически. Так что нам с вами надо поднатужиться …»

Аркадий и Георгий Вайнеры, «Эра милосердия»

Глава первая

Тридцать два процента

— Летальность реанимационного отделения составляет тридцать два процента, Владимир Александрович! Тридцать два! При среднем городском показателе в восемь с половиной процентов! Грубо говоря, каждый третий пациент выбывает из отделения через морг! Я лично никогда и нигде такой ужасающей статистики не видел. А вы?

— Я тоже не видел, Владислав Петрович. Может, во время войны, в полевых госпиталях прифронтовой полосы было и хуже, но сейчас даже трудно представить…

С новым заведующим кафедрой Данилов был знаком давно, но шапочно. Профессор Замятин, ученый секретарь кафедры, работал на другой клинической базе и встречались они только на собраниях и разных других мероприятиях. Когда жена поинтересовалась: «какой он, ваш новый шеф?», Данилов пожал плечами и ответил: «никакой». Характеристика была точной и исчерпывающей. Замятин не имел привычек, которые могли стать поводом для сплетен, за долгие годы работы на кафедре не сблизился ни с кем из сотрудников, со всеми держался ровно-отстраненно, любимчиков не имел, голоса никогда не повышал, ни в каких злоупотреблениях замечен не был, ни к каким группировкам в академии не примыкал. Кафедральный шутник или, скорее — шут, доцент Сааков как-то раз сказал, что Замятин «явный скрытый маньяк-убийца», потому что такими неприметными и такими правильными людьми бывают только маньяки. Шуточка была отпущена в коридоре, во время перерыва в одном особо затянувшемся собрании. Обернувшись по направлению взглядов собеседников, Сааков увидел стоящего рядом Замятина. Тот мог посмеяться или возмутиться, но проявления эмоций не последовало. «Если бы я был маньяком-убийцей, то вас, Артур Бениаминович, давно уже не было бы в живых», спокойно сказал Замятин, глядя куда-то в сторону. Сааков (невиданное дело!) попросил прощения, но Замятин его смущенного лепета не дослушал — развернулся и ушел прочь.

С прежним заведующим кафедрой Олегом Тарасовичем Погребенько произошла трагикомическая неприятность, в которой смешного и грустного было поровну. На шестом десятке лет Олег Тарасович, прежде не отличавшийся амурным энтузиазмом, пустился во все тяжкие. Сначала завел длительный роман с клиническим ординатором, которую он, как выражался Сааков «протащил в аспирантуру, держа за сиськи», но после некоторых осложнений, стал предпочитать менее серьезные, то есть — менее обременительные отношения. Такие, которые доставляли много удовольствия, но при том не осложняли жизнь.

Однажды Олег Тарасович задержался на работе до для того, чтобы соблазнить новую кандидатку в любовницы. Соблазнение происходило по раз и навсегда установленному порядку — кандидатке назначалась деловая аудиенция в позднее время, когда на кафедре не оставалось никого из сотрудников, кроме нее и профессора. Во время обсуждения делового вопроса Олег Тарасович «закидывал удочки» и смотрел — схватит ли рыбка наживку? Если хватала, то жизнь стареющего профессора озарялась светом новой звезды. Если не хватала, то распалившийся Олег Тарасович ехал к кому-то из старых своих «звезд» снимать напряжение. Но обломы случались крайне редко, потому что поздние аудиенции назначались только тем, кто давал какие-то авансы — строил глазки, демонстрировал свои прелести или, к примеру, доверительно плакался шефу в жилетку, сетуя на свое одиночество.

В тот злополучный день все складывалось самым замечательным образом. Новая аспирантка оказалась настолько понятливой, что начала раздеваться сразу же после того, как вошла. Делала она это очень красиво, так, что глаз не оторвешь, а раздевшись сразу же приступила к делу… Ошеломленный столь бурным развитием событий Олег Тарасович позабыл закрыть дверь на ключ. Отлюбив шефа в кресле, проказница увлекла его на диван, где начала проводить «реанимационные» мероприятия. Мероприятия оказались настолько качественными, что уже через каких-то десять минут Олег Тарасович был готов к новым подвигам и немедленно приступил к их свершению. Но у природы же все продумано и нарушать ее установки не следует. Если в шестьдесят лет проявлять чрезмерный энтузиазм, свойственный юному возрасту, то организм не успевший полностью восстановиться после предыдущего раунда, может выкинуть какой-нибудь огорчительный фокус.

Некий ретивый охранник, обративший внимание на то, что в окнах кабинета Олега Тарасовича в позднее время горит свет, отправился на кафедру с проверкой. Он распахнул дверь начальственного кабинета в тот самый момент, когда Олег Тарасович находился в преддверии очередной разрядки… Вместо разрядки у возрастного Ромео случился трансмуральный инфаркт миокарда передней стенки левого желудочка, вызванный резким спазмом коронарных сосудов. Довольно редкая, надо сказать, штука, обычно инфаркты происходят вследствие закупорки сосудов тромбом.

Инфарктом дело не закончилось. Свалившись на пол, Олег Тарасович сломал левую локтевую кость. Дура-аспирантка с перепугу завизжала так громко и пронзительно, что на крик сбежался народ с нижнего и верхнего этажей. Впрочем, это было кстати, потому что если бы охранник грузил Олега Тарасовича на каталку в одиночку, то непременно сломал бы ему еще что-нибудь.

Лежать в «родном» реанимационном отделении и понимать, о чем шепчутся врачи за твоей спиной, было очень неприятно. Олег Тарасович просил перевести его в Кардиоцентр, но коллеги отказывали — не то у вас состояние, дорогой вы наш, чтобы транспортировать, да и необходимости в этом никакой нет. Семьдесят седьмая больница оснащена не хуже Кардиоцентра, врачи у нас замечательные — многих вы сами учили, так что лежите-полеживайте, Олег Тарасович, заживляйте вашу сердечную рану.

Подобно большинству врачей, Олег Тарасович оказался крайне недисциплинированным пациентом. Во время заживления инфарктного очага, а особенно — на первой неделе этого процесса, пациенты должны соблюдать строгий постельный режим, чтобы не давать сердечному насосу лишней нагрузки. В противном случае на месте очага может образоваться не плотный соединительнотканный рубец, а растяжение мышцы, по-научному именуемое аневризмой. Растянутый участок не способен сокращаться, поэтому его наличие уменьшает насосную функцию сердца, что приводит к развитию сердечной недостаточности. К моменту выписки стало ясно, что Олега Тарасовича ждет не возвращение к заведованию, а оформление группы инвалидности. Профессор Замятин, исполнявший обязанности заведующего кафедрой, спустя два месяца избавился от нестатусной приставки «и.о.» и стал полноценно-полноправным заведующим.

На второй неделе своего «полноценного» заведования Замятин пригласил доцента Данилова «поговорить». Данилов ждал обычного псевдодушевного общения между начальником и подчиненным, но разговор оказался сугубо деловым — Владислава Петровича обеспокоило резкое повышение летальности в отделении анестезиологии и реанимации девяносто пятой городской больницы. Данилов не очень-то понимал, почему профессор Замятин, не будучи главным внештатным специалистом по анестезиологии-реаниматологии города Москвы, так сильно волнуется по поводу этой нехорошей статистики, которая непосредственно к нему никакого отношения не имела. И еще не было понятно, почему заведующий кафедрой обсуждает этот вопрос с доцентом, только что вернувшимся с коронавирусной передовой после обратного перепрофилирования восемьдесят восьмой больницы. Но с уточняющими вопросами Данилов не спешил. Зачем бежать вперед паровоза? Шеф сам все расскажет, просто у человека такая привычка — начинать с главного, а затем уже объяснять, что и как. Вполне возможно, что у шефа есть какое-то решение, которое он предварительно хочет «обкатать» на доценте Данилове. Хотя решение тут может быть только одно — надо менять персонал, который позволяет себе работать столь халатно, потому что ничем, кроме халатного отношения к делу такой показатель летальности объяснить невозможно.

— Какие меры приняты? — поинтересовался Данилов. — Департамент уже прислал комиссию или только раскачивается?

— Уже две комиссии занимались этой проблемой, — заведующий кафедрой развел руками. — Вторая трясла не только реанимацию, но и всю больницу сверху донизу, вместе с лабораторией и аптекой. Проверяли все, вплоть до условий хранения препаратов. Но ничего найти так не смогли. Все в порядке, однако летальность остается прежней.

— Так не бывает! — усмехнулся Данилов. — Значит плохо трясли или глаза при этом держали закрытыми.

— Ой, нет! — покачал головой шеф. — Трясли как следует, случай-то из ряда вон выходящий. Нарыли, конечно, кучу мелких нарушений, но они не могут объяснить происходящего. Но я пригласил вас, Владимир Александрович, не для того, чтобы посплетничать о проблемах наших коллег, — заведующий кафедрой сделал небольшую паузу, словно раздумывая, продолжать ему или нет. — У меня к вам будет одна просьба, то есть с просьбой ко мне обратился заведующий отделением… Впрочем, давайте по порядку. Денис Альбертович Ирдинкин, так зовут заведующего, в свое время работал на нашей кафедре старшим лаборантом и готовился защищаться, но из-за кое-каких факторов, которые… хм… непосредственно от него не зависели, его на защите завалили. Удар был направлен не против него, а против его научного руководителя. Что ж, бывает, не он первый и не он последний. Я ведь и сам кандидатом стал только со второго захода. Денис мог спокойно дождаться повторной защиты, но он предпочел уйти в практическое здравоохранение. Тогдашнему заведующему кафедрой так и сказал: «объелся я вашей науки до кровавого поноса». В практическом здравоохранении у него тоже не все гладко складывалось и снова не по его вине. Однажды, когда он замещал заведующего отделением, линейный контроль застал одного из дежурных врачей в пьяном виде. Денису дали выговор и прилепили к нему ярлык слабого руководителя. Даже исполнять обязанности больше не ставили, не говоря уже о том, чтобы повышать. Но в сентябре прошлого года заведующий реанимационным отделением девяносто пятой больницы и два врача срочно уволились после обвинения в вымогательстве. Судя по всему, там была настоящая мафия, хорошо организованная система вытягивания денег под соусом «лично нам ничего не нужно, мы клятву давали, но вот медсестер и санитарок неплохо бы простимулировать, чтобы они уделяли больше внимания вашему родственнику».

— Удобная система! — хмыкнул Данилов. — Позволяет брать деньги в то время, пока пациент находится в реанимации и ничего не гарантирует. Ну и что с того, что ваш родственник скончался? Зато до последнего вздоха он лежал чистеньким на свежей простыне.

— Вот именно! — кивнул заведующий кафедрой. — До суда дело не дошло, потому что родственники пациентов подняли шум уже после того, как заплатили деньги. Умнее было бы помочь взять взяточников с поличным…

— Это сложное дело, — заметил Данилов. — Близкий человек лежит в реанимации, жизнь его висит на волоске… В такой ситуации большинство предпочтет заплатить, а не разоблачать. Жизнь-то у всех одна.

— Однако, осенью прошлого года три родственника, практически одновременно, пожаловались главному врачу и в департамент. То ли их что-то не устроило, то ли они поняли, что их элементарно обманули, потому что отношение к пациентам было одинаковым, вне зависимости от «стимуляции», но, так или иначе, поднялась волна. — Владислав Петрович многозначительно поиграл бровями. — Если родственники троих пациентов разом начинают рассказывать о вымогательстве, от этого уже невозможно отмахнуться. Причастные сразу же уволились по собственному желанию. Насколько мне известно, они собирались занять круговую оборону и все отрицать, но главный врач поспешил от них избавиться.

— «To be, or not to be»,[1] — прокомментировал Данилов. — В смысле — «по собственному или по статье», вот в чем вопрос.

— Именно так! — кивнул Владислав Петрович. — Те врачи, которые не были непосредственно замешаны в скандале, особого доверия у главного врача не вызывали, поэтому он решил посадить на заведование человека со стороны. Предложил Денису, тот согласился. Возможно, в обычной ситуации нашли бы кого-то другого, но сами понимаете…

Данилов молча кивнул — понимаю. Коронавирусная заваруха привела к выраженному кадровому голоду в медицине. Среди врачей особенно сильной была нехватка анестезиологов-реаниматологов.

— Денису сорок пять лет, — продолжал шеф. — Он прекрасно сознавал, что другого шанса проявить себя у него не будет, и потому подошел к делу очень ответственно. Он вообще очень ответственный человек, не разгильдяй какой-нибудь. И котелок у него варит, так что говорить о некомпетентности, халатности или плохой организации работы отделения вряд ли можно. Человек на своем месте, но ему пришлось нелегко. Врачи отделения не то обиделись на то, что им дали заведующего со стороны, а не назначили кого-то из «своих», не то не захотели работать в условиях жесткого контроля с отсутствием левых доходов, и потому уволились один за другим. Врачебный состав отделения полностью обновился, теперь там работают люди из разных мест, этакая «сборная солянка». Это создает дополнительные сложности, которые исчезнут только тогда, когда люди притрутся друг к другу. Но Денис старается… Он изо всех сил старается, однако при всех своих стараниях имеет настолько высокий показатель летальности. Сам Денис не может понять причину, больничная администрация не может, две комиссии тоже не смогли. После второй комиссии Дениса сняли с заведования, но пока оставили в качестве исполняющего обязанности. Но как только пандемия закончится и ситуация с кадрами выровняется, Дениса сразу же турнут. А может и раньше турнут, если он не сумеет в скором времени снизить летальность хотя бы до десяти процентов. На его счастье, у журналистов сейчас есть более интересные темы, так что эта история пока еще не стала достоянием общественности. Но рано или поздно шум поднимется и тогда…

Шеф горестно развел руками.

— Так не бывает! — повторил Данилов. — Простите, Владислав Петрович, но ничего не происходит без причины, а при желании причину найти всегда можно и если что-то укрылось от глаз комиссии, то от заведующего отделением ничего никогда не укроется. Если, конечно, он не круглый дурак.

— Денис Альбертович не дурак, — шеф слегка нахмурился. — И он действительно не может найти причину. Поэтому-то он и обратился ко мне за помощью, по старой, так сказать, памяти. Но дело не столько в нашем давнем знакомстве, Владимир Александрович, а в том, что умирают люди, которые умирать не должны. Трое из каждой четверки умерших могли бы остаться в живых! Выслушав Дениса, я сразу же подумал о том, что лучше вас никто в этом деле разобраться не сможет.

— Почему? — удивился Данилов.

— Вы — умный человек с разносторонним профессиональным опытом. Те, кто хорошо вас знает, в один голос говорят, что вы очень внимательны к деталям и ничего не упускаете, вы умеете находить общий язык с разными людьми…

Данилов слушал, не перебивая. Редко когда удается услышать такую обстоятельную похвалу из уст начальства.

— …и вашему присутствию в отделении можно найти подходящее объяснение.

— Это какое же? — удивился Данилов.

— Все знают, что вы работаете над докторской…

Данилов смущенно улыбнулся. «Работаете» — это слишком громко сказано. На самом деле он иногда думал о том, что пора бы уж и начать двигать свою докторскую диссертацию. Но руки все никак не доходили…

— Вы устроитесь дежурантом на полставки или на четверть, как вам угодно, для того, чтобы набрать практический материал по вашей теме.

— Моя диссертация посвящена особенностям высокочастотной струйной искусственной вентиляции легких у пациентов пожилого и старческого возраста, — напомнил Данилов. — В нашей больнице я могу набирать материал с таким же успехом, а устраиваться совместителем на сторону мне совершенно не требуется.



— Тему можно придумать любую, — возразил заведующий кафедрой. — Начиная с анестезиологического обеспечения высокотравматичных операций на органах гепатопанкреатодуоденальной зоны[2] и заканчивая методами коррекции центральной гемодинамики[3] при эпидуральной анестезии.[4] А лучше всего изучать дифференцированный подход при формировании стратегии и тактики интенсивной терапии при какой-нибудь патологии, потому что такие темы требуют огромного материала. Вам хочется защититься как можно скорее и потому вы набираете материал на стороне. Как-то так.

«Если бы хотелось, то давно бы уже стал профессором», — подумал Данилов.

— Денис Альбертович пошел вам навстречу…

— А Денис Альбертович сознает, чем это может для него закончиться? — Данилов пристально посмотрел в глаза шефу.

— Что вы имеете в виду? — удивился тот.

— А то, что у меня уже есть готовый ответ, Владислав Петрович.

— Вы шутите?

— Нет, я говорю серьезно, — заверил Данилов. — Что мы имеем в условии задачи? Полностью обновленный врачебный состав под руководством компетентного заведующего — это раз. Очень высокий процент летальности в отделении — это два. Невозможность установления причины — это три. Решение лежит на поверхности, вам не кажется?

— Нет, не кажется! — в голосе шефа зазвенели нотки раздражения. — Неужели вы думаете, что Денис как-то к этому причастен?

— Уверен! — категорично отрезал Данилов. — Заведующий всегда в курсе того, что происходит у него в отделении, особенно в том случае, если работа организована в дежурном режиме. Когда люди сутками находятся на глазах друг у друга, ничего утаить невозможно. Вы говорите, что две комиссии ничего не нашли? А почему? Да потому что концы были хорошо спрятаны в воду. В история болезни делались ложные записи, к которым невозможно было придраться. Как вы думаете, Владислав Петрович — можно ли «фокусничать» с записями без ведома заведующего отделением?

— Вряд ли, — признал шеф. — Ну раз проскочит, ну другой… Но Денис же сам попросил помочь разобраться!

— Вы рассказы о Шерлоке Холмсе читали? Помните «Москательщика на покое»?

— «Москательщик на покое»? — переспросил шеф, не ожидавший подобного поворота беседы. — Помню-помню… Это смешной рассказ, в котором запах газа заглушали краской вместо того, чтобы просто проветрить помещение.

— Я не это имел в виду, — улыбнулся Данилов, — а то, что преступник сам обратился к Холмсу, желая отвести от себя подозрения как можно дальше. Денис Альбертович покрывает своих подчиненных в надежде на то, что они скоро наберутся опыта, притрутся друг к другу и перестанут косячить. В нынешней ситуации увольнять аиров[5] боязно. Могу предположить, что Денис Альбертович изрядно намучился с поиском новых врачей взамен тех, что уволились, и не хочет снова начинать эту кутерьму. К тому же не факт, что на место уволенного плохого врача придет хороший. Вот и приходится ему ловчить и изворачиваться, напускать туману, в частности — просить у вас помощи. Как вам моя версия?

Заведующий кафедрой не спешил с ответом. Посмотрел на потолок, задумчиво пожевал губами, а затем покачал головой.

— Нет, Владимир Александрович. Все совсем не так, как вы думаете, хотя должен признать, что ваша версия очень логична. Но вы не знаете Дениса, а я его знаю. Человек, который способен действовать так, как рассказали вы, ни за что бы не оставил кафедру, а дождался бы повторной защиты. Денис — искренний человек, он не способен притворяться.

— Когда-то был неспособен, — уточнил Данилов, — а потом жизнь научила. Tempora mutantur…[6]

— Нет! Все же — нет! — сказал шеф с таким выражением лица, будто съел что-то кислое. — Денис не такой! Впрочем, если дело обстоит так, как вы говорите, то вы это быстро увидите. Изнутри же хорошо видно, прячут концы в воду или нет. Ну так что, Владимир Александрович? Беретесь?

— Вы должны понимать, Владислав Петрович, что если я возьмусь, то не пойду ни на какие компромиссы, — предупредил Данилов.

— Какие могут быть компромиссы, когда умирают люди?! — взгляд шефа стал жестким. — Если бы мне был нужен заранее известный результат, я бы отправил туда Савельева!

Пришедший на кафедру в начале прошлого года доцент Савельев был конформистом наивысшего дана. Олег Тарасович поначалу радовался, что приобрел столь вменяемого сотрудника, но скоро понял, какого змея пригрел на груди, и радоваться перестал.

— Мне кажется, что мы не вправе оставаться в стороне, если можем помочь, — с несвойственной ему мягкостью сказал шеф. — Разумеется, можно сказать, что это не наше дело, пусть разбирается департамент, но департамент не смог разобраться, потому что комиссии могут обнаружить только то, что лежит на виду. А там что-то другое, Владимир Александрович. Вы со мной согласны?

— Согласен, — кивнул Данилов. — Резкий всплеск летальности в течение одного месяца можно объяснить стечением обстоятельств — мол, везли к нам исключительно крайне тяжелых. Но несколько месяцев… Кстати, Владислав Петрович, а когда именно начала расти летальность?

— С октября прошлого года, буквально с первых дней заведования Дениса. В октябре было… — шеф заглянул в настольный органайзер, — двенадцать процентов, в ноябре — девятнадцать с половиной, а в декабре — тридцать один и восемь. В январе работала первая комиссия, но несмотря на это летальность осталась прежней — тридцать два процента. В середине февраля работала вторая комиссия, а февральская летальность составила тридцать один процент.

— А когда начали увольняться старые врачи?

— В октябре, сразу же после того, как туда пришел Денис. Ушли буквально один за другим. Разумеется, все отрабатывали две положенные недели…

— И пока они работали летальность составляла двенадцать процентов, что в общем-то плохо, но вполне укладывается в рамки, — сказал Данилов. — А как пришли новые врачи, пациенты начали умирать более интенсивно… И вы еще сомневаетесь в правильности моей версии, Владислав Петрович?

— Докажите и я перестану сомневаться! — хмыкнул шеф.

«Думаешь, что ты меня на кривой козе объехал? — мысленно усмехнулся Данилов. — Как бы не так! Но ведь люди умирают…».

— Попробую доказать, — осторожно ответил он.

— Я разгружу вас, насколько это будет возможно, — пообещал шеф. — Официальную версию примем такую — вы наконец-то решили вплотную заняться докторской, и я пошел вам навстречу.

«Не мытьем, так катаньем быть тебе, Владимир Алексендрович, доктором наук», сказал внутренний голос.

Глава вторая

И проклял демон побежденный…

«Обследование начинается со знакомства, — говорил студентам профессор кафедры пропедевтики[7] Бадалов. — Прежде всего нужно установить с пациентом контакт…». С этого Данилов и начал — позвонил Денису Альбертовичу и предложил встретиться где-нибудь в неофициальной обстановке.

— Давайте у меня, — сразу же предложил тот. — Гулять холодно, в заведениях — режим, а дома можно нормально пообщаться, без масок. Я могу приготовить стейки…

— Стейки, это, пожалуй, лишнее, — заметил Данилов, в планы которого не входило застольничать с Денисом Альбертовичем. — Кофе или чая будет вполне достаточно. Без каких-либо дополнений.

Сам, правда, пришел с дополнением — банкой датского печенья, которое среди медиков называется «датским» не только по стране происхождения, но и потому, что его часто дают, то есть преподносят в виде благодарности, пациенты. Неловко же заявляться в гости, пускай и по делу, с пустыми руками. Это хорошо, что представилась возможность посмотреть на Дениса Альбертовича в домашней обстановке, которая может многое рассказать о человеке, особенно тому, кто долгое время проработал на «скорой». Вызов всегда начинается с оценки того, куда ты приехал, и только потом смотришь — к кому ты приехал.

Денис Альбертович жил в замечательном доме у станции метро «Проспект Мира». Очень удобно жить на пересечении двух веток, особенно если одна из них кольцевая. Ну а если вдобавок потолки высокие и окна выходят на Аптекарский сад, тот тут любой позавидует. Квартира в таком доме сама по себе наводила на подозрения — с каких это доходов семья врачей (жена Дениса Альбертовича работала эндокринологом в клинико-диагностическом центре) может позволить себе такое приобретение? Но когда Данилов похвалил вид на огород, который, честно говоря, в марте особого впечатления не производил, Денис Альбертович ответил:

— Все гости этим садиком восхищаются, а я к нему привык с рождения и ничего особенного не вижу.

Стали быть, квартира не купленная, а унаследованная от родителей.

Внешне невысокий, лысый и подвижный Денис Альбертович напомнил Данилову комика Луи де Фюнеса. Только нос у него был поменьше и мимика не такая живая, как у знаменитого француза.

В замечательной квартире кроме них никого не было.

— Сын раньше полуночи домой не приходит, а супруге я посоветовал после приема родителей навестить, — сказал Денис Альбертович. — Не хочется при ней разговаривать, она и так волнуется постоянно.

Данилов решил сразу же, что называется — с места в карьер, проверить свою версию относительно прятания концов в воду.

— Мне сразу же пришла в голову мысль о том, что ваши врачи недостаточно компетентны и потому часто допускают ошибки, а вы их покрываете, — сказал он, усевшись на диван в гостиной. — А к Владиславу Петровичу вы обратились для блезира, чтобы отвести подозрения от себя. Я так Владиславу Петровичу и сказал.

Расчет был простым, как внутримышечная инъекция. Если так оно и есть, то Денис Альбертович изобразит великое возмущение — я вас о помощи попросил, а вы меня же обвиняете?! — и укажет Данилову на дверь. Вполне возможно, что и жестянку с печеньем в спину швырнет… На этом дело можно будет считать законченным. Тут уж, как говорится, без вариантов. Но Денис Альбертович горестно покачал головой и ушел на кухню готовить кофе.

«Будь начеку! — предупредил внутренний голос. — Сейчас он выскочит оттуда с тесаком и порубит тебя в капусту!». Внутреннему голосу очень понравилась идея с расследованием и он сразу же начал ерничать.

Вместо тесака Денис Альбертович явился с подносом, на котором кроме двух чашек стояли вазочки с шоколадными конфетами и финиками. Расставив все на журнальном столике, он убрал поднос на полку под столешницей и только тогда ответил:

— Мне председатель последней департаментской комиссии сказал то же самое, только в более резкой форме. Вы, мол, тут все друг дружку покрываете, сукины дети, а в департаменте все за головы хватаются. Но ничего, мы вас выведем на чистую воду! Так что мы ждем третьей комиссии, которая для меня, зама по аир[8] и главного врача явно будет последней. Вот я и решил обратиться к Владиславу Петровичу. Вдруг вы поможете? Я своих сотрудников не покрываю, я просто стараюсь их в обиду не давать, но о том, чтобы закрывать глаза на ошибки и речи быть не может, особенно в подобной ситуации. Но сказать можно все, что угодно, я понимаю. Будет лучше, если вы убедитесь в этом сами. Владислав Петрович сказал, что инспекция будет негласной. Что ж, ставки свободные у меня есть, можете выходить хоть завтра.

— Завтра я хотел бы прийти к вам днем для знакомства с отделением, — ответил Данилов, думая о том, что торопиться с выводами относительно Дениса Альбертовича не стоит — очень умный человек может избрать и такую тактику защиты. — А выйти могу послезавтра. Предпраздничная суббота — очень удобный день для наблюдений. Допуск,[9] разумеется, оформить не успеем…

— Назначения могут делать ваши напарники, — махнул рукой Денис Альбертович. — И вообще для первого раза я поставлю вас третьим, как бы на стажировку. Правда, в ординаторской только два дивана, но я вам дам ключ от своего кабинета.

— И сотрудники сразу же задумаются — что это за фрукт-ананас такой? — хмыкнул Данилов. — Почему к нему особое отношение? Не хотелось бы, чтобы они так думали.

— А что тут такого? — удивился Денис Альбертович. — Мой бывший кафедральный наставник попросил меня помочь его сотруднику в сборе материала для докторской, а я, по старой памяти, согласился. Да, разумеется, как доцент кафедры вы будете на особом положении, но в этом нет ничего подозрительного. Как говорится — по заслугам и почет.

— Не жалеете, что ушли с кафедры? — спросил Данилов.

— Жалею, что четыре года там потерял, — ответил Денис Альбертович и вроде как, сказал правду, во всяком случае, ни в голосе, ни во взгляде Данилов не почувствовал ни малейшей фальши. — Правда, жалеть я начал не сразу… Уходил на нервах, сгоряча, а после осознал, что поступил правильно. Я же по натуре практик, а не теоретик.

— Тогда скажите мне, как практик, что вы думаете о происходящем?

Задав вопрос, Данилов спохватился, что кофе остывает и сделал маленький дегустационный глоточек. Кофе оказался очень даже неплохим. Данилов уважительно хмыкнул.

— Турка и только турка, — прокомментировал хозяин. — Я не признаю кофемашин.

— Главное, чтобы кофе был хороший, — дипломатично ответил Данилов, в свое время перешедший из лагеря убежденных «турочников» в лагерь конформистов, признающих и турку, и машину. — Так что же вы думаете, Денис Альбертович?

— Не знаю, что и думать, — Денис Альбертович шумно вздохнул и развел руками. — Голову сломал. В самом начале думал, что это старые сотрудники пытаются меня подставить. Люди же разные, некоторые готовы пожертвовать пациентом для того, чтобы досадить неугодному начальнику. Я же буквально каждый день выслушивал сентенции на тему: «Прислали нам непонятно кого». Когда все старые врачи свалили, я вздохнул с облегчением — ну уж теперь-то все будет в порядке. Однако, стало еще хуже. В декабре летальность дошла до тридцати двух процентов! Я неделями из отделения не вылезал, пытался понять, что происходит, но так ничего и не понял. Вроде бы все делается, как надо, а пациенты умирают. Грешили на больничную аптеку, но вторая комиссия трясла ее так, что заведующая чуть инфаркт не получила. Проверяли все, сверху донизу, образцы на исследование забирали, однако же ничего не нашли. С препаратами, которые мы получаем из аптеки, все в порядке. И у нас они хранятся так, как нужно. Должен сказать, что со старшей медсестрой мне крупно повезло. Четкая женщина, я рад, что она осталась в отделении. Но, тем не менее, сам практически ежедневно проверяю что как хранится. Я вообще все-все проверяю, как заведенный. У меня уже невроз сформировался — если выдается свободная минутка, я устраиваю какую-нибудь проверку. Зам по аир к нам заглядывает часто, раз в неделю бывают начмед[10] с главной медсестрой, про линейный контроль департамента я вообще не говорю — одно время приезжали чуть ли не каждый день, сейчас, правда, поутихли… Все ищут недочеты, но никто ничего найти не может. У нас все, как положено, как должно быть. Некоторые сотрудники на этой почве ударились в мистику — списывают все на проклятие моего предшественника. Говорят, что увольняясь он на весь корпус орал: «будьте вы прокляты!»…

— И проклял Демон побежденный… — вырвалось у Данилова.

— Вот-вот! — кивнул Денис Альбертович. — Я удивляюсь тому, какая каша в головах некоторых людей. Ну как можно в наше время верить в проклятия и сглазы? Особенно при наличии медицинского образования… Так верят же! Есть у нас доктор Гармашук, так он на дежурство приходит весь обвешанный амулетами. На шее какая-то молитва в мешочке и камешек заговоренный, в кармане четки, которые якобы должны отводить несчастье, на запястьях ниточки с узелками… Ниточки, правда, я запретил — как с ними в операционную? У нас ротация — месяц в операционной, два месяца в отделении. Так теперь свои ниточки на ногах носит. Но ничего не помогает. В феврале у Гармашука умер пациент с диабетом, которого привезли к нам в коматозном состоянии. Мы его с того света вытянули, полностью стабилизировали и уже готовили к переводу в отделение, но у него вдруг возникла желудочковая фибрилляция,[11] которую купировать не удалось. Вот ни с того, ни с сего! Лечили его правильно, стабилизировали, но в результате получили труп. Почему? Не знаю! Разумеется, все шишки валятся на меня — при Хобте, прежнем заведующем, летальность держалась в пределах семи с половиной процентов, а при мне, — Денис Альбертович ткнул себя в грудь оттопыренным большим пальцем, — поперла расти, как на дрожжах. Да, я понимаю, что заведующий отвечает за все происходящее в отделении. Но я не могу понять, что происходит. Иногда думаю — пусть меня снимут с заведования и выгонят к чертовой матери, только бы разобраться… Еще кофе?

— Не откажусь, — улыбнулся Данилов.

Пока Денис Альбертович был на кухне, Данилов попробовал разобраться в собственных впечатлениях и пришел к выводу, что в целом тот ему нравится. «Но это еще ничего не означает!», тут же заметил внутренний голос. Да, не означает. Преступники могут быть крайне обаятельными людьми. Даже маньяки обаятельные попадаются.



Когда Денис Альбертович вернулся, Данилов попросил рассказать историю снятия предыдущего заведующего.

— Я, собственно, сам с ним знаком не был и знаю все с чужих слов, но столько раз слышал об этом от разных людей, что вижу все, словно наяву. Мой предшественник и кое-кто из врачей отделения занимались вымогательством денег под предлогом стимулирования среднего и младшего персонала. Медсестры в этом, насколько я понимаю, не участвовали, все делалось на врачебном уровне, причем очень осторожно, намеками. Если родственники намеков не понимали или не хотели понимать, то их оставляли в покое. За наркоз или за вытягивание с того света деньги никогда не просили, только за уход. Но суммы, насколько мне известно, были крупными. В среднем брали по десять тысяч за сутки, а если пациент был на ИВЛ,[12] то не меньше пятнадцати…

— Неплохо, — присвистнул от удивления Данилов. — Даже если заплатят за троих пациентов, то уже получается внушительная сумма.

— Но при этом всех пациентов старались лечить качественно, — продолжал Денис Альбертович, — и уход за ними был адекватный…

— Естественно, — кивнул Данилов. — Лишние проблемы никому не нужны. Рыба лучше ловится в тихой воде.

— И вообще для любого вымогательства важно, чтобы у отделения была бы хорошая репутация, — добавил Денис Альбертович. — Могу предположить, что вымогательством занимались все врачи отделения, а не только те, на кого нажаловались. Один из старых врачей, между нами говоря — тот еще мерзавец, при увольнении прямо сказал мне, что он не привык жить на одну зарплату. Да и по тачкам было видно, что люди не бедствуют, отнюдь… Но какой смысл обсуждать это сейчас, когда из старых сотрудников остались только сестры и санитарки? Им на меня обижаться не за что. Они не видели никаких особых благ от моего предшественника, врачи с ними не делились. Старшая сестра как-то раз сказала, что со мной гораздо приятнее работать, чем с Михаилом Юрьевичем. Я, мол, не гноблю людей за каждую оплошность, как он.

— Ну сказать можно что угодно, — заметил Данилов.

— Ирина Константиновна подтвердила свои слова делом, — не без гордости сказал Денис Альбертович. — Ее сманивали в приемное отделение, обещали огромные премии и прочие плюшки, но она сказала, что полностью довольна своей нынешней работой и никуда переходить не собирается.

«Еще бы! — подумал Данилов. — У старшей медсестры приемного отделения жизнь такая, что никаких премий не захочешь. Плюшки хороши, когда ими не давишься…».

— Она помогала мне налаживать работу, — продолжал Денис Альбертович. — Пыталась удерживать увольняющихся медсестер, в момент особо острой нехватки персонала выходила на дежурства сама. В общем, человек она надежный и если бы держала камень за душой, то так стараться бы не стала. Ну а потом — как старшая сестра отделения может влиять на летальность? Она не назначает лечение и никак не взаимодействует с пациентами. Медсестру еще можно заподозрить в том, что она ввела пациенту не то, что назначил врач. Но вы сами увидите, какой контроль установился сейчас в нашем отделении. Пока сестра набирает лекарство в шприц, врач у нее в прямом смысле над душой стоит. Все флаконы перед постановкой проверяются… Ну и вообще у сестер нет возможности самовольничать. А сестры, в свою очередь, следят за врачами… Я иногда думаю — может эта нервозная обстановка во всем виновата? Черт его знает… Тут поневоле в мистику ударишься, благоприятные дни высчитывать начнешь.

— Благоприятные дни? — удивленно переспросил Данилов. — В каком смысле «благоприятные»?

— В самом прямом — для работы! Есть у нас доктор Дебихина, полная, между нами говоря, дура, которую я терплю только потому, что заменить некем, так вот она высчитывает свои благоприятные дни на следующий месяц и в другие дни работать категорически отказывается. Мало мне проблем с составлением графика, так еще я должен помнить, когда Марина Степановна согласна выходить, а когда нет!

— Вот вы сказали «дура, которую я терплю», — поймал собеседника за язык Данилов. — А может это она вам статистику портит? И вообще много ли кого вам приходится терпеть?

— Я представляю ход ваших мыслей, — улыбнулся Денис Альбертович. — Нет, не много кого, Дебихина у нас одна такая. Типичный, в общем-то, случай — медсестра выучилась на врача, а уровень мышления у нее так и остался сестринским. Чего стоит доктор Дебихина и что ей можно поручать, стало известно уже на первом ее дежурстве, так что теперь я использую ее исключительно в качестве ассистента при грамотном докторе и, вообще, стараюсь ставить ей дневные смены. Ничего, кроме, наблюдения за пациентами в зале, ей не поручается, в мало-мальски сложных случаях привлекается старший врач смены. Как результат — у Марины Степановны самая лучшая статистика среди врачей. Так что ничего она нам не портит, потому что мы не позволяем ей этого делать.

— А какая причина смерти лидирует среди условно-необъяснимых вы не выясняли?

— Да там все, что только может быть, — поморщился Денис Альбертович, — начиная с фибрилляции и заканчивая анафилактическим шоком. Завтра под маркой поиска нужного материала вы сможете посмотреть всю документацию. Но доминирующей причины у нас нет, это точно. Люди умирают от разных причин, в каждом случае действия персонала признаются правильными, сомнений в отношении препаратов, получаемых из аптеки у нас нет, но, тем не менее, летальность в четыре раза больше средней по Москве. Такая вот задачка с многими неизвестными. Вам еще хочется попробовать ее решить или уже нет?

— Если честно, то еще сильнее захотелось, — ответил Данилов. — Я люблю решать задачи и не люблю, когда умирают люди.

— Если вы ее решите, то с меня «поляна» в любом ресторане, — пообещал Денис Альбертович. — Хоть в «Фифти», хоть в «Принцессе Грёзе», хоть в «Эль Маримари».

— Да я местов-то таких не знаю, — ответил Данилов, подумав о том, что бы сделала с ним за слово «местов» покойная мама, преподававшая школьникам русский язык и литературу. — Я человек простой, негламурный. Был бы финик к кофейку — и ладно.

Денис Альбертович понял намек и ушел варить третью порцию бодрящего напитка. Оставшись в одиночестве, Данилов подумал о том, что если отбросить первую версию, которую после знакомства с Денисом Альбертовичем хотелось отбросить, то на ее место нечего будет поставить. Никаких других предположений в уме не возникало. С пациентом все в порядке, то есть — нет оснований ожидать летального исхода. Это раз. Персонал делает все правильно, это два. Препараты используются нормальные, которые правильно хранились в правильных местах, это три. Но при всем том летальность выше тридцати процентов. Вот о чем тут можно подумать? О влиянии какого-то нераспознанного внешнего фактора? Например, кто-то из врачей принес в ординаторскую сувенир или, скажем, кружку, сделанную из «фонящего» материала?.. Чушь! Во-первых, у облучения есть свои симптомы, а, во-вторых, от него бы в первую очередь страдали бы сотрудники, которые проводят в отделении по восемь-десять суток в месяц, а не пациенты, чье пребывание кратковременно. Какая-то новая инфекция, вызывающая парадоксальные реакции на препараты?.. Тоже чушь! В наше коронавирусное время, когда все ходят в масках да респираторах, когда все обрабатывается-стерилизуется в режиме нон-стоп, инфекции особо разгуляться не могут. Да и не ограничилась бы инфекция стенами одного реанимационного отделения, очень скоро пошла бы гулять по всей больнице, а затем и по всей Москве… Но в других отделениях, не говоря уже о других стационарах, летальность не возрастает. Непростая, однако, задачка.

«Шерлок Холмс решил бы ее в один момент! — проворчал внутренний голос. — Он не стал бы тратить время на обдумывание фантастических версий, а понаблюдал бы и сделал выводы».

— Будем наблюдать! — вслух пообещал Данилов.

— Это вы о чем? — спросил Денис Альбертович, принесший на подносе чашки со свежесваренным кофе.

— Да это я сам с собой беседую, — усмехнулся Данилов. — Так задачки легче решаются… Особенно те, которые со многими неизвестными.

Глава третья

Задачка со многими неизвестными

— Данилов, ну чего тебе спокойно не живется, неугомонный ты мой? Только-только вернулся с коронавирусного фронта и снова нашел себе приключение! Лучше бы действительно диссертацией бы занялся…

Реакция жены была ожидаемой. Ни на что иное Данилов и не надеялся. Ничего — выговорится и остынет.

— Так я и займусь, — пообещал он. — Раз уж представился такой случай. Я же не только расследование вести буду…

— Да ты только им и будешь заниматься! — махнула рукой Елена. — А то я тебя не знаю. До сих пор удивляюсь тому, как ты кандидатскую сподобился защитить!

— Однако же сподобился…

— Я так понимаю, что восьмое марта мы с Машкой празднуем без тебя!

— Я дежурю завтра, шестого марта, — напомнил Данилов. — А затем два дня отдыхаю. Седьмого, как положено, сделаю предпраздничную уборку и что-нибудь приготовлю, заодно повешу на кухне новый карниз. А восьмого марта мы предпримем что-нибудь развлекательное.

Новый карниз стоял в углу еще с докоронавирусных времен. Сначала Данилов не собирался вешать его до тех пор, пока жена не купит новые занавески — делать, так уж разом, потом, когда вопрос с занавесками был решен, до карниза все никак не доходили руки. Время от времени он с великим грохотом падал на пол. Дочь Маша всякий раз истошно визжала, а жена страдальчески вздыхала и поджимала губы. Но долг мужской чести требовал, чтобы перед женским праздником карниз переехал по месту постоянной прописки.

— Так я тебе и поверила! — усмехнулась Елена. — Ты притащишь с дежурства кучу документации и просидишь над ней все выходные. Или умотаешь восьмого с утра пораньше допрашивать свидетелей.

— Каких свидетелей?

— Не знаю! Каких-нибудь. Все сыщики по выходным мотаются по свидетелям, а их жены скучают дома. Но я не стану скучать. Мы с Машкой съездим в Коломну, давно уже собирались.

— Вместо того, чтобы говорить глупости, лучше бы сказала что-нибудь умное, — посоветовал Данилов. — Меня очень интересует твое мнение, как руководителя высокого ранга с большим стажем. Ситуацию я тебе обрисовал, насколько сам ее знаю. Какие будут предположения?

— Предположения? — хмыкнула Елена, мгновенно переключившись из скандального режима в рабочий. — Предположение может быть только одно — высокая летальность является следствием пофигизма. Как руководитель высокого ранга с большим стажем я точно знаю, что все проблемы происходят от пофигизма. Не знаю, как в других сферах, но в медицине все настолько четко регламентировано, что при соблюдении всех правил проблем быть не должно. Я твоего Дениса Робертовича не видела, но могу с уверенностью предположить, что заведующий из него как из лягушки прокурор! И решение у этой проблемы может быть только одно — полное обновление отделения! Разогнать всех, от заведующего до санитарок, и набрать новых сотрудников! Тогда все будет в порядке.

— Во-первых, он Альбертович, а не Робертович, — поправил Данилов, сильно не любивший, когда его называли Владимиром Алексеевичем, Василием Александровичем или, к примеру, Владиславом Андреевичем. — А, во-вторых, это в мире магии можно взмахнуть волшебной палочкой, сказать: «докторус натус» и перед тобой появятся тридцать три доктора во главе с дядькой Черномором в роли заведующего. Но в реальном мире, особенно в нынешней ситуации, ощущается выраженный дефицит медицинского персонала. В-третьих, как это «разогнать всех»? За что? Сначала надо предъявить обвинение, а после уже увольнять, иначе главного врача засудят до кондратия. И, вообще, далеко не всегда причины лежит на поверхности. Могу рассказать тебе один случай из скоропомощной практики. Еще до твоего прихода на шестьдесят вторую подстанцию работали у нас доктор Тюкавкин по прозвищу «Тюлень» и фельдшер Фахрутдинов. Оба опытные, знающие, Тюленя старшим врачом на восьмую подстанцию звали, но он не захотел с линии уходить. Однако, когда их ставили работать вместе, у них чуть ли не в каждое дежурство была смерть в присутствии,[13] а иногда и две. Если работают порознь, то все путем, а как вместе сойдутся, так кого-то обязательно потеряют. Вот просто проклятье какое-то, ничем другим объяснить это было невозможно. Со временем их перестали ставить вместе, от греха подальше. В чем было дело я догадался позже, когда Тюлень уже ушел на платную «скорую». Но прежде, чем я скажу свое мнение, хотелось бы услышать твое. Только варианты «выпивали вместе» или «ширялись на пару» можешь сразу отбросить. Мужики были правильные, на работе ничего себе не позволяли, да и вообще с бутылкой не дружили, не говоря уже о чем-то другом.

— Правильные, опытные, знающие, но как вместе сойдутся, так кого-то угробят, — повторила Елена условия задачи. — Хм! А какие у них были отношения друг с другом?

— Самые что ни на есть задушевные, — ответил Данилов. — Рыбачить вместе ездили, а это серьезный показатель, ведь рыбу можно ловить только в приятной дружественной компании. И вообще оба были спокойными неконфликтными мужиками. Фархутдинова ты тоже не застала, он незадолго до твоего появления переехал в Свиблово и перевелся на семнадцатую подстанцию.

— Не могу ничего предположить, — сказала Елена после минутного размышления. — Скорее всего — простое совпадение, раздутое до уровня проклятия.

— Один или два раза — совпадение, а двадцать или больше — уже система, — ответил Данилов. — Причем — никакого пофигизма там и в помине не было, мужикии выкладывались на вызовах по полной программе. Пациент умрет, а родственники потом благодарность пишут — какие замечательные врачи к нам приехали, как они старались нашего дедушку спасти!

— Один из них был скрытым маньяком? — предположила Елена. — Пускал новокаинамид по вене экспрессом[14] и все такое?

— Нет, — мотнул головой Данилов. — Еще будут предположения?

Елена молча развела руками, давая понять, что других версий у нее нет.

— Меня осенило, во время совместного дежурства с Фархутдиновым. Попался сложный отек легких у астматика с сердечной недостаточностью, я задумался ненадолго, а после вызова Фархутдинов мне по-свойски попенял на то, что я, дескать, торможу, когда дорога каждая секунда. И тут до меня дошло — они с Тюленем были торопыги-рекордсмены, два сапога пара. Когда вместе дежурили, то выделывались друг перед другом на скорость. Скорость важна, но иногда нужно притормозить и подумать, чтобы не наломать дров. Когда они работали порознь, то их «уравновешивали» напарники, потому все было в рамках обычного. Я Фархутдинову так и объяснил.

— А он что?

— А он надулся и сказал, что нечего валить с больной головы на здоровую. Мы же, в конце концов, скорая помощь, а не медленная. Короче говоря, не понял он меня.

— Интересная история! — сказала Елена. — Я сделаю из нее задачку на сообразительность и посмотрю, что скажут коллеги.

— Начинай с главного врача, — поддел Данилов, — и не забудь рассказать мне, что он ответит.

Елена была заместителем главного врача московской станции скорой помощи и директором юго-восточного регионального объединения[15] номер пять.

— Я на собрании всех разом озадачу, — улыбнулась Елена, — так удобнее и никому не обидно. Разумеется, без подробностей. Разве что скажу, что это случай из практики моего замечательного мужа, который в скором времени затмит своими подвигами Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро, комиссара Мегрэ и майора Пронина вместе взятых.

— Вообще-то моим идеалом всегда был Пал Палыч Знаменский, — ответил Данилов. — Он свой и понятный, практически — современник.

— У Пал Палыча были Томин и Зиночка, — возразила Елена. — А ты типичный волк-одиночка.

— Ну почему же… — укоризненно протянул Данилов. — Совсем не одиночка. У меня тоже есть Зиночка и условный Томин.

— Так-с! — сверкнула глазами жена. — С этого момента прошу поподробнее. Что за Зиночка? Почему я о ней ничего не знаю?

— Потому что я познакомился с ней только сегодня, — ответил Данилов успокаивающим тоном. — Это старшая сестра отделения анестезиологии и реанимации Ирина Константиновна. Очень милая женщина, сильно переживает по поводу происходящего, сочувствует Денису Альбертовичу…

— Она симпатичная? — деловито осведомилась Елена.

— С тобой не сравнишь, но в целом очень даже ничего.

У Ирины Константиновны были волшебные глаза — большие, миндалевидные, невероятного кобальтового оттенка, насыщенного и колдовского. Высокие скулы, точеный носик и крупный рот с сочными губами довершали впечатление. При таком лице высокий рост и хорошая фигура выглядели приложением, а не достоинствами. Если бы друг Полянский увидел Ирину Константиновну, то вполне мог бы потерять свою голову. Данилов голову не терял, но смотреть на красивую женщину всегда приятно. А если она еще и умна, да вдобавок хочет тебе помочь…

— Я лично считаю, что Денис Альбертович — идеальный заведующий, — сказала Ирина Константиновна, когда они остались в ординаторской одни (Данилов делал вид, что просматривает истории болезни, но на самом деле хотел пообщаться с народом после официального представления его в качестве нового совместителя). — Наш бывший заведующий Михаил Юрьевич был хорошим врачом, но как человек… — она скорчила гримасу, — оставлял желать лучшего. Он не любил и не уважал людей, рассматривал их только с точки зрения полезности. Чуть что не так — вылетишь вон вперед собственного визга. Когда у одной из девочек умерла двоюродная сестра в Челябинске, он не хотел отпускать ее на похороны. Подумаешь — какая-то дальняя родственница! А кто работать будет? Медсестра сказала, что полетит в Челябинск в любом случае. Хотите — увольняйте по статье за прогул, мне без разницы. Михаил Юрьевич сразу осекся и врубил задний ход — раз уж так, то конечно дам неделю за свой счет. Но это в нем не совесть заговорила, а прагматизм. Ясное дело, что проще отпустить медсестру на несколько дней, чем искать новую. Ничего личного, только голый расчет. С такими людьми работать можно, если к ним притрешься, но неприятно, — Ирина Константиновна брезгливо поморщилась. — А вот Денис Альбертович — совершенно другой. Если он может пойти навстречу, то пойдет без вопросов. Не знаю, как врачи, а сестры и санитарки от него в восторге. Среднему и младшему персоналу всегда больше достается от начальства, поэтому мы очень ценим хороших заведующих. А на Дениса Альбертовича просто не надышимся. Золотой человек!

— Я слышал, что у вас есть серьезные проблемы, — закинул удочку Данилов. — Летальность высокая и совершенно непонятно почему так…

— А что тут понимать? — Ирина Константиновна удивленно посмотрела на Данилова и пожала плечами. — Пришло много новых сотрудников, нужно время для того, чтобы они вошли в колею. Про коронавирус тоже забывать нельзя. Многие стационары перепрофилированы, туда кладут только с «короной», получается, что мы отдуваемся не только за себя, но и за соседей. Приоритеты сместились, теперь к нам поступают по «скорой» только очень тяжелые пациенты, всех, кто полегче, раскладывают по отделениям. В такой ситуации летальность непременно должна возрасти, или я ошибаюсь?

Вот он типичный пример сестринского мышления — вроде бы все логично, но на самом деле нет. Для госпитализации в реанимационное отделение существуют определенные показания, которые не могут быть пересмотрены в сторону ужесточения ни при каких обстоятельствах, потому что в обычном отделении реанимационному пациенту помочь не смогут. Вот в сторону ослабления сдвиги бывают довольно часто, особенно если в реанимации есть свободные койки. «Ой, что-то мне бабушка не нравится, подержите ее у себя сутки, а если все будет стабильно, переводите в отделение». «Ладно, пусть полежит, понаблюдаем». Известно же, что лучше и спокойнее перестраховаться, чем наоборот. Проклятый коронавирус, происхождение которого до сих пор покрыто мраком, оттянул на себя большое количество коек, в том числе и реанимационных. В реанимационные отделения теперь стали класть строго по показаниям, что и породило неверное представление о том, что кладут только самых тяжелых. Неправда, кладут, как и раньше всех, у кого есть показания, а вот тех, у кого показаний нет — не кладут. На «Ой, что-то мне бабушка не нравится…» теперь отвечают не «ладно, пусть полежит, понаблюдаем», а «наблюдайте, если ухудшится — заберем».

Со статистикой тоже не все так прямолинейно. Представление о тяжести состояния умершего пациента легко составляется по истории болезни. Если бы летальность выросла за счет тех, кому просто невозможно было помочь, то это установила бы первая комиссия. А, может, до комиссии дело бы и не дошло, департаменту могло хватить аналитического отчета, предоставленного больничной администрацией. Опять же надо смотреть на период. Случайности не растягиваются на несколько месяцев.

«Да все она прекрасно понимает, — подумал Данилов, глядя в глаза старшей медсестре. — Просто не хочет катить бочку на свое отделение и своего заведующего. Мало ли кем может оказаться этот хмырь с кафедры? Вдруг у него с департаментом прямая связь и все сказанное сразу же передастся туда? Вообще-то правильнее всего было бы совсем не затрагивать эту скользкую тему, чтобы не пришлось выставлять себя… хм… не очень умной. Но если сильно наболело, то поневоле затронешь…».

Доктор Дебихина, отрекомендованная Денисом Альбертовичем как «полная дура», оказалась абсолютной противоположностью Ирины Константиновны, как внешне, так и внутренне. Злобно сверкая глубоко посаженными глазками, она с ходу начала жаловаться Данилову на плохую атмосферу в отделении, тиранию заведующего, вредность врачей и нерадивость сестер.

— Зачем вам здесь работать? Шли бы в другую больницу, ведь на нашей свет клином не сошелся! Вы у нас не материал соберете, а сплошной негатив! Вы просто не представляете, куда вас занесло…

В обычной ситуации Данилов дальше слушать бы не стал и вообще свел бы общение с неприятной женщиной до минимального минимума, но сейчас пришлось делать круглые глаза, качать головой и подавать реплики, побуждавшие собеседницу к продолжению своего ядовитого монолога.

— Люди могут соврать, а цифры не врут! Возьмите статистику и посмотрите, сколько на каждом из этих умников висит покойников. А у меня, чтоб вы знали, пациенты умирают очень редко. Почему? Да потому что я в каждого вцепляюсь вот так! — Дебихина вытянула вперед руки и потрясла костлявыми кулаками. — Вцепляюсь и тяну! А эти, — она мотнула головой в сторону двери, ведущей из ординаторской в зал, — работают спустя рукава, как придется, но постоянно пытаются выставить меня дурой. Заведующий, вместо того, чтобы навести порядок, идет у них на поводу. Он мне однажды прямо на пятиминутке сказал: «Марина Степановна, вам нужно подучить теорию». Какую, спрашивается, теорию? Я эту теорию давно изучила на практике! У меня есть такой же диплом, как и у всех, а во вкладыше — ни одной тройки! Просто, если мне что-то непонятно, то я так и говорю, а не делаю умное лицо, как другие врачи. От умного лица толку не будет…

Данилова восхитило выражение «Я эту теорию давно изучила на практике!». Истинный перл, надо бы запомнить.

— Две комиссии у нас были по причине запредельной летальности, одна за другой, носом землю рыли и ничего не нашли! Спросите меня — почему?

— Почему же? — Данилов изобразил лицом великую заинтересованность.

— Да потому что никто ничего находить не собирался! — Дебихина торжествующе ухмыльнулась. — Только делали вид, что ищут — надо же как-то отреагировать на высокую летальность. А когда я говорю, что нужно работать на совесть, то мне тут же затыкают рот. Я здесь пария, представитель низшей касты. Мне даже сестры хамят, поскольку знают, что ничего им за это не будет.

— А кто входит в высшую касту? — поинтересовался Данилов.

— Фамилий я вам называть не стану, потому что я не сплетница, — с гордостью ответила Дебихина. — Да и вы пока еще ни с кем не знакомы. Но вы сами разберетесь. Обратите особое внимание на тех, кто после смены надолго застревает в кабинете заведующего…

Данилов понимающе улыбнулся и щелкнул указательным пальцем по шее.

— Хуже! — нахмурилась Дебихина. — Они переписывают истории болезни. Любимчикам заведующий после каждой смены говорит, что нужно исправить, вот так он о них заботится! Вы когда на дежурство выходите?

— Уже завтра.

— Вот и понаблюдайте, — Дебихина осклабилась, показав кривые, прокуренные до густой желтизны, зубы. — А может он и вас после смены к себе пригласит, вы же доцент!

Слово «доцент» прозвучало у нее как ругательное.

— Навряд ли пригласит, — усомнился Данилов, радуясь тому, что наконец-то в вываленной на него куче дерьма мелькнуло нечто, похожее на жемчужину. — Послезавтра же воскресенье или заведующий сам будет дежурить?

— Будет — не будет, а утром непременно заявится. Он любит все держать под контролем. Только толку от его контроля — ноль с хвостиком…

«Что это за посиделки после смены в кабинете заведующего? — думал Данилов, одновременно слушая Дебихину. — И ведь она не врет, люди обычно не врут о том, что легко проверить. Врачи на самом деле вносят изменения в истории болезни или занимаются чем-то другим? Однако, наш Денис Альбертович не настолько прост, как это могло бы показаться на первый взгляд…».

Больше ничего интересного в день знакомства с отделением Данилов не узнал. За время его двухчасового пребывания никого не привезли и никто не ухудшился, так что возможности оценить работу сотрудников не было. Явился зам по аир, но его визит был сугубо формальным — прошелся по отделению, пробыл несколько минут в кабинете заведующего и ушел. Наблюдая за обычным врачебным обходом или за выполнением медсестрами плановых назначений, полноценного впечатления о реанимационном отделении не составишь. Данилов заметил лишь то, что доктор Дебихина обходила пациентов не подряд, а выборочно — к одному подойдет, другого пропустит. Обычно дежурные врачи делят пациентов по «территориальному признаку» — эта часть отделения твоя, а вот эта — моя. «По головам», точнее — по диагнозам, пациентов делят только в том случае, если один врач по знаниям или опыту существенно превосходит другого. Например, если один из дежурных — клинический ординатор. Но Дебихиной на вид все сорок пять, хотя на «ягодку опять» она совершенно непохожа — сутулая, сухопарая с ранними морщинами на лице. Значит, она действительно полная дура.

Что же касается историй болезни, то они понравились не только доктору Данилову, но и доценту Данилову, который перед тем, как записать свой осмотр, трижды прокручивал черновик в уме. Положение обязывает, ведь записи сотрудника кафедры, тем более — доцента, должны быть идеальными, если не сказать «шедевральными». Все истории, которые просмотрел Данилов, были написаны на четыре с плюсом. Если огрехи и попадались, то несущественные, относящиеся к категории «прокурор из такого теста дела не испечет». С одной стороны, это хорошо, но если истории «причесываются» постфактум, после дежурства, под присмотром заведующего, то это уже не очень хорошо, а точнее — совсем нехорошо.

Глава четвертая

Первое дежурство в проклятом отделении

— Пистолет не забыл? — деловито поинтересовалась Елена, когда Данилов надел куртку. — Надеюсь, заряжен боевыми?

— С пистолетом в реанимацию нельзя, — в тон ей ответил Данилов. — Там же аппаратура кругом. Обойдусь ножом, если что.

Охотничий нож с рукоятью из оленьего рога Данилову подарил в позапрошлом году один журналист, считавший, что его отец выжил после обширного инфаркта только лишь благодаря консультациям доцента Данилова. На самом деле это было совсем не так, потому что деда лечили совместными усилиями, но переубедить журналиста не удалось. В день выписки отца тот разыскал Данилова, вручил ему узкий, длинный, увесистый сверток и попросил заплатить рубль, ибо острое по народным поверьям дарить нельзя — это к ссоре. Развернув в своем кабинете сверток, Данилов ахнул. Нож был настолько красив, что его так и хотелось повесить на стену, причем — отдельно от тисненых кожаных ножен. На ножнах был изображен олень на фоне сосен и горы, а рукоять ножа украшала искусная резьба в виде переплетающихся веточек с листиками. Если бы у Данилова дома висел на стене ковер, то не исключено, что подарок положил бы начало коллекции холодного оружия. Известно же, как обычно становятся коллекционерами — коготок увяз, всей птичке пропасть. Но дома вообще не было ковров, ни настенных, ни напольных, да и к коллекционированию Данилов не был расположен, так что ножу нашлось сугубо практическое применение — на работе Данилов нарезал им хлеб, колбасу, сыр и прочие, подлежащие нарезке продукты.

На дежурстве в девяносто пятой больнице можно было обойтись и обычной «раскладушкой», но Данилов решил взять с собой необычный нож, который непременно привлечет внимание окружающих и побудит их к вопросам. А любой вопрос может вылиться в познавательное общение… Вообще-то Данилов в новых коллективах поначалу присматривался к людям, а уж потом начинал общаться с теми, кто казался ему достойным общения, но сейчас пришлось свернуть «этот долбаный снобизм» (выражение доцента Саакова) трубочкой и засунуть куда поглубже. Данилов-Знаменский, так его со вчерашнего дня дразнила жена, жаждал общения и был готов общаться ночи напролет. Вдобавок Данилов придумал для себя образ человека, который на своей кафедре немного оторвался от реальной жизни и витает где-то там, в заоблачных эмпиреях. Умному на вопрос могут и не ответить, а недоумку непременно ответят, да еще и с подробнейшими разъяснениями. Так уж устроены люди — не могут упустить шанса продемонстрировать свое превосходство.

Проходя мимо сестринского поста, Данилов ограничился бы обычным приветствием «доброе утро», но Данилов-Знаменский повел себя иначе.

— Приветствую, красавицы! — гаркнул он вполголоса, ибо это все-таки реанимация, а не плац. — Как ночь прошла? По глазам вижу, что не очень гладко.

— Гладко мы дома спим! — ответила одна из медсестер, крупная, волоокая и круглолицая брюнетка.

— И сладко! — добавила другая, невысокая худенькая блондинка.

— Я ваш новый совместитель, зовут меня Владимиром Александровичем, а вы, если бейджики не перепутали, Инна и Оксана, верно?

Медсестры дружно кивнули.

— Приходите, как освободитесь, пить чай в ординаторскую, посмотрим друг на друга без масок, — пригласил Данилов.

— Не все врачи любят, когда сестры в ординаторской чаи гоняют, — заметила Инна.

— Лично я люблю, — Данилов улыбнулся так широко, что его улыбка определенно была заметна и через маску. — А кому не нравится, может отвернуться. Сословное неравенство в России отменили более ста лет назад, можно было бы уже и привыкнуть.

— Мы придем, — пообещала Оксана, игриво поводя бровями.

Возможно, она подумала, что Данилов холост, потому что обручального кольца он на дежурства не надевал.

На первое дежурство Данилов поставил себе две задачи. Прежде всего нужно было понять, насколько четко работают врачи и медсестры. Про себя Данилов назвал это «оценкой степени расслабленности». Если расслабленность высока, то в отделении нужно наводить порядок. Если расслабленность отсутствует, нужно искать другие причины. Денис Альбертович уверял, что у него все «окей-хоккей», но следовало убедиться в этом самому. Ни один из великих сыщиков, известных Данилову по литературным произведениям, никогда не шел на поводу у чужого мнения. Комиссии и вообще все сторонние проверки степень расслабленности оценить не могут, потому что в присутствии проверяющих сотрудники подтягиваются и начинают работать как следует, а затем снова расслабляются. Степень расслабленности можно оценить только изнутри, а доходить она может до невероятных пределов, вплоть до отключения звука мониторов в ночное время, чтобы тревожные сигналы не мешали бы спать сотрудникам. Вообще-то дежурная смена реанимационного отделения спать не имеет права, можно только отдыхать, но это правило нарушается повсеместно, потому что грань между отдыхом и сном очень тонка. Прилег человек на диван отдохнуть, прикрыл глаза — и заснул. Но отключать звук мониторов или вообще мониторы целиком для того, чтобы спалось спокойно — это уже преступление. И если вся дежурная смена любит спокойно поспать, то при круговой поруке такая ситуация будет тянуться годами. Пациенты никому ничего не расскажут, поскольку многие из них находятся «в отключке», а те, которые в сознании, не понимают, что именно делает персонал с мониторами. Если пациент начнет «ухудшаться» шумно, с хрипами, стонами или, даже, криками, то это могут услышать, а если опасное для жизни состояние шумами не сопровождается, что нередко бывает при нарушениях сердечного ритма или при остановке сердца, то пациента могут «проспать» — утром подойдут, а он уже остыл. Разумеется, в истории болезни правду не напишут, а распишут, как по нотам, своевременные реанимационные мероприятия, которые, к сожалению, успеха не имели. Патологоанатом, конечно же, может что-то заподозрить, но захочет ли он вникать в нюансы? В тех случаях, когда диагноз не вызывает сомнений, вскрытие тела проводится быстро, как говорится — «на автопилоте», по сокращенной программе. В истории болезни основным диагнозом указан инфаркт миокарда, а в сердце есть свежий очаг некроза?[16] Окей, готовьте следующего! А если вникнет и найдет какие-то несоответствия, то не факт еще, что захочет портить отношения с коллегами… К тому же тела многих умерших родственники забирают без вскрытия. Короче говоря, при благоприятных условиях расслабленность может длиться годами.

Незадолго до начала коронавирусной пандемии трясли-перетряхивали реанимационное отделение шестьдесят третьей больницы летальность которого много лет подряд колебалась в пределах от тринадцати до восемнадцати процентов. В медицинских кругах реанимация шестьдесят третьей больницы считалась слабой, но никто не думал, что она настолько расслабленная, чтобы дрыхнуть по ночам всем составом. Вскрылось же все случайно. Ночью пациент терапевтического отделения, находившегося этажом выше, выдал отек легких. Дежурный врач попросил медсестру вызвать реаниматолога. Медсестра подняла трубку телефонного аппарата, стоявшего на сестринском посту, но гудка не услышала. На проверку аппарата, стоявшего в ординаторской, медсестра терять время не стала — решила сбегать за реаниматологом, благо бежать было недалеко. Войдя в реанимационный зал, она не увидела на посту дежурной медсестры, но зато увидела страшное — прямую линию на ближайшем мониторе, свидетельствующую об отсутствии сердечных сокращений. Монитор при этом никаких тревожных сигналов не издавал. К счастью, с пациентом все было в порядке, просто во время сна от груди отклеились электроды. Дежурная медсестра реанимации нашлась в ординаторской, где она спала на одном диване с дежурным врачом. Из сестринской доносился чей-то громкий храп… Утром медсестра из терапевтического отделения рассказала об увиденном своей заведующей, которая находилась в натянутых отношениях с заведующим реанимацией и потому не только передала информацию главному врачу, но и организовала ее утечку на сторону — в департамент здравоохранения. А то мало ли что — вдруг главный врач захочет спустить дело на тормозах? Если бы не вышедший из строя телефон и не забывчивость медсестры, которая так торопилась в объятия своего любовника, что не заперла входную дверь, то расслабленность в отделении могла бы продолжаться и по сей день. Возможно, что при появлении нового совместителя, да еще и доцента кафедры, народ не станет расслабляться на всю катушку, но сведущий человек может поставить диагноз и по отдельным симптомам.

Вторая задача касалась контроля за медсестрами. Контроль контролем, но полностью врачу за медсестрой никогда не уследить… Опытная медсестра улучит момент для того, чтобы подменить одну ампулу другой или же набрать в шприц не ту дозу. Пуркуа бы и нет? Вдруг кто-то из сестер был сильно расположен к прежнему заведующему отделением или же получал какие-то барыши с врачебного вымогательства? Возможно все, кроме невозможного, и даже невозможное возможно при определенных обстоятельствах. И вообще, в такой неоднозначно-сложной ситуации нельзя ничего сбрасывать со счетов.

В начале смены дежурные врачи делят отделение.

— Я у вас «третий лишний» на правах стажера, — сказал Данилов, — так что давайте я возьму на себя дежурные обходы.

В реанимационных отделениях положено делать обходы каждые четыре часа. Записи в истории болезни вносятся согласно этому правилу, но на деле обходы могут совершаться раз в шесть часов или, даже, реже. Урежение обходов — один из главных признаков наличия расслабленности, так что предложение Данилова было «диагностическим». Однако никто из дежурных врачей не сказал ему, что у них принято совершать обходы реже.

— Разумеется — все действия я буду согласовывать с вами, — добавил Данилов. — Я же хоть и доцент, но в данный момент — стажер.

— Да что уж там согласовывать… — ответил старший врач смены по фамилии Бурлай. — Вы же не интерн.

После первого обхода, который проводится дежурными врачами совместно, поскольку как не пациентов дели, знать нужно всех, Данилов предложил коллегам почаевничать. Предложение было принято с удовольствием. Медсестры сказали, что присоединятся попозже. Совместное чаепитие в ординаторской тоже носило диагностический характер. Когда в отделении все спокойно, то можно и чаю-кофию выпить, но кто-то из дежурной смены всегда должен находиться в зале, на сестринском посту. Если в ординаторской соберутся все, значит бардак здесь тот еще.

Напарники Данилову попались общительные. Пока чай заваривался, Бурлай рассказал, что перешел сюда из Мытищинской ЦРБ,[17] а теперь жалеет, потому что попал, как кур во щи — того и гляди скоро всех разгонят из-за очень высокой летальности.

— Без работы не останетесь, — успокоил Данилов. — Наша специальность по нынешним временам крайне востребованная.

— Это так, — согласился Бурлай, — но здесь меня все более чем устраивает. Рядом с домом, заведующий — нормальный мужик, администрация не сволочная, в отделении свежий ремонт…

— А еще в нашей больнице работает одна очень симпатичная гинекологиня, — вставил другой напарник по фамилии Кошелев.

— Вот этот фактор никакого значения не имеет, — усмехнулся Бурлай. — Мы со Светланой встречаемся в нерабочее время.

— Но зато присутствие поблизости такого брутального амбала, как ты отпугивает всех потенциальных соперников, — возразил Кошелев. — А уйдешь, так сразу забудут и перестанут бояться.

Высокий и широкоплечий Бурлай действительно выглядел брутально. Квадратный подбородок, тяжелый взгляд из-под лохматых бровей, перебитый нос. Довершала впечатление бритая наголо голова. Кошелев был полной противоположностью своего напарника — худощавый, среднего роста, черты лица тонкие, элегантная эспаньолка. Он перешел в отделение из Центральной клинической больницы гражданской авиации. О причинах не рассказывал, но нетрудно было догадаться, что на прежнем месте работы произошла какая-то неприятная история поскольку авиационная клиника котировалась выше обычной городской больницы. Лезть с расспросами Данилов не стал — успеется.

Уловка снова не сработала. Сначала в ординаторскую заглянула Инна и спросила, может ли кто-то подменить их на посту. Кошелев молча вышел, спустя несколько секунд явились Инна с Оксаной. Обе медсестры оказались теми еще кокетками, причем Инна преимущественно заигрывала с Бурлаем, а Оксана — с Даниловым. Данилов даже подумал о том, чтобы пригласить после дежурства Оксану в сетевую кофейню, находившуюся вблизи от больницы, но сразу же отогнал эту мысль. Приглашение на чашку кофе явно будет расценено пылкой девушкой как начало романа, а поскольку сыщицкий энтузиазм Данилова не доходил до того, чтобы адюльтерничать, никакого романа не случится. А ложные авансы крепко расстраивают пылких девушек, да и пылких юношей тоже. Так что не стоит перегибать палку, лучше лишний раз попить с медсестрами чайку на дежурстве.

Чаепитие прервала скоропомощная бригада, доставившая шестидесятипятилетнюю женщину с отеком легких, который не удалось купировать на дому. Принимал пациентку Кошелев, но Бурлай тоже вышел в зал помогать. Врачи с медсестрами работали слаженно и сноровисто, быстро, но без суеты. Данилов заметил, что врачи действительно приглядываются к тому, что делают медсестры, но полный контроль в подобных ситуациях невозможен, потому что тяжелому пациенту тоже нужно уделять внимание. Короче говоря, над душой никто ни у кого не стоял, правда сестры набирали в шприцы все препараты прямо у койки, возле врачей. Ни одна ни разу не принесла наполненный шприц с сестринского поста. Однако «возле» не означает «на глазах». Врач смотрит то на пациента, то на монитор… Только Данилов, как «третий лишний», которому делать было нечего, внимательно следил за ампулами.

В больнице имелась отдельная наркотическая служба. Когда понадобилось ввести пациентке морфий, Бурлай по телефону вызвал медсестру, которая пришла в сопровождении охранника через несколько минут. Морфий она принесла в пластиковом контейнере, запертом на цифровой замок. Перед тем, как вскрыть ампулу, медсестра показала ее Кошелеву, давая возможность прочесть надпись и убедиться в целости ампулы. После того, как тот кивнул, медсестра вскрыла ампулу, набрала раствор в шприц, и сама ввела морфий пациентке. Затем она уселась на посту и занялась писаниной. Кошелев переглянулся с Бурлаем и присоединился к ней, чтобы оформить свою часть документации.

«А вот это я упустил, — подумал Данилов. — Мое стереотипное мышление упустило это новшество. И Денис Альбертович ничего не сказал о наркослужбе… Впрочем, правильно не сказал. Те, кто имеет дело с наркотиками, находятся в зоне особого внимания. Их всегда подозревают в каком-нибудь мухляже. Если бы пациенты умирали после ввода наркотиков, то выводы не заставили бы себя ждать…». Однако, Данилову была нужна полная и окончательная ясность, поэтому улучив момент, он сказал Бурлаю:

— Мне тут в голову одна мысль пришла, Федор Никитич, может и глупая совсем, но я уж ее озвучу. Вы не думали о том, что медсестры наркослужбы могут вместо наркотиков вводить другие препараты? Этим вполне можно было бы объяснить высокий уровень летальности в вашем отделении…

— Вы ошибаетесь, — уверенным тоном ответил Бурлай. — Во-первых, вы же видели, что она показывает ампулу, прежде, чем ввести препарат. Да, конечно, можно взять идентичную по форме ампулу и подделать маркировку, но тогда от препарата не будет ожидаемого эффекта, то есть сразу же станет ясно, что ввели что-то другое…

— Ну, можно решить, что доза мала, — возразил Данилов. — Возьмите, хотя бы, сегодняшнюю пациентку с отеком. Она же весит килограмм сто двадцать, не меньше. Кубик морфия запросто мог на нее не подействовать, даже с учетом того, что ввела «скорая». Умный человек не будет действовать наобум, а дождется подходящего случая…

— Нет! — тряхнул головой Бурлай. — Ваша версия не имеет ничего общего с реальностью. Во-первых, я не припоминаю случаев, позволяющих связать смерть с введением наркотика, а во-вторых, дело совершенно в другом.

— В чем же? — заинтересовался Данилов. — У вас есть какие-то предположения?

— Есть, — усмехнулся Бурлай. — Только не предположения, а точное знание. Это коронавирус проклятый во всем виноват!

— Коронавирус тут каким боком причастен? — удивился Данилов.

— А таким, что он ослабляет организм и вызывает различные осложнения. Диагностировать ковидную инфекцию толком не могут, я знаю много случаев, когда у одного и того же человека повторный тест давал противоположный результат, многие переносят инфекцию на ногах, незаметно для себя и окружающих, а эта микроскопическая пакость тайком делает свое черное дело… А мы потом руками разводим — ну почему же у нас такая летальность? А потому что «корона» создала предпосылки!

— Что-то у вас не сходится, — мягко заметил Данилов. — Тогда бы летальность выросла повсюду, а в других стационарах она вчетверо ниже.

Бурлай удивленно посмотрел на него.

— В других стационарах более творчески относятся к составлению отчетов, — пояснил он. — Рисуют не то, что есть, а то, что нужно. А наша администрация в эти игры не играет, чистоплюйничает. За что и страдает.

— Вряд ли такое возможно, — усомнился Данилов. — Подобные фокусы быстро раскрываются. Мне доводилось заведовать отделением, и я знаю, что…

— Если в департаменте видят те цифры, которые хочется видеть, то никто ничего проверять не станет! — перебил Бурлай уверенным тоном. — Подал красивый отчет, пусть и липовый — и работай себе спокойно. А у нас две комиссии одна за другой побывали… Мне, знаете ли, тоже доводилось замещать заведующего отделением, когда я работал в Мытищах и мне предыдущий главный врач открыто говорил, чтобы я писал отчеты в границах нормы. И я писал! И все писали! И сняли главного не за липовые отчеты, а за финансовые нарушения, проще говоря за то, что украл и не поделился с кем нужно.

Данилов мог бы аргументированно поспорить с Бурлаем. Да, какой-нибудь отдельный и не очень умный главный врач может позволить себе шалости со статистикой. Но подобный обман достаточно быстро раскроется и меры будут приняты суровые. Обманщика вышибут в рядовые врачи и больше никогда никакой руководящей работы ему не видать. Ну а версия с всемосковским заговором, которому покровительствует департамент — это уже для фантастического романа. Однако, спорить не было необходимости. Если Бурлаю нравится такое объяснение, то пусть он им тешится. То, что хотелось, Данилов выяснил — дежурных медсестер наркослужбы можно в расчет не принимать. Тем более, что если одна из них оказалась бы маньячкой, то смертность возросла бы по всей больнице, ведь наркотики назначают и в других отделениях.

— Дядя Федя снова сел на любимого конька, — сказал вошедший в ординаторскую Кошелев. — Орет так, что в зале все слышно. Я ему, да и другим тоже, уже устал объяснять, что нельзя все валить на коронавирус. Причина какая-то другая… Скорее всего, рост летальности вызван ухудшением экологической обстановки.

— Экологической обстановки? — переспросил Данилов. — А что? Вполне может быть. Здоровье напрямую связано с экологией…

— Вы на район, в котором живет бо̀льшая часть нашего контингента посмотрите! — Кошелев присел к столу, пододвинул к себе чистый лист бумаги и нарисовал на нем большой треугольник. Здесь, — он обвел кружочком одну из вершин треугольника, — находится телебашня. Здесь, — кружочек появился у другой вершины, — находится нефтемаслозавод. А вот здесь, — третья вершина тоже оказалась в кружочке, — находится производство красок и лаков…

«Врачебная работа приучает всегда докапываться до сути, — подумал Данилов. — Если не можешь понять, что с пациентом, значит ты плохой врач. Если объяснения нет, его нужно придумать. Каждый выбирает то, что ему больше нравится…».

При поступлении следующего пациента Данилов намеренно остался в ординаторской, где он вносил в истории болезни записи о только что сделанном обходе. Хотелось оценить, как люди станут действовать в его отсутствие, в своем свойском кругу. Опытному человеку уши могут полностью заменить глаза — доносившиеся из зала шумы и реплики позволяли Данилову судить о том, что там происходит. На этот раз пациента с астматическим статусом, переведенного из терапии, принимал Бурлай. Кошелев вышел для того, чтобы помочь переложить пациента на койку, да так и остался в зале, потому что пациент вел себя беспокойно и его приходилось удерживать. При всем желании, Данилов не нашел к чему бы ему придраться. Разумеется, по одной дежурной смене нельзя судить обо всем отделении, но обычно не бывает так, чтобы одна смена работала очень хорошо, а другая из рук вон плохо.

Ночью народ немного схитрил — с полуночи до трех часов в зале сидели Кошелев с Инной, а Бурлай с Оксаной спали — он в ординаторской, она в сестринской. Но как спали? При открытых настежь дверях прикорнули на диванчиках, не раздеваясь, готовые чуть что вскочить и начать действовать. С трех до семи спали Кошелев и Инна. Данилову, как «третьему лишнему» предложили спать в кабинете заведующего хоть всю ночь, но он спать не стал. Сначала раскладывал в голове по полочкам впечатления прошедшего дня, а затем читал «Черный обелиск» Ремарка, найденный на полке среди медицинской литературы. Время от времени откладывал книгу и размышлял. На исходе первого дежурства наиболее вероятными стали казаться две версии. Или кто-то мстит Денису Альбертовичу, стараясь добиться его увольнения таким чудовищным способом, или же в отделении орудует чокнутый маньяк. В первом случае следовало обратить внимание на медсестер, работавших при прежнем заведующем, а во втором — на тех, кто пришел в отделение в августе или сентябре прошлого года.

Данилов решил все же устроить посиделки в кофейне, но пригласить туда Инну с Оксаной вместе, якобы для того, чтобы попросить помочь ему с набором материала для диссертации. Так мол и так, дорогие девчонки, если вам попадется пациент такого возраста и с таким-то диагнозом, то будьте любезны, запишите для меня его данные и номер истории болезни, а то вдруг я его пропущу, я же далеко не каждый день в отделении бываю. Заодно можно будет и поболтать на разные темы… Совместное приглашение обеих медсестер и деловая просьба не дадут разгореться романтическим надеждам Оксаны. И капитал, то есть — нужную информацию, получится приобрести, и невинность соблюсти. Замечательная мысль!

Сделав утренний обход, последний за дежурство, Данилов спросил у Бурлая, верно ли он понял, что заведующий отделением приходит на работу и по выходным дням.

— Приходит, — подтвердил Бурлай, — часика три побудет и уйдет. Это еще после первой комиссии началось. Сначала он обходит отделение вместе с новой и старой сменой, а затем просматривает все записи, сделанные во время прошедшего дежурства. Если что-то не понравится, может попросить переписать.

— А что может не понравиться? — изобразил удивление Данилов.

— Например, небрежно написанный статус. Денис Альбертович не разрешает писать «состояние без динамики», он требует, чтобы непременно были указаны частота дыхательных движений, пульс, давление и цвет кожных покровов. Обоснование диагноза тоже должно быть подробным, а не просто «исходя из жалоб, анамнеза и данных обследования…». Нет уж, будь любезен — напиши, как положено. Но к вашим статусам вопросов не будет, они написаны идеально…

— А я слышал, — хитро прищурился Данилов, — будто Денис Альбертович разрешает делать исправления в историях болезни не всем, а только своим… хм… фаворитам…

— Это вам Дебилкина напела! — хохотнул Бурлай. — Во-первых, не «разрешает», а «требует», а, во-вторых, ее Денис Альбертович не трогает, чтобы не воняла. Она все равно ничего исправлять не станет, а устроит истерику, будет орать, что к ней придираются понапрасну. Так что за нее исправления приходится делать напарнику. Марина Степановна — не человек, а геморрой ходячий. Ваше счастье, что вам с ней дежурить не придется.

— Почему?

— В пару с совместителем Денис Альбертович ее никогда не поставит. Только с кем-то из основного состава, у кого нервы покрепче. Я, например, могу ее выносить, а вот Алексей Алексеевич — нет. Она его однажды довела до того, что он около часа работать не мог — руки тряслись как при Паркинсоне…[18]

Медсестры охотно откликнулись на приглашение Данилова и даже согласились подождать, пока он пообщается с заведующим отделением. На немой вопрос, читавшийся во взгляде Дениса Альбертовича Данилов ответил едва заметным отрицательным движением головы. Истории Денис Альбертович просматривал бегло, видимо Бурлай с Кошелевым были у него на хорошем счету. На выходе Данилов замешкался и когда остался с Денисом Альбертовичем наедине, попросил список тех пациентов, чья смерть стала неожиданностью для врачей. С указанием даты смерти, основного диагноза и номера истории болезни. Заодно попросил и графики дежурств, начиная с октября прошлого года. Денис Альбертович пообещал составить список «прямо сейчас» и прислать вместе с графиками по электронной почте. Следующий раз Данилову предстояло дежурить через неделю, но он предупредил, что заглянет в отделение днем во вторник, девятого марта, вроде бы для того, чтобы сделать копии нужных историй болезни. Метод Данилова был простым — наблюдать и думать, думать и наблюдать.

На кофе Данилов потратился не напрасно — у него появились первые подозреваемые. Когда он словно бы мимоходом заметил, что его шеф — заведующий кафедрой очень высокого мнения о Денисе Альбертовиче, Инна, работавшая в отделении уже пятый год, сказала, что Денис Альбертович «вообще замечательный» и что его не любят только некоторые идиотки. Оксана, пришедшая в отделение в декабре, согласно кивнула — так оно и есть.

— Вы, наверное, имеете в виду доктора Дебихину? — предположил Данилов.

— Не только, — усмехнулась Инна. — Дебихина — это клинический случай неадеквата, она плохо относится ко всем, без разбору. Работала бы при Хобте, так и его бы не любила. Но есть у нас две лисички-сестрички — Верка и Надька Нечухаевы, так вот они Хобту просто боготворили, а Дениса Альбертовича ненавидят. Все им не так…

— Надьку вы видели, — вставила Оксана, — она нас сменяла. Рыжие кудряшки и нос, как у Буратино.

— Сестрички — старые девы, — продолжала Инна. — Они живут вместе с престарелой мамашей, которая один день умирает от кишечной непроходимости, а другой день от стенокардии, но все никак не умрет. Одну ее надолго оставлять нельзя, потому что она в глубоком маразме, так что Верке с Надькой приходится работать в разные смены. То ли им что-то перепадало от Хобты, то ли они были в него влюблены, но перед ним они просто стелились и трепетали. А про Дениса Альбертовича постоянно гадости говорят и ждут не дождутся, когда его совсем снимут из-за плохих показателей. Хотя он им ничего плохого не сделал, только хорошее.

— Такие вот они сучки! — подвела итог Оксана.

«Если две сестры работают поочередно на одну ставку, то они проводят в отделении четырнадцать суток в месяц, — подумал Данилов, — а если на полторы — то все двадцать. Уйма времени! Много можно успеть сделать».

К лисичкам-сестричкам определенно следовало присмотреться. Да и к доктору Дебихиной тоже, несмотря ни на что.

Глава пятая

Шебутной Одиссей

В Коломну решили ехать на электричке. Данилов уселся в углу у окна, дождался наступления десяти часов и начал обзвон старых знакомых. У того, кто успел поработать и там, и здесь, и еще где-то в любом месте всегда найдется нужный человек, а то и несколько. Начав с поздравлений (все старые знакомые оказались женщинами), Данилов спрашивал про жизнь, вспоминал что-то из общего прошлого, вкратце рассказывал о себе, интересовался нет ли у собеседницы приличного кандидата в женихи, а то дочь можно сказать, на выданье (одиннадцатилетняя Мария Владимировна корчила при этом свирепые гримасы и показывала заботливому отцу кулак), а затем переходил к сбору нужной информации.

— У вас до недавних пор работал в реанимации доктор Бурлай, Федор Никитич. Помнишь такого? Меня главный врач одной дружественной больницы попросил навести о нем справки… Хочет взять его к себе заведующим. Только это строго между нами, потому что еще ничего не решено. Зачем человека напрасно обнадеживать?..

В двух разговорах из пяти Данилов интересовался доктором Кошелевым. Выслушав характеристику «кандидата на заведование», Данилов интересовался отделением, в котором раньше работал кандидат. Место работы оказывает влияние на человека. В хорошем отделении средненький врач может подтянуться до уровня крепкого профессионала, а в плохом и профессионал деградирует. Мимоходом звучал вопрос о летальности, которая всякий раз оказывалась в пределах допустимого. Помимо прочего, Данилов узнал, что Кошелев ушел из авиационной клиники после скандала с начмедом. Врач из отделения эндокринологии, у которого в реанимации лежал двоюродный брат, попросил Кошелева провести к нему жену. Кошелев согласился, в таких вещах коллегам обычно не отказывают. Посетительница была одета должным образом — халат, шапочка, маска, на ногах сменная обувь плюс бахилы и собиралась пробыть у постели мужа не более пяти минут, но буквально следом за ней в отделении появился начмед, который выгнал посетительницу из зала и пообещал Кошелеву, как старшему врачу смены выговор и лишение премий на полгода. Кошелев возмутился, потому что наказание совершенно не соответствовало проступку, наговорил начмеду дерзостей и приложил к объяснительной заявление об увольнении по собственному желанию.

— Алексей по знанию и опыту годится на заведование, — сказала старая знакомая, — но по характеру не очень.

— Да я на его месте тоже бы разозлился, — ответил Данилов. — Одно дело, когда по реанимации толпы родственников в уличной одежде разгуливают и совсем другое — родственницу коллеги в халате ненадолго пустить. И за это — выговор с депремированием? Несправедливо!

У одной из старых знакомых Данилов получил сведения об Оксане, которую якобы хотели сделать старшей сестрой. Версию с маньяком, насколько бы неправдоподобной она не выглядела, сбрасывать со счетов нельзя. А за маньяком, по логике вещей, должен был тянуться какой-то след — или не совсем адекватное поведение, или высокая летальность на прежнем месте работы, или еще что-то примечательное… Данилов пожалел, что не узнал, где прежде работала доктор Дебихина и уже хотел позвонить Денису Альбертовичу, но передумал. Не горит. Точнее, может, и горит, но сначала нужно придумать повод для расспросов, ведь Дебихину никто повышать не захочет. Романтический интерес к ней проявить? Вообще-то можно, если только на словах, в рамках предлога для сбора информации, но не на глазах у жены и дочери.

— У меня такое впечатление, будто сегодня не восьмое марта, а второе февраля! — с заметным раздражением сказала Елена, когда Данилов убрал мобилу в карман куртки.

— А что у нас было второго февраля? — Данилов напряг память, но так ничего и не вспомнил.

— День сурка! И не у нас, а в Америке. Но очень в тему, если ты, конечно, смотрел этот фильм. Пейзаж за окном меняется, а слышу я одно и то же… Главный врач одной дружественной больницы… Строго между нами… Живи ещё хоть четверть века, все будет так. Исхода нет!

— Маша, — елейным голосом сказал Данилов, — смотри, какая у нас разносторонне развитая мама. Она настолько хорошо знает и поэзию, и классику кинематографа, что к любому случаю сразу же находит подходящий пример. Гордись и старайся соответствовать! Мне, Маша, в свое время несказанно повезло. Я встретил совершенную женщину, обладающую тремя исключительными достоинствами — умом, красотой и добротой…

— Нет, кажется сегодня в самом деле восьмое марта, — улыбнулась Елена. — Продолжай, я обожаю, когда меня хвалят.

— А я читала, что в Китае нельзя называть женщину «доброй»! — сказала Мария Владимировна. — Это означает, что ее больше похвалить не за что. Китайцы очень вежливые, они даже плохое высказывают в красивой форме…

Данилов почувствовал, как по затылку начинает разливаться тупая боль, которая в последние годы появлялась очень редко — кое-что с возрастом проходит, и это не может не радовать. Интересно, однако, устроена человеческая психика. Стоило только дочери упомянуть про Китай, как из глубин памяти всплыл давний случай и проявился не в виде воспоминания, а в виде последствия — головные боли появились после того, как Данилова на вызове ударил по голове обрезком водопроводной трубы неадекватный китаец.

— Да, китайцы очень вежливые, — повторил Данилов, — вкладывая в эти слова особый смысл, понятный только ему. Но мы, к счастью, не в Китае и можем плохое высказывать в плохой форме, а хорошее — в хорошей. Деликатность уместна до определенных пределов.

— Маша! Папа шутит! — сказала Елена, бросая на Данилова укоризненный взгляд. — Деликатность уместна всегда! Никогда не стоит опускаться до ругани и, тем более, до драк. В крайнем случае можно просто проигнорировать…

— Папа не шутит, — возразил Данилов. — Знаешь, Маша, если бы твои родители всегда и в любой ситуации проявляли деликатность, то тебя бы на свете не было.

— Что ты несешь?! — возмутилась Елена. — При чем тут ребенок?

— Если ты не будешь меня перебивать, то я расскажу, — Данилов улыбнулся и подмигнул Маше. — Дети должны знать семейную историю.

— Обожаю семейные истории! — Машины глаза восторженно загорелись. — Мама, не перебивай!

— Первую часть истории ты уже знаешь, — сказал Данилов. — У нас с твоей мамой, Маша, не все складывалось гладко. В молодости жизнь развела нас в разные стороны, а потом свела, но могла бы снова развести и, скорее всего, навсегда, если бы я не дал бы по морде одному нехорошему человеку…

— Знаю, знаю! — закивала Маша. — Он на маму кляузу написать хотел.

— Да, именно так. Слушай, что было дальше. Это случилось на подстанции, я там работал на линии, а мама была заведующей. Мы еще не были женаты. Мама сказала, что уволит меня за такой поступок. Я, конечно, расстроился, после дежурства пришел домой и лег спать. И вдруг меня будит моя мама — проснись, тебе звонят с работы! Я беру трубку и слышу очень деликатные слова: «Идиот! Скотина! Сволочь!». Угадай с трех раз, кто это звонил.

— Мама! — воскликнула Маша.

— Нашел, что вспомнить! — Елена страдальчески закатила глаза и покачала головой.

— А потом она послала меня по такому адресу, которого воспитанные люди вообще знать не должны и отсоединилась, — продолжал Данилов. — И в этот момент я понял, что мама меня все-таки любит. Ну а я-то давно ее любил. Так вот все у нас и началось… По новой. А если бы я не дал коллеге по морде, а мама не отреагировала бы на это столь эмоционально, то я бы так и не понял, как мама ко мне относится. Делай выводы.

— Нормальные люди, Маша, говорят о своих чувствах, задают вопросы и получают ответы, — назидательным тоном сказала Елена. — А… хм… не очень умные люди устраивают побоища, ломают мебель и…

— И всяко-разно обзывают тех, кто их любит, — закончил Данилов.

Елена молча показала ему кулак.

В Москве было облачно, а в Коломне светило солнышко и даже грело, что было вдвойне приятнее.

— Планируются ли встречи с информаторами? — осведомилась Елена, едва ступив на перрон.

— Нет, я здесь инкогнито, — шепотом ответил Данилов, опасливо озираясь по сторонам. — Никаких контактов!

— Замечательно! — жена подхватила его под руку. — Тогда пошли нагуливать аппетит перед праздничным обедом!

С праздничным обедом вышел небольшой облом. Изначально Данилов собирался отметить праздник в каком-нибудь заведении, придерживающемся старинных русских традиций. Ему хотелось солянки, настоящей, а не такой, как везде, или наваристой ухи, а также чего-нибудь мясного, томленого в горшочке, а Елена с Машей предвкушали самолепные пельмени и вареники, пирожки-расстегайчики и блины с вареньем. Как сказала Елена, «в праздник хочется праздновать, а не высчитывать калории». Но после посещения музейной коммунальной квартиры Мария Владимировна сказала, что она дико устала и дико хочет есть. Пришлось зайти в первое подвернувшееся заведение, которое оказалось рестораном в чешско-немецком стиле — с колбасками, блюдами из свинины, и довольно неплохим выбором пива.

— Данилов, а ведь мы правильно зашли, — сказала Елена, оглядывая зал. — Этот праздник появился в Германии по инициативе Клары Цеткин и отмечали его вот в таких пивнушках. Весь этот гламур с шампанским, хрусталем и эклерами возник гораздо позже. Пора прикоснуться к истокам, тем более что вон на том столе я вижу пельмени…

Прикоснулись качественно, совершенно не думая о калориях. Впрочем, Данилова и Марию Владимировну калории совершенно не волновали, их подсчетом озадачивалась только Елена. На выходе дочь сказала, что она, пожалуй, согласилась бы жить в «такой огромной и ужасной коммунальной квартире», при условии, что рядом есть места, в которых вкусно кормят. Родители дружно рассмеялись, а затем объяснили дочери, что в те времена, когда музейная коммуналка была жилой, огромной и ужасной, вокруг не было такого количества заведений общепита. И такого качества, к слову будь сказано, тоже.

В электричке утомленная Мария Владимировна сразу же заснула.

— Я правильно поняла, что ты кого-то подозреваешь? — спросила Елена. — Все же виной всему не бардак, а чья-то злая воля.

— Да, — ответил Данилов. — Окончательные выводы пока еще делать рано, но то, что я видел в день знакомства и во время дежурства свидетельствует о том, что порядок в отделении поддерживается на должном уровне. Даже если допустить, что меня намеренно поставили дежурить с лучшими сотрудниками, которые могли знать о моей истинной роли…

— От кого? — брови Елены удивленно взметнулись вверх. — Вряд ли твой шеф или заведующий отделением стали бы трепаться об этом. Или, может, ты думаешь, что это я проболталась?..

— По одной из версий проболтаться может заведующий отделением, — Данилов сделал многозначительную паузу. — Да, именно он. Сначала я подумал, что причина может крыться в плохой постановке работы и некомпетентности сотрудников. Заведующий это понимает, но он покрывает своих неумех, хочет выиграть время и хочет отвести от себя подозрения — вот, я даже у очень уважаемой в медицинских кругах кафедры помощи попросил, но и они не смогли понять, в чем тут дело. Не очень умный, но довольно хитрый человек вполне может придерживаться такой тактики. Однако, все совсем не так. Денис Альбертович умен и если он что и «покрывает», условно говоря, так это требует после дежурства исправлять записи в истории болезни, которые ему не нравятся. Но, как мне сказали, исправления вносятся не ради искажения общей картины, а ради ее уточнения. Он требует четко обосновывать диагнозы и подробно писать статусы…

— Помнишь ассистента Батыршина с кафедры фтизиатрии? — спросила Елена. — Который писал статусы из трех букв?

— Разве такое забудешь? — хмыкнул Данилов.

Ассистент Батыршин был человеком весьма своеобразным, если не сказать — странным. Среди преподавателей встречались разные люди, одни добросовестно относились к работе, другие — не очень, но такой пофигист как Батыршин был один на весь Московский медицинский университет (бывший Второй мед), а, возможно, что и один на всю Москву. Осмотры пациентов он записывал аббревиатурой «СБД» — состояние без динамики, никогда не делал перекличек, а если студент не мог ответить на вопрос, то отвечал на него сам без какого-либо ущерба для оценки. Если бы в университете существовала номинация «Преподаватель года» и победитель определялся бы честным тайным голосованием среди студентов, то Батыршин побеждал бы в ней ежегодно.

— Впрочем, для окончательных выводов в пользу Дениса Альбертовича мне надо еще понаблюдать за обстановкой, — продолжал Данилов. — А кроме того, сегодня утром у меня появилась новая версия, фантастическая до идиотизма, но, тем не менее, вполне жизнеспособная.

— Какая? — заинтересованно спросила Елена. — Расскажи! Ехать еще долго.

— Не расскажу! — отрезал Данилов. — Ты будешь смеяться и скажешь, что я веду себя, как мальчишка, чего доброго, еще и ребенка разбудишь. К тому же, ни один уважающий себя сыщик, никогда не спешит делиться своими предположениями. Сначала все нужно проверить, а потом уже делиться. Кстати, с проверкой этой версии ты можешь мне помочь. Если, конечно, захочешь.

— Скажи сначала в чем будет заключаться моя помощь, — потребовала Елена. — Если мне придется изображать из себя пациентку реанимационного отделения, то я не согласна. Так и знай!

— Мне понадобится всего лишь немного информации со «скорой», — Данилов мягко улыбнулся. — Ты, как заместитель главного врача, получишь ее без проблем. Пробираться ночью в кабинет главного врача и открывать скрепкой его сейф тебе не придется.

— Ну если так, то можешь на меня рассчитывать, — пообещала Елена. — А что за информация?

— Скажу в свое время, я пока и сам точно не знаю, — ушел от ответа Данилов.

— Ты еще Никиту привлеки, как практикующего психолога, и у нас будет семейный подряд, — поддела Елена.

— И его привлеку, — пообещал Данилов. — Только не как психолога, а как продвинутого интернет-пользователя.

— Я надеюсь, что ему не придется ничего взламывать?! — забеспокоилась Елена. — Сейчас за это прилетает сразу и очень жестко. У заведующей пятнадцатой подстанцией Гаврильской сын шутки ради взломал почтовые ящики своих однокурсниц. Отделался штрафом в двести тысяч, и это еще хорошо. Если бы попробовал кого-то шантажировать, то мог бы сесть на семь лет! Смотри, Данилов, чтоб никакого криминала!

— Я что — идиот? — обиженно спросил Данилов. — Ты еще предупреди, чтобы я не поручал Никите уводить деньги с чужих счетов. Возможно, я попрошу его побродить по всяким потаенным сетевым закоулкам и посмотреть, какая информация там вывешивается. Но однозначно без взлома и прочей уголовщины.

— Что за закоулки? — в голосе Елены продолжало звучать беспокойство. — Ты имеешь в виду глубокий интернет?

— Глубокий, темный, всякий потаенный, — в рифму ответил Данилов.

— Думаешь, что заведующий вместе со старшей сестрой подменяют ампулы с наркотиками и сбывают из налево? — предположила Елена. — А что — вполне возможно. Если наркотики подменять физраствором, то летальность неминуемо должна возрасти.

— В больнице работает наркослужба, — ответил Данилов. — Наркотики вводят особые медсестры. При таких порядках заведующий ничего украсть не сможет. Да и вообще махинациями с наркотой занимаются только полные идиоты. Брать взятки гораздо выгоднее, гораздо спокойнее и гораздо безопаснее. Нет, я подозреваю, что у Дениса Альбертовича может быть другой бизнес… Но давай пока замнем эту тему. Что нам больше поговорить не о чем?

— Последний вопрос — и замнем! — Елена испытующе посмотрела на Данилова. — Что ты будешь делать, если найдешь виновного? И как ты вообще собираешься вести поиски? У тебя же нет никаких розыскных ресурсов и прав задерживать и допрашивать у тебя тоже нет.

— Ты сказала «последний», а задала два вопроса, — отметил Данилов. — На какой мне отвечать?

— На оба! — категоричным тоном потребовала Елена. — И без увиливаний! Иначе я не успокоюсь.

— Начнем с того, что правом на задержание преступника обладает любой гражданин. Но я этим заниматься не собираюсь! — Данилов предостерегающе выставил перед собой обе ладони. — Как только у меня появятся веские подозрения в чей-то адрес, я сразу же сообщу об этом куда следует, а заодно и моему новому шефу. Дело в том, чтобы разобраться в ситуации, потому что в настоящий момент в органы обращаться бесполезно. С чем обращаться? С высокой летальностью? Там скажут: «нужно лучше работать!» и будут абсолютно правы. Что же касается самих поисков, то мне нужно найти жестокого мстителя или безбашенного маньяка. Есть еще сегодняшняя версия, но… В общем, маньяка я надеюсь вычислить посредством анализа анамнезов сотрудников плюс мои наблюдения. А мстителям буду устраивать провокации. Начну разговор по душам и предложу помочь в свержении заведующего отделением… Человек, который искренне ненавидит Дениса Альбертовича непременно должен ухватиться за такую возможность.

— А тебе это зачем? — поинтересовалась Елена.

— А у меня на кафедре неприятности, — Данилов широко улыбнулся, давая понять, что на самом деле никаких неприятностей у него нет. — Новый заведующий кафедрой ненавидит меня и собирается сократить мою доцентскую ставку. А ведь так вот, с наскоку, доцентом никуда не устроишься, на эти места очередь обычно стоит. Вот я и решил податься пока в заведующие отделением и устроился дежурантом не для того, чтобы докторскую писать, которая у меня на самом деле в зачаточном состоянии…

Елена горько усмехнулась — да уж.

— …а для того, чтобы убрать Дениса Альбертовича и занять его место. Вот такой я гад и мерзавец! — Данилов скорчил противную рожу. — А два гада, имеющие общую цель, то есть — общего противника, непременно найдут общий язык. Как ты считаешь? Непричастный человек пошлет меня подальше и, скорее всего, расскажет Денису Альбертовичу о том, какую змею он пригрел на груди. А мститель-убийца с удовольствием ухватится за предложение о сотрудничестве. Ему же тоже нелегко, он так старался, столько народа угробил, а заведующий отделением все сидит на своем месте, хоть и с приставкой «и.о.».

— У меня это в голове не укладывается, — вздохнула Елена. — В маньяка я могу поверить, потому что маньяки чокнутые. Они думают не так, как нормальные люди, у них свои ценности, свои понятия о дозволенном и недозволенном, и этика тоже своя. Но чтобы здоровый на голову медик, хоть врач, хоть медсестра, пытался свалить неугодного заведующего таким ужасным способом? Уму непостижимо! Мне все-таки кажется, Вова, что о мстителях можно не думать. Они бы скорее кляузы в департамент и министерство писали…

— Не скажи, — покачал головой Данилов. — Кляузы должны быть обоснованными, иначе выстрел получится холостым. А поток кляуз может вызвать парадоксальную реакцию — департамент перестанет обращать внимания на сигналы по данному адресу. И если даже кто-то напишет о реальном нарушении, то в ответ получит шаблонную бюрократическую отписку. Вспомни позапрошлогодний случай с двадцатой подстанцией…

Весной 2019 года столичный департамент здравоохранения стал получать ежедневно по нескольку жалоб на бригады с двадцатой подстанции. Разные люди, разными почерками и разными стилями писали о грубости, вымогательстве и нечутком отношении к пациентам. Имена и адреса в жалобах стояли реальные, точно так же реальными были фамилии сотрудников подстанции и даты, в которые эти сотрудники приезжали на вызов к жалобщикам. Только вот сотрудники в один голос отрицали факт конфликта на вызове, а жалобщики говорили, что никаких жалоб в департамент они не писали. Елена, в чье региональное объединение входила двадцатая подстанция, сказала Данилову, что на все спущенные сверху жалобы, касающиеся «двадцатки», она, не читая, отвечает, что факты не подтвердились. «А если среди сотни ложных жалоб будет одна настоящая?», спросил Данилов. «Если вопрос серьезный, то напишут повторно, — ответила Елена. — А повторные я читаю. Невозможно проверять по десять или больше жалоб в день». Спустя некоторое время на торте появилась вишенка — «группа ветеранов», так, во всяком случае, было подписано письмо, сообщила в департамент о том, что заведующая двадцатой подстанцией Курчак ездит по квартирам жалобщиков и требует, чтобы они отказались от своих претензий и на все вопросы отвечали бы, что никаких жалоб на «скорую» они не писали. Иначе потом не обижайтесь — мы всех жалобщиков помним, а с другой подстанции к вам не приедут. Так что делайте выводы.

Эта жалоба повлекла за собой департаментскую проверку. В течение недели проверяющие встречались с «жалобщиками», заверяли их в том, что никаких отрицательных последствий не будет, и просили рассказать правду — и приезжала ли с угрозами Курчак? Факты не подтвердились. На всякий случай сделали «рокировку» — заведующую поменяли местами с заведующей шестидесятой подстанцией, а старшего врача — с коллегой с сорок второй подстанции. После этого жалобы прекратились. Организатора этой кампании установить так и не удалось, но многие подозревали, что это старший врач старался таким образом убрать заведующую, чтобы занять ее место.

— Не знаю, не знаю… — Елена покачала головой. — Некоторые, конечно, уверены, что цель оправдывает средства…

— «Многие», а не «некоторые»! — перебил Данилов. — Меня лично не раз пытались подставить с использованием самых грязных средств. К тому же не стоит забывать о профессиональной деформации. Разве тебе не встречались медики, которые очень просто относятся к летальным исходам? Умер — и ладно, все мы когда-нибудь помрем. Ну а если смерть пациента перестает восприниматься в качестве чрезвычайного происшествия, то почему бы не помочь кому-то отправиться на тот свет во имя некоей личной и значительной цели? А остатки совести, если таковые присутствуют, можно успокаивать соображением «он все равно не жилец» или «избавляя его от страданий я делаю благое дело» … Так что мстителей нельзя сбрасывать со счетов. Если хочешь знать, то я в качестве мстителей рассматриваю не только старых сотрудников отделения, но и одну докторшу из новых.

— А новой сотруднице за что мстить заведующему? — удивилась Елена.

— Она дура, — поморщился Данилов. — Полная и окончательная, из категории «дубовое полено» … Однако — с претензиями. Уверена, что она работает хорошо, а заведующий и коллеги над ней измываются из вредности. Настрой у нее, надо сказать, довольно агрессивный. Гордится тем, что у нее пациенты умирают реже, чем у других. Но это закономерно, ведь ей ничего серьезного не доверяют.

— Обида — жуткое дело, — вставила Елена.

— Очень! — кивнул Данилов. — Помнится как-то раз один юный мальчик обиделся на царя-батюшку за то, что тот казнил его старшего брата, и заварил такую кашу, которую человечество по сей день расхлебать не может. Я могу допустить, что начальный рост летальности был следствием «переходного периода», но последующий всплеск могла вызвать и доктор Дебихина, которую некоторые коллеги зовут «Дебилкиной». Кстати, может придумаешь, под каким предлогом можно собирать о ней сведения у бывших коллег? В других случаях я ссылаюсь на то, что человека якобы хотят повысить, но эту мадам на заведование даже полностью спятивший главный врач не поставит. Совсем не тот кадр от слова «ничуть». Думал, может на романтический интерес намекнуть…

— Седина в бороду, бес в ребро? — усмехнулась Елена.

— Вроде того, но в это тоже трудно поверить, потому что она вылитая Старуха Шапокляк. А повод нужен убедительный и при том естественный, не вызывающий подозрений.

— Заведующий отделением — твой близкий друг, — после недолгого размышления сказала Елена. — Он суровый мужик, склонный к решительным действиям. Ему не нравится ваша Дебилкина и он собирается ее уволить. А ты, Вова, добрый и справедливый, это все прекрасно знают. Ты хочешь узнать — действительно ли она такая непрошибаемая дура, что от нее надо избавляться или же просто не привыкла еще к новому коллективу и новому начальству. Сильно волнуется, бедняжка, и потому часто ошибается… Если так, то ей нужно помочь адаптироваться. Годная легенда?

— На все сто пятьдесят процентов! — восхищенно ответил Данилов. — Убедительно, логично и в моем стиле. Я действительно добрый и справедливый, хотя часто бываю злым.

— Машке в школе задали сочинение на тему «На какого литературного героя похож мой родитель», — шепотом сказала Елена, покосившись на безмятежно спящую дочь. — Берешь на выбор мать или отца и пишешь. Она решила написать о тебе, только это секрет, потому что планируется сюрприз. Не знала только с кем тебя сравнить, так я дала ей прочесть крелинского «Хирурга» …

— Так это совсем взрослая книга! — тоже шепотом ответил Данилов. — Не дочитает…

— Дочитает, — заверила Елена. — Она упорная, вся в отца, а непонятное я всегда объясню. Мне всегда казалось, что ты похож на Мишкина,[19] Данилов. Но буквально две минуты назад я поняла, что никакой ты не Мишкин. Ты шебутной Одиссей, искатель приключений на свою попу.

— Давай оставим Мишкина, — попросил Данилов. — «Илиаду» с «Одиссеей» ребенок точно не осилит, от Гомера мухи на лету засыпают, и потом я не такой коварный, как Одиссей.

— Разве? — деланно удивилась Елена. — Да ты всю дорогу делился со мной своими коварными планами! А вспомни как коварно ты вынудил меня признаться тебе в любви… А что ты сделал в Севастополе? Сместил свою начальницу и занял ее место! Одиссей, вылитый Одиссей!

Глава шестая

Солнечный зайчик

Мультяшный, замечательно длинноухий зайчик стоял на задних лапах, а в передних держал огромную оранжевую морковку с зеленым хвостом. Если смотреть спереди, то зайчик казался пастельно-желтым, а при взгляде сбоку желтизна становилась яркой, солнечной.

— Солнечный зайчик! — подумал вслух Данилов.

— Угадали! — Ирина Константиновна мягко улыбнулась. — Его действительно так зовут. Нравится?

— Очень! — честно признался Данилов, любуясь тем, как при поворотах зайчик меняет окраску. — Знаете, в первый момент я подумал, что зайчик сделан из янтаря…

— Ни у кого бы не поднялась рука испортить такой большой кусок янтаря, убирая все ненужное, — заметила Ирина Константиновна. — Это стекло, обычное стекло… То есть, не совсем обычное… Впрочем, не стану забивать вам голову ненужными подробностями. Никогда не понимала подруг, которые угостят тебя чем-нибудь вкусным и тут же начинают грузить рецептом приготовления. Творчество — это волшебство, а изнанка волшебства должна быть скрыта от непосвященных.

— Так это вы его сделали? — удивился Данилов, ставя зайчика на стол. — Неужели? Никогда бы не поверил!

— А что тут такого? — пожала плечами Ирина Константиновна. — Или вы считаете, что женщина должна самовыражаться только в вышивке и рисунках акварелью?

— Отнюдь! — мотнул головой Данилов. — Просто в моем представлении работа со стеклом — это нечто архисложное. Нужна мастерская, печь, какое-то невероятное оборудование…

— Три печи, — уточнила Ирина Константиновна. — Плюс несколько горелок, щипцы и набор трубок. Если живешь в собственном доме, то можешь устроить не только мастерскую, но и целое производство. Печи же компактные, размером с принтер. В общем, ничего сложного… Сложно только подружиться со стеклом, но этот этап давно пройден.

— А как вы вообще пришли к этому? — Данилов все не мог оторвать глаз от зайчика.

— Постепенно. Все началось с лампворка, к которому меня приобщила подруга. Знаете, что это такое? Берешь стеклянный прут и в пламени горелки выплавляешь бусины, а затем украшаешь их какими-то накладками. Я увлеклась и вскоре мне захотелось большего. Так и втянулась… Владимир Александрович, а давайте я вам зайчика подарю?

— Ну что вы! — опешил от неожиданного предложения Данилов.

— Так он же вам понравился.

— Мало ли что понравился, но это же не означает…

— Не отказывайтесь! Вам будет приятно и мне будет приятно. Я люблю делать подарки приятным людям…

— Это я-то приятный человек?! — рассмеялся Данилов. — Вы меня плохо знаете, Ирина Константиновна. У меня всего одно достоинство — я не опаздываю на работу и куча недостатков…

— У меня тоже куча недостатков, — перебила Ирина Константиновна, — и главный из них — обидчивость. Если вы откажетесь, то я обижусь. Мы, художники, ранимый народ. Если человек похвалил, но отказывается от подарка, значит похвала была неискренней.

— Искренней! — заверил Данилов. — Мне просто неловко. Такое чувство, будто я вас ограбил.

Ирина Константиновна поморщилась — ну что за чушь. Минутой позже, зайчик, обложенный ватой, лежал в жестянке из-под чая, а жестянка — в кармане даниловского халата.

— Могу я дать вам один совет? — спросила Ирина Константиновна, когда Данилов закончил благодарить ее за подарок.

— Конечно, — ответил Данилов. — Я люблю советы.

Вообще-то это было не так, потому что непрошенных советов он не любил, но в роли Данилова-Знаменского приходилось притворяться на каждом шагу. Если честно, то Данилов не ожидал от себя таких артистических, мягко говоря, способностей.

— Держитесь подальше от Дебихиной, — выдала Ирина Константиновна. — Это очень токсичная особа.

«Токсичная — не то слово», — подумал Данилов, но вслух сказал другое:

— Мне, как новому сотруднику, которому предстоит проработать в отделении, по меньшей мере, до конца года, хочется поскорее наладить отношения с коллегами. Знаете, как говорят: «отделение — это маленькая семья». И если уж мне выпало работать с Мариной Степановной, то сами понимаете…

Этот разговор состоялся в четверг, одиннадцатого марта, а во вторник Данилов был свидетелем невероятной сцены. На кафедре после трехдневных выходных было много текучки, поэтому в отделение, якобы для знакомства с новыми историями болезни, Данилов приехал около четырех часов. Ничего заслуживающего внимания там не происходило, поэтому Данилов уселся в ординаторской и стал листать истории. Спустя некоторое время в ординаторскую вошла Дебихина, работавшая в дневную смену, сдернула рывком с лица маску и начала деловито готовиться к уходу — сложила какие-то вещи в свою сумку, достала оттуда блескучий кошель-косметичку и принялась красить перед зеркалом губы ярко-красной помадой. Следом появился один из дежурных врачей по фамилии Шугуров, к которому Данилов еще не успел толком присмотреться. Знал только, что Шугуров живет в Серпухове и потому ему ставят только суточные смены, чтобы человек не мотался из такой дали ради восьми часов работы.

— Марина Степановна, так нельзя! — раздраженно сказал Шугуров. — Вы наблюдали Полыханова после операции, а его перевод в отделение оставляете нам!

— У меня рабочий день закончился пять минут назад! — отчеканила Дебихина, посмотрев на висевшие на стене часы.

— За это время вполне можно было подготовить переводной эпикриз! Вы же его знаете, наблюдали за ним, а мне придется начинать все с самого начала! Это не по-товарищески!

— А кто сказал, что мы с вами товарищи? — хмыкнула Дебихина.

Убрав тюбик с помадой в косметичку, она достала оттуда карандаш и начала подводить брови.

— Так нельзя! — повторил Шугуров, глядя на Данилова.

Данилов едва заметно пожал плечами, давая понять, что это не его дело. Затем он тоже посмотрел на часы, сложил истории стопку и встал со словами:

— Мне тоже пора.

— Вы на машине? — спросила Дебихина, не прекращая своего занятия.

— Я по Москве передвигаюсь исключительно на общественном транспорте, — ответил Данилов. — Так быстрее и удобнее.

— Жаль! — вздохнула Дебихина. — А я хотела набиться к вам в пассажирки.

— Можем вместе пройти до метро, — предложил Данилов. — Вдвоем веселее.

Прежде чем делать Дебихиной провокационное предложение, с ней следовало немного сблизиться, чтобы все выглядело натурально, а также собрать о ней информацию. Денис Альбертович сказал, что Дебихина пришла в отделение из в Федерального клинического госпиталя МВД, где когда-то работал и сам Данилов. Наведение справок не представляло проблемы, благо знакомых в этом учреждении осталось много. Факт работы такой дуры в крупном ведомственном учреждении Данилова нисколько не удивил — видал он и не такие случаи.

На выходе из отделения они столкнулись с Ириной Константиновной, которая явно расценила совместный уход, как свидетельство начинающегося сближения.

— Нет, вы видели?! — начала Дебихина еще в лифте. — Я буду перерабатывать, а он — прохлаждаться. Чего ради? Больного ему осмотреть, видите ли, лень! Вот вы, как человек посторонний, скажите — кто из нас прав?

— Все зависит от того, как здесь принято, — ушел от прямого ответа Данилов. — Если принято работать по часам, то правы вы. А если… хм… по завершению текущих дел, то…

— Наши текущие дела никогда не заканчиваются! — зло сверкнула глазами Дебихина. — Одно закончишь, так другое навалится! И что мне теперь до утра в отделении сидеть?

Если бы Данилов мог говорить то, что думал, то Дебихина не дошла бы с ним и до больничных ворот. С точки зрения корпоративной этики и элементарной человеческой порядочности она была кругом неправа. Другое дело, если бы до перевода оставался час или больше. Но если уж наблюдаемый тобой пациент созрел для перевода, то будь так любезна — подготовь переводной эпикриз и дай команду медсестрам. Тем более, что в наше компьютеризированное время эпикризы пишутся на «раз-два». А Шугурову придется тратить как минимум полчаса на осмотр незнакомого пациента и оформление перевода. Человеку до утра дежурить — пусть он лучше эти полчаса отдохнет.

Во вторник же вечером Данилов получил информацию о Дебихиной, что называется — из первых рук, от своего бывшего начальника Романа Константиновича, руководившего первым реанимационным отделением госпиталя.

— Мне эту дуру подсунула наш начмед, чтобы я перестал донимать ее некомплектом в отделении. Взяла двух первых попавшихся под руку врачей, причем даже мне их не показала предварительно… Одного я в чувство привел, хоть и не сразу, а Дебихину только могила исправит. Еле от нее избавился…

На вопрос о летальности в отделении Роман Константинович с гордостью ответил:

— Вот уже который год выше пяти процентов не поднимается. Тьфу-тьфу-тьфу!

В низкой летальности не было ничего удивительного. Федеральный клинический госпиталь МВД — один на всю Москву. Многие тяжелые пациенты сюда не доезжают. Скорая помощь сдает их в близлежащие городские стационары, невзирая на звания и должности, потому что главное — это довести пациента живым, а в какой именно стационар — это уже второй вопрос. А вот не очень тяжелых можно вести хоть через всю Москву.

— А с приходом Дебихиной летальность у вас не выросла? — спросил Данилов.

— Нет, я же ее только в день ставил и держал на «подсобных работах» — оформлении документации и прочей текучке. К пациентам ее не подпускали. Раз так вышло, что ей в приемной консультировать пришлось, так получился анекдот — она типичный астматический приступ, со свистящими хрипами, приняла за отек легких! Кому рассказываю — не верят!..

Денис Альбертович дал своей старшей медсестре весьма лестную характеристику, но, Данилов, тем не менее, воспользовался удобным моментом и устроил Ирине Константиновне проверочку.

— Мне кажется, что коллеги и вообще персонал отделения напрасно проявляют столько негатива в отношении Марины Степановны, — сказал он, надеясь, что его слова не звучат фальшиво. — Да, разумеется, звезд с неба она не хватает, но это еще не означает, что ее можно третировать. Может на самом деле она и не настолько, как вы выразились, токсичная? Может, это отношение окружающих сделало ее такой?

— Да никто ее не третирует! — фыркнула Ирина Константиновна. — Это она всех третирует, качает права на каждом шагу…

— Может я и неверно выразился, — покладисто сказал Данилов, — но дело не в этом, а в том, что при нашей тяжелой и ответственной работе нельзя обострять отношения в коллективе. Худой мир всяко лучше доброй ссоры, а вражда может завести очень далеко. Вы не подумайте, пожалуйста, что я на Марину Степановну бочку качу, но высокая летальность в отделении вполне может быть следствием действий человека, который обижен на своих коллег и хочет им досадить…

Тот, у кого рыльце в пуху, должен старательно отводить от себя подозрения, а лучшим способом отвода является перекладывание вины на другого человека. Если бы высокая летальность была бы делом красивых рук Ирины Константиновны, то она должна была заглотить наживку и постараться бросить тень на Дебихину. Но этого не случилось. Ирина Константиновна рассмеялась так задорно, будто услышала смешной анекдот, а, перестав смеяться, отрицательно покачала головой.

— Нет, Владимир Александрович, наша Мариша на Доктора Смерть не тянет! Она только тявкать умеет. Знаете пословицу: «тявкающая собака не кусает»? Не в ее характере играть в такие опасные игры. К тому же, для того, чтобы несколько месяцев подряд искусственно поддерживать летальность на высоком уровне и не попасться, нужно быть семи пядей во лбу, а не… — Ирина Константиновна постучала костяшками пальцев по столу. — Да и жадная она невероятно, никогда никого ничем не угостит, а когда мы скидываемся на букет к дню чьему-то дню рождения, у нее вечно денег при себе нет. А из-за высокой летальности все наше отделение который уже месяц сидит без премий и Дебихина постоянно ноет по этому поводу. У нее шуба в кредит куплена и плазменный телевизор…

«Самое то, что нужно брать в кредит», — усмехнулся про себя Данилов, не любивший жить взаймы.

Доводы Ирины Константиновны убедили его только в том, что старшая медсестра к скачку летальности отношения не имеет. Что же касается Дебихиной, то обида иногда толкает на самые нерациональные поступки. Ну и что с того, что я премию снова не получила? Зато и все те, кто надо мной издевается, тоже без премий остались! Как говорится: «гори моя хата, лишь бы вся улица заодно сгорела».

«Сканирование» Дебихиной Данилов произвел в тот же день. Подгадал так, чтобы снова уйти из отделения вместе и пригласил Марину Степановну все в ту же кофейню. Дебихина с радостью приняла приглашение и всю дорогу до заведения игриво улыбалась и бросала на Данилова томные взгляды. Однако же когда Данилов раскрыл перед ней заготовленные карты и попросил помочь, сердито поджала губы и сказала:

— Я подковерными интригами не занимаюсь! Если вам нужен компромат на заведующего, то ищите его сами! Меня Альбертыч полностью устраивает. Он хоть и зануда, но не го. юк, как некоторые!

Под «некоторыми» явно подразумевался Данилов.

Когда думаешь о человеке хуже, чем он заслуживает, ошибаться очень приятно. Даже если при этом разбивается очередная твоя версия.

— Как хотите! — Данилов пожал плечами, давая понять, что отказ его совершенно не расстроил. — Надеюсь, что этот разговор останется между нами?

— Я посмотрю на ваше поведение! — сказала Дебихина и ушла, не допив свой эспрессо, правда и расплачиваться за него она тоже не стала.

«Пока мы с ней будем дружить, никому она ничего не расскажет, — подумал Данилов. — Ничего, потерплю, это недолго…».

На разгадку тайны он отвел себе месяц. Или к пятому апреля будет результат, или же расследование будет прекращено по причине ограниченных умственных способностей тайного агента Данилова.

Глава седьмая

Кирдык-кавардак

На вопрос о том, реально ли в глубинах интернета, недоступных обычным пользователям, можно найти объявления киллеров, предлагающих свои услуги, Никита многозначительно хмыкнул и поинтересовался, где еще можно их искать.

— Я не знаю, потому и спрашиваю, — ответил Данилов. — Исторически их находили через связи в криминальной среде, а сейчас писатели с журналистами много пишут о Даркнете и его зловещих обитателях. Вот я и хочу знать. А то, например, про медицину тоже много глупостей пишут, которые кочуют из книг в статьи и наоборот.

— Все так, — подтвердил Никита. — Своими глазами видел объявления вроде: «Быстро и без последствий решаю любые проблемы. Гарантия результата. Дорого». Там вообще все основано на аллегориях. «Продам инструмент любой сложности» это про торговлю оружием, а «качественная рассада из Южной Азии» — про траву. Но бывает, что пишут и без аллегорий. Некоторые так качественно шифруются, что могут позволить себе говорить прямо.

— А правда ли, что попасть туда совсем несложно?

— Проще простого! Нужны две программки…

Выслушав инструкцию Никиты, которая полностью совпадала с тем, что он читал в Сети, Данилов не отправился в прогулку по темной изнанке Всемирной Паутины, а принялся изучать список умерших пациентов, который, по сути, был не списком, а набором коротких досье. Выписав шесть фамилий с датами госпитализации, Данилов перешел к более приятному делу — чтению свежих научных статей. От этого занятия его оторвал приход Елены.

За ужином, который у Елены состоял из белого йогурта и чашки кофе, а у Данилова из глазуньи с зеленью и сыром, как обычно, говорили о делах. Сначала Елена рассказала о том, что нового произошло на Станции скорой помощи, а затем поинтересовалась делами «майора Знаменского».

— Товарищу Знаменскому нужна консультация специалиста, — в тон жене ответил Данилов. — Я дам тебе шесть фамилий. Эти люди были госпитализированы по «скорой» в известное тебе реанимационное отделение. Их домашние адреса находятся далеко за пределами района обслуживания девяносто пятой больницы. Мне нужно знать, с каких адресов они госпитализированы и если эти адреса находятся далеко, то почему их не положили ближе. Короче говоря, мне нужно знать, не было ли у родственников намерения положить пациентов именно к Денису Альбертовичу. Ты же можешь замутить какую-нибудь проверку обоснованности госпитализаций или что-то в этом роде…

— В чужой епархии? — нахмурилась Елена. — У нас так не принято. Сразу же спросят: «разве у тебя на Юго-Востоке проблем мало, что ты лезешь на Северо-Восток?».

— А ты сошлись на меня, — посоветовал Данилов. — Мол, я в этом отделении набираю материал для диссера и меня удивило, что некоторые пациенты сильно издалека… Наплети что-нибудь под соусом «давайте проверим и успокоимся». Вопрос в том, не по просьбе ли родственников эти люди, ныне покойные, попали в это отделение? Тут же дела на копейку — узнать кто и откуда забирал, а затем позвонить врачу. Дело не такое уж и давнее, тяжелые пациенты запоминаются лучше, и все необычное, тоже запоминается хорошо. Если родственники просили положить именно в девяносто пятую…

— Твой интерес взят с потолка! — перебила Елена. — Сейчас работа «скорой» упорядочена. Это не та махновская вольница, которая была в девяностые годы. Все завязано на время и никто не разрешит бригаде везти пациента за тридевять земель, если поблизости есть места. Тем более, в том случае, когда речь идет о тяжелых пациентах.

— Ситуации бывают разные, — возразил Данилов. — И реанимационные пациенты тоже разные. Одно дело, когда человек находится на грани и совсем другое, когда он в целом стабилен, но по состоянию здоровья подлежит сдаче не в приемное, а в реанимационное отделение. Если ситуация позволяет, везти не очень-то далеко и есть уважительная причина вроде «недавно оттуда выписали», то, как говорится, возможны варианты. Все шесть пациентов, которые меня интересуют, госпитализированы глубокой ночью, в промежутке от половины второго до трех. В это время и на улицах пробок нет, и на «скорой» нет того пика, который начинается утром, ближе к концу смены. Так что проверь, пожалуйста, это важно.

— Хорошо, — кивнула Елена, не любившая откладывать дела в долгий ящик. — Завтра же задам вопросы и в пятницу надеюсь получить ответы. Только расскажи, что у тебя за версия. Я не люблю, когда меня используют вслепую.

— Расскажу, только чур — не смеяться! — предупредил Данилов. — Версия бредовая, больше годная для детективного романа, но, все же… Подумалось мне, а не выполняет ли кто-то из подчиненных Дениса Альбертовича заказы на убийства? Это же так безопасно — избавиться от давно болеющего и всем надоевшего родственника в реанимационном отделении! Концы в воду, никто ничего не заподозрит, а комната освободилась! Или, даже, квартирка. Или наследство долгожданное наконец-то в руки упало…

— И это настолько поставлено на поток, что у тебя есть шесть потенциальных жертв?

— Это может быть поставлено на такой поток, результатом которого стало четырехкратное повышение летальности!

— Я не это хотела сказать. Я имела в виду, неужели эта… м-м… услуга настолько востребована? Жуть!

— А почему бы и нет? Мне на «скорой» несколько раз такие предложения делали. «Ах-ах-ах, доктор, не можете ли вы избавить нашего дедушку или бабушку от мучений… хм… кардинально? А мы вам будем всяко признательны».

— А ты чего?

— Ничего! Включал дурака и говорил, что я их не понимаю, мол я и так делаю все для того, чтобы уменьшить страдания пациентов. Хотелось, конечно, сказать нечто другое, но на меня и без того часто жаловались… А сейчас ведь существует Даркнет, где можно разместить объявление типа «быстро, эффективно и без нежелательных последствий решу вашу проблему». Так что за поиском клиентуры дело не станет… Разумеется, заведующий отделением к этому непричастен. Если бы он контролировал процесс, то ни за что бы не довел летальность до таких пределов. Деньги деньгами, а спокойствие спокойствием. Он не дурак. А вот кто-то из сотрудников вполне может этим заниматься, особенно медсестры, с которых взятки гладки. Пациенты же умирают у врачей, а не у медсестер…

— Жуть! — повторила Елена, тряхнув головой.

— Ты не перебивай, а слушай, — сказал Данилов. — Можешь критиковать мою версию, но с аргументами. Вариантов становления этого бизнеса два. Некто посторонний вербует кого-то из врачей или сестер. Некто находит клиентов, организует госпитализацию и отдает приказы исполнителю. Возможно такое? Вполне. Или же в роли организатора выступает сотрудник отделения. Когда-то пошел навстречу просьбе родственников, подкрепленной большим количеством денежных знаков, после еще раз пошел навстречу, а теперь решил, что выгоднее самому искать клиентов, а не ждать, пока они на тебя выйдут. Допускаю, что удочки могут закидываться и в отделении. Если родственник, производящий впечатление обеспеченного человека, пожалуется в разговоре с врачом на то, что пациент «всех замонал», то можно и обсудить решение проблемы… В результате имеем конвейер смерти, необъяснимый рост летальности и большие барыши. Ну, что скажешь?

— В принципе такое возможно, — согласилась Елена. — Исполнитель практически ничем не рискует, потому что его действия не вызывают никаких подозрений. Можно сказать — идеальное убийство. Подозреваемые у тебя уже есть?

— Есть кандидаты в подозреваемые. Две родные сестры, погодки, которые давно уже работают в отделении сестрами. Старшей сорок пять, младшей сорок четыре, обе — старые девы. Живут они с матерью, которой требуется постоянный присмотр, поэтому работают в разные смены. Обе, как мне рассказали, обожали прежнего заведующего, а Дениса Альбертовича не любят, но, тем не менее, продолжают работать под его началом. А почему? Опытная реанимационная медсестра с двадцатилетним стажем с полпинка найдет себе новую работу в Москве. Сложность только в том, что нужно устроиться вдвоем в одно отделение, и чтобы ставили дежурить порознь, но я думаю, что при нынешнем некомплекте и это не проблема. Так что их держит? Если испытываешь по отношению к непосредственному начальству негативные чувства, то работать, в любом случае, нелегко. Мучить себя можно только ради мести или ради весомого дополнительно заработка. Сестры дежурят сутки через двое, то есть двадцать дней в месяце одна из них присутствует в отделении. И все шестеро пациентов из моего списка умерли в их дежурство.

— Данилов, я надеюсь, ты не станешь вести с ними провокационные разговоры?! — обеспокоенно спросила Елена. — В стиле: «есть у меня тетушка, которая давно уже зажилась»? Прощупывать того, кто может мстить новому заведующему по личным причинам, относительно безопасно, тем более что ты не собираешься раскрывать все карты, а просто попросишь помочь свалить заведующего. А вот прощупывать наемного убийцу, за которым может стоять целая банда, чревато страшными последствиями…

— Ну, когда же ты перестанешь считать меня идиотом? — страдальческим тоном поинтересовался Данилов.

— Когда ты перестанешь ввязываться в авантюры! — сверкнула глазами Елена. — Дай мне слово, что не будешь лезть на рожон!

— Даю тебе слово, что не буду лезть на рожон, — послушно сказал Данилов. — Это же не даст никакой пользы. Появился в отделении какой-то доцент с бугра, покрутился недельку и предложил избавить его от тетушки… Причем предложил именно тому, кому следовало. Какое удивительное совпадение! А что бы ему самому не постараться? Нет, в этом случае я только наблюдаю и анализирую, а как только мои подозрения окрепнут, я сразу же поделюсь ими с кем следует. Но для этого мне нужно иметь хотя бы минимум оснований, хотя бы логично выстроенное предположение. Чтобы все это не выглядело так, будто доцент кафедры морочит голову занятым людям для того, чтобы выгородить слабого заведующего отделением.

— Честно?

— Честнее некуда! — Данилов успокаивающе улыбнулся жене. — Хочешь, своей докторской диссертацией поклянусь?

— Ты ее сначала напиши! — фыркнула Елена.

— Вот наберу материал… — завел Данилов старую песнь, но жена оборвала ее взмахом руки — слышали, знаем.

Сведения, полученные от Елены, с одной стороны особо не настораживали, а с другой заставляли задуматься. Трое из шести пациентов были госпитализированы из квартир родственников, которые жили в районе обслуживания больницы. Двоим стало плохо на улице, тоже в «своем» районе. Что заставило тяжелобольных людей выбраться так далеко от дома, осталось тайной. Дочь шестой пациентки попросила бригаду госпитализировать ее мать в девяносто пятую больницу, потому что она работала неподалеку и ей было удобнее навещать мать именно там. Вообще-то центр давал место в шестьдесят седьмой, но поскольку ехать было примерно одинаково, просьбу уважили. Вот и думай-гадай. У дочери шестой пациентки могли быть свои соображения… Двое других могли оказаться в районе обслуживания девяносто пятой больницы не случайно… Пребывание в квартире родственников, которые жили в нужном месте, тоже наводило на подозрения… Данилов решил, что пока будет держать версию с «конвейером смерти» в уме. Отбрасывать ее в сторону однозначно было рано.

В субботу Данилову предстояло дежурить со старшей из лисичек-сестричек Верой, а утром в воскресенье ее должна была сменить сестра Надя. Врачи в субботней и воскресной сменах были знакомы Данилову лишь шапочно, к ним тоже хотелось присмотреться. Данилов собирался после дежурства засесть в ординаторской за изучение историй болезни и просидеть там, как минимум до полудня.

С момента появления Данилова в отделении умерло трое пациентов. Две смерти были ожидаемыми и укладывались в рамки логики. Тяжелейший сахарный диабет на фоне выраженной сердечной недостаточности в восьмидесятилетнем возрасте — это практически приговор. У шестидесятилетней женщины, которую скорая привезла с острой почечной недостаточностью тоже практически не было шансов. Но в пятницу днем ни с того, ни с сего, выдал остановку сердца послеоперационный пациент, которому перед переводом в хирургическое отделение внутривенно ввели пять миллиграмм беталока.[20] Пациент нервничал по поводу того, хорошо ли прошла операция на желудке, на этой почве участилось сердцебиение и повысилось артериальное давление. Беталок был назначен доктором Бурлаем по показаниям. Инъекцию Бурлай сделал лично, поскольку все сестры были на тот момент заняты. Сделал все, как положено — развел препарат физраствором[21] и вводился медленно, со скоростью один миллиграмм в минуту. Ничто не предвещало беды, но сразу же после инъекции пациент выдал остановку сердца и спасти его не удалось.

— Я просто не понимаю, отчего он умер, — сказал Данилову Бурлай в субботу утром. — Вот просто в голове не укладывается. Беталок там был строго в тему, до операции ему его уже вводили, без последствий. Инъекцию делал я сам, медленно-медленно, даже медленнее, чем полагается. Вот почему?

Труп уже увезли в больничный морг, а история болезни пока оставалась в отделении, так что Данилов смог с ней ознакомиться. Никакого «криминала» он там не нашел. Если верить истории, то действия Бурлая были совершенно оправданы. А с учетом диагноза аденокарциномы антрального отдела[22] желудка смерть никак нельзя было отнести к разряду заказных. Ну кто, в здравом уме, станет «заказывать» родственника, которому осталось жить всего-ничего, какие-то считанные месяцы, если не недели? Проще уж дождаться естественного конца.

Формально придраться было не к чему. «Я подумаю об этом завтра», сказал себе Данилов и приступил к работе.

Начало дежурства выдалось веселым. В девять пятнадцать «скорая» привезла семидесятилетнего мужчину с острой почечной недостаточностью на фоне сахарного диабета. Данилов занимался с ним около часа, а когда вошел в ординаторскую, то услышал тихое треньканье городского телефона.

— Я звоню по поводу пациента Иголушкина! — сообщил женский голос. — Я его дочь и ставлю вас в известность, что наш разговор записывается!

— Записывайте, если вам так хочется, — ответил Данилов, — только учтите, что по телефону вы можете получить только информацию о состоянии пациента и пребывании его в нашем отделении. Все прочее — только при личной встрече.

— Но к вам же не пускают из-за коронавируса!

— Я могу встретиться с вами у ворот завтра, после дежурства и рассказать о состоянии вашего отца, — предложил Данилов, хорошо понимавший, насколько важное значение может иметь для родственников реанимационного пациента личная беседа с врачом. — Позвоните в промежутке между девятью и десятью часами, спросите Владимира Александровича…

— Меня интересует не встреча! — перебила собеседница. — Я хочу предупредить вас, чтобы вы ни в коем случае не вводили моему отцу инсулин! В последнее время отец лечился перекисью водорода по методу академика Неунывайко и в последнее время у него без этого ужасного инсулина сахар был в норме! Очень важно, чтобы вы сейчас этого не испортили и не начали вводить инсулин! Вы меня поняли?! Я! Запрещаю! Вам! Вводить! Моему! Отцу! Инсулин!

— Мы лечим наших пациентов по своему усмотрению, — сказал Данилов, стараясь подавить раздражение. — Вы не можете нам ничего запретить…

— Но…

— Но я могу объяснить вам, почему на фоне приема перекиси водорода у вашего отца снизилась концентрация глюкозы в крови. Вам это интересно?

— Да я и без вас знаю…

— Нет, вы меня послушайте! — строгим тоном сказал Данилов. — Примерно сорок процентов инсулина, содержащегося в организме, разрушается почками. Когда почки перестают работать, содержание инсулина в крови возрастает, соответственно снижается содержание глюкозы, утилизацию которой активирует инсулин. Несведущих это радует, а сведущих должно настораживать. Псевдолечение перекисью ухудшило состояние вашего отца и привело к развитию диабетической нефропатии, проще говоря — диабетического поражения почек. Потому-то в последнее время содержание глюкозы было в норме. Но в этом нет ничего хорошего, поскольку причина кроется в развивающейся почечной недостаточности. Если вы не поняли, что я сказал, то прослушайте запись заново.

— Вы меня не переубедите! Я требую…

— До свидания, — вежливо сказал Данилов и положил трубку.

Спустя минуту телефон зазвонил снова. Данилов проигнорировал звонок. На консультации в отделения вызывали по внутренней линии, а все остальное может подождать. После долгой серии звонков телефон умолк. В истории болезни Иголушкина Данилов записал, что «со слов женщины, представившейся в телефонном разговоре дочерью пациента, он в последнее время вместо назначенного ему лечения пытался лечиться перекисью водорода». Немного подумав, он взял слово «лечиться» в кавычки.

Закончив с историей Иголушкина, Данилов вышел с телефона в интернет и спросил у всезнающего Гугла, кто такой академик Неунывайко. Ответ неимоверно впечатлил… Член Российской естественнонаучной академии имени Порфирия Иванова, действительный член Академии научной народной медицины, член Международной академии естественных наук, член Российской академии информатизации и международного сотрудничества, почетный председатель Международной академии проблем научной безопасности, член Международной академии проскопизма и медиумистики, действительный член Российской академии биотехнологий и экспериментальной медицины, член Международной академии проблем гуманизма, член Российской академии энергетической медицины, член Всемирной академии аюрведы и тибетской медицины… Автор более ста монографий, посвященных вопросам оздоровления организма… Главный врач ЗАО «Правильная клиника» и директор Института Здоровья…

«А кто-то застрял в доцентах и отказывается от работы министерстве», ехидно сказал внутренний голос.

— Куда уж нам, убогим, со свиным рылом да в калашный ряд, — ответил голосу Данилов.

Попутно представилась возможность просканировать медсестру Веру Нечухаеву, старшую из лисичек-сестричек. С первых своих дней в медицине Данилов пришел к одному очень важному выводу о том, что человеческие качества медицинского работника в первую очередь определяются его отношением к пациентам. Тот, кто проявляет к ним участие и заботу, плохим человеком оказаться не может и, соответственно, наоборот — тот, кто относится к пациентам свысока, равнодушно или даже пренебрежительно, не будет хорошим. Разве что может только показаться таковым на первый взгляд, но со второго взгляда в нем непременно удастся разглядеть какую-нибудь червоточину.

— Я прошу вас обратить особое внимание на Иголушкина, — сказал Данилов сидевшей на посту Вере. — Пациент тяжелый, да еще и запущенный. Звонила его дочь и рассказала, что он в последнее время «лечился» перекисью водорода.

— Обращу, обращу, — с готовностью закивала Вера. — Я на всех внимание обращаю, у нас же легких практически не бывает. Вы не волнуйтесь, я уже двадцать третий год работаю, на меня можно положиться…

Слова словами, но немного позже Данилов смог понаблюдать за тем, как Вера обращается с пациентами. Проходя мимо, она то поправляла одеяло, то проверяла, крепко ли прикреплены к груди электроды, а кое-кого даже ласково гладила по руке. Как там она относится к Денису Альбертовичу и как ладит с другими медсестрами — это вопрос отдельный, но к пациентам Вера относилась хорошо. Впрочем, она могла и притворяться, играть давно заученную роль доброй медсестры. Наблюдать и делать выводы довольно легко, но стоит только допустить, что человек может притворяться, как выводы сразу же утрачивают свою ценность. Разумеется, проработав в отделении с полгода, Данилов бы смог составить о каждом из сотрудников правильное мнение, однако же с первого взгляда можно было и ошибиться.

Впрочем, свою сегодняшнюю напарницу доктора Древцову Данилов смог сразу же вычеркнуть из списка подозреваемых. Сорокавосьмилетняя многодетная мать при каждом появлении в ординаторской названивала домой и требовала у детей отчета в том, что они сделали за время, прошедшее после предыдущего звонка. Во время утреннего чаепития, состоявшегося в одиннадцатом часу, Древцова говорила только о своих детях, упомянув вскользь про мужа, который после закрытия своей оптово-розничной фирмы временно перебивался в таксистах. Старший сын Древцовой, учившийся в десятом классе, играл в хоккей и собирался поступать в юридический. Средний сын в седьмом классе решал математические задачи из вузовского курса и учителя называли его «вторым Лобачевским». Дочь-третьеклассница замечательно рисовала и ее рисунки участвовали в каких-то всероссийских конкурсах… К концу чаепития у Данилова сложилось впечатление, будто он уже много лет знаком с детьми Древцовой. Можно сказать — видел всех, словно наяву. Денису Альбертовичу Древцова была безмерно благодарна за то, что тот взял ее в свое отделение и теперь она работает рядом с домом, что для многодетной матери очень ценно. Когда же Данилов спросил о том, где ей больше нравится коллектив — на старом месте, в третьем госпитале ветеранов войн или здесь, Древцова махнула рукой и сказала:

— А какая разница? Везде люди, как люди и вообще я человек уживчивый.

Понимать это следовало так: «всеми помыслами я дома, а рабочая обстановка и прочие детали меня мало волнуют».

Но сильнее всего на Данилова подействовала такая картина. Когда Древцовой понадобились телефонная зарядка, она вытряхнула содержимое своей огромной, похожей на баул, сумки на стол, вытянула из кучи вещей и бумажек искомое, а затем сгребла кучу обратно в сумку. У человека, способного методично выстраивать и осуществлять коварные планы не могло быть ни такой сумки, ни таких манер.

Работала Древцова ответственно, без пофигизма, но немного заполошно — суетилась, по нескольку раз повторяла распоряжения для медсестер, пациентов осматривала подолгу, тоже с повторами. Уже и отойдет было от койки, а затем вернется и снова примется выслушивать легкие или пальпировать живот. Нет, если бы она строила какие-то козни, то спалилась бы сразу.

Вторая дежурная медсестра, Таня Муратова, тоже не представляла интереса для расследования, поскольку вышла на работу после отпуска по уходу за ребенком только в середине февраля. «Неинтересное какое-то дежурство, — с сожалением подумал Данилов после обеда. — Кроме Веры и заняться-то некем».

Подумал — и сглазил. Спустя несколько минут в зале заверещал монитор. Выскочив из ординаторской, Данилов увидел, что пациент Иголушкин выдал приступ наджелудочковой тахикардии[23] с частотой сто шестьдесят ударов в минуту. Давление он держал, а ширина желудочкового комплекса QRS на кардиограмме не была увеличена, поэтому Данилов решил купировать приступ при помощи верапамила, который в данном случае подходил идеально. Медсестра Вера заряжала шприц на глазах у Данилова, а затем сразу же начала вводить препарат в трубку капельницы, подсоединенной к «подключичке».[24]

— Медленно и до половины! — дважды повторил Данилов.

Пациентам с печеночной и почечной недостаточностью все препараты назначаются в уменьшенных дозировках, а в инструкции к верапамилу написано, что при этих состояниях его следует применять с осторожностью.

Введя половину раствора, Вера остановилась и посмотрела на Данилова. Данилов же смотрел на монитор, который вместо ста шестидесяти сокращений в минуту показывал уже сто восемнадцать.

— Еще половину от того, что осталось, так же медленно, — сказал Данилов.

Вообще-то опытной медсестре про медленное введение противоаритмического препарата можно было бы и не напоминать постоянно, но в отделении была особая ситуация и Данилов считал нужным дословно проговаривать все свои назначения вне зависимости от опытности исполнителей. Мало ли что? Вдруг какая-нибудь особо коварная медсестра начнет строить дурочку в стиле «а мне доктор не сказал».

Едва Вера возобновила введение препарата, как частота сердечных сокращений начала уменьшаться с катастрофической скоростью.

— Стоп! — скомандовал Данилов. — Кубик адреналина в вену!..

Монитор снова заверещал. Экран разделила надвое горизонтальная линия…

— Стимулятор!

Данилов стукнул кулаком по грудине пациента. Линия на мониторе продолжала оставаться ровной. Несколько лет назад «светлые умы» (кавычки неслучайны) отечественной реаниматологии пытались запретить удар по грудине в случае остановки сердца как опасный для жизни. Правильно нанесенный удар может быть опасен (и то, чисто теоретически) для пациента с бьющимся сердцем, которое от удара может остановиться. Но если сердце уже остановилось, правильный удар по грудине вреда не нанесет, а вот пользу принести может. Нужно только бить в определенное место и с определенной силой. Цель — не проломить грудную клетку, а вызвать сотрясение находящихся в ней органов. От подобной «встряски» сердце может «завестись».

Однако, не помогли ни удар, ни адреналин, ни наружная электрическая стимуляция сердца через два электрода, которые Данилов сначала наложил на грудину и левый бок Иголушкина, а затем, когда Древцова помогла приподнять пациента, переместил боковой электрод на спину. Спустя сорок минут после остановки сердца Данилов прекратил реанимационные мероприятия. Вообще-то их можно было прекратить и десятью минутами раньше, но всегда же бывает жаль своих трудов и кажется, что еще немного, еще чуть-чуть — и желаемый результат будет достигнут. Увы, не в этот раз.

— Отдохните немного, — сказала Древцова. — На вас лица нет.

— Спасибо, Лидия Васильевна, — ответил Данилов. — Мне действительно нужно пять минут для того, чтобы восстановиться.

На самом деле восстанавливаться не было никакой необходимости. Бывали в жизни случаи, когда приходилось реанимировать несколько пациентов подряд, без передышки или же заниматься двоими умирающими одновременно. Пять минут были нужны для умственной работы, от которой не хотелось отвлекаться — проанализировать все действия Веры и прокрутить в уме в замедленном режиме ход событий, пока эти события свежи в памяти, а также заглянуть в историю болезни, которую сам заполнил каких-то три часа назад. По логике вещей и всем правилам медицины сердце пациента Иголушкина не должно было остановиться от медленного внутривенного введения относительно небольшой дозы верапамила. Но был ли в ампуле верапамил?..

Незаметно для медсестер, снимавших с трупа электроды и катетеры, Данилов вытащил из металлического лотка, стоявшего на прикроватной тумбочке, пустую ампулу из-под верапамила и внимательно рассмотрел ее в ординаторской. Форма и размер ампулы ничем не отличались от хорошо знакомых Данилову ампул этого препарата и этикетка тоже была «родной», ровно наклеенной и абсолютно гладкой. Непохоже, чтобы ее переклеивали с одной ампулы на другую. На всякий случай Данилов потер этикетку смоченным в воде указательным пальцем. Палец не окрасился. Данилов взял на сестринском посту стерильную баночку для анализов, положил туда ампулу и спрятал баночку в свою сумку. Затем он пролистал историю болезни Иголушкина, словно пытался найти в ней то, чего сам не писал, посидел несколько минут в молчаливом оцепенении и начал описывать приступ наджелудочковой тахикардии и все, что за ним последовало. Писал быстро, но как-то отстраненно. Мозг составлял фразы и передавал команды рукам, но все это происходило где-то там, на задворках сознания, в котором пульсировал вопрос: «Почему?!!». Эта пульсация отозвалась болью в затылке, но сейчас Данилову было не до нее. Душа болела гораздо сильнее, нелогичность произошедшего невероятно угнетала, а перспектива предстоящего разговора с дочерью Иголушкина угнетала еще сильнее. Вроде бы и прав кругом, упрекнуть себя не в чем, но Иголушкин умер… Да, разумеется, прогноз у него был неблагоприятным, но прогноз прогнозом, а умер он в момент купирования приступа тахикардии… И купировал этот приступ Владимир Александрович Данилов, а не Александр Сергеевич Пушкин и не Михаил Афанасьевич Булгаков. Как говорил доцент Леденев с кафедры судебной медицины: «кто руку приложил, того и вина». Но почему?

Чтобы не заработать невроз, Данилов путем логических рассуждений убедил себя в том, что в ампуле был не верапамил, а какое-то другое вещество. Что именно Данилов надеялся узнать в начале следующей неделе. Богатая разнообразием трудовая биография давала ему возможность выйти на химиков-экспертов с трех сторон — через кафедру патологической анатомии, на которую он попал после ухода из родильного дома, через академию, в которой он сейчас работал (академию давно уже переименовали в университет, но большинство сотрудников использовали в обиходе более престижное название) и через токсикологов из Склифа.

Повезло за дежурство только в одном — дочь Иголушкина позвонила в тот момент, когда Данилов принимал нового пациента, так что о смерти отца ей сообщила Древцова и она же выслушала бурный поток угроз.

— Менталитет народа изменился, — констатировала Древцова после того, как рассказала Данилову о разговоре с разгневанной дочерью. — Раньше говорили «вы у меня улицы пойдете мести», а сейчас преимущественно обещают работу кассира в супермаркете. Эта мадам так и сказала: «Вы там все, начиная с главного врача и заканчивая последней санитаркой, станете кассирами, потому что больше вас никуда не возьмут!».

— Для санитарки работа кассиром — это таки карьера! — вяло пошутил Данилов.

На всякий случай он отсканировал историю болезни Иголушкина, чтобы она всегда была под рукой.

— Вы бы лучше утром скопировали, после того, как Денис Альбертович посмотрит, — посоветовала Древцова, наблюдавшая за этой процедурой. — Вдруг он попросит что-то изменить.

— Не попросит! — уверенно ответил Данилов. — История написана так подробно, что в дополнениях не нуждается.

На самом деле его записи были не просто подробными, а архиподробными, потому что любая мелочь впоследствии могла стать толчком для решения этой загадки.

К истории болезни у Дениса Альбертовича замечаний не оказалось. Внимательно ознакомившись с ней, он вздохнул и сказал:

— Теперь вы чувствуете то же самое, что уже который месяц чувствую я. Непонимание, бессилие и тревогу.

Разговаривали они наедине в кабинете заведующего отделением, после утренней воскресной пятиминутки.

— Я слышал, что вас не любят сестры Нечухаевы, — неожиданно сказал Данилов. — Можно узнать, что именно вы с ними не поделили?

На неожиданность Данилов и сделал ставку. Чем неожиданней вопрос, тем труднее дать на него лживый ответ.

— Что мне делить с медсестрами? — ответил вопросом на вопрос Денис Альбертович. — Нечего! Просто я попытался лишить их смысла жизни. Послушал, что они рассказывают о своей матери и дал пару советов по делу, а им это не понравилось. Во-первых, я сказал, что сердечные приступы, которые возникают по три-четыре раза в неделю, очень быстро сводят человека в могилу. Если эти ужасные приступы длятся уже более двадцати лет, то это банальный невроз, а не стенокардия. Давайте маме успокоительное и спите ночью спокойно. Во-вторых, я посоветовал продумать режим питания и подобрать маме эффективное слабительное, которое поможет избежать этих ночных бдений с грелками и выковыриванием какашек из заднего прохода пальцами. А, в-третьих, я спросил — если мама ходячая и адекватная, то почему нельзя надолго оставлять ее одну дома? Почему, когда одна сестра сменяет на дежурстве другую, то освободившаяся должна стремглав нестись домой? Я в окно видел, как Надежда однажды чуть под «скорую» на территории не попала, потому что бежала, не глядя по сторонам. Что с мамой случится, если она лишние полчаса одна дома побудет? Я с добрыми намерениями все это сказал, потому что теток реально жалко, у них с такой мамой никакой жизни нет. Но они так обиделись… Вы даже представить не можете, какой скандал получил я на ровном месте! Надежда орала, что она не позволит называть ее маму симулянткой, хотя это слово я не употреблял, а Вера обозвала меня бессердечным эгоистом и еще по-всякому, но в цензурных пределах. И с тех пор они на меня волчицами смотрят. Нет, верно говорят, что добрыми намерениями дорога в ад вымощена! Ну кто меня за язык тянул?

«Разумеется, в глубине души они свою мамашу ненавидят, потому что надоела он им хуже горькой редьки, — подумал Данилов. — Но в то же время они ее любят, она их кумир, которому обе они ревностно служат, причем, небось, еще и соревнуются друг с другом, кто лучше о маме позаботится. И тут заведующий отделением лезет со своими совершенно правильными, но абсолютно неуместными замечаниями. Смысла жизни хочет лишить… Тут же элементарный капкан — если признать, что мама, в целом, в порядке, то получится, что весь этот многолетний перманентный героизм был необоснованным. Получается, что они напрасно испортили себе жизнь, не повыходили замуж, не нарожали детишек и прочее такое… Для собственного спокойствия нужно продолжать делать вид, будто мама тяжело больна и без их помощи сразу же погибнет… И горе тому, кто попытается, кто осмелится доказать обратное… Мотив? Еще какой! В их бедной разнообразием жизни Денис Альбертович спокойно мог стать воплощением вселенского зла. А прежний заведующий, должно быть, им сочувствовал или просто притворялся сочувствующим, вот они его и боготворили…».

Задерживаться в отделении после дежурства Данилов не стал. Не то было состояние, да и настроение тоже, чтобы заниматься наблюдениями. Все мысли вертелись вокруг пациента Иголушкина, смерть которого могла «аукнуться» жалобой, а в такой ситуации любая жалоба могла повлечь за собой очередную комиссию, от которой вряд ли будет толк… Одна нервотрепка, которая еще сильнее осложнит работу.

Сделав из дома несколько звонков бывшим коллегам, Данилов вышел на некую автономную некоммерческую организацию, которая проводила судебные экспертизы и различные исследования для всех желающих и платежеспособных. Контора работала без выходных. Данилов приехал туда к часу дня и оплатил срочное исследование по двойному тарифу. Ответ обещали дать завтра, после двенадцати. Мысленно поворчав по поводу срочности, которая растягивается на целые сутки, Данилов запасся терпением и, желая отвлечься от бесплодных размышлений, занялся «ревизией» своей докторской диссертации. Спасибо Елене, которая, хорошо зная своего мужа, не лезла к нему с утешениями и советами, от которых на душе становится еще тоскливее.

В понедельник, ровно в полдень Данилов получил экспертное заключение, согласно которому «в представленной для исследования вскрытой ампуле был обнаружен альфа-[3-[[2-(3,4-диметоксифенил)этил]метиламино]пропил]-3,4-диметокси-альфа-(1-метилэтил)бензолацетонитрила гидрохлорид, известный под коммерческими названиями „верапамил“, „изоптин“, „финоптин“, „верогалид“ и др.».

— … … …! — сказал Данилов, ознакомившись с заключением. — …! Вот же кирдык-кавардак!

В парадоксальную реакцию на верапамил не верилось совсем. В другом месте, возможно, и поверилось бы, но только не здесь, в про̀клятом отделении. Или не про̀клятом, а прокля̀том, все едино. И что же в активе у великого сыщика? А в активе у великого сыщика только одна подозреваемая — медсестра Вера Нечухаева. Вышедшую недавно после трехлетнего отсутствия медсестру Таню Муратову подозревать абсурдно, поскольку у нее есть алиби, если это можно так назвать. Многодетную доктора Древцову подозревать глупо. Максимум на что она способна, так это слетать пулей к себе домой во время дежурства, чтобы убедиться, что все ее чадушки сыты-здоровы и занимаются тем, чем им положено заниматься. Опять же, у нее нулевой мотив — Денис Альбертович дал ей возможность работать рядом с домом. Привычный доводить любое дело до конца, Данилов все же навел справки о Древцовой в третьем госпитале ветеранов войн.

— Тетка она, в принципе, хорошая, и как врач очень даже на уровне, — сказала заместитель главного врача по организации стационарной помощи, — но Боже упаси нарушить ее семейные планы. Ей пару лет назад пытались отпуск сдвинуть с июля на сентябрь, потому что с кадрами ситуация сложилась критическая, так она сразу мэру нажаловалась — помогите, а то из-за произвола администрации у меня с детьми бесплатные путевки, выданные государством, пропадают. В департаменте потом кулаками по столам стучали — вам, что, кроме многодетной матери не над кем издеваться? Короче говоря, на заведование ее ставить нельзя. Она вся в семье, а заведующий должен быть весь в работе.

В отношении себя самого у Данилова тоже не было сомнений. Он все сделал правильно, «от» и «до». Правоту его действий подтвердили и трое кафедральных коллег, которым Данилов давал для анализа копию истории болезни. Санитарок Данилов изначально в расчет не брал, потому что у них не было реальной возможности что-то ввести пациенту, пусть, даже, и в капельницу. Если один раз прокатит, то на второй уж точно заметят, что у санитарки в руках шприц. Вот и осталась у него одна Вера. Метод исключения хорош тем, что с ним не поспоришь. Если не согласен, то отмотай обратно и повтори уже проделанную аналитическую работу.

Данилов отмотал, повторил и снова у него осталась Вера. Больше некому. Неудачное с точки зрения расследования дежурство, вдруг оказалось очень удачным, если так можно выражаться о дежурстве, во время которого умер пациент.

Вечером в понедельник Данилов дважды порывался позвонить Денису Альбертовичу, но оба раза, подержав телефон в руках, клал его обратно на стол. Одна ниточка так и оставалась несвязанной, концы торчали в разные стороны. При воспоминании о том, как Вера проходила по отделению, уделяя внимание каждому из пациентов, причем — уделяя его по зову души, а не по инструкции, Данилова начинали одолевать сомнения — может, все-таки, не она?

А если не она, то кто? Древцова?

Нет — Вера! Больше некому.

Но как-то вот сомнительно…

«Дурак ты, Владимир Александрович! — вдруг сказал внутренний голос. — Это же игра, притворство, позволяющее незаметно ввести пациенту какую-нибудь бню. Чтобы все прошло незаметно, Вере надо быть в образе доброй заботливой феи, которая подходит к пациентам по поводу и без. Тем более, что ей не привыкать заботиться о людях…».

— И вправду — дурак! — согласился вслух Данилов и позвонил Денису Альбертовичу.

Выслушав Данилова, Денис Альбертович спросил:

— Владимир Александрович, а вы не могли бы сейчас приехать ко мне? Надо решать, что делать, а по телефону это неудобно. Такси за мой счет, а для того, чтобы обсуждать было веселее, я стейков нажарю.

— Не утруждайтесь с готовкой, мне уже второй день в рот ничего не лезет, — сказал Данилов. — Кроме кофе.

— Под хороший вискарь полезет! — заверил Денис Альбертович. — А потом что там утруждаться? Кинул на сковороду, прочитал с чувством, толком и расстановкой в уме клятву врача, перевернул, снова прочитал и все готово. И вообще я люблю готовить. Надо, наверное, было в повара податься. Тот же белый халат, а работа гораздо спокойнее, ночных дежурств нет и всегда сыт.

Глава восьмая

Следствие закончено, забудьте

— И что же теперь делать? — спросил Денис Альбертович, когда со стейками было покончено.

Гостеприимный хозяин не обманул — под шотландский молт[25] стейки ушли влет. Данилов только сейчас понял, насколько он был голоден. Поглядев на то, как гость расправляется со стрипло́йном,[26] Денис Альбертович снова поставил сковородку на плиту. Наевшись до отвала, гость рассыпался в похвалах, которые были прерваны деловым вопросом хозяина.

— В общих чертах я уже все продумал, — сказал Данилов, показывая жестом, что вискаря он больше не хочет. — С учетом медикаментов у вас в отделении, насколько я понимаю, все в порядке…

— Ирина — монстр учета! — усмехнулся Денис Альбертович. — У нее все подсчитано и по полочкам разложено. Невероятно организованный человек. Все успевает, ничего не забывает и вообще умница.

— И красавица, — добавил Данилов.

— Ну прямо хоть женись! — пошутил Денис Альбертович, опасливо косясь на закрытую дверь кухни (жена была дома).

— Следовательно, препараты она должна приносить свои… — продолжал Данилов.

— Однозначно! — кивнул Денис Альбертович.

— Держать их на сестринском посту нельзя. Велик риск, что ампулы обнаружат другие сестры. Внизу в раздевалке их тоже не оставишь, ведь для того, чтобы спуститься туда нужно отпрашиваться…

Денис Альбертович слушал и кивал после каждой фразы — да, так оно и есть.

— Остается два варианта — в кармане рабочей блузы или в сумке. Я бы держал ампулы в сумке и доставал бы непосредственно перед использованием. Долго таскать ампулу в кармане неудобно. Можно случайно ее раздавить или же кто-то из персонала может ее заметить…

— Достала ампулу из сумки, — подхватил Денис Альбертович, — в туалете набрала шприц и пошла обходить отделение…

— И мимоходом ввела препарат в катетер или капельницу! — закончил Данилов. — Я вполне допускаю, что в капельнице у Иголушкина мог быть новокаинамид…[27] Почему вы улыбаетесь?

— Дебихина сейчас сделала бы круглые глаза и сказала бы вам менторским тоном: «Доктор! Пора бы выучить, что новокаинамид урежает частоту сердечных сокращений! Если бы в капельнице у Иголушкина был новокаинамид, то тахикардии у него не возникло бы…»

— Ну да, — кивнул Данилов, — такими «мелочами» как ваголитический эффект, который ускоряет проводимость по атриовентрикулярному соединению, Дебихина себе голову не забивает. А напрасно.

— Можно посмотреть запись с камер, — предложил Денис Альбертович. — И сравнить с назначениями, указанными в истории болезни Иголушкина. Если Вера сделала ему какую-то несанкционированную инъекцию…

— Не думаю, что мы увидим что-то интересное, — возразил Данилов. — Местоположение камер всем известно и если нужно, то она встанет таким образом, чтобы заслонить руки от камеры. Надо найти у нее в сумке или в кармане ампулы с сильнодействующими препаратами, которые могут привести к летальному исходу. Это единственное доказательство, хотя и косвенное. Она всегда может сказать, что украла ампулу для того, чтобы иметь запас дома на всякий случай, ведь у нее больная мать…

— Но так я хотя бы буду иметь основания для того, чтобы избавиться от нее и ее сестры! — Денис Альбертович легонько пристукнул кулаком по столу. — И в полицию уже можно будет сообщить о наших подозрениях. Хоть какая-то улика будет в наличии! Давайте завтра же и проверим ее сумку! Она как раз завтра дежурит. Вы сможете завтра приехать к нам днем, где-то в полдень?

— Приехать-то я смогу, раз такое дело, но как мы залезем к ней в сумку? — Данилов вопрошающе посмотрел на собеседника. — Мы должны сделать это у нее на глазах и, желательно, при свидетелях. Как вы себе это представляете? Заглядывать в сумку тайком бессмысленно — она скажет, что мы ей ампулы и подложили.

— Однако — задачка! — нахмурился Денис Альбертович. — Но я что-нибудь придумаю. Можно, например, устроить проверку под предлогом недостачи каких-то препаратов у Ирины Константиновны. Я скажу, что у меня есть определенные подозрения в адрес сестричек и предложу устроить проверку.

— А она вам на это скажет, что у нее все в порядке, ничего не пропадало. Что тогда?

— В принципе, я бы рассказал ей правду, — ответил Денис Альбертович. — Я Ирине доверяю и уверен, что она будет держать язык за зубами. Надежный она человек и отношения у нас хорошие. Вам она тоже ведь нравится, если я не ошибаюсь?

— В общем-то — да, — признал Данилов. — Ирина Константиновна произвела на меня хорошее впечатление. Но мне, по долгу службы, — он шутливо приосанился, не вставая со стула, — положено подозревать всех, кроме, разве что, медсестры Муратовой, которая появилась в отделении совсем недавно. Взять, хотя бы, Древцову…

— Да будет вам, — скривился Денис Альбертович. — Нашли кого подозревать! А Ирину Константиновну подозревать не стоит, потому что ей нет смысла подкапываться под меня. Я же уже говорил, что мы с ней ладим, а как там с новым заведующим сложится — это еще бабушка надвое сказала. Может, у него будет своя, доверенная кандидатура на эту должность?

При упоминании о новом заведующем на лицо Дениса Альбертовича легла тень, показывающая, насколько ему дорого ему заведование.

— Вам виднее, — ответил Данилов, которому нечего было возразить. — Тогда давайте сделаем так. Я приеду к полудню вроде бы для того, чтобы поделиться с вами своими подозрениями относительно Веры, а вы поделитесь информацией с Ириной Константиновной, и мы втроем что-нибудь придумаем… Кстати, а с дочерью Иголушкина вы не общались?

— Как же! — хмыкнул Денис Альбертович. — Имел удовольствие прямо с утра.

— И что?

— А-а! — Денис Альбертович пренебрежительно махнул рукой. — Старая ария из оперы «Врачи-убийцы». Всех засужу, всех посажу, всем покажу… Но с учетом накала ее истерики могу предположить, что жалобы не будет. Недовольные родственники делятся на две группы — одни орут, другие пишут. Тот, кто орет, обычно не пишет, а тот, кто пишет, обычно не орет…

Данилову так и не удалось придумать подходящего повода для осмотра сумки Веры Нечухаевой. Денис Альбертович тоже не смог ничем обрадовать. Вера ходила по отделению, как ни в чем не бывало, поправляла кудряшки, выбивавшиеся из-под шапочки, проявляла заботу о пациентах, Данилову приветливо улыбнулась и спросила как его дела, явно с намеком на смерть Иголушкина. «Классика жанра, — подумал Данилов. — Коварная преступница, которую хрен заподозришь». «Сначала найди доказательства! — одернул вредный внутренний голос. — Вдруг это Древцова тебе свинью подложила или Иголушкин все же выдал такую реакцию на верапамил…».

Из врачей в отделении находились Бурлай, Шугуров и Дебихина, которая неприязненно посмотрела на Данилова и сказала:

— Что-то вы к нам зачастили.

— Владимира Александровича хотят назначить на мое место, — пошутил Денис Альбертович, пребывавший в отличном расположении духа. — Я ему сейчас дела передавать буду.

— Вы серьезно?! — от удивления глаза Дебихиной стали круглыми, как у совы.

— Шучу в счет наступающего первого апреля, — ответил заведующий отделением. — Вы же знаете, Марина Степановна, что Владимир Александрович — доцент кафедры. Заведовать отделением ему вряд ли интересно.

— Сегодня доцент, а завтра — нет, — сказала Дебихина, переводя взгляд с заведующего на Данилова и обратно.

«Бывают же совпадения! — подумал Данилов. — Ляпнул человек наугад и попал точно в цель, повторил то, что я говорил Дебихиной на прошлой неделе».

В кабинете, с глазу на глаз, он рассказал Денису Альбертовичу о сканировании Дебихиной.

— Однако я и подумать не мог, что полностью ее устраиваю, — усмехнулся Денис Альбертович. — Ну и занудой быть однозначно приятнее, чем го. юком.

Для серьезного разговора заведующий отделением пригласил старшую медсестру в свой кабинет и предупредил сотрудников, чтобы его минут пятнадцать не беспокоили бы по пустякам. Слушая рассказ Дениса Альбертовича, изредка перемежаемый даниловскими репликами, Ирина Константиновна ахала, вздыхала и недоверчиво качала головой — неужели это правда? На предложение сымитировать пропажу медикаментов ответила отказом.

— Это можно сделать только утром. Я прихожу без четверти восемь и первым делом проверяю расход и наличие.

— Не хотелось бы откладывать… — Денис Альбертович растерянно посмотрел на Данилова. — Время дорого.

— Дорого, — подтвердил Данилов. — Лучше бы определиться сегодня.

Ирина Константиновна на минуту призадумалась, а затем тряхнула головой и сказала:

— Будет вам повод! Через пять минут.

— Какой? — хором спросили оба.

— А вот не скажу, — усмехнулась Ирина Константиновна. — Для вас это тоже должно быть потрясение. Не смотрите на меня так, Денис Альбертович… Все будет тики-таки. Вы, главное, поддержите мою истерику.

Сказав это, она вышла из кабинета. Данилов переглянулся с Денисом Альбертовичем и тоже вышел. В ординаторскую не пошел, встал у сестринского поста и начал просматривать истории пациентов, которых сегодня должны были перевести в другие отделения. Краем глаза Данилов наблюдал за тем, что происходило вокруг. Он увидел, как Ирина Константиновна с кружкой в руке прошла из своего кабинета в сестринскую, где стояли чайник, тостер и микроволновка. Вскоре из сестринской послышался визг, не шибко громкий, но очень пронзительный. Денис Альбертович тут же вышел из своего кабинета, явно стоял у двери в ожидании развития событий. Одновременно с ним из сестринской, прихрамывая на левую ногу, выскочила Ирина Константиновна. Лицо ее раскраснелось от волнения, а в правой руке она держала сабо, которому вообще-то полагалось находиться на левой ноге.

— Сестры! — громко позвала Ирина Константиновна. — А ну-ка все сюда! И вы, Денис Альбертович, тоже зайдите, полюбуйтесь…

Сказав это, она вернулась в сестринскую. Медсестры бросили все дела и потянулись на зов. С Верой на сутки снова вышла Таня Муратова, а, кроме того, днем работали еще две сестры — мужеподобная дама по имени Виктория, при взгляде на которую на ум приходило некрасовское «коня на скаку остановит», и подвижная черноглазая Альбина, носившая вместо маски навороченный респиратор высшего дана. Данилов тоже прошел в сестринскую, хоть его туда и не приглашали.

Ирина Константиновна грозной валькирией стояла посреди сестринской с сабо в руке.

— Что это такое?! — строго спросила она, оглядывая медсестер. — Я вас спрашиваю — кто притащил в отделение тараканов?

К кремовой подошве сабо прилипло что-то темное и бесформенное. Продемонстрировав подошву всем собравшимся, Ирина Константиновна стерла налипшее салфеткой, надела сабо на ногу и указала пальцем в ближний угол, где на полках узкого стеллажа лежали сумки сестер.

— Вот отсюда он полз! Явно вылез из чьей-то сумки! Что вы на меня так смотрите?! А ну-ка показывайте сумки! У кого из вас там тараканий рай — крошки с объедками?! Что вы стоите?! Хорошо, я сама посмотрю! Только убирать все обратно будете сами!

Решительным шагом она подошла к стеллажу, схватила первую попавшуюся сумку (у Данилова не было сомнений в том, что это будет сумка Веры), прошла до стола и высыпала на него содержимое сумки.

— Что вы себе позволяете… — выдохнула Вера.

— Пытаюсь решить проблему, пока она не приняла характер стихийного бедствия! — сверкнула глазами Ирина Константиновна. — Если от нас по корпусу пойдут тараканы, то отвечать буду я! Так что позвольте убедиться… — она заглянула в пустую сумку, зачем-то пошарила в ней рукой и положила сумку на стол. — Извини, Вера, это явно не ты… Ой, а что это у тебя?

Между косметичкой и кошельком на столе лежали три ампулы разного размера. Ирина Константиновна схватила их вперед Веры и прочла названия препаратов:

— Новокаинамид… Пропафенон… Атропин… Вера, откуда это? И зачем?

«Грамотный набор, — оценил Данилов. — Где не подойдет одно, там подойдет другое…».

— Не знаю… — Вера изобразила растерянность и непонимание. — Это не мое! Наверное, на столе лежало…

— На столе ничего не лежало! — строгим тоном сказала Ирина Константиновна. — Я обратила на это внимание перед тем, как вытряхнуть твою сумку…

— Значит, это мне подложили… — Вера перевела взгляд со старшей медсестры на заведующего отделением. — Денис Альбертович, это не мое, честное слово…

— Подложить можно наркотики, — прокомментировала Ирина Константиновна, кладя ампулы на стол. — Или какой-нибудь прекурсор.[28] Для того, чтобы подставить. Но какой смысл подкладывать новокаинамид? Вера, ты крадешь препараты? Но зачем тебе новокаинамид с атропином? Маму лечить?

— Оставьте мою маму в покое! — взвизгнула Вера. — Я не знаю, как в моей сумке оказались эти ампулы! Еще вопросы есть, а то мне работать нужно!

— У меня к вам есть вопросы, — сказал Денис Альбертович, сделав ударение на втором слове. — Пойдемте в мой кабинет, а вы, Ирина Константиновна, найдите мне ту диверсантку, которая у нас тараканов разводит…

Данилову очень хотелось послушать разговор Дениса Альбертовича с Верой, но его в кабинет заведующего не пригласили, поэтому он остался в сестринской, чтобы понаблюдать за дальнейшим развитием событий — а ну как у какой-то другой сестры тоже ампулы обнаружатся.

— Так, показывайте-ка мне быстро ваши сумки! — распорядилась Ирина Константиновна, когда заведующий и Вера ушли.

Сестры, одна за другой, продемонстрировали ей содержимое своих сумок. У Тани Ирина Константиновна нашла початую упаковку печенья и сокрушенно покачала головой.

— У нас нет тараканов, Ирина Константиновна, — залепетала Таня, краснея лицом. — Мы в новостройке живем, вы же знаете. Дом восемь месяцев назад сдали, там пока еще никакая живность завестись не успела…

— Девчонки! — Ирина Константиновна обвела сестер начальственным взглядом. — Будьте бдительны и аккуратны! Если я увижу еще одного таракана, то никому мало не покажется! И вымойте, наконец, микроволновку, на нее смотреть противно, не то, чтобы еду в ней разогревать!

Пристально оглядев пол и стены, она вышла из сестринской, перекинулась парой слов с сидевшем на сестринском посту Бурлаем, и скрылась в своем кабинете. Следом за ней туда вошел Данилов.

— Браво! — сказал он, закрыв за собой дверь. — А с учетом того, что у вас практически не было времени на подготовку, так просто волшебно.

Ирина Константиновна смущенно улыбнулась и махнула рукой — подумаешь, пустяки какие.

— Мне очень любопытно, откуда вы взяли таракана? — продолжал Данилов. — Лично я здесь ни одного не видел.

— Я тоже, — ответила Ирина Константиновна и указала взглядом на ведро для мусора, стоявшее у ее стола.

Данилов заглянул в ведро. На дне лежали несколько скомканных бумажек и разломанная надвое булочка.

— На крошки приманивали? — неуверенно предположил Данилов.

Ирина Константиновна отрицательно покачала головой. Данилов развел руками, давая понять, что других версий у него нет.

— Изюм! — сказала Ирина Константиновна. — Знаете байку про пекаря Филиппова, который съел таракана, найденного в выпеченной им булке, доказывая, что это не таракан, а изюм. Если таракана можно выдать за изюм, то можно и изюм выдать за таракана. Все равно, никто пристально рассматривать такую пакость не станет.

— Какая же вы умница! — восхитился Данилов.

— А еще красавица, спортсменка, творческая натура… — подхватила Ирина Константиновна. — И при этом одинокая.

Теперь настал черед смущаться Данилову, не ожидавшему подобного поворота.

— Простите! — спохватилась Ирина Константиновна. — Вырвалось случайно глупое слово. А Верка, однако, тварь! Интересно, она одна действовала или на пару с Надькой?

Данилов молча пожал плечами.

— Как хорошо, что вы ее раскусили, Владимир Александрович! — Ирина Константиновна восхищенно покачала головой. — А мы все, словно слепые котята… Нет, вот просто поверить не могу, несмотря на то, что сама у нее ампулы нашла! Вот зачем?

— Чтобы отомстить Денису Альбертовичу, — ответил Данилов. — Он их обеих обидел… Точнее, они считают, себя обиженными…

— Да бросьте вы! — фыркнула Ирина Константиновна. — Обидел, как бы не так! Это же на моих глазах было. Надька пришла сменять Верку в состоянии полного нестояния, вот реально — на ногах стоять не могла. Я удивилась — как можно приходить на работу в таком виде? — а она мне: «я сейчас кофе выпью и в норму приду, всю ночь глаз не сомкнула, маме клизмы ставила». Ну, Денис Альбертович и посоветовал им прекратить этот бесконечный подвиг, а они взбеленились и подняли хай. Но ладно бы это, а людей убивать зачем? Такое впечатление, будто я в сумасшедшем доме работаю!

За дверью послышался шум, сопровождаемый криками. Выйдя из кабинета, Данилов увидел Веру, стоявшую у распашной входной двери отделения. На Вере не было ни шапочки, ни маски. Лицо ее покраснело до свекольного цвета, глаза горели ненавистью, того и гляди — кудряшки превратятся в змей.

— Чтоб вы все сдохли, сволочи!

Вера смачно плюнула на пол и выскочила за дверь.

— Что вообще происходит? — завелась Дебихина, осматривавшая одного из пациентов. — Что за армагеддон такой? И куда она ушла? Ей же до утра работать!

— Вера Алексеевна, у нас больше не работает, — сказал Денис Альбертович, подходя к сестринскому посту. — Я так понимаю, что и Надежда Алексеевна тоже.

— Опаньки! — Дебихина по-простонародному хлопнула себя ладонями по бедрам. — А кто же работать будет? С сестрами и так был напряг…

— Сегодня я останусь, а завтра вместо Надежды на сутки выйдет Виктория, — сказала Ирина Константиновна. — А я прямо сейчас пойду трясти Маргариту Самвеловну, может она нам кого-то из других отделений даст на время.

Маргаритой Самвеловной звали главную медсестру больницы, эффектную молодую брюнетку, похожую на врубелевскую Царевну-Лебедь. Данилов был знаком с ней заочно — видел фотографию на сайте, когда изучал больничную администрацию.

Денис Альбертович посмотрел на Данилова и качнул головой в сторону своего кабинета.

— Ну и дела! — сказал он, усевшись за свой стол. — С одной стороны, хорошо, что мы их больше не увидим, а с другой плохо, что они не ответят за свои дела.

— Вы уверены, что они действовали вдвоем? — Данилов сел на диван и закинул протезированную ногу на здоровую.[29] — Почему? Вера раскололась?

— Вера строила из себя оскорбленную невинность, — Денис Альбертович закатил глаза и покачал головой, давая понять, что спектакль был еще тот. — Но они же очень близки. Даже если Надежда в этом не участвовала, то она знала, что делала Вера, в этом никаких сомнений быть не может.

— Вам виднее, — ответил Данилов. — Вы их лучше знаете. Что же касается ответственности, то тут действительно ничего не докажешь. Но не могли же мы ждать, пока она угробит кого-то еще, причем — на глазах у свидетелей. Этого можно было прождать до морковкина заговенья. Черт с ними, я верю в высшую справедливость и в то, что в конечном итоге все получают по заслугам. Главное, что пациенты больше не будут умирать понапрасну.

— Да, это главное, — согласился Денис Альбертович. — С меня, Владимир Александрович, обещанная «поляна». Готов выслушать ваши пожелания.

— Вы мне вчера авансом ее накрыли, — усмехнулся Данилов. — Не помню, когда ел такие богические стейки.

Новомодное слово «богические» перекочевало к Данилову из лексикона дочери. Произнесешь и думаешь: «хорошо, что мама не слышит». Мать Данилова все отступления от норм литературного русского языка воспринимала в штыки. Если непутевый сын приходил домой пошатываясь, но говорил: «Прости, мама, выпил лишнего после дежурства», то никаких репрессивных мер к нему не принималось — прими душ и отсыпайся. Но стоило сказать: «что-то я пережрал, мама», как сразу же приходилось выслушивать пространную лекцию о вреде алкоголизма и о деградации личности, к которой приводит эта пагубная привычка. В качестве наглядного примера деградации приводился лексикон алкоголиков — «пережрал», «набухался», «залил шары» и тому подобное.

— Это был скромный домашний ужин, — возразил Денис Альбертович, — а то, что вы сделали, достойно роскошного банкета. Так что, назначайте, где и когда.

— В пятницу вечером в «Бухом Ильиче», — ответил Данилов. — Знаете это место? Милый такой бар у станции «Площадь Ильича». Вкусное пиво, хорошая пицца, демократическая обстановка…

— Может, выберем что-то посерьезнее?

— Там, где «посерьезнее», будет скучно. А в «Ильиче» весело. Только столик забронируйте заранее, лучше в подвале, там потише…

— Как скажете, — Денис Альбертович записал в настольном органайзере название заведения. — В восемь нормально?

Данилов кивнул.

— А вы у нас до конца марта не доработаете? — спохватился Денис Альбертович. — Мне так не хочется расписание перекраивать…

— Без проблем. Если надо, то я и в апреле подежурить могу, — предложил Данилов. — Мне не в тягость, особенно если никакими посторонними делами заниматься не нужно.

— Следствие закончено, забудьте, — Денис Альбертович прищурился. — Смотрели этот фильм?

— Не припоминаю, — признался Данилов после небольшой паузы, — хотя название кажется знакомым. Что-то из детства…

— Семьдесят первый год. Режиссер Дамиано Дамиани, тот, что снял первый сезон «Спрута». Сюжет стандартный — Италия, мафия, тюрьма, одиночка пытается противостоять системе… Я, знаете ли, фанат итальянской классики.

— А я в детстве был влюблен в Орнеллу Мутти, да так сильно, что она мне каждую ночь снилась, — Данилов ностальгически прикрыл глаза. — Увидел ее в «Укрощении строптивого» — и влюбился с первого кадра. Так что мы с вами — родственные души.

Глава девятая

Бесконечная последовательность отрицаний

Лишний раз мелькать в отделении отныне не было нужды, поэтому в следующий раз Данилов встретился с Денисом Альбертовичем только в пятницу, в баре.

— Имел крайне неприятный разговор с главным врачом, — сразу же доложил Денис Альбертович. — Мне было сказано, что я перекладываю свою вину на других, нервирую сотрудников, вынуждаю увольняться ценные кадры и вообще развалил отделение…

— Ого! — хмыкнул Данилов.

— В общем, с исполнения обязанностей я на заведование уже не перейду, а перейду в какой-нибудь другой стационар…

То ли Денис Альбертович хорохорился, то ли его все настолько достало, что уже и заведовать отделением не хотелось, но говорил он о своем предстоящем отстранении совершенно спокойно, без малейших признаков недовольства или печали.

— Чувствуется, что ваш главный врач большой мандражист и не очень умен, — сказал Данилов.

— Вы видели хоть одного начальника, который не держался бы за свое место? — Денис Альбертович недоверчиво прищурился. — Таких не бывает.

— Встречаются, но редко, — скромно возразил Данилов, совершенно не собиравшийся рассказывать о том, как один главный врач станции скорой помощи голода Севастополя, совершенно не ценивший своего высокого положения, стал директором севастопольского департамента здравоохранения, а затем отказался от должности в министерстве.[30]

— Они просто хорошо маскируют свою истинную сущность, — не сдавался Денис Альбертович. — Взять, к примеру, главного на моем прежнем месте работы. С одной стороны по три раза на дню угрожал «бросить все и уйти», а с другой продолжал работать в свои шестьдесят семь, несмотря на то, что давно бы мог выйти на пенсию…

«А может и я маскирую свою истинную сущность, только сам этого не осознаю? — подумал Данилов. — Иначе бы вообще не поехал бы в Севастополь?».

— Если уж говорить честно, то я главного понимаю, — говорил Денис Альбертович. — Обращаться с этой историей в полицию нет смысла, а вот для того, чтобы испортить мнение о главном враче ее вполне достаточно. Поэтому нужно как можно скорее принести меня в жертву. Было бы кем заменить, уже бы заменили…

— Дурака на ваше место главный врач поостережется ставить, а умный не согласится руководить отделением с такой летальностью, так что шансы у вас еще есть, — Данилов ободряюще подмигнул Денису Альбертовичу. — Кстати, поскольку мы сейчас находимся в неофициальной обстановке, то может, перейдем на «ты» и обойдемся без отчеств?

— Меня зовут Дэн, — сказал Денис Альбертович, протягивая Данилову руку через стол. — Дениска-сосиска.

— Очень приятно, — ответил Данилов, пожимая руку. — А я — Вова, Вовка-морковка.

— «Вовка-морковка и Дениска-сосиска» звучит не хуже, чем «Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо», — Денис Альбертович придал лицу суровое выражение и гордо вскинул подбородок.

— Хоть сериал снимай с таким названием, — поддакнул Данилов.

Когда официант принес сковороды с шипящими на них колбасками, Денис Альбертович усмехнулся и сказал:

— Мне так же Нечухаева Надежда в трубку шипела. Видимо мама спала и потому громко говорить не могла, но шипение было очень грозным… Встречаться со мной она не захотела, передала заявление о уходе через Инну Петлёву, она рядом с ними на Нахимовском проспекте живет.

— Чем пугала? — поинтересовался Данилов.

— Всем, чем только можно — от суда до кары небесной, — Денис Альбертович брезгливо поморщился. — Наглость у сестер невероятная. Можно подумать, что это я пациентов дуплил, а не они.

— Атака — лучший способ защиты, — напомнил Данилов.

— А наглость — второе счастье, — добавил Денис Альбертович. — У меня одноклассник в Следственном комитете работает. Я ему рассказал эту историю и спросил, что вообще можно сделать. Он меня отчитал. Сказал, что нужно было обращаться раньше, тогда бы они установили по отделению скрытые камеры и взяли бы Веру, как он выразился, «на горячем». Человек не понимает нашей специфики. Какие камеры? Для их установки нужно закрыть отделение как минимум на сутки, предварительно выписав всех пациентов… Да и разве можно так рисковать? Доказательства доказательствами, но получать их ценой жизни очередного пациента я не собираюсь!

— Главное, что все закончилось, — успокаивающе сказал Данилов. — И мы сегодня это празднуем.

— А я завтра на работу не приду, — сказал Денис Альбертович с таким выражением лица, будто сообщал великую тайну. — И послезавтра тоже. В кои-то веки! Стану спать до тех пор, пока морда от подушки не устанет…

Посидели хорошо, до полуночи. Вообще-то по пятницам и субботам бар работал до пяти часов утра, но в восемь у Данилова начиналось дежурство, поэтому засиживаться дольше было нельзя.

— Кажется, я приобрел нового приятеля, — сказал Данилов Елене, когда вернулся домой. — Денис — хороший мужик, даже неловко, что я в его отношении так напрягался. Все-таки я плохо разбираюсь в людях… Надо совершенствоваться.

На этот раз Данилову выпало дежурить с Кошелевым, Инной и Оксаной. По большому счету, ему уже было все равно, с кем дежурить, разве что Дебихина могла бы немного раздражать своей тупостью, но не очень сильно. Данилов еще на «скорой» научился правильно организовывать работу с любыми напарниками. Воспитывать бесполезно, учить бессмысленно, злиться непродуктивно… Выход только один — поручи дураку то, с чем он может справиться, а остальное делай сам. Лучше сразу сделать все правильно самому, чем переделывать за дураками.

Насчет того, кому принимать первого поступившего, напарники не договаривались, но вышло так, что скоропомощная бригада закатила в отделение каталку в тот момент, когда Данилов подошел к сестринскому посту за историями болезни.

— Не подарок, — едва слышно сказала Оксана, увидев пациентку, в которой было не менее ста пятидесяти килограмм веса.

Диагноз тоже оказался «не подарочным» — тромбоэмболия легочной артерии под вопросом. Диагностика этого состояния при наличии под рукой компьютерного томографа сложности не представляет — в кровеносное русло вводится контрастное вещество и проводится сканирование нужного участка тела. Но, как шутят врачи, «возможности томографа ограничиваются только его калибром». Под калибром понимается диаметр отверстия в сканирующем устройстве. Поступившая женщина в это отверстие не пролезла бы, поэтому Данилову пришлось обосновывать диагноз по старинке, ориентируясь на симптоматику и картину перегрузки правого желудочка, увиденную при эхокардиографии.[31]

Дочь пациентки позвонила в тот момент, когда Данилов подключал ее мать к аппарату искусственной вентиляции легких. С каталки на кровать пациентку перекладывали, что называется «в дюжину рук» — всей сменой при содействии скоропомощной бригады. Медсестры и единственная дежурная санитарка с ужасом переглядывались — как мы будем поворачивать такую тушу? Разумеется, Данилов не стал бросать свои дела и бежать к телефону, а попросил Кошелева передать дочери, чтобы она перезвонила через полчасика. Но через полчасика внезапно ухудшился один из отделенческих старожилов, которого Данилов наблюдал еще в прошлое свое дежурство, а после Данилов спускался на консультацию в приемный покой, так что дочери пациентки Бобковской удалось поговорить с ним только с пятой попытки, что, конечно же, вызвало у нее раздражение. Люди, далекие от медицинской реальности, имеют превратное представление о работе реанимационного отделения. Им кажется, что бо̀льшую часть времени дежурные врачи гоняют чаи и разгадывают кроссворды, не желая отвлекаться от этих приятных занятий ради общения с родственниками пациентов.

— Что показало МРТ?[32] — первым делом спросила дочь.

— МРТ мы не делали, — ответил Данилов.

— Как это «не делали»?! — в голове собеседницы зазвучало возмущение. — Почему?! Только не говорите, что у вас томограф сломался или что на него очередь огромная! Я знаю все эти вымогательские приемы!

— Вашей маме невозможно провести томографию, хоть компьютерную, хоть мобильную, потому что при ее габаритах она просто не поместится в томограф, — спокойно объяснил Данилов. — Но это не страшно…

— Как это «не страшно»? А если у нее коронавирус?

— У нее другое заболевание, не коронавирусное, — так же спокойно ответил Данилов, — но по телефону я диагнозы не оглашаю. Могу только сказать, что состояние вашей мамы тяжелое, она находится на искусственной вентиляции легких…

— На искусственной вентиляции?! — снова перебила собеседница. — И вы будете убеждать меня, что это не коронавирус?!

— К нам с коронавирусными пневмониями не кладут, — Данилов улыбнулся, вспомнив свою недавнюю работу в восемьдесят восьмой больнице. — У нас другой профиль. Что же касается коронавируса, то мазок и кровь при поступлении взяли…

— Значит, все-таки подозреваете! — «завелась» дочь. — Так бы сразу и сказали! А то голову морочите…

— Все, что было можно, я вам сообщил, — сказал Данилов, изменив свой обычный дружелюбный тон на холодно-официальный. — Можете позвонить вечером, чтобы узнать о состоянии вашей мамы. А мне пора работать, извините.

— Вы решительно ангел, — прокомментировал Кошелев, слышавший разговор. — Я с ней столько разговаривать не стал бы. «Состояние тяжелое» — и до свидания!

— Сейчас, когда родственники не имеют возможности встретиться с врачом, так лаконично отвечать нельзя, — возразил Данилов. — Люди переживают, им хочется какой-то расширенной информации. Правда, общение с врачами нужно выстраивать в ином ключе, без хамства.

— Все складывается не так, как нужно, — вздохнул Кошелев. — Буквально возле больничных ворот мне попался навстречу ритуальный автобус. При сдаче дежурства в отделении было нечетное число больных. Первой привезли женщину, да к тому же и тяжелую во всех смыслах…

— А мне сегодня ночью воро̀ны каркающие снились, — съязвил Данилов, но Кошелев принял его слова за чистую монету — снова вздохнул и сокрушенно покачал головой.

«Однако одна примета тут четко начала прослеживаться, — подумал Данилов. — У первого принятого мною пациента будет дочь-скандалистка».

«Смотри, чтобы к этой примете не добавилась бы вторая», сказал внутренний голос, намекая на смерть Иголушкина.

«Не допущу!», пообещал себе Данилов.

Тромбоэмболия мелких ветвей легочной артерии на фоне сахарного диабета и ожирения четвертой степени относится к числу тех состояний, про которые врачи говорят: «не угадаешь, где рванет». Но Данилов постарался предусмотреть и предупредить все, что только возможно. Вроде бы его старания увенчались успехом, но окончательные выводы в реанимационном отделении делают в момент перевода пациентов. Как перевел, так можешь сказать, что вытянул человека с того света. А до тех пор все очень неоднозначно и неопределенно.

Около трех часов дня в отделении наступило затишье. Все осмотрены, все пролечены, все относительно стабильны… Можно и расслабиться ненадолго. Данилов собрался было почитать свежий номер «Анестезиологии и реаниматологии», прихваченный из кабинета заведующего отделением, но Кошелеву захотелось обсудить новость недели.

— Что вы думаете по поводу всей этой истории с сестрами Нечухаевыми? — сказал он, явно настраиваясь на долгое общение. — Лично мне кажется, что наш заведующий пытался найти в темной комнате черную кошку, которой там никогда не было.

— Почему вы так решили? — спросил Данилов, которого весьма удивил пример с отсутствующей черной кошкой.

— Да все очень просто, — Кошелев поерзал на диване, устраиваясь поудобнее. — Альбертыч, словно утопающий, хватается за любую соломинку, которая позволяет ему оправдаться. Кто бы что бы ни говорил, а летальность выше тридцати процентов — это ужас ужасный. И если у одной из медсестер в сумке находят ампулы с препаратами, которые теоретически могут привести к летальному исходу, то велик соблазн выставить ее монстром-убийцей. Ай-яй-яй, какая нехорошая женщина, повышает летальность, чтобы досадить начальству… Смешно! Честное слово — смешно!

— Лично я тут ничего смешного не вижу, — ответил Данилов. — У меня на прошлом дежурстве, ни с того, ни с сего, без каких-либо объяснимых причин пациент выдал остановку сердца на фоне введения верапамила. Я голову сломал, пытаясь понять, почему так произошло. А если допустить, что ему в капельницу незадолго до того тайком добавили ну, скажем, новокаинамида, то все встает на свои места. Кстати, дежурил я в тот день с Верой.

— Вы дежурили с Верой, у вас неожиданно умер пациент, а у Веры в сумке нашли ампулы с новокаинамидом и чем-то еще, — с готовностью подхватил Кошелев. — Разве из этого следует, что Вера убивала пациентов? Давайте не будем забывать о презумпции невиновности! Нынче у нас не тридцать седьмой год! Разве ампулы в сумке могут служить доказательством?

— А зачем ей было нужно приносить на дежурство новокаинамид, атропин и пропафенон? — Данилов пристально посмотрел в глаза собеседника. — Боялась, что у нас в отделении этого добра не хватит?

— Почему все решили, что она принесла эти ампулы? — Кошелев хитро-хитро прищурил свои маленькие невыразительные глазки. — А может она их собиралась унести?

— Зачем? — удивился Данилов. — Вот совсем не те препараты, которые крадут с работы!

— У Веры и Нади на попечении находится тяжело больная мать, — объяснил Кошелев. — Возможно им хотелось иметь дома запас лекарств на всякий пожарный случай. Он же всю жизнь проработали в реанимации и должны разбираться, что к чему… Пока «скорая» доедет, а тут все под рукой.

— Тогда им нужно иметь дома кардиограф, потому что без ЭКГ невозможно понять, что это за пароксизм…

— А кто вам сказал, что у них его нет? — Кошелев торжествующе посмотрел на Данилова. — Может, у них и кардиомонитор дома стоит?

— Угу! — хмыкнул Данилов. — А еще дефибриллятор и эхокардиограф… Может, спустимся с небес на землю, Алексей Алексеевич, и посмотрим на все с точки зрения здравого смысла? Первое — в отделении невероятно высокая летальность. Второе — смерть некоторых пациентов не укладывается в понимание. Третье — у некоей медсестры в сумке нашлись ампулы с сильнодействующими препаратами. Четвертое — вместо того, чтобы признаться в том, что она собиралась унести ампулы домой, Вера устроила скандал с немедленным увольнением, и ее сестра уволилась следом за ней… Стоят ли три несчастные ампулы таких жертв? Если бы она призналась, что украла их, ей ничего не было бы. Там ущерба-то на полтинник! Ну, максимум, Денис Альбертович пожурил бы ее и все на этом закончилось. А они обе уволились. Это вас не наталкивает ни на какие размышления?

— Обиделись и уволились! Я бы на их месте сделал бы тоже самое.

— Ну не знаю… — Данилов развел руками. — По мне так не повод для увольнения. Пойдем дальше? Пятое — у Ирины Константиновны ничего не пропадало, а пропафенона в отделении, насколько мне известно, вообще нет.

— Если у нас нет пропафенона, то это еще не означает, что его нет в других отделениях, — упрямился Кошелев. — Может она выпросила его в кардиореанимации и остальные препараты тоже оттуда? Вы можете думать все, что угодно, но я считаю, что Веру с Надеждой обидели незаслуженно. Признаюсь честно — после этого случая мне стало некомфортно здесь работать. А ну как завтра меня в чем-то обвинят?!

— Есть в чем? — улыбнулся Данилов.

Кошелев шутки не понял — насупился и демонстративно уставился в окно, за которым не было ничего интересного, только два голых деревца и соседний корпус.

— Я здесь человек новый, многого не знаю, — примирительным тоном сказал Данилов, — но Денис Альбертович произвел на меня хорошее впечатление. Я не думаю, что он бы стал обвинять кого-то из сотрудников, не имея для этого достаточно оснований.

— Вот не надо меня «лечить»! — взвился Кошелев. — У меня своя голова на плечах есть, с глазами и мозгами! Я здесь работаю дольше вашего и уже успел разобраться, что к чему! Хлебнул, можно сказать, полной ложкой! Вам-то что? Вы — совместитель, к тому же — доцент кафедры! К вам отношение особое, не свинское! А мне, например, отпуск с сентября на август перенести отказались, а как дежурства переносить — так это запросто. Даже не спрашивают, могу ли я выйти или нет. Приходит в ординаторскую Кобра и говорит: «В графике изменения, распишитесь». Ставит перед фактом…

— А кто такая Кобра? — не понял Данилов.

— Ирина Константиновна, старшая медсестра, — пояснил Кошелев, кривя губы. — Вы не смотрите, что она такая вся из себя мисюсюпочная… Та еще змея!

«Ну да, — усмехнулся про себя Данилов. — Все вокруг змеи-сволочи, один ты хороший и несчастный…».

Охота к общению с напарником полностью улетучилась. Неприятный человек, а ведь поначалу показался вполне себе неплохим. Данилов вышел из ординаторской, прошелся по отделению и только успел подумать: «хорошо, когда спокойно», как заверещал один из мониторов. Сорокапятилетняя женщина с двусторонней пневмонией, которую позавчера перевели из терапевтического отделения, выдала остановку сердца. Пациентка была кошелевской, но в подобных ситуациях не принято делиться «это — твое, а это — мое». Данилов подбежал к ней первым, стукнул кулаком по груди, а следом уже прибежали Кошелев и обе медсестры.

Все было точно так же, как в прошлую субботу с Иголушкиным — много усилий и нулевой результат. Констатировав смерть, Кошелев пришел в ординаторскую, рухнул на диван и вполголоса выругался матом, точнее — не просто выругался, а выдал сложнейшую матерную конструкцию, в которой каждое действие вытекало из предыдущего. Данилов тем временем пролистал историю болезни умершей. Он познакомился с ней утром, во время совместного обхода отделения и зачислил ее в полностью стабильные. Перевели из терапии из-за нарастающей одышки, в реанимационном отделении состояние стабилизировалось, дышала самостоятельно, в принципе можно было вернуть в терапию и сегодня, но решили оставить до понедельника, тем более, что в отделении были свободные койки, а больничная администрация крайне болезненно реагирует на неполную загруженность реанимационных отделений, ведь реанимационная койка — самая дорогая.

В анамнезе — хронический гастрит и аппендэктомия.[33] Вредные привычки отрицает. Пневмонией заболела после того, как ее машина упала в Яузу на Русаковской набережной. Температура утром была тридцать семь с половиной градусов. Давление — сто десять на семьдесят. Пульс — восемьдесят ударов в минуту. Назначенное лечение переносила хорошо… Вот с чего бы ее сердцу останавливаться?

В реанимационном отделении отменили назначенные прежде антибиотики ввиду их малой эффективности и начали лечить пациентку цефотаксимом, по одному грамму трижды в день внутривенно. Цефотаксим, как и подавляющее большинство его «родственников» из группы цефалоспоринов, при внутримышечном введении вызывает выраженные болевые ощущения, ввиду чего его смешивают с обезболивающим лидокаином. Но раз уж человек лежит в реанимации и в вене у него установлен катетер, то проще вводить цефотаксим внутривенно. Медсестра Оксана сказала, что буквально за пять минут до остановки сердца она ввела пациентке очередную дозу антибиотика. При трехкратных инъекциях первую дозу вводят около восьми часов утра, вторую — в районе шестнадцати часов, а третью — около полуночи. Оксана клялась, что она сделала все, как положено — растворила один грамм порошка в пяти миллилитрах воды для инъекций и медленно, растянув инъекцию не менее, чем на три минуты, ввела в вену. Пациентка в этот момент была в сознании и сетовала на то, что в реанимации не разрешают пользоваться мобильными телефонами.

При быстром струйном введении цефотаксим мог вызывать нарушения сердечного ритма, но Данилов за всю свою богатую и разнообразную практику никогда не сталкивался с аритмией, возникшей на фоне введения антибиотиков цефалоспоринового ряда. И потом аритмия — это не остановка…

— Вот же непруха! — сокрушался Кошелев, оформляя историю болезни умершей. — Роковой фатум, а скажут, что Кошелев виноват! А в чем я виноват? Ни в чем я не виноват!

«Что можно сделать с цефотаксимом? — думал Данилов. — Теоретически можно подмешать к нему любой другой порошок, но каким образом? Если ввести порошок через иглу, толстую иглу, то прокол будет хорошо заметен. Сорвать крышечку и запечатать флакон по новой — нереально, это не на бутылку с пивом крышечку надеть. Можно, конечно, нарушить условия хранения, например — подержать флаконы несколько часов на батарее, но от этого антибиотик потеряет свою силу, не более того… Может, что-то не так с водой для разведения?.. Господи, какой же я идиот! Почему я не подумал о разведении препаратов? Надо было не только ампулу с верапамилом на анализ отправлять, но и ампулу из-под физраствора!.. Вот же болван!»

К каждому флакону цефотаксима прилагалась пятикубовая[34] ампула с водой — очень удобно. Не в том смысле удобно, что растворитель под рукой, а в том, что эти ампулы имели свою особую этикетку, отличавшую их от обычных ампул воды для инъекций того же объема.

— Девочки, попейте чайку, пока все тихо, — сказал Данилов сидевшим на посту сестрам, — а я пока тут посижу.

Медсестры с великой охотой ушли в сестринскую пить чай, заодно и санитарку с собой пригласили. Спустя несколько секунд из сестринской едва уловимо потянуло табачным духом. В нарушение всех строжайших запретов кто-то предавался пороку. Делалось это повсюду одинаково — открывалось окно, курильщик садился под ним так, что его не было видно снаружи, и разгонял выдыхаемый дым энергичными движениями свободной руки. «И от курения бывает польза, — подумал Данилов, — несколько минут никто дверь не откроет». Появления Кошелева тоже можно было не опасаться — он пока еще продолжал возиться с историей болезни. Так что Данилов спокойно исследовал корзину с мусором, стоявшую на посту, и вытащил оттуда два пустых флакона из-под цефотаксима и две пустые ампулы из-под прилагавшейся к ним воды. Возможно, Шерлок Холмс сказал бы, что можно ограничиться той «стеклотарой», которая лежит сверху, но Данилов не хотел рисковать — вдруг кто-то тряхнул корзину и шестнадцатичасовая тара поменялась местами с восьмичасовой. Лучше уж заплатить за два лишних исследования, но зато иметь полную уверенность.

Если допустить, что настоящий убийца остался не выявленным и продолжал работать в отделении (а новая непонятная смерть от остановки сердца прямо-таки подталкивала к подобному выводу), то кто же им мог быть? Логика указывала на санитарку Раису Вараеву, туповатую, немного медлительную, но очень старательную женщину лет сорока. Если исключить самого Данилова, то и в прошлую, и в нынешнюю субботу из всего персонала дежурила только Раиса. И она же, кстати говоря, была в отделении во вторник, шестнадцатого марта, когда у Веры в сумке обнаружили ампулы. Теоретически Раиса могла подслушать разговор в кабинете заведующего отделением и быстро подложить ампулы в сумку Веры… Теоретически она могла бы и инъекцию сделать, если бы спрятала шприц в полотенце, которым обтирала пациента… Но это же очень сложный фокус — колоть через полотенце, вряд ли он под силу такой черепахе… Нет, не под силу! А если кто-то увидит Раису со шприцом наперевес, то сразу же начнутся вопросы… Но может она только притворяется медлительной и туго соображающей… С какой целью? Можно, конечно, допустить, что она — американская шпионка, выполняющая задание по дискредитации российской системы здравоохранения, но с такими допусками прямая дорога к психиатру.

За время своего расследования Данилов невероятно устал от этой бесконечной последовательности отрицаний. Выдвинул версию, опроверг ее, выдвинул следующую, и ее тоже опроверг… Обрадовался, было, что все закончилось, но закончилось ли?

Сканирование Вараевой Данилов провел под предлогом поиска домработницы.

— Гляжу я на вас, Раиса Равильевна, и просто сердце радуется, так аккуратно вы все делаете, — сказал он Вараевой, когда та явилась со шваброй и ведром в ординаторскую. — Такую бы домработницу найти, а то попадаются какие-то свиристелки. Махнут тряпкой раз-другой — вот и вся уборка. У вас, случайно, нет на примете хорошей женщины, чтобы приходила убираться к нам два раза в неделю?

— Если вы мне намекаете, то я на хозяев не работаю, — с достоинством ответила Вараева, не прекращая протирать полы. — Не мое это. Лучше я к одному начальнику притрусь, чем к десяти хозяевам. Да и мотаться с квартиры на квартиру не хочется. Потом здесь работа официальная, с отпуском, больничным и пенсией. И начальник золотой. Никому в отделении премий сейчас не дают, а нам, санитаркам, он каждый месяц у главной медсестры выбивает премии в размере оклада. Как хочешь — но дай! На полторы ставки у меня пятьдесят тысяч набегает — разве плохо? И еще Денис Альбертович с Ириной Константиновной всегда мне спасибо говорят за хорошую работу. Это же приятно, вы как считаете?

— Очень приятно, — подтвердил Данилов. — А давно вы здесь работаете?

— В больнице уже десятый год, а здесь — третий месяц. Я раньше в приемном работала, а потом мне Маргарита Самвеловна сюда предложила перейти. Я не хотела сначала, потому что думала, что здесь тяжело работать. Не только полы и унитазы мыть приходится, но и больных умывать-перестилать, судно подавать и все такое. Здесь почему санитарок всегда дефицит? Никогда почти по двое на сутки не выходим… Потому что не хотят бабы идти на тяжелую работу. Но это со стороны так кажется, а на самом деле в приемном было тяжелее. Там ад, проходной двор, шум, гам и татарам. Да я лучше двадцать человек помою и перестелю, зато буду в спокойных условиях работать и уважение иметь! В приемном никакого уважения к санитаркам нет. Хорошо еще, что ноги об нас не вытирают…

Руки у Вараевой были мужскими с широкими ладонями и толстыми, но короткими пальцами. Совсем не верилось, что они были способны на ловкие трюки со шприцами и полотенцами.

«Давай-ка, Эркюль Шерлокович, придумай ей мотив! — подначил внутренний голос. — Я знаю, у тебя получится!».

«Да иди ты!» — ответил Данилов, оставшийся единственным кандидатом в подозреваемые.

До конца дежурства оставалось больше, чем прошло — тринадцать с половиной часов и в течение этого времени нужно было думать о пациентах, а не ломать голову над загадками, которые сейчас все равно не разгадаешь. Поэтому Данилов постарался убедить себя в том, что смерть Светланы Исаевны Петкевич (так звали умершую пациентку) наступила вследствие естественных причин.

Глава десятая

Кто ищет — тот всегда найдет!

К добрым экспертам Данилов поехал прямо из больницы, сразу же после того, как обсудил случившееся с Денисом Альбертовичем. Тот не собирался являться на работу в воскресенье, но узнав о случившемся во время контрольного вечернего звонка решил вернуться к старым привычкам.

— Это — случайное совпадение, я уверен, что случайное, — на самом деле в голосе заведующего отделением никакой уверенности не ощущалось. — Ну сам посуди, кому из субботней смены захотелось бы подложить мне свинью?

«Кошелеву», чуть было не сорвалось с языка, но Данилов вовремя его прикусил. Нечего торопиться с выводами, к тому же далеко не каждый, кто критикует начальство или демонстрирует не самое лучшее отношение к нему, способен на пакости, особенно на такие.

Про изъятые флаконы и ампулы Данилов заведующему отделением рассказывать не стал, решил сначала дождаться результатов экспертизы. На всякий случай, по дороге позвонил человеку, порекомендовавшему эту организацию, и уточнил — действительно ли она заслуживает доверия? Не пишут ли эксперты заключения, что называется, «с потолка»? Не водят ли они за нос доверчивых буратин? Собеседник немного обиженно ответил, что абы кого он рекомендовать бы не стал. Нормальные люди, работают добросовестно, на репутации конторы нет ни одного пятнышка. Ну и славно…

Елена с Машей уехали на шоппинг. Ребенок в последнее время рос не по дням, а по часам, купленная с небольшим запасом одежда становилась мала уже через три месяца. Данилов порадовался тому, что дома никого нет. Жена сразу бы поняла, что снова произошло что-то нехорошее. С расспросами приставать бы не стала, но смотрела бы сочувственно, вела бы разговоры на всякие отвлеченные темы, а разговаривать сейчас совершенно не хотелось. Хотелось выпить крепчайшего кофе, принять контрастный душ, оседлать своего верного коня — подаренный женой на Новый год ноутбук — и отправиться в путешествие по бескрайним сетевым просторам.

Двухчасовое изучение статей, посвященных цефотаксиму и всем цефалоспоринам в целом, не принесло успокоение. Данилову так и не удалось найти сведений о таком побочном действии, как остановка сердечной деятельности. Выключив ноутбук, Данилов прикорнул на диване в гостиной. Ночь выдалась на удивление спокойной — никого не привезли и никто не ухудшился, но навязчивые мысли так и не дали заснуть. Теперь Данилов понимал, как возникает мания подозрительности и перекосы в правовой системе. Действительно, если задуматься как следует, то станешь подозревать всех, кроме себя самого…

«А почему — „кроме“? — спросил внутренний голос. — У тебя в анамнезе есть черепно-мозговая травма с последствиями в виде головных болей. Возрастные изменения, наложившись старую травму, могли привести к провалам в памяти… Ты бы посмотрел запись с камер, установленных в зале. Вдруг это ты ввел Петкевич что-то тормозящее…».

Это называется — дошел до ручки. Внутренний голос, конечно, ерничал, изображал игру ума на пустом месте, но записи с камер проглядеть однозначно стоило. Для того, чтобы снять подозрения с санитарки Вараевой или же, наоборот, получить основания для подозрений. Данилов позвонил Денису Альбертовичу, который до сих пор находился в отделении и попросил обеспечить ему записи, сделанные в прошлое и позапрошлые дежурства, а также — днем во вторник. Часом позже он уже знакомился с ними. За этим занятием его застали Елена и Маша.

Увидев на экране ноутбука зал реанимационного отделения, Елена поджала губы и вопросительно посмотрела на Данилова.

— Вот представь, — сказал Данилов. — Женщина сорока пяти лет с двусторонней пневмонией выдала остановку сердца через несколько минут после внутривенного ведения цефотаксима. Тару я отдал на исследование. Сейчас просматриваю записи для того, чтобы понять, могла ли быть причастной к этому санитарка, которая дежурила вместе со мной в эту и прошлую субботу. Она тут явно не при чем, но надо же убедиться.

Камеры наблюдения были те еще, из самых дешевых, не позволявших разглядеть детали, но то, что ему было нужно, Данилов увидел. Во-первых, санитарка Вараева во вторник не подходила к дверям кабинета заведующего отделением в тот момент, когда там шло секретное совещание, а в сестринскую она не заходила с девяти часов сорока трех минут. Подслушать разговор с Ириной Константиновной и подложить Вере ампулы она не могла. Во-вторых, к покойному Иголушкину Вараева подходила в прошлую субботу несколько раз, но не одна, а вместе с медсестрой Таней Муратовой. Та помогала менять деду памперс и поправлять простыню. Последний подход был за два часа до остановки сердца… Не вариант. В-третьих, к Петкевич, которая была в сознании, Вараева подходила только для того, чтобы подложить под нее судно или забрать его. Сделать при этом какую-то инъекцию она не могла. Да и последний подход имел место за полтора часа до последней инъекции цефотаксима, сделанной Оксаной. Кошелев, кстати говоря, контактировал с Петкевич только во время утреннего обхода. Во время повторных обходов этот пофигист ограничивался тем, что смотрел на ходу на монитор. Оно бы и ладно, поскольку пациентка производила впечатление стабильной и диагноз у нее был относительно спокойный, но за картиной в легких следовало следить повнимательнее. Пневмонии коварны, а двусторонние — так вообще.

— Ты не думаешь, что это могло бы быть простым совпадением? — спросила Елена после ужина, когда примерная дочь, перемыла посуду и ушла в свою комнату. — Может ты просто дуешь на воду, поскольку обжигался на молоке? Мало ли по какой причине могло остановиться сердце у сорокапятилетней женщины… Судя по тому, что ты рассказал, она не была всесторонне обследована. Упор делался только на пневмонию.

— С точки зрения единичного события в отделении с обычной летальностью это можно было бы считать случайностью, — ответил Данилов. — Но у нас…

— Ты сказал «у нас»! — перебила Елена. — Это показательно! Гляди, Данилов, как бы тебе не пришлось вытаскивать отделение из ямы после Дениса Альбертовича…

— Да ты что! — Данилов притворился испуганным. — Никогда в жизни! Я не вытяну!

Елена усмехнулась — знаю я тебя, как облупленного.

— Мне сейчас в голову пришла одна мысль, — сказала она, заряжая кофеварку. — Ты никогда не задумывался о том, что диверсия в реанимационном отделении может быть направлена не против заведующего отделением, а против главного врача?

— Честно говоря — нет, — удивленно ответил Данилов. — Главным врачам обычно устраивают другие подставы. Например — вспышку кишечной инфекции или, скажем, провоцируют какой-то громкий скандал. Если бы все это делалось для того, чтобы убрать главного, то информация давно бы ушла на сторону. Врачи-убийцы — это же вечная тема! Точнее — вечно пользующаяся спросом.

— Может и ушла бы, а может и нет, — Елена многозначительно повела бровями. — Ты не забыл, какое сейчас время?

— Март двадцать первого года, воскресенье, двадцать первое число…

— Я про пандемию, — уточнила Елена и перешла на торжественно-драматический тон. — Коварный коронавирус пытается уничтожить человеческую цивилизацию. В это тяжелое время люди должны сплотиться и всячески поддерживать тех, кто находится на передовой…

— Не надо пафоса, — попросил Данилов, — ты же знаешь, что я этого не люблю. Скажи просто. И вообще — при чем здесь коронавирус? Только не говори про ослабление организма и парадоксальные реакции, я эту чушь уже слышал от одного из врачей на первом дежурстве.

— Я не об этом, а о том, что в последний год на медицину в средствах массовой информации нападают гораздо меньше, чем раньше, — Елена поставила перед сидевшим за столом Даниловым чашку с кофе и принялась заряжать кофеварку по новой. — Ты вспомни, что было до пандемии! Каждый день по нескольку скандалов. То врач приемного отделения избил пациента, то анестезиолог изнасиловал пациентку, находившуюся под наркозом, то «скорая» выбросила человека на улице, вместо того, чтобы отвезти его в больницу, то еще чего… А теперь посмотри, что происходит сейчас? И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что оттуда, — Елена ткнула пальцем вверх, — дали команду «не нагнетать!». Не то сейчас время, чтобы трепать медикам нервы попусту, им и без того нервно. Опять же, изменилось общественное мнение. Мы теперь — благородные спасители человечества, а не бездушные взяточники-убийцы. Это я к тому, что в нынешних условиях далеко не всегда получится разжечь медицинский скандал. Да и какой смысл? Решения принимаются в департаменте, а департамент и так прекрасно все видит. Две комиссии было? Жди третью, разгромную в стиле: «прошел Чингисхан — и нет Самарканда»… Как ты думаешь — почему главный врач до сих пор не снял твоего Дениса Альбертовича? Да потому что он понимает, что целятся в него, а в таких ситуациях приносить в жертву заведующих отделениями нет смысла. Пользы от этого не будет никакой, а вот вред может выйти — еще неизвестно как будет работать новый заведующий… Вот подумай и скажи, права я или нет.

— Определенный резон в твоих словах есть, — признал Данилов. — Я как-то об этом не задумывался, сконцентрировал внимание на уровне отделения, но человек… хм… нестандартно мыслящий вполне может попытаться сместить главного врача таким манером. Реанимация у всех на виду, это, можно сказать, лицо больницы и любые чепе в реанимационных отделениях привлекают максимум внимания… Что ж, ты мне эту идею подала, тебе ее и прояснять! Жду полной информации о главном враче. Кто такой, откуда выдвинулся, кто его тянет, на каком он счету и так далее… Зная анамнез и расклады, можно сделать вывод о том, насколько устойчиво его положение и какую опасность представляет для него нынешняя ситуация. Двух дней тебе хватит для того, чтобы навести справки?

— Справлюсь, — Елена уселась напротив Данилова, держа в руке чашку. — Только с тебя шоколадка, большая.

Данилов кивнул и чиркнул себя по горлу оттопыренным большим пальцем в знак того, что шоколадка непременно будет.

«Если выяснится, что в одной из ампул была не вода, а что-то другое, то это будет означать, что Оксана причастна к убийствам, — подумал он перед тем, как заснуть. — Но что могло связывать ее с Верой? Они такие разные… Одна работала давно, а другая пришла недавно… Впрочем, Вера могла подкупить Оксану для того, чтобы отвести от себя подозрения. Смотрите — меня нет, а загадочные смерти продолжаются! Зачем ей это? Ведь ее не собираются судить… А затем, чтобы за ней и ее сестрой не тянулся бы такой „шлейф“, который не позволит им устроиться ни в одно приличное место…».

Согласно заключениям, которые Данилов получил в понедельник, в обоих флаконах, представленных для исследования, содержались небольшие количества натриевой соли [6R — [6-альфа, 7-бета(Z)]] — 3 — [(ацетилокси) метил] — 7 — [[(2 — амино — 4 — тиазолил) (метокси — имино) ацетил] амино] — 8 — оксо — 5 — тиа — 1 — азабицикло[4.2.0] окт — 2 — ен — 2 — карбоновой кислоты, известной под международным непатентованным названием «цефотаксим». В ампулах следов посторонних веществ обнаружено не было. Выходило, что смерть пациентки Петкевич была следствием естественных причин, а не чьего-то постороннего вмешательства. Но Данилову в это не верилось… Хотелось бы верить, но не верилось. Интуиция не позволяла поверить. Но, с другой стороны, интуиция ничего не подсказывала. В голове пульсировала классическая фраза «Кто ищет — тот всегда найдет!». Да, найдет. Вопрос в том, что именно он найдет?

Масла в огонь, пылавший в душе Данилова, подлил заведующий кафедрой. Владислав Петрович всю прошлую неделю проболел, а как вышел понедельник, так сразу же пригласил к себе Данилова и поблагодарил за «помощь хорошему человеку». Данилов ответил, что благодарить, кажется, рано, рассказал про Петкевич и спросил, сталкивался ли шеф когда-нибудь с остановкой сердца, вызванной внутривенным введением какого-нибудь препарата цефалоспоринового ряда.

— Такого не припоминаю, — ответил шеф, — но статистику помню хорошо. Ежегодно в России от внезапной остановки сердца умирает в среднем двенадцать человек из десяти тысяч. Грубо говоря — один из тысячи. Я думаю, что эта смерть могла быть и случайной. Ну и протокол вскрытия хотелось бы увидеть — нет ли там сопутствующего миокардита?[35]

— Накануне ей делали повторное «эхо»,[36] — сказал Данилов. — Никаких признаков миокардита не нашли. Была только перегрузка правого отдела, вызванная пневмонией. И за время пребывания в реанимации никаких нарушений ритма и проводимости выявлено не было. Вот совсем ничего настораживающего.

— В две тысячи девятом году я входил в комиссию, которая проводила проверку по факту смерти хоккеиста Черепахина, — вспомнил Владислав Петрович. — Девятнадцатилетний парень отыграл матч и умер за минуту до финальной сирены. Подозревали «немой» миокардит, но сердце на вскрытии оказалось абсолютно здоровым. Никаких изменений, да и вообще ничего, кроме сросшегося перелома двух ребер. Нам кажется, что мы многое знаем, но на самом деле мы знаем очень мало. А понимаем еще меньше.

«Ладно, пускай случайность, — подумал Данилов. — Допустим. Но еще одна непонятная смерть станет подтверждением того, что все продолжается».

Очень не хотелось, чтобы умер кто-то еще, но что сейчас можно сделать? Улик — ноль, ясности столько же.

Елена выполнила поручение за один день и очень добросовестно. В понедельник вечером Данилов получил исчерпывающую информацию о главном враче девяносто пятой клинической больницы, ныне носившей имя Григория Антоновича Захарьина, того самого, который вроде как стал прототипом профессора Преображенского из булгаковского «Собачьего сердца».

Середин Александр Андреевич, сорок три года, окончил Саратовский государственный медицинский университет в 2002 году, в 2004 году окончил клиническую ординатуру по кардиологии в РУДН.[37] Будучи кардиологом, Александр Андреевич устроился на работу в приемное отделение девяносто пятой больницы… Впрочем, ничего странного в этом нет — мужика был нацелен на карьеру, которая через приемное отделение делается гораздо легче, чем в кардиологии. На фоне среднестатистического контингента приемных покоев молодой, амбициозный и толковый врач неизбежно будет замечен начальством… В 2007 году Александр Андреевич стал заведовать приемным отделением, в 2013 его повысили в заместители главного врача по клинико-экспертной работе, в 2015 он стал заместителем по медицинской части, а в 2019 — главным врачом. Жена работает на кафедре истории русской литературы МГУ, в медицинских сферах никаких родственников нет, о высокопоставленных покровителях ничего не известно. Типичный селф-мейд-мен, достигший всего собственными усилиями. Таких-то в первую очередь и смещают, если нужно освободить место для своего человека, потому что за ними никто не стоит. Иного бы давно сместили, да стоит только представить, какая поднимется волна, как вся охота начисто пропадает. А убрав Середина можно испортить отношения только с ним и ни с кем больше. А кого волнует мнение бывшего главного врача? Ну, разве что его домашних…

— На каком он счету в департаменте? — спросил Данилов.

— Насколько я поняла — на среднем, — ответила Елена. — Звезд с неба не хватает, пиариться не умеет или не желает, но лямку тянет добросовестно и ни в чем предосудительном пока что не замечен. Серая мышка.

— Которая руководит стационаром на тысячу двести коек… — задумчиво обронил Данилов. — А что? Вполне может быть, что вся эта затея затеяна ради снятия господина Середина… Тогда многое встает на свои места.

— Что именно? — заинтересовалась Елена. — У тебя появилась новая версия?

— У главного врача возможностей гораздо больше, чем у заведующего отделением, — начал рассуждать вслух Данилов. — Соответственно и пособников можно завербовать несколько… Врачи будут стараться ради заведования, медсестры — ради того, чтобы вылезти в старшие… Теоретически, в отделении может действовать целая банда… Следишь за ходом моей мысли?..

Елена кивнула.

— Взять, к примеру, доктора Кошелева, — продолжал Данилов. — Он явно недоволен своим подчиненным положением, смакует обиды… И то ему не так, и это не нравится… Если бы ему предложили… Черт! Предложить ему могли все, что угодно, но к Петкевич он после утреннего обхода не подходил! Только мимо прохаживался, в метре от койки! Снова — здорово! Опять концы не сходятся!

— Когда у Шерлока Холмса не сходились концы, он ехал слушать оперу, — сказала Елена. — Или играл на скрипке… Ты когда в последний раз играл на скрипке? Я уже и не помню.

— Вот совсем не тянет, — признался Данилов. — Настроение какое-то бесцветное, ноль эмоций, одно недоумение. В таком настроении можно только «Чижика-пыжика» на пианино долбить, одним пальцем. Чи-жик-пы-жик, где ты был? Па-ци-ент-ку кто у-бил?..

— Да сама она умерла! — с раздражением сказала Елена. — А ты теперь с ума сходишь! Такое впечатление, будто тебе жаль, что твое расследование так быстро закончилось! Ты меня прости, Данилов, но у меня такое чувство, будто ты заигрался. Я тоже виновата — подбросила тебе какого-то лешего версию с главным врачом. Кто меня за язык тянул? Ты уже разоблачил эту вашу… как ее?

— Веру.

— Да — Веру! У нее в сумке нашли ампулы. Улика налицо, ты не ошибся…

— Вот такое чувство, что ошибся! — Данилов едва удержался от того, чтобы не добавить парочку крепких слов. — Гложет меня изнутри какое-то сомнение, а в голове — сумбур и туман. Не знаю, что и делать.

— Если не знаешь, что делать, то не делай ничего, — Елена положила руку на голову Данилову и ласково поворошила волосы. — Тебе нужна пауза для перезагрузки. Сделай паузу! Отвлекись хотя бы на сутки от этого проклятого отделения с его неразрешимыми проблемами… Я всегда так поступаю, когда не знаю, что нужно делать. Недаром же говорится, что время — лучший советчик.

До поздней ночи Данилов составлял план научной статьи для журнала «Общая реаниматология», а перед сном около четверти часа читал «Приключения Оливера Твиста», одну из своих любимых книг, которую можно было читать с любого места. Утром он (в кои-то веки!) пробежал двенадцать кругов вокруг дома, порадовался тому, что протез коленного сустава оправдывает возложенные на него надежды, а по дороге на работу снова читал Диккенса. В перерывах между практическими занятиями Данилов разбирал текучку, а после обеда отсидел без телефона длинное и очень нудное кафедральное собрание. Телефон он намеренно оставил в кабинете, чтобы не было соблазна переписываться с Денисом Альбертовичем. Но после собрания Данилов вспомнил, что так и не сообщил своему новому приятелю о результатах исследования «стеклотары». Повод был веским, к тому же и любопытство припекало изрядно.

Денис Альбертович ответил после первого же звонка, не иначе как держал телефон в руке.

— Привет! Как дела? — бодро начал Данилов.

— Надо бы лучше, да некуда, — ответил Денис Альбертович донельзя унылым голосом. — Две смерти, одна за другой. Причину можешь угадать?

— Остановка сердца?

— Она самая. Если интересуют подробности, то давай созвонимся через часик, я сейчас топаю к главному на правѝлку. Возможно, он меня сейчас окончательно уволит, но я только «спасибо» скажу, честное слово. Так все это надоело, ты и представить не можешь.

— Могу, — сказал Данилов. — У самого похоже состояние. Хочется рвать и метать, только непонятно кого рвать и куда метать.

— Когти отсюда рвать надо, — вздохнул Денис Альбертович. — Куда подальше. Думаю податься в медицинские статистики.

— Хорошая мысль! — одобрил Данилов. — Годика через три главным врачом станешь.

Глава одиннадцатая

Пари

— Невезение прилипчиво, как дерьмо пластилинового человека, — сказал Денис Альбертович, ставя перед Даниловым тарелку с исходившими паром хинкалями. — Только что звонил Бурлай. Он упал дома со стремянки и сломал лодыжку… А Шугурова сегодня утром, когда он выезжал из двора, стукнули в правый бок, да так, что он левым боком в припаркованный автомобиль впечатался… Ты перца от души сыпь, не жалей…

— Во всем плохом можно найти что-то хорошее, — сказал Данилов, вращая головку деревянной мельницы. — Если бы не ваша высокая летальность, то я бы не познакомился с одним из выдающихся кулинаров современности и не имел бы чести вкушать такие изумительные яства. Денис, тебе не в статистики идти надо, а открывать свой ресторан. Кроме шуток.

— Я готовлю только когда нервничаю, — Денис Альбертович поставил на середину стола оплетённую бутылочку. — Это домашний уксус, покупаю у одного чувака на Ярославском рынке… Так вот, большинство людей ест, как не в себя, для того, чтобы успокоиться, а я готовлю. И очень хорошо, если есть, кого угостить. У жены диета, а сын кроме шаурмы и пиццы ничего не ест. А есть в одиночку как-то скучно.

— То есть, если бы сейчас у тебя все было в порядке…

— Я бы угощал тебя горячими бутербродами, — Денис Альбертович пренебрежительно махнул рукой, давая понять, что горячие бутерброды не заслуживают того, чтобы называться угощением. — Или, в лучшем случае, глазуньей с беконом.

— С черными сухариками, натертыми чесноком, и тонко нарезанными помидорами глазунья становится пищей богов, — заметил Данилов.

— Сразу видно, что человек в теме, — похвалил Денис Альбертович. — Ты ешь, пока не остыло. Горячая еда душу греет, а холодная желудок портит…

Желудку в тот вечер ничего не угрожало. Данилов уплел хинкали, обжигаясь бульоном, расправился с добавкой, съел две штуки «на посошок» и сказал радушному хозяину:

— Денис, ты меня не угощаешь, а откармливаешь.

— Если ты наелся, то давай перейдем в гостиную, — предложил Денис Альбертович. — Выпьем кофе в мягких креслах и поговорим о наших делах. Неприятные разговоры лучше вести на сытый желудок и в максимально комфортной обстановке.

— Да у тебя и на кухне неплохо, — Данилов обвел взглядом стены и поерзал на стуле. — Стулья очень удачные с точки зрения анатомии, сидишь как в кресле. Подсолнухи на стене замечательные, настроение поднимают и вообще такое ощущение, будто не на кухне сидишь, а в ресторане, оформленном в кантри-стиле.

— Захвалил! — усмехнулся Денис Альбертович. — Уже краснею…

Краснеть он не стал и вообще сегодня был бледнее обычного — нервы. Данилов тоже сильно нервничал. Его угнетала неопределенность ситуации, а еще угнетало сознание того, что он, скорее всего, совершил ошибку. Скорее всего, Веру он заподозрил необоснованно, а ампулы, найденные в ее сумке, действительно предназначались для домашней аптечки. Дочерям, разбирающимся в реаниматологии, хочется иметь дома набор препаратов на все случаи жизни. Им так спокойнее… А для больницы недостача в одну ампулу — что слону дробина. Вера же не прихватывала препараты целыми упаковками. Дурацкое совпадение привело к неправильным выводам, к увольнению двух опытных медсестер и к недолгому периоду торжества и спокойствия… А теперь все началось снова…

Сообщать подробности по телефону Денис Альбертович не стал, пригласил Данилова к себе домой, на очередной, как он выразился, «мозговой штурм».

— Жена с подругами встречается, сын в Питер с друзьями укатил, так что никто нам не помешает, — добавил он.

«Лучше бы кто-то помог», подумал Данилов. Сыщикам-профессионалам хорошо, у них есть опытные товарищи, которые могут вспомнить, что в надцать лохматом году был похожий случай и дать ценный совет. А тут ни советов, ни улик. Одни догадки с подозрениями и неверными выводами.

— В воскресенье к нам привезли электрика, который тянул проводку у клиента и получил удар током, — начал Денис Альбертович, когда они перебрались в гостиную. — Тридцать шесть лет, в целом здоровый, в анамнезе ничего сложнее гриппа нет. Но поскольку имела место потеря сознания и он жаловался на боль в груди, то его привезли к нам…

Данилов кивнул — да, правильно сделали, что привезли. При нарушении сердечного ритма или подозрении на повреждение сердца, симптомом которого могут быть неприятные ощущения в области грудной клетки, пациенты с электротравмой должны госпитализироваться в реанимационные отделения для кардиомониторинга.[38] А вообще-то его при любом исходе бы госпитализировали, поскольку электротравму он получил в чужом доме, где его нельзя было оставлять.

— Ты, конечно, можешь сказать, что в остановке сердца после электротравмы ничего странного нет, — продолжал Денис Альбертович, — но на «эхо» мы не нашли никаких признаков поражения миокарда, ферменты у него были в пределах нормы и за сутки он не выдал ни одного нарушения ритма. А буквально за час до перевода в отделение произошла остановка. На фоне капельного введения аспаркама.[39]

— Зачем ему капали аспаркам, если все было в порядке?

— Мужик был… — Денис Альбертович запнулся, подбирая подходящее слово, — …с претензиями. Еще в воскресенье вечером начал выступать — почему других лечат, а его нет? Ему пытались объяснить, что он нуждается только в наблюдении, но в ответ пошли обвинения в том, что «вы без денег пальцем о палец не ударите». Сам понимаешь…

Данилов кивнул — да, понимаю. Лучше изобразить видимость лечения, поставив капельницу с каким-то относительно безобидным препаратом вроде аспаркама, чем отписываться от жалобы. Тем более, что в такой ситуации, которая сложилась в отделении, любая жалоба может стать той самой «последней каплей», переполнившей чашу начальственного терпения.

— Капельницу ставила новая медсестра, Света Морозова, которую к нам перевели из неврологии, — продолжал Денис Альбертович. — После обхода никто кроме Светы к нему не подходил. Я просмотрел записи с камер, но мог бы и не смотреть, потому что он лежал прямо напротив поста…

Сестринский пост находился рядом с кабинетами заведующего отделением и старшей медсестры. Днем по будням там всегда есть люди, да и дверь кабинета старшей сестры большей частью открыта. Не место для тайных дел, однозначно. Проще в дальнем углу что-нибудь натворить, опять же углы просматриваются одной камерой, а пост с ближними койками — двумя.

— «Банка» сохранилась? — спросил Данилов, имея в виду флакон с физраствором, в котором растворяли аспаркам для капельного введения.

— Я не сообразил в суматохе, — смущенно признался Денис Альбертович, — а вот Ирина сообразила. Унесла к себе, а потом мне отдала. В сумке лежит, — последовал кивок в сторону прихожей. — Не хотелось оставлять ее в кабинете. Мало ли что…

Данилов подумал о том, что экспертиза, скорее всего, снова ничего не найдет. Облом с водой для разведения цефотаксима навел на определенные мысли, которыми он собирался поделиться с Денисом Альбертовичем. Но прежде хотелось выслушать его рассказ до конца.

— Вторую остановку выдал амфетаминовый наркоман, которого скорая взяла на «Алексеевской», в вестибюле. Когда пробили его по базе, то узнали, что он уже второй год состоит на учете как ВИЧ-инфицированный. Он лежал в боксе и ждал перевода. Занималась им Альбина, как самая ответственная из сестер. У нее небольшая зацикленность на инфекциях, она дико боится чем-нибудь заразиться и потому соблюдает все правила…

Данилов вспомнил шестислойный респиратор Альбины с угольным фильтром и клапаном выдоха.

— Он постоянно порывался встать и уйти, поэтому его приходилось периодически «глушить» гексадоном.[40] Остановка наступила спустя несколько минут после последней инъекции. Препарат учетный, так что пустую ампулу я взять не мог, а ампулу из-под физраствора Альбина бросила в ведро вместе с другими, так что… — Денис Альбертович развел руками. — В сущности, остановка сердца у наркомана не является чем-то из ряда вон выходящим, но когда эти остановки идут одна за другой, то поневоле станешь дергаться. И главный врач тоже дергается. Было бы хорошо с кадрами, так давно бы всех нас разогнал.

— Разгон — не выход, — сказал Данилов. — Человек, привыкший к таким «фокусам», может начать «фокусничать» и на новом месте. Нужно найти виновного…

— Я сегодня предложил Александру Андреевичу обратиться в полицию, — нахмурился Денис Альбертович. — Официально. Улик у нас нет, но высокая летальность — сама по себе улика. Сколько все это может продолжаться? Заодно и рассказал о том, что пытался решить эту проблему с твоей помощью. Но он отказался. Сказал, что я сам могу обратиться, если хочу выглядеть идиотом. Я уже договорился о встрече со своим одноклассником, о котором я тебе рассказывал. Завтра встречаемся с ним в пять часов. Расскажу ему все подробно, отдам «банку» из-под аспаркама и пусть он принимает меры. Камеры же можно поставить под видом ремонта проводки, так, что никто ничего не заподозрит…

— Ремонт проводки не годится, — возразил Данилов. — О нем должен знать зам по АХЧ,[41] а это ненужная огласка. К тому же может показаться странным, если этим делом будет заниматься не больничный электрик, а какой-то посторонний дядя. Лучше вызови мастера по обслуживанию мониторов, это ты можешь сделать сам, не ставя в известность больничную администрацию. А мастер решит проверить проводку, да и мало ли что он захочет проверить.

— Хорошая идея, — согласился Денис Альбертович. — Так и сделаю. Возможно, к нам кого-то и внедрят, для наблюдения…

Данилов удивленно поднял вверх брови.

— Под видом санитарок, — пояснил Денис Альбертович. — А что такого?

— Вот просто не могу представить себе сотрудника полиции в роли санитарки реанимационного отделения, — усмехнулся Данилов. — Ужас и мрак! Особенно у такого строгого начальника, как ты.

— Надо будет — справится! В крайнем случае я смогу обеспечить им облегченный стажерский режим, — пообещал Денис Альбертович. — Лишь бы дали кого, ведь на скрытые камеры я не особо надеюсь. Все не так просто, все очень запутанно…

— Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, — Данилов устроился в кресле поудобнее и испытующе посмотрел на собеседника. — Мы исходим из того, что пациентам вводится какой-то сильнодействующий препарат, который вскоре приводит к смерти. А что, если все гораздо сложнее? Ты Станислава Лема любишь?

— Не особо, — признался Денис Альбертович. — Фантастика — не мой жанр. Я предпочитаю детективы, а если хочется чего-то серьезного — то мемуары.

— И напрасно, — строго сказал Данилов. — У Лема, среди прочих, есть роман «Насморк», в котором главный герой расследует серию загадочных смертей в городе Неаполе. Гибнут туристы, кто-то совершает самоубийство, кто-то гибнет в результате несчастного случая. Никаких прямых улик, но стереотипичность наводит на мысль о преступном замысле. В конечном итоге оказывается, что причиной всех смертей была случайная комбинация многих веществ, по отдельности безвредных, но совместно образовывавших в организме сильное психоактивное вещество, которое приводило к гибели. Вот я и подумал — а вдруг жертвам вводился какой-то медленно действующий яд или же вещество, которое в сочетании с другими препаратами может вызывать нарушение сердечного ритма или угнетение сократимости миокарда? Может мы напрасно цепляемся к последнему введенному препарату? Возможно, причиной смерти является какой-то другой препарат, который ввели раньше?

— При таком раскладе мы снова вернемся к тому, чтобы подозревать всех и каждого…

— А мы и без того всех подозреваем, разве что за исключением друг друга, — Данилов поднял вверх руку, прося не перебивать его. — Но я лично считаю, что танцевать нужно от печки, то есть — от мотива. Скорее всего, хотят подставить тебя, с меньшей вероятностью — главного врача. В версию с отмороженным маньяком я с каждым днем верю все меньше и меньше. Так что перед встречей со своим одноклассником из Следственного комитета, вспомни поименно всех, с кем у тебя был хотя бы малейший конфликт. Знаешь же как бывает — одному кажется, что это мелочь, а для другого мелочь становится главным событием жизни. Может, это случилось не сейчас, а когда-то давно…

— Я не был знаком ни с кем из сотрудников отделения до прихода в девяносто пятую больницу, — ответил Денис Альбертович. — Старые счеты здесь не при чем. Что же касается новых, то ты сам понимаешь, что, будучи заведующим отделением, приходится делать внушения, отказывать в просьбах, требовать четкости в работе и тому подобное. Пожалуй, только у Ирины Константиновны и санитарки Раисы Вараевой нет повода на меня обижаться. Им я никогда не выговаривал, ибо незачем, обе работают идеально. А всем остальным приходилось… Но неужели из-за простого замечания или же отказа в изменении графика можно пойти на такое? Ладно еще Нечухаевы, я их серьезно обидел — практически назвал их обожаемую мамашу симулянткой… Но это был самый крупный конфликт за все время моего заведования… Нет, так нельзя! — Денис Альбертович решительно тряхнул головой. — Пусть этим делом займутся профессионалы. Дилетантам вроде нас с тобой оно не по зубам. Мы, кроме паранойи, никакого результата не добъемся! У меня, кстати говоря, она уже развилась. Готов подозревать всех вплоть до Лариски Перегудовой!

— Кто это такая? — удивился Данилов. — Новая сотрудница?

— Заместитель заведующей больничной аптекой. Мы с ней учились в одном потоке и на третьем курсе чуть было не поженились, — Денис Альбертович хмыкнул, давая понять, что не жалеет о несостоявшемся браке. — Теоретически можно предположить, что она чуть ли не четверть века вынашивает планы отмщения…

— Заместитель заведующей аптекой? — озадаченно переспросил Данилов. — Это — вариант! Расскажи-ка подробнее о том, как вы чуть было не поженились.

— Ну как это обычно бывает? — Денис Альбертович неопределенно пожал плечами. — Проводил до дома, пригласила в гости, был секс, вроде бы хорошая девчонка, почему бы и не дружить? Ну а потом меня взяли за горло стальной хваткой, а я этого не люблю. Дело было даже не столько в том, что мы должны пожениться как можно скорее, сколько в скандалах, которые она мне закатывала чуть ли не ежедневно. Что у меня с Катей? Что у меня с Леной? Что у меня с Аней? Господи! Да ничего! У Кати я книги нужные брал, Лена мне помогала с английским, а с Аней мы вместе писали статью для студенческого сборника… Но Лариска считала, что я ей изменяю налево и направо. Ее гипертрофированная ревность и привела к нашему разрыву… Тогда она злилась, конечно, но потом вышла замуж, родила двух дочерей и вроде как счастлива в браке. На встречах выпускников, а мы собираемся часто, потому что группа у нас была дружная, только и рассказывает, что о своих девчонках. Со мной общается без проблем, пару раз с лекарствами выручала. Когда, недавно жидкий фуросемид[42] пропал, выдала мне коробку из неприкосновенного запаса…

— А почему ты раньше о ней не рассказывал? — спросил Данилов. — Коробка фуросемида — это замечательно, но застарелые обиды могут пускать в душе очень глубокие корни. Особенно, если она тебя всерьез любила… А расскажи-ка мне, добрый молодец, о ваших порядках. Как Ирина Константиновна лекарства в аптеке получает? Приходит, отдает заявку и сразу набирает, что ей нужно? Или же подает заявку и ждет, пока ей заказанное соберут?

Денис Альбертович удивленно посмотрел на Данилова.

— Разумеется, сначала подает заявку, а затем забирает заказанное! В больнице без малого сорок отделений! Если старшие сестры начнут…

— Очень хорошо! — Данилов откинулся на спинку кресла и торжествующе посмотрел на собеседника. — Заместитель заведующей аптекой может подменять часть препаратов для нашего отделения на что-то такое…

— В жизни не поверю! — Денис Альбертович отрицательно взмахнул рукой. — Лариска была той еще истеричкой, но коварства в ней я никогда не замечал.

— Люди меняются, — хмыкнул Данилов. — Да и потом коварство проявляется только в определенные моменты.

— Нет! Не может быть! — упорствовал Денис Альбертович. — Можешь меня не убеждать, я все равно не поверю!

— А я и не собираюсь убеждать, — ответил Данилов. — Я предлагаю порассуждать на па̀ру. Давай допустим, что часть лекарственных препаратов подменяется в аптеке…

— Аптеку проверяла департаментская комиссия!

— Что они проверяли? — понимающе улыбнулся Данилов. — Правильность хранения и учет? Это ничего не даст! Нужно проверять препараты, которые отпускаются в отделение с ужасно высокой летальностью? Этим кто-то занимался?

Денис Альбертович неопределенно повел бровями.

— А даже если бы и занимался, — продолжал рассуждать Данилов, — то вряд ли бы что-то обнаружил. На время работы комиссии можно сделать паузу, так спокойнее. А если допустить, что часть лекарственных препаратов подменяется в аптеке, то сразу же становится понятно, что все наши метания, наблюдения, сомнения и подозрения были поисками отсутствующей черной кошки в темной комнате. Сготовь еще кофейку, пожалуйста, а пока будешь готовить, подумай над нашей новой версией.

— Пока что это твоя версия! — уточнил Денис Альбертович, поднимаясь на ноги.

Пока он был на кухне, Данилов прогулялся по Сети. Сначала нашел среди больничной администрации Ларису Кирилловну Перегудову, довольно приятную на вид особу, а затем узнал, что до прихода в девяносто пятую больницу Лариса Кирилловна работала на Московском фармкомбинате имени Александрова заместителем начальника цеха жидких и инъекционных форм. Данилов совершенно не разбирался в тонкостях фармацевтического производства, но факт работы в таком цеху, да еще и в качестве заместителя начальника, определенно наводил на размышления. Недаром же говорится, что связи решают все. Наверное, можно по заказу «своего человека» изготовить некоторое количество ампул, в которые вместо физраствора или воды для инъекций будет налито что-то другое… А если «заряжать» ампулы разными веществами, то можно сильно запутать картину. И совсем не обязательно, чтобы в ампулах были лекарственные препараты. Сгодятся любые токсичные вещества. Какие именно, Данилов навскидку представить не мог, но если просидеть пару дней над руководствами по токсикологии и химическими справочниками, то можно будет наметить наиболее вероятные кандидатуры…

— У меня для тебя есть интересная новость! — сказал Данилов, когда Денис Альбертович принес кофе. — Оказывается, твоя несостоявшаяся жена шесть лет проработала на фармкомбинате в должности заместителя начальника цеха жидких и инъекционных форм. Тебя это обстоятельство ни на какие размышления не наводит? Во всяком случае, прослеживается вероятный канал получения «не тех» ампул.

— Свежо предание, да верится с трудом! — Денис Альбертович все никак не мог принять эту версию. — Мне лично кажется, что тебя занесло не в ту степь.

— Все очень легко проверяется, — Данилов глубоко втянул ноздрями воздух, наслаждаясь ароматом свежесваренного кофе. — Правда, без самодеятельности, пусть проверяют те, кому положено этим заниматься. Схема такая — ты передаешь тому, кто станет расследовать это дело, копию аптечной заявки на следующий день. Где-то на стороне тебе собирают все, что нужно и без лишней огласки доставляют в отделение. А то, что Ирина Константиновна привезла из аптеки, ты отдаешь для исследования. Если Перегудова осуществляет подмену ампул, то она должна делать это довольно часто. За неделю попадется, я уверен. А если не попадется, значит я ошибся.

— Обмен незаметно не произведешь, — заметил Денис Альбертович. — Все заметят, что я или Ирина занимаемся странным делом — заносим в отделение одни коробки с лекарствами и выносим другие. По больнице сразу же разнесутся слухи. И если… Я говорю — «если»! Если твое предположение верно, то Перегудова узнает об этом в первый же день, максимум — назавтра. И, конечно, же догадается, в чем тут дело. Скрыть не получится, ведь носить придется мимо поста, а на посту всегда кто-то есть. Ирину я могу посвятить в суть дела, потому что ей можно доверять, и она не болтунья, но больше никому об этом знать не нужно. Иначе затея лишается смысла.

— Ты прав, — согласился Данилов. — Но можно сделать иначе — пусть Ирина Константиновна совершает обмен по пути из аптеки в отделение. Она же ходит в аптеку в одно и то же время, можно договориться, чтобы человек с «посылочкой» ждал ее где-нибудь в укромном месте.

— Сейчас посещений нет и каждый посторонний на виду, слухи все равно разлетятся.

— Охранник при виде удостоверения вопросов задавать не станет, — возразил Данилов. — Мало ли с какой целью могут прийти в больницу сотрудники органов и мало ли что они несут в сумках? Одно дело догадки и совсем другое — обмен лекарств в отделении с участием заведующего и старшей сестры. Ты передай своему однокласснику все, о чем мы сейчас говорили. Если вдруг твоя Лариса тут не при чем, то ей ничего плохого не сделают. Скорее всего, она даже не узнает о проверке. Но мне кажется, что она очень даже при чем. Уж больно хорошо все складывается, впервые за все время какая-то стройная ясность появилась.

— Я уверен, что ты ошибаешься, — покачал головой Денис Альбертович, — но рассказать расскажу. В детективах пишут, что от следствия ничего нельзя скрывать. Но тебе предлагаю пари на бутылку мартеля икс-о.

— Давай поспорим на что-то попроще, — предложил Данилов. — Не хочется тебя разорять.

— Не беспокойся, ты меня не разоришь, потому что покупать коньяк придется тебе, — уверенно сказал Денис Альбертович.

— Audentes fortuna juvat![43] — ответил Данилов.

Уговор скрепили рукопожатием, которое, за неимением свидетелей, пришлось разбить Данилову.

Глава двенадцатая

Артист-эквилибрист

— Твой Денис Альбертович совершенно не разбирается в психологии, особенно в женской, — констатировала Елена, когда Данилов за завтраком рассказал ей о пари. — Нельзя же понимать все так примитивно! Если женщина после крушения надежд осталась старой девой, то она еще может испытывать какие-то негативные чувства к своему бывшему, а вот если она вышла замуж и родила детей, значит у нее все хорошо, и она не держит камня за пазухой! Как бы не так! А что, если она не любит своего мужа, страдает в браке и каждый день с тоской думает о том, что все могло бы сложиться иначе? Может, ей и на детей смотреть безрадостно, потому что они похожи на нелюбимого мужа? Вот лично я, на его месте, в первую очередь заподозрила бы свою бывшую, особенно с учетом того, что она работает в аптеке!

— У него другой ход мыслей, — сказал Данилов. — Он не считает ее коварной.

— Можно подумать, что он хорошо ее знает! — Елена усмехнулась и как-то необычно посмотрела на Данилова. — Он помнит двадцатилетнюю влюбленную девочку, которая может быть совсем непохожей на ту женщину, которая сейчас его ненавидит. Все зависит от того, кто именно стал инициатором расставания. Возьмем, для примера, нашу с тобой историю. Инициатором была я и когда я поняла, что брак с Юрием был большой ошибкой, то в первую очередь я злилась на себя…

— Ты понимала это еще до бракосочетания, — проворчал Данилов. — Твой первый брак носил воспитательно-тренировочный характер…

— Вот еще один типичный пример мужского мышления! — Елена в сердцах отодвинула от себя чашку с недоеденным салатом. — Ты что, серьезно думаешь, что я вышла замуж за Юрия, чтобы воспитать тебя? Так все просто, да? Нет, на самом деле все было гораздо сложнее! Но дело не в этом, а в том, что я, в первую очередь, злилась на себя. На тебя тоже злилась, но гораздо меньше. А вот если бы это ты меня бросил, да еще и на пороге ЗАГС-а, то тогда все было бы иначе…

— Елена Сергеевна однажды задержалась бы на подстанции допоздна, дождалась бы возвращения одиннадцатой бригады, — зловещим голосом начал Данилов, — и сделала смертельную инъекцию задремавшему в кресле доктору Данилову. А использованный шприц подложила бы в шкафчик доктору Сафонову, с которым у Данилова была лютая взаимная неприязнь…

— С кем у тебя была неприязнь? — спросила дочь, пришедшая на кухню с видом человека, приговоренного к смертной казни; по будням Мария Владимировна просыпалась с огромным трудом, но зато по выходным вскакивала в начале седьмого полной сил и энергии.

— Папа уже рассказывал эту историю! — сказала Елена. — Давай ешь быстрее свой бутерброд, а то я из-за тебя снова на работу опоздаю.

— Ты начальница, тебе можно, — успокоила дочь, беря обеими руками трехэтажное сооружение из хлеба, колбасы, сыра и зелени.

— Ошибаешься! — нахмурилась Елена. — Руководители должны подавать пример подчиненным. Если ты требуешь соблюдения дисциплины от других, то в первую очередь должна соблюдать ее сама…

Данилов заговорщицки подмигнул дочери — сама напросилась на нотацию, никто тебя за язык не тянул. Думая о своем, он быстро допил кофе, чмокнул Машу в макушку и ушел на работу. До метро шел не спеша, наслаждаясь той волшебной атмосферой, которая бывает в самом начале весны, когда зима все еще продолжает злиться и временами совершает контратаки, но изменить расклад сил в свою пользу не может.

— Зима всегда длинней себя самой, — негромко, но с выражением, сказал Данилов, аккуратно обходя лужи, образованные тающими снегами. — Года — и те быстрее тают… Помрешь, покамест встретишься с травой… Предатели грачи, что улетают…

В наше мобильное время человек, который разговаривает сам с собой, никого не удивляет — все думают, что он разговаривает по телефону. И это хорошо, просто замечательно. Можно позволить себе декламировать любимые стихи, не привлекая внимания окружающих.

— Я с ноября уже вычеркиваю дни, а с декабря живу в предчувствии апреля… — из озорства, Данилов перепрыгнул одну лужу, правда приземлился благоразумно — на здоровую «непротезированную» ногу. — Моя весна — не май, весна — они, в глубоком январе случайные капели…[44]

Случайные капели, обрадованные тем, что о них вспомнили, тут же пролились на декламатора, норовя забраться под воротник куртки, но эта диверсия им не удалась.

День тянулся долго, несмотря на то что весь был насыщен делами. Но чем бы Данилов сегодня не занимался, он постоянно думал о том, как пройдет встреча Дениса Альбертовича с одноклассником-следаком и о том, как скоро коварную аптекаршу выведут на чистую воду. В том, что ее выведут, никаких сомнений не было. Переспав со своей новой версией, Данилов окончательно убедился в ее состоятельности. Было такое чувство, словно он наконец-то сумел собрать сложный пазл с невероятным количеством деталей. К удовлетворению примешивалась досада на недалекого Дениса Альбертовича и на себя самого, не догадавшегося задать простой вопрос раньше, в самом начале знакомства. А все почему? Да потому что каждый должен заниматься своим делом, а не играть в Шерлока Холмса. Следователям и оперативникам еще на первых курсах вузовского обучения намертво вдалбливают в головы вопросы, которые нужно обязательно задавать себе в начале следствия. Ни один лейтенант, не говоря уже о майоре или полковнике, не допустил бы такой оплошности… Утешало только одно — сам допустил, сам и исправил. Хоть и копеечная, а радость, как говорила мать.

По возвращении с работы, Данилов зашел в ближайшую к дому аптеку, где накупил физраствора и воды для инъекций в самых разных фасовках — от литровых пакетов до десятикубовых ампул. Свободного места в шкафах для этого добра не нашлось, поэтому пришлось сложить все в углу в спальной.

— Данилов, что я вижу?! — удивилась Елена, вернувшаяся домой часом позже. — Только не говори, что новый шеф выпер тебя с кафедры и ты теперь будешь заниматься выведением из запоев на дому!

— Все гораздо хуже, — в тон ей ответил Данилов. — Выведением из запоев я заниматься не могу ввиду отсутствия автомобиля и душевной склонности к этому занятию. Так что пришлось податься в курьеры. Это то, что нужно доставить завтра с утра.

Шутками отделаться от Елены было невозможно. Пришлось сказать, что «растворители» предназначаются для субботнего дежурства.

— Как будут действовать товарищи в погонах, я не знаю, — сказал Данилов, — но хотя бы в этом отношении буду спокоен. На «растворители» я грешу больше, чем на препараты…

— А что, если ты ошибаешься? — спросила Елена. — Что, если подменяются не «растворители», а препараты? Представляешь, какой поднимется шум, если инъекция, сделанная с использованием твоего физраствора, приведет к очередному летальному исходу? Хочешь, чтобы тебя притянули как соучастника? Послушай моего совета — оставь эти банки-бутылки дома!

— Если притянут, то я объясню, почему так поступил, — спокойно ответил Данилов. — А банки-бутылки дома не оставлю. Используя их, я наполовину снижаю вероятность гибели моих пациентов и это самое главное. Я бы и препаратами затарился, да не имею такой возможности.

— Ты хоть чеки-то сохрани, — посоветовала Елена. — На всякий случай.

— Я их не только сохранил, но еще и отсканировал на всякий случай. И аптекарша, если что, подтвердит, что я у них в аптеке затаривался, мы с ней знакомы…

— Так-так! — Елена нахмурилась и уперла руки в бока. — С этого момента прошу излагать подробнее. Что за знакомая аптекарша? Небось, какая-нибудь томная дева из Старого Оскола?

— Из Великого Устюга, — Данилов улыбнулся во все тридцать два зуба и мечтательно прикрыл глаза. — Роскошная девушка, между прочим — победительница конкурса красоты «Снегурочка 2020»…

— А вот и врешь! — усмехнулась Елена. — В прошлом году со всеми этими карантинами конкурсов не проводили!

— Почему же! — возразил Данилов. — Проводили онлайн с дистанционным голосованием…

От шутливого препирательства (на самом деле аптекарше Полине Федоровне было за шестьдесят) отвлек телефонный звонок. Увидев на дисплее буквы ДА, Данилов ушел на кухню и закрыл за собой дверь — Мария Владимировна обожала подслушивать взрослые разговоры.

— Все рассказал, и про Ларису тоже, — доложил Денис Альбертович. — На днях начнут работать. Твоя идея с заменой лекарств оказалась верной. Они именно так и собираются действовать. Завтра я должен найти помещение, в котором можно будет производить замену. Видимо придется и сестру-хозяйку ставить в известность, кроме как у нее этого делать негде.

Комната сестры-хозяйки с помещением для временного хранения грязного белья находилась за пределами отделения, около входных дверей.

— Вряд ли это хороший вариант, — сказал Данилов. — Слишком близко к отделению, да и лишняя огласка не нужна. Я с твоей сестрой-хозяйкой общался мало, но успел заметить, что она очень разговорчивая. Спросишь «как дела» — полчаса ответ будешь выслушивать. Лучше подыщи другой вариант.

— Какой?

— В жизни не поверю, что в двух корпусах, на пути от аптеки до отделения, нет ни одного пустующего или ремонтируемого помещения…

— Есть, конечно, но кто мне ключ даст?

— Зам по АХЧ, ясное дело.

— Ничего ясного! — раздраженно сказал Денис Альбертович. — Все, что узнает один из замов, через полчаса будет знать вся администрация. А через час — вся больница. Нет, я уж лучше Людмилу Захаровну привлеку…

— Зачем тебе рассказывать правду? — удивился Данилов. — Скажи, что ключ тебе нужен для романтических встреч с одной дамой, которую ты не хочешь компрометировать. Зам по АХЧ тебя поймет, у него на физиономии написано, что он тот еще котяра. И выглядеть все будет логично, ведь уединяться с дамой в своем кабинете ты не можешь. Вот если завпатанатомией будет просить ключ, то это будет выглядеть подозрительно, а тебе можно. А заму по АХЧ ты преподнеси что-нибудь в знак благодарности, бутылку или одеколон, он же тебе еще не раз пригодится.

— Вот получу от тебя мартель и преподнесу, — пообещал Денис Альбертович.

«Две бутылки вместо одной покупать тебе придется», подумал Данилов, но вслух этого не сказал. Какой смысл попусту молоть языком?

Примерно класса с шестого, с тех пор, как он на спор сумел просидеть под водой одну минуту и шесть секунд, Данилов считал выдержку одним из главных своих качеств. В беспокойные моменты бытия ему доставляло удовольствие думать: «да пусть все идет кувырком, я даже глазом не моргну!». Но в конечном итоге оказалось, что он, мягко говоря, обольщался. В пятницу днем нетерпение достигло такого апофегея, что просто невозможно было усидеть на кафедре. Быстро сделав то, что нельзя было не сделать, отложив на понедельник то, что можно было отложить, Данилов поехал в девяносто пятую больницу. В отделении он сразу же наткнулся на Ирину Константиновну, которая затащила его в свой кабинет и рассказала последние новости. Собственно, новость была всего одна — сегодня Ирина Константиновна впервые совершила обмен препаратов, полученных в больничной аптеке на те, что ей привезли «сотрудники» (она так и называла их — «сотрудниками»).

— Приятно иметь дело с организованными людьми — привезли все тютелька в тютельку и ждали меня заранее… — говорила она звонким шепотом. — Управились буквально за минуту. Я покатила свою тележку дальше, а они стали складывать все в сумки… Чувства странные, Владимир Александрович, даже очень… Как будто я играю роль в какой-то детективной пьесе. Никогда не могла представить, чтобы в нашей богадельне творилось нечто подобное… Ужас! Я просто в шоке! Поверить не могу, что люди могут дойти до таких крайностей!.. И самое неприятное, что поговорить не с кем. Денис Альбертович весь в себе, замкнулся и молчит, хорошо, что вы пришли, есть с кем поделиться… Вы тоже считаете, что Лариса Кирилловна способна на такое?.. У меня лично в голове не укладывается…

— Люди подчас и сами не представляют, на что они способны, — ответил Данилов, не имевший привычки сокрушаться и ужасаться. — Давайте дождемся результатов, тогда все и уложится.

— Ужас! — повторила Ирина Константиновна и тут же осеклась. — Простите, вы, наверное, по делу пришли, а я вас гружу своими эмоциями.

— Пустяки! — махнул рукой Данилов. — Хотел, как обычно, проглядеть истории, вдруг попадется что-то интересное. А то во время дежурства спокойно поработать не удается — то одно, то другое.

— Это так, — согласилась Ирина Константиновна. — Говорят, что семьдесят шестую больницу снова собираются перепрофилировать на «корону», тогда у нас нагрузка возрастет вдвое.

— Это ничего! — бодро сказал Данилов. — Главное, чтобы летальность снизилась…

Достоверности ради он около сорока минут листал в ординаторской истории болезни, а когда услышал в зале голос заведующего отделением, вышел пообщаться. Однако, Денис Альбертович сегодня был не в настроении — смотрел исподлобья, отвечал односложно, в кабинет не пригласил. «Переживает, — подумал Данилов. — Закономерно, что там… Если верить в то, что Перегудова ни в чем не виновна, то вся эта проверка выглядит как предательство… Ничего, скоро все выяснится, если, конечно, не будет утечек информации». В отношении Ирины Константиновны Данилов был совершенно спокоен, а вот Денис Альбертович вызывал у него некоторые опасения. Неровен час, решит рассказать обо всем своей бывшей пассии или, что того хуже, попробует самостоятельно ее прощупать. Оставалось уповать на благоразумие и на то, что нынешняя должность Денису Альбертовичу дороже былых воспоминаний. Радовало только одно — завтра не придется тащить в отделение «растворители». Да и вообще хорошо — не придется напрягаться по поводу каждого назначения, а то Данилов уже поймал себя на том, что он невольно-бессознательно начал стараться назначать пациентам как можно меньше инъекций, ведь каждая из них могла оказаться смертельной.

На дежурство в субботу, двадцать восьмого марта, Данилов пришел в замечательном настроении человека, который смог пережить тяжелые времена и теперь двигался к свету в конце темного туннеля. Компания подобралась хорошая — доктор Древцова, которую Данилов про себя прозвал «Суперматерью» и все те же Инна с Оксаной. При отсутствии других проблем, кроме чисто рабочих, дежурство превращалось в разновидность отдыха, ибо отдых — это смена обстановки. После недельного пребывания на кафедре было очень приятно «тряхнуть стариной» и заняться настоящим делом. Больше всего на свете Владимир Александрович Данилов любил показывать смерти кукиш. Собралась забрать пациента? Выкуси-облизнись и заходи как-нибудь потом! Все остальные удовольствия жизни меркли перед этим основным. Ну а если при этом ты не носишься на машине по городу, а пребываешь в уютных условиях реанимационного отделения, так дежурство вообще можно считать праздником сердца и именинами души. Ночью не поспишь? Ну и ладно. Недаром же говорят: «сегодня не поспал — завтра крепче спать будешь». Опять же, года пытаются взять свое, но на этом фоне хочется проверить себя и доказать, что года пока еще взяли совсем немного. Есть еще порох в пороховницах, можем и день простоять, и ночь продержаться… Да хоть две!

Согласно сформировавшейся традиции, будь она неладна, дежурство началось со скандала, правда на этот раз его устроили не родственники пациента, а коллеги из кардиологической реанимации. Вызов реаниматолога для консультации в реанимационное отделение слегка удивил Данилова, но Древцова объяснила:

— Опять хотят кого-то к нам перевести, они обожают это делать. Советую соглашаться на перевод, иначе они будут звонить главному врачу, а он терпеть не может, когда его беспокоят по выходным.

— И правильно делает, — сказал Данилов, — есть же ответственный дежурный по больнице, пусть ему и звонят.

— Кардиореанимация — особое отделение, — Древцова натянуто улыбнулась. — Можно сказать, что элитное, потому что заведующая кардиореанимацией Тараканова — любовница главного врача. Это особо не афишируется, но со всеми проблемами она обращается напрямую к главному и сотрудников своих к этому приучила. Так что молча берите «подарок», тем более что у нас три койки пустуют.

«Подарок» оказался тридцатилетним мужчиной, который вчера настолько качественно отпраздновал конец рабочей недели, что рано утром почувствовал боль в груди. Не исключено, что неприятные ощущения возникли из-за сна в неудобном положении, но жена пациента решила перестраховаться и вызвала «скорую». Бригада, разумеется, сняла кардиограмму, на которой увидела изменения, характерные для острого инфаркта миокарда. Пациента обезболили морфином и повезли в кардиологическую реанимацию. Кардиологи из отделения «читали» кардиограммы гораздо лучше скоропомощного врача. Они сразу же поняли, что у пациента не острый инфаркт, а синдром ранней реполяризации желудочков, при котором часть клеток сердечной мышцы входят в фазу восстановления исходного потенциала раньше положенного. Проще говоря — ничего страшного. Синдром ранней реполяризации — это не болезнь, а особенность организма. Работе сердца он не мешает, да и вообще ничему не мешает, разве что пугает не очень умных врачей псевдоинфарктными изменениями кардиограммы.

— Мы сделали «эхо», взяли кровь, все в порядке, данных за острый инфаркт нет, — сообщила Данилову ответственный дежурный врач кардиореанимации, высокая эффектная брюнетка. — У нас ему делать нечего…

— У нас тоже, — Данилов посмотрел в глаза собеседнице. — Если вы, коллега, снимаете инфаркт и не находите других показаний для пребывания в реанимации, то переводите его в отделение.

Из реанимационных отделений нельзя выписывать пациентов домой, на амбулаторное лечение или как условно здоровых. В этом табу есть определенный смысл. В реанимацию кладут не просто так, а по каким-то весьма серьезным показаниям. Если «реанимационный» диагноз снят или же состояние пациента резко улучшилось, его нужно перевести в «обычное» отделение — терапевтическое, кардиологическое, хирургическое или какое-то другое. Там его понаблюдают денек-другой и отпустят со спокойной душой и легким сердцем.

— В кардиологии ему делать нечего! — отчеканила коллега и даже притопнула ногой, словно досадуя на даниловскую непонятливость. — Точно так же, как и у нас!

— Выписывайте домой, раз так, — предложил Данилов. — Или переводите в терапию. У нас ему тоже делать нечего. Синдром ранней реполяризации не является показанием для госпитализации в реанимационное отделение.

— Мы не можем переводить наших пациентов в терапию! — в голосе брюнетки прорезались металлические нотки. — Есть определенные правила, согласно которым мы можем переводить только в кардиологию! Но…

— Но там ему делать нечего! — закончил Данилов. — Знаете что? Решите-ка этот ребус без моего участия, у меня своих дел хватает.

— Да что вы себе позволяете?! — завелась брюнетка. — Кто вы такой, чтобы устанавливать свои порядки?!

Стараясь не прислушиваться к ее словам, Данилов быстро написал в истории болезни пациента Реналова, что показания для перевода в отделение анестезиологии и реанимации отсутствуют и ушел.

— Какой-то кафкианский сюрреализм на грани абсурда, — сказал он Древцовой, когда вернулся в отделение. — Хотят перевести к нам абсолютно здорового парня с синдромом ранней реполяризации, который «скорая» приняла за инфаркт. Я не взял.

— Значит, придется брать мне, — вздохнула Древцова. — Там сегодня Равликова дежурит, она не успокоится, пока мы его не возьмем. С живых нас не слезет…

Данилов иронично прищурил левый глаз — ой ли? Но спустя пять минут в ординаторской раздался звонок. По тому, как застыло лицо Древцовой и по отрывистым «да», которыми она отвечала собеседнику, Данилов догадался, что она разговаривает с главным врачом. Положив трубку, Древцова укоризненно посмотрела на Данилова и сказала:

— Ну и чего вы добились? Главный распорядился перевести его к нам.

— Он не может сделать это через голову ответственного дежурного врача, — ответил Данилов. — Тем более — по телефону. Если уж ему так хочется, то пусть приезжает и пишет распоряжение, копию которого мы вклеим в историю болезни, потому что логически этот перевод обосновать невозможно.

— Ну вы же прекрасно понимаете, что он не приедет, — вздохнула Древцова. — Делать ему больше нечего! А если я его не послушаюсь, то он на мне отыграется. Оно мне надо? Проще забрать этого Реналова, тем более что он практически здоровый и проблем создавать не будет.

— Воля ваша, — не стал спорить Данилов, никогда не стелившийся перед начальством и не понимавший тех, кто это делает. — Только имейте в виду, что от таких здоровых проблем бывает больше, чем от больных.

Сказал — и накаркал. С момента появления в отделении Реналов начал предъявлять претензии. Сначала он потребовал оставить при нем спортивный костюм, в котором его привезли в больницу. Вообще-то в реанимации пациенты лежали голышом или же в «форменных» сорочках с завязками, которые позволяют иметь в экстренных ситуациях свободный доступ ко всем участкам тела. Но с учетом состояния Реналова Древцова разрешила ему лежать в костюме и иметь при себе мобильный телефон, только попросила отключить звонок и воздержаться от фотографирования.

— А видео снимать можно? — хохотнул Реналов.

«Не было у бабы забот, так купила порося», подумал Данилов.

Реналов и впрямь был похож на порося, точнее — на хряка. Толстый, мордатый, глазки маленькие, широко расставленные, нос пятачком, второй подбородок плавно переходит в третий. Малосимпатичный субъект, типичный менеджер среднего звена из сериала.

На втором часу пребывания Реналова в отделении у него произошел конфликт с дежурной санитаркой Кочемасовой. Заглянув в туалет после того, как оттуда вышел Реналов, санитарка увидела грязный унитаз. Наведя порядок, она подошла к валявшемуся на койке Реналову и попросила его пользоваться ершиком. Просьба была выражена в предельно корректной форме с присовокуплением слова «пожалуйста». Данилов, находившийся в это время на сестринском посту, слышал весь этот разговор.

— Отстаньте вы с вашими дурацкими придирками! — грубо ответил Кочемасовой Реналов. — Если никто пачкать не станет, то вам нечего делать будет! Уволят по сокращению штатов без выходного пособия!

— К вашему сведению, у меня дел хватает, — обиженно ответила Кочемасова. — В следующий раз постарайтесь оставить туалет таким, каким он был до вашего прихода.

— В следующий раз я все дела мимо унитаза сделаю! — пообещал Реналов. — В воспитательных целях! Чего ты на меня уставилась? Я больной, мне можно! Мое дело — с…ть, а твое — подтирать!

Данилову очень хотелось вмешаться и сказать хаму пару неласковых слов, но Реналов был пациентом Древцовой, поэтому он сдержался. Но Кочемасова и сама могла за себя постоять.

— Я подотру, это мое дело, — спокойно согласилась она. — А потом тебя этой с…ной тряпкой по морде огрею! И жалуйся потом куда хочешь! Мне все равно ничего не будет, потому что в больнице некомплект младшего персонала сорок процентов!

«Молодец! — восхитился Данилов. — Четко отбрила!».

Реналов ничего не ответил. Когда Кочемасова проходила мимо поста, Данилов показал ей оттопыренный большой палец. Кочемасова в ответ закатила глаза — и не таких, мол, на место ставить приходилось.

Обед (вполне приличный) Реналову не понравился. Он заявил, что не станет есть «такую бурду» и спросил адрес отделения, чтобы заказать сюда пиццу. Древцова объяснила ему, что в больницу нельзя заказывать непонятно какую еду со стороны. Мало ли что? Вдруг пицца вызовет вспышку кишечной инфекции, а обвинять в первую очередь станут больничную еду. Опять же, охрана не пропустит курьера в корпус, а выходить к нему никто из персонала не станет. Если не хочешь есть «казенного», то попроси родственников принести тебе что-то из продуктов, разрешенных к передаче. Реналов на это ответил, что у него такое ощущение, будто он попал не в больницу, а в тюрьму, однако дальше развивать эту тему и качать права не стал. Данилов даже удивился такой покладистости, но причина ее вскрылась очень скоро — придурок замыслил побег. Улучив момент, когда Данилов с Древцовой находились в ординаторской, а Инна помогала Кочемасовой перестилать постель в дальнем конце зала, Реналов вскочил с койки и ломанулся к выходу. Сидевшая на посту Оксана попыталась задержать его в тот момент, когда он открывал дверь, но Реналов оттолкнул ее с такой силой, что она отлетела в сторону и упала. Пока Древцова с Инной суетились вокруг Оксаны, Данилов позвонил на пост охраны и сообщил о побеге пациента. В ответ услышал дежурное: «примем меры». Но меры то ли не были приняты, то ли оказались безуспешными, потому что примерно через полчаса Реналова привезла в отделение на каталке бригада скорой помощи.

— Авто̀![45] — сказал врач, могучие плечи которого едва вмещались в синюю форменную куртку. — Взяли буквально возле ваших ворот и даже места запрашивать не стали…

При таком состоянии место действительно можно не запрашивать — хватай и вези в ближайший стационар, не теряя времени, которое в подобных случаях не просто дорого, а очень-очень дорого. Черепно-мозговая травма… Множественные переломы ребер с обеих сторон… Разрыв диафрагмы со смещением печени в плевральную полость… Разрыв селезенки… Внутрибрюшное кровотечение… Перелом левой бедренной кости… Перелом костей правого предплечья… Создавалось впечатление, будто автомобиль не только сбил Реналова, но и проехал по нему колесом, а то и двумя. «Скорики» сказали, что кроме полицейской, никаких других машин на месте происшествия не было — сбил человека, негодяй такой, и удрал.

Древцова вызвала доктора Гармашука, который дежурил как анестезиолог для экстренных операций. Анестезиологи в родном своем отделении без необходимости не появлялись, квартировали у хирургов. Взглянув на жертву наезда, Гармашук сокрушенно покачал головой, выражая сомнение в том, что пациент сможет перенести операцию, но делать было нечего — после небольшой экстренной подготовки Реналова повезли в операционную.

— Мать-перемать! — кручинилась Древцова. — Ну надо же такому случиться! Мне теперь кранты!

«Не надо было брать этого дурака-колобка, — злорадно подумал Данилов. — Пусть бы он от кардиологов сбежал…». Но вслух сказал другое:

— Да не убивайтесь вы так, Лидия Васильевна! Какие к вам могут быть претензии? Пациент был в здравом уме и ясном сознании, так что привязывать его к койке не было необходимости. Он самовольно решил уйти, причем ударил медсестру, которая пыталась его остановить и камеры это зафиксировали. Что мы могли сделать? Пуститься вдогонку? Так нам нельзя оставлять отделение. Охрану я сразу же поставил в известность. Вызывать полицию не было смысла. Если Оксана захочет, так она напишет заявление, так сказать, в плановом порядке…

— Все равно главный мне этого не простит! — Древцова шмыгнула носом и часто-часто заморгала, готовясь расплакаться. — Он такой — ничего не забывает!

— А вы в истории написали, что перевод был осуществлен по распоряжению главного врача? — поинтересовался Данилов.

Древцова отрицательно покачала головой.

— Напишите обязательно! — категоричным тоном сказал Данилов. — Пусть главный тоже будет причастным к этой истории, хотя бы боком. Это отобьет у него желание поднимать шум. Да и к вам меньше вопросов будет, он же в первый раз совершенно без показаний у нас лежал.

— Зато в этот раз… — Древцова вздохнула и махнула рукой, давая понять, что шансов выжить у Реналова мало.

Травматологи провозились с Реналовым около пяти часов. В отделение он вернулся в стабильном состоянии — мотор работал ровно, давление держалось, ну а дышал за него аппарат.

— Четыре литра откачали из брюшной полости, — сказал сопровождавший пациента Гармашук, имея в виду кровь. — Два триста влили обратно…

Аппараты для интраоперационной реинфузии[46] крови — замечательная штука. Кровь из операционной раны обрабатывается и очищается в центрифуге, а затем чистенькие эритроциты возвращаются пациенту.

— Селезенку удалили, левую долю печени тоже, в бедро вогнали штифт…

— Могли бы и в предплечье что-нибудь вогнать, — перебила Гармашука Древцова, недовольно косясь на упакованную в гипс руку пациента. — Не люблю я гипс у лежачих…

Гармашук развел руками — не моя, мол, вина — и ушел, пообещав навестить «крестника» утром. Древцову буквально трясло при взгляде на Реналова, поэтому Данилов вызвался его вести, соврав, что пациент представляет для него диссертационный интерес — надо же время от времени поддерживать легенду. Родственники Реналова ни разу не звонили в отделение, но Данилов сам позвонил по домашнему номеру, указанному в первой истории болезни (после побега Реналов автоматически считался выписанным, а при его возвращении была заведена новая история). Жена Реналова повела себя ожидаемо — сначала ужаснулась, а затем начала грозить всевозможными карами.

— Я прекрасно понимаю ваше состояние, — мягко сказал ей Данилов, — но это не мы совершили наезд на вашего мужа, который сбежал из отделения в трениках и тапках и при этом нанес телесные повреждения дежурной медсестре.

Оксана упала удачно — отделалась небольшим синяком на коленке, но Данилов слегка сгустил краски, чтобы собеседнице стало ясно, что ее муженька тоже можно привлечь к ответу. Если он, конечно же, выживет. Уловка сработала. Услышав про телесные повреждения, жена Реналова сбавила обороты и спросила, что можно передать завтра из еды. Данилов объяснил ей, что в течение недели, а то и двух, ни о каких передачах и речи быть не может. И вещи тоже не нужны. О перспективах пока говорить рано, звоните утром и вечером, справляйтесь о состоянии.

— Умеют же некоторые заставить себя уважать, — ворчала утром Кочемасова, обрабатывая носовые ходы Реналова тампоном с вазелином. — Теперь вот возись с тобой, мой-подтирай, памперсы меняй… Экий ты артист-эквилибрист!

Денис Альбертович воспринял историю с артистом-эквилибристом довольно спокойно. Привык уже, бедолага, что у него вечно что-то не так — то понос, то золотуха, то гражданская война.

Глава тринадцатая

Сколько веревочке не виться…

В понедельник, двадцать девятого марта, в девять часов тридцать две минуты на территорию девяносто пятой больницы въехали один за другим шесть черных автомобилей. Пятеро из них имели номера серии СКР, выдававшей их принадлежность к Следственному комитету Российской Федерации, а на переднем стекле шестого был прикреплен департаментский пропуск, дающий право беспрепятственного проезда на территорию всех медицинских организаций государственной системы здравоохранения города Москвы. Четыре автомобиля остановились около второго корпуса, в котором, помимо прочего разного, находилась больничная аптека, а два, в том числе и департаментский «форд мондео» подъехали к трехэтажному административному корпусу.

Главный врач только что закончил «раздачу сестрам по серьгам» (так у него называлась утренняя воспитательная работа среди подчиненных). Неприятное нужно чередовать с приятным, иначе ведь можно и с ума сойти, поэтому после «раздачи» Александр Андреевич имел привычку выпивать чашечку-другую кофе с коньяком. Кофе варила секретарша, а коньяк в него Александр Андреевич добавлял самолично, при закрытых дверях. Люди любят преувеличивать, раздувать из мошек слонов. Капельку коньяку молва превратит в «наш главный с утра надирается в зюзю», а подобная репутация совершенно не способствует не только карьерному росту, но и удержанию занятых позиций.

Случай с придурком, сбежавшим из больницы только для того, чтобы попасть под автомобиль и быть возвращенным обратно, сильно обеспокоил Александра Андреевич. Именно из-за таких происшествий главные врачи и вылетают из своих уютных кабинетиков в никуда. В памяти было свежо снятие главного врача четырнадцатой больницы, который пострадал из-за ненормальной девки, задушившей во время кормления свою новорожденную дочь. До этого убийца производила впечатление абсолютно адекватного человека — и вдруг на тебе, выкинула такой номер! Оказалось, отец ребенка после родов написал ей, что знать ее не хочет и видеть не желает, отчего ребенок сразу стал ненужным и она захотела от него избавиться. По существующим правилам во время кормления персонал не должен стоять над душой — медсестра приносит ребенка и уходит по своим делам. Но по существующим традициям за все, что происходит в учреждении, отвечает главный врач… Всегда можно сказать, что если бы в больнице был порядок, то пациенты не могли бы сбегать. Тем более — из реанимационного отделения.

Задумчиво поглядев на принесенную секретаршей чашку, Александр Андреевич достал из шкафа спрятанную за папками бутылку коньяку и решил, что сегодня к горячему напитку можно добавить побольше горячительного. Отпив одним глотком половину кофе, он восполнил выпитое коньяком, устроился поудобнее в своем кресле, прикрыл глаза и приготовился наслаждаться. Но не успел он сделать глоток, как из приемной донеслись мужские голоса. «Кого это черт принес?» раздраженно подумал Александр Андреевич. Вся больница знала, что с половины десятого до десяти главного врача беспокоить нельзя, это чревато негативными последствиями. В лучшем случае наорет, в худшем — захочет уволить.

Любимой присказкой Александра Андреевича было: «нет ничего хуже холодного кофе, холодной яичницы и холодной женщины». Поэтому он выпил кофе залпом — не пропадать же добру! — поперхнулся и начал натужно кашлять.

— Никак корону словили, Александр Андреевич? — спросил с порога один из незваных гостей, в котором главный врач узнал главного специалиста отдела организации лекарственного обеспечения Крутикова.

Второй гость при этих словах поправил на лице маску.

— Поперхнулся, — объяснил Александр Андреевич. — Присаживайтесь, я сейчас…

Он скрылся в комнате отдыха, сделал пару глотков холодной воды, прополоскал рот, надел маску, пригладил волосы и вышел к гостям, которые уже уселись по обе стороны «совещательного» стола. Своего спутника Крутиков представил как «Максима Павловича из Следственного комитета», отчего у Александра Андреевича тревожно заныло сердце — не иначе как заведующая аптекой чего-то накуролесила за его спиной, а ему теперь придется отдуваться. В удостоверение, которое предъявил ему Максим Павлович Александр Андреевич вглядываться не стал, потому что очки лежали на столе, но сам факт демонстрации этого документа произвел на него неприятное впечатление. Если перед носом машут «корочками», значит — хотят подтвердить свои полномочия, а от этих полномочий ничего хорошего ожидать нельзя.

— Тут такое дело, Александр Андреевич, — начал Крутиков, когда главный врач сел в свое кресло. — Товарищи из комитета закрывают вашу аптеку для проверки, так что какое-то время вам придется кормиться из аптеки шестьдесят третьей больницы. Сегодняшние заявки отправляйте туда. Все согласовано, они ждут. Транспортировку организуете вы…

С приятным теплом от коньяка и горячего кофе вступил в борьбу неприятный холодок. Аптека закрывается для проверки? Что же натворила эта мымра? Вроде бы у нее все было нормально… Ага! У всех все нормально, пока гром не грянет. А как грянет, не знаешь, за что и хвататься!

— А что, собственно, произошло? — спросил Александр Андреевич.

— Об этом позже, — сказал Максим Павлович деловито-казенным голосом. — Сначала я попрошу вас ответить на несколько вопросов.

Он выжидательно посмотрел на Крутикова. Тот сразу же встал, сказал, что пока пообщается с заместителем Александра Андреевича по медицинской части и ушел. Максим Павлович достал из портфеля блокнот, раскрыл его и задал первый вопрос:

— Как давно вы знаете Ксению Валентиновну Буланову?..

Заведующую аптекой Буланову в этот момент вели по коридору к двое коллег Максима Павловича. На улице сопровождающие усадили ее в одну из машин, один сел рядом с ней, а другой вернулся обратно во второй корпус. Машина сразу же уехала. Спустя пять минут другая машина увезла заместителя Булановой Перегудову. Обе женщины пребывали в состоянии крайней растерянности, близком к шоковому. Разница была лишь в том, что одна из них догадывалась о причине происходящего, а другая — нет.

В отделение анестезиологии и реанимации сенсационную новость принесла сестра-хозяйка Людмила Захаровна. Разумеется, она не могла удержаться от приукрашивания, ибо в голом виде новость выглядела не очень сногсшибательно.

— Там целый батальон омоновцев шурует! — рассказывала она у сестринского поста. — На всех, кто в аптеке был, сразу наручники понадевали и увели, а теперь обыскивают, с собаками. Не иначе как они там наркотики левые хранили…

— А может взрывчатку, — предположила медсестра Виктория. — Взрывчатку тоже с собаками ищут.

— Господи сохрани! — Людмила Захаровна трижды перекрестилась. — Хорошо, что мы в другом корпусе!

— Ну что за чушь вы несете?! — возмутилась Ирина Константиновна, выглянув из своего кабинета. — Какие наркотики? Какая взрывчатка? Вы еще скажите, что они органами торговали! И ежу понятно, что Ксюша с Ларочкой сбывали часть препаратов налево. Аптекари никаким другим криминалом заниматься не могут.

— При нынешнем учете хрен что налево сбудешь, — сказала доктор Дебихина. — Не девяностые годы.

— Кто захочет, тот найдет способ! — отбрила Ирина Константиновна. — Вот вам всем работать не хочется, так вы собрались здесь и переливаете из пустого в порожнее. Захаровна, если ты сейчас свободна, то пойдем посчитаемся, понедельник сегодня.

По понедельникам Ирина Константиновна проводила инвентаризацию белья и моющих средств. Делалось это добросовестно, как и все, что она делала. Такие фокусы, как выдача разорванной напополам простыни за две, у нее не проходили. Примерно каждую десятую тряпку она разворачивала, чтобы проверить ее состояние. Могла открыть канистру с дезинфицирующим средством и понюхать, чем оттуда пахнет. Некоторые сестры-хозяйки толкали растворы на сторону, преимущественно — в магазинчики, находившиеся близ больницы, а в канистры наливали воду.

— Сколько лет мы вместе работаем — вспомнить страшно! — вздыхала Людмила Захаровна. — А она каждый раз проверяет все, как чужая!

Отделение анестезиологии и реанимации было единственным отделением, которое никогда целенаправленно не готовилось к проверкам. Здесь всегда все было в порядке — полный ажур и детальное следование инструкциям. Проверяющие интуитивно это чувствовали и потому все проверки проходили бегло, «в режиме сверхзвукового полета», как выражалась Ирина Константиновна.

Денис Альбертович слушал рассказ сестры-хозяйки в своем кабинете. Голос у Людмилы Захаровны был громким, зычным, так что закрытая дверь помехой не являлась. В батальон омоновцев и собак Денис Альбертович не поверил — явная чушь! — но и без этих деталей новость оказалась шокирующей. Выходило, что Данилов оказался прав… Хотелось позвонить бывшему однокласснику, но делать это в разгар рабочего дня было неловко. К тому же он и не станет ничего рассказывать по телефону — профессиональная выучка. Вместо одноклассника Денис Альбертович позвонил главной медсестре Маргарите Самвеловне и спросил у нее, что происходит в аптеке.

— Буланову с Перегудовой задержали, аптеку закрыли, нас временно прикрепили к аптеке шестьдесят третьей больницы, — сообщила Маргарита Самвеловна. — Сейчас утрясаю с ними организационные моменты!

Сказав это, она отключилась. Денис Альбертович поразмышлял над фразой «утрясаю с ними организационные моменты» (он был противником канцеляризмов), а затем вспомнил Ларочку Перегудову образца девяносто шестого года — тонкую, звонкую, глазастую, влюбленную… На душе стало так погано, как еще никогда не было с момента начала заведования этим проклятым отделением в этой проклятой больнице. В последнее время Денису Альбертовичу стало казаться, что Провидение не то решило, как следует поиздеваться над ним, давно мечтавшем о заведовании отделением, не то захотело преподать ему урок — не в заведовании, мол, счастье. Господи! Как же хорошо было работать простым врачом. Отдежурил — и свободен! Валишь домой с легким сердцем и думаешь о чем-то приятном, не связанном с работой. А теперь все мысли только о работе, каждый день жизнь преподносит очередной пакостный сюрприз, да вдобавок ко всему начали сниться кошмары на производственные темы. Кошмары были разнообразными, цветными и черно-белыми, однако суть их сводилась к одному и тому же — Денис Альбертович должен был реанимировать пациента, но не мог пошевелить руками и не знал, что ему нужно делать. Ощущение полнейшей собственной беспомощности и бесполезности было страшнее всех прочих негативных ощущений. Денис Альбертович просыпался в холодном поту и начинал вспоминать азы своей профессии, начиная с алгоритма проведения сердечно-легочной реанимации. Иногда вспоминал до утра, потому что сна не было ни в одном глазу, но, стоило только встать с постели, как наваливалась муторная усталость невыспавшегося человека.

Одноклассник позвонил в восьмом часу, когда Денис Альбертович уже собирался идти домой.

— Какие у вас там новости? — спросил он бодрым тоном. — Что слышно в больнице?

— Слухи самые разные, — ответил Денис Альбертович. — Кому что в голову взбредет, тот то и несет. А что на самом деле? Вы что-то обнаружили или просто так наудачу действуете?

— Наудачу такие дела не делаются! — строго сказал одноклассник. — Нужны основания, и они у нас есть. При выборочной проверке в четырех ампулах вместо физраствора оказались сильнодействующие препараты.

— Какие?

— Не помню названий, — ушел от прямого ответа одноклассник. — Ты же знаешь, что с химией я в школе не дружил…

Одноклассник вообще не дружил ни с какими предметами, кроме физкультуры и труда. Физрук Степан Ударникович (вот же повезло человеку с отчеством!) прочил ему олимпийскую славу сразу по нескольким видам спорта. А табурет, изготовленный Одноклассником в седьмом классе, трудовик Игорь Анисимович оставил в качестве эталонного образца. «Краснодеревщиком будешь, Женька, помяни мое слово!», говорил он, но Одноклассник после армии поступил в пограничный институт и к сорока годам дорос до полковника в Следственном комитете.

— Ошибки быть не могло? — в голосе Дениса Альбертовича звучала надежда приговоренного к смертной казни, который уже с петлей на шее ждет того, что все вокруг сейчас рассмеются и скажут: «А ловко мы тебя разыграли!»; очень не хотелось верить в то, что Ларочка могла оказаться такой мерзкой сукой, да и сознание собственного наивного идиотизма тоже не доставляло радости.

— Мы не ошибаемся! — отрезал Одноклассник. — Семь раз отмеряем, а потом сажаем! Как все закончится, расскажу то, что смогу, а пока жду информации от тебя. Что у вас народ говорит? Какие у кого предположения? И вообще — что и как? Если будешь стараться как следует, возьмем тебя к себе!

Громкий хохот намекнул на то, что предложение не стоит рассматривать всерьез. Впрочем, Денис Альбертович никогда не тяготел ни к следственной работе, ни к «погонной» службе. Ему всегда хотелось спасать людей и заведовать отделением. А сейчас хотелось забить на все огромный болт и устроиться статистиком в какую-нибудь поликлинику. Это же так здорово — перебирать бумажки, заполнять таблицы и строить диаграммы… Бумажки не умирают, диаграммы не выдают остановок сердца или смертельно опасных аритмий, а в таблицу, если ошибешься, всегда можно внести исправления… Денег меньше и уважение не то? Да хрен с ними с деньгами! Все равно на тот свет с собой, кроме впечатлений, ничего не возьмешь! А что касается уважения, то с ним сейчас как-то не складывается — на каждом собрании склоняют и критикуют. Хорошо, если история с Реналовым не получит огласки…

— Мне и у себя хорошо! — ответил Денис Альбертович, решив, что никакой информацией он больше снабжать Одноклассника не станет — дело сделано, причина высокой летальности наконец-то выявлена и все тайное стало явным; пора успокаиваться и возвращаться к нормальной жизни.

Перед тем, как уйти домой, Денис Альбертович посмотрел в Сети цены на проспоренный мартель. Объем бутылки они не оговаривали — упустили сгоряча такой важный момент, но нормальные люди в серьезных делах не мелочатся. Денис Альбертович решил, что купит литровую бутылку. Мужик заслужил, однозначно. Если бы не он, то…

«А все-таки она не такая, — вкрадчиво шепнул внутренний голос. — Вспомни, как она со своим котенком возилась, когда он из окна выпал. С ложечки кормила, ночами не спала… Тот, кто так любит животных, не способен на убийство…».

— Котенок ее не разочаровывал, — напомнил голосу Денис Альбертович. — И вообще, люди со временем меняются, а Женька сказал, что в четырех ампулах был не физраствор!

«Но кто сказал, что это ее рук дело?», не унимался голос.

— А чье же? — ехидно поинтересовался Денис Альбертович. — Может Булановой? Так я с ней едва знаком и дальше «здрасьте-досвидос» наши отношения не зашли. За что ей мне мстить?

На этом он прервал дискуссию, потому что разговоры с самим собой до хорошего обычно не доводят. Да и поздно уже, пора домой идти, опять же есть хочется. При мысли о еде снова вспомнилась Лариса, которая вечно готовила что-то новое, изысканно-незнакомое — то муссаку, то какой-то арабский суп с маленькими, с мизинец, пирожками, то кешкек, то какое-то невероятно вкусное скандинавское блюдо из трески, рыбьей печени и чего-то пряного… По сравнению с женой, которая могла отважиться только на приготовление глазуньи… Впрочем, нет смысла сравнивать. Сам выбрал — сам и наслаждайся. Но иногда хотелось, чтобы дома тебя встретил загадочный аромат чего-то этакого и чтобы жена попросила угадать «что у нас сегодня на ужин». А что угадывать? Что сам приготовишь, то и будет.

Сегодня настроение было хуже некуда, хотя по идее ему полагалось быть хорошим — ведь все самое неприятное уже позади, поэтому тянуло замахнуться на что-нибудь этакое, вроде сациви или, скажем, долмы, но позднее время не располагало к готовке. Поэтому Денис Альбертович решил совместить несовместимое и заглянул в узбекское кафе, которое находилось в его же доме. Обстановка здесь была не ахти, обычная столовская, но готовили вкусно и с санитарной гигиеной тоже все было в порядке. Начав с шурпы, которая обжигала не только своей температурой, но и содержанием перца, Денис Альбертович отдал должное плову по-самаркандски, а на десерт заказал три самсы — обжираться, так до отвала. От сытной еды и умиротворяющей обстановки (никаких коек и мониторов) настроение улучшилось. Права была бабушка Клавдия Мартыновна, которая говорила, что любое горе можно заесть и заспать. Съев первую самсу, Денис Альбертович подумал, что он явно погорячился — две оставшиеся придется забирать с собой и тут вдруг вспомнил о Данилове, который все еще пребывал в неведении относительно бурных событий сегодняшнего дня.

— Выходит так, что с меня коньяк, — сказал Денис Альбертович в ответ на даниловское «приветствую!». — Сегодня у нас было шоу в аптеке, с задержанием руководства. Заведующую тоже увезли за компанию, но подозреваю, что уже отпустили. Она-то тут явно не при чем.

— Как настроение? — Данилов определенно знал, какие вопросы нужно задавать.

— Препоганейшее, — честно признался Денис Альбертович. — Правда, как плова натрескался, стало немного лучше, но в целом чисто «Утро стрелецкой казни», если ты понимаешь, что я имею в виду…

— Понимаю! — хмыкнул Данилов. — В школе водили в Третьяковку, да и мама любила живопись…

— Да я не об этом! — вспылил Денис Альбертович. — Я о том, что очень больно разочаровываться в людях! Такое ощущение, будто это я виноват в происходящем… в происходившем…

— Ты-то тут при чем? — удивился Данилов.

— Вроде бы и не при чем, но сижу и думаю, что если бы я в свое время женился бы на Ларисе, то ничего этого не было! Ну и сравнения тоже лезут в голову, хотя глупо сравнивать то, что есть, с тем, что могло бы быть…

— Приезжай в гости! — неожиданно пригласил Данилов. — А то ведь неудобно как-то — я у тебя несколько раз был, а ты у меня — ни разу. Приема на высшем уровне не обещаю, но вкусным холодцом угощу. Давай-подгребай, как говорит мой сын.

— Спасибо, в другой раз! — решительно отказался Денис Альбертович. — Мне до своего подъезда тридцать метров идти, холодец в меня уже не полезет, а завтра вставать в половину седьмого. Опять же я коньяк еще не купил…

— С коньяком не торопись, — сказал Данилов. — Я честный человек и хочу получить выигрыш заслуженно. Задержание еще не означает признания вины. Вот когда ее осудят, тогда и проставишься. По чесноку. А то мало ли что…

— Да там без вариантов, — вздохнул Денис Альбертович. — Мой одноклассник сказал, что в четырех ампулах с физраствором нашли что-то сильнодействующее, а что именно он, якобы, не запомнил. И это при выборочной проверке! Я в шоке! Не могу не верить, но и поверить не могу! Нет, знаешь, мужики как-то проще устроены. Мужик может набить морду своему счастливому сопернику, но он не станет мстить так изощренно!

— Не обобщай! — одернул Данилов. — Мужики разные бывают. А морды счастливым соперникам бить бессмысленно. Можно только себе бить, но это весьма непродуктивное занятие. У тебя ручка и лист бумаги под рукой есть?

— Есть, а как же, — Денис Альбертович протянул руку к сумке, лежавшей на соседнем стуле.

— Напиши крупными буквами: «Все закончилось», перечитай три раза и иди спать, — посоветовал Данилов. — Как говорится, «сколько веревочке ни виться, а концу все равно быть».

— У меня такое ощущение, будто ничего не закончилось… — признался Денис Альбертович. — Прости, что гружу тебя этой хренью, но больше и поделиться-то не с кем. Впрочем, ты прав — все закончилось и взрослому мужику не стоит изображать из себя Офелию.

— Офелию — это нормально, — успокоил Данилов. — Главное, чтобы не Дездемону. Все в порядке вещей — нервное напряжение схлынуло, уступив место депрессии. В воскресенье мы с тобой вместе над этим посмеемся. Кстати, можешь дать мне телефон Веры Нечухаевой?

— Сейчас эсэмэской пришлю, — пообещал Денис Альбертович. — А чего вдруг?

— Поговорить надо, извиниться опять же, это ведь с моей подачи ты их уволил…

— Мне, наверное, тоже надо извиниться? — подумал вслух Денис Альбертович.

— Не знаю, — ответил Данилов. — В принципе, ты поступил так, как должен был поступить. Но настроил-то тебя я. А теперь получается, что Вера не принесла эти несчастные ампулы, а хотела унести их домой. Она, конечно, тоже хороша — вместо того, чтобы попытаться все объяснить, пошла на скандал, но моей вины это не умаляет. Не следовало так спешить с выводами… Если они решат вернуться, ты, я надеюсь, их возьмешь?

— Я возьму, — пообещал Денис Альбертович. — Если еще буду заведовать. Что-то у меня плохие предчувствия по поводу Реналова. Сразу их не было, а потом начали одолевать, после того, как я хорошенько обдумал случившееся. Если эта история уйдет в народ, то мне точно не поздоровится. Ты представь, как все выглядит со стороны… Ну а если он помрет, то родственники точно поднимут тарарам. А шансы у него — тридцать на семьдесят, с перевесом в плохую сторону.

— Если сутки после операции прожил, то выкарабкается, — обнадежил Данилов. — И еще у меня есть такая примета — г…юки более живучи, чем хорошие люди. Видимо во вредности есть какая-то особая энергетика. А Реналов — тот еще г…юк, патентованный! Придет в сознание — сам в этом убедишься.

Дениса Альбертовича еще сильнее потянуло в статистики…

— Ну вот, наконец-то, и все! — сказал Данилов Елене, когда та вернулась домой после совещания, затянувшегося чуть ли не до полуночи — обсуждали готовность к отражению очередной коронавирусной волны. — В больнице сегодня задержали заведующую аптекой и ее заместительницу, а саму аптеку закрыли для проверки. Пока что всем необходимым их будут снабжать соседи, у которых, я надеюсь, нет зуба на Дениса.

— Теперь на него будет зуб у главного врача, — заметила Елена. — Такой… я даже слова подходящего не подберу… такого бардака в аптеке главному не простят.

— Ничего страшного, — махнул рукой Данилов. — Если не простят, то снимут и он ничего Денису не сделает. А если простят, то какой тут может быть зуб? И вообще, Денис в этой истории жертва, а не преступник.

— Не имеет значения, кто преступник, а кто жертва. Психология начальства такова, что побуждает избавляться от всех, кто вольно или невольно создает проблемы.

— Не знаю, — Данилов пожал плечами. — Лично я так никогда не поступал.

— Ты — уникум! — улыбнулась Елена. — А я говорю о условно-среднем большинстве. Ну что, на выходных можно отпраздновать завершение этого муторного дела?

— В субботу я работаю, — напомнил Данилов. — У Дениса с кадрами напряженка — один из «полутораставочных» врачей ногу сломал, так что я пока останусь. Воскресные планы будут зависеть от того, как пройдет ночь. К тому же дело еще не закончилось — надо исправить одну ошибку и получить ответ на один вопрос.

— Я смотрю — тебе это занятие понравилось, — усмехнулась Елена. — Не хочешь с ним завязывать, вопросы какие-то придумываешь. Какие могут быть вопросы, если виновница установлена и задержана?

— Да остался один, — увильнул от прямого ответа Данилов. — А занятие и впрямь интересное, затягивает. До сих пор в моем послужном списке были только воры, а теперь к ним добавилась убийца.

— Каких это воров ты ловил? — Елена удивленно посмотрела на Данилова. — Когда? Где? И почему я об этом не знаю?

— Не ловил, а разоблачал, — уточнил Данилов. — Первого — в самом начале работы на «скорой». Он лазил ко мне в шкаф за сахаром, причем не одалживался ложечкой-другой, а брал по-крупному. Сахар — мелочь, но было очень неприятно сознавать, что кто-то шарит в моем шкафчике. Камер наблюдения тогда не было, пришлось искать другие способы. Сосед, работавший на производстве газированных напитков, принес мне немного ацесульфама калия. Это, если ты не в курсе, убойный подсластитель, в двести раз слаще сахара. Я подсыпал к сахару магнезии,[47] отлакировал ацесульфамом, чтобы не горчило и оставил баночку в шкафчике. Вором оказалась диспетчер Галя, жена преуспевающего автомеханика, у которой было все, в том числе и три шубы — лисья, беличья и норковая. Я бы скорее на заведующего подстанцией подумал бы, чем на нее. А вот же!

— Такие фокусы и мне знакомы, — Елена смущенно улыбнулась, — правда, ацесульфам я не использовала, обошлась сахарином. Но, на мой взгляд, того, кто отсыпал у коллеги сахару или кофе, нельзя называть «вором». Это не воровство, а скорее… хм… рукоблудие.

— Сегодня сахару отсыпал, а завтра деньги из кошелька вытащил, — возразил Данилов. — Дело в принципе, в том, что человек может позволить себе брать чужое, а не в размерах украденного. Помнишь, как доцент Лисоволенко отчитал Диану Брюшкову, когда та попросила дать ей для наблюдения вместо бомжа, какого-нибудь приличного пациента?

Доцент кафедры факультетской терапии Артем Богданович Лисоволенко в юности дважды пытался поступать в Щуку.[48] Обе попытки оказались неудачными. Срочную службу Лисоволенко оттрубил в санитарах, что и определило его дальнейший жизненный путь. После демобилизации он поступил в Третий мед, затем прошел испытание ординатурой и аспирантурой, но любовь к искусству сохранил. Если он хвалил кого-то из студентов или же, напротив, отчитывал, то делал это так, словно стоял на сцене.

— О, что я слышу?! — воскликнул Лисоволенко, когда студентка Брюшкова захотела другого «кролика» (так циничные студенты называли пациентов, которых им давали для наблюдения и несамостоятельного лечения). — Вы не желаете лечить бомжей?! А как же высокие идеалы гуманизма, без которых в медицине делать нечего?! Слышали бы вас Пирогов и Василенко! Умоляю вас пересмотреть свои жизненные цели, пока еще не поздно! Если вам нравится носить белый халат, то может, лучше податься в парикмахеры? У парикмахеров чистая работа и пахнет одеколоном…

Закончив свое выступление, Лисоволенко обвел взглядом студентов, и уже без театральщины сказал:

— Сегодня не лечим бомжей, завтра — пьяных, послезавтра — стариков, потому что им и так скоро помирать, потом перестаем лечить тех, чья физиономия нам не понравилась… Дальше продолжите сами и вывод тоже сделайте самостоятельно.

Елена задумчиво наморщила лоб, а затем отрицательно покачала головой.

— Лисоволенко помню, Диану помню, я одно время ее к тебе ревновала, пока не поняла, что ты на дур не западаешь, а вот такого случая не припоминаю. Привет, склероз! А может, меня в тот день не было на занятиях?

— Может и не было, — поддакнул Данилов, прекрасно помнивший, что Елена во время доцентского монолога стояла рядом с ним. — А что касается настоящих воров, которые деньги крадут, то таких мне тоже разоблачать приходилось. Самый интересный случай был в Севастополе. Неужели я тебе не рассказывал?.. На центральной подстанции у сотрудников из кошельков, которые лежали в шкафчиках, начали пропадать деньги, причем не полностью, а частично. Люди сначала грешили на своих домашних, обычно же это мужья-пьяницы и дети-шалопаи понемногу из кошелька тянут. Но когда случаи начали повторяться, стало ясно, что тырит кто-то из своих. Я вспомнил твой рассказ о том, как заведующий восьмой подстанцией поймал вора «на живца» и решил сделать то же самое. Положил бумажник с мечеными купюрами в шкаф, дождался пока из него уведут пятнадцать тысяч, и утром, на конференции, попросил всех предъявить ладошки для просвечивания. Вором оказался один из фельдшеров. Парнишка был хитрованом — у самого себя кражу инсценировал, чтобы подозрения отвести.[49]

— Деньги-то он тебе вернул? — деловито поинтересовалась Елена.

— Вернул, — кивнул Данилов. — А если бы и не вернул, то ничего страшного. Опер, от которого я получил порошок, дал мне несколько фальшивых купюр, которые на первый взгляд невозможно было отличить от настоящих. А тот, кто по шкафчикам шарит, долго свою добычу не рассматривает.

Глава четырнадцатая

Исправление ошибки и получение ответа

Вера Нечухаева совершенно не удивилась звонку Данилова.

— А, это вы, — сказала она таким тоном, будто Данилов звонил ей по три раза на неделе. — Что вам нужно?

— По телефону сложно все объяснить, — впрочем, можно было и по телефону, но все же лучше при встрече, когда видишь глаза собеседницы и выражение ее лица. — Могли бы мы с вами встретиться в удобное для вас время и в удобном месте?

— Встретиться? — переспросила Вера. — Можно завтра, в восемь сорок утра. Устраивает?

— Устраивает, — ответил Данилов, у которого первое занятие начиналось в одиннадцать часов. — Где?

— На «Бабушкинской», кафе «Синдикат» на углу Елисеевской и Чичагова. Знаете такое?

— Найду. А вы сейчас в «двадцатке» работаете?

Догадаться было нетрудно. Если медсестра назначает встречу около станции метро «Бабушкинская» в столь раннее время, то где ей еще работать, как не в бывшей двадцатой больнице, ныне носящей имя хирурга Ерамишанцева. Данилову эта затея с переименованием больниц сильно не нравилась. Ладно, если уж хотите, чтобы каждая больница, подобно аэропортам, носила чье-то имя, так оставьте номер, к которому исторически все привыкли. «Двадцатая городская больница имени Ерамишанцева» — это нормально, а вот без номера получается ребус для продвинутых краеведов. До смешного доходит — недавно в метро две тетеньки спросили у Данилова, как добраться до больницы имени Виноградова. Так пришлось доставать мобилу и узнавать у Гугла Всеведущего, что так сейчас называется шестьдесят четвертая больница. Девяносто пятую, к слову будь сказано, тоже собирались назвать в чью-то честь, только пока не решили, в чью именно.

— В ней самой. Ближе ничего приемлемого найти не удалось. Только не опаздывайте, потому что ровно в девять я уйду.

— Буду в половине девятого! — пообещал Данилов.

Кафе с звучным названием «Синдикат» оказалось круглосуточной столовкой для самой невзыскательной публики. Меню умещалось на одном листочке, висевшем около барной стойки. Яичница, борщ, рассольник, котлеты с гречкой или картофельным пюре, цветная капуста с морковью, творожная запеканка, и в качестве изысканного десерта — банан с медом… Запивать все это богатство можно было чаем или кофе по-американски. Если в обычном понимании подобный кофе представлял собой сочетание эспрессо с горячей водой, то здесь так называлась коричневатая бурда, приготовленная из растворимого порошка. Данилов взял себе зеленого чаю и стал ждать Веру, которая пришла ровно в двадцать минут девятого и заказала яичницу с беконом.

— Не могу утром без хорошего горячего завтрака, — объяснила она, усевшись напротив Данилова. — Мама так приучила. Завтрак — всему голова. Выкладывайте, что вам нужно. Только сразу скажу, что, если вы под Дениса Альбертовича подкапываться собираетесь, тот тут я вам не помощница. Хоть он меня и уволил, я зла на него не держу. Это Ирка, змея подколодная, все устроила! Подсунула мне ампулы, сама же их нашла и настроила заведующего против меня, сука этакая!

Упертые люди, если уж им пришлось соврать, стойко держатся своего вранья. Данилов это прекрасно понимал и потому не стал углубляться в тему происхождения ампул, которые явно были украдены Верой. Но и молча выслушивать брань в адрес Ирины Константиновны ему было неловко.

— Ирина Константиновна тут не при чем, — мягко сказал Данилов. — Это я…

Официантка принесла Вере яичницу, подавали здесь очень быстро, практически мгновенно.

— Как не при чем?! — хмыкнула Вера, разделывая яичницу боком вилки. — Она давно мечтала избавиться от нас с Надей. Так и говорила: «задолбали вы меня своими заморочками». В том смысле, что ставить нас вместе нельзя и в отпуск мы уходим по очереди…

Вера обладала талантом совмещать прием пищи с беседой без риска подавиться и речь ее при этом оставалась четкой, так что разговор шел без пауз.

— Она не в первый раз такие фокусы выкидывает. При Михал Юрьиче, бывшем заведующем, к нам пришла молоденькая красотка по имени Ева. Такая из себя, что любого Адама соблазнит. Бюст — во! — Вера показала руками размер. — Ноги отсюда! — Вера провела ребром ладони на уровне мечевидного отростка.[50] — Михал Юрьич сразу же вдохновился на ее счет, он тот еще был бабник, а Ирка напряглась — ну как он Еву старшей сделает вместо нее? И что вы думаете? — Вера пристально посмотрела на Данилова. — Вдруг с поста пропала упаковка тигацила,[51] который выписали по отдельной заявке для одного пневмонического деда. А это, чтоб вы знали, двадцать пять косарей! Ирка ударяется в истерику — ей же, типа, платить — и начинает шмонать сумки. Разумеется, тигацил нашелся в Евиной сумке. Вот кто бы сомневался? А вот вы мне скажите, как врач — на хрена кому-то нужна одна упаковка тигацила, если на курс требуется минимум две? Но Михал Юрьич повелся на эту разводку и уволил Еву точно так же, как Альбертыч уволил меня! Надя слышала, как Ирка выговаривала Михал Юрьичу — нельзя, мол, своих на чужих менять! Тоже мне — своя!

— Вы знаете последние больничные новости? — спросил Данилов, посмотрев на висевшие на стене часы, которые поставили четверть девятого.

— Откуда?! — хмыкнула Вера. — Мы же ни с кем не общаемся. Да и какое нам дело до вашей больницы? Мы теперь в другой работаем!

— Это я настроил Дениса Альбертовича против вас, Вера, — сказал Данилов. — Вы только не перебивайте, пожалуйста, дослушайте до конца, а то мы до девяти не закончим. И не сердитесь, потому что я осознал свою ошибку и приношу свои извинения. Извинения — это всего лишь слова, но если вы с Надеждой захотите вернуться…

Свободной левой рукой Вера показала Данилову кукиш.

— Тем не менее, Денис Альбертович готов принято вас обратно, — договорил Данилов. — Он тоже сожалеет о случившемся, но виноват я. Это мне показалось, что вы отправляете пациентов на тот свет, чтобы отомстить заведующему отделением…

— А теперь не кажется? — прищурилась Вера.

С учетом того тарарама, который Вера устроила при увольнении, Данилов ожидал более бурной реакции, но, видимо, дежурство выдалось тяжелым и потому эмоции были вялыми, практически никакими.

— Не кажется, — подтвердил Данилов. — Потому что найдена настоящая виновница. Ею оказалась заместитель заведующей аптекой Перегудова…

— Помню такую, — кивнула Вера. — У нее еще имя такое царапучее — Лар-р-риса Кир-р-рилловна.

— У нее были свои счеты с Денисом Альбертовичем, и она мстила ему, подменяя физраствор в ампулах на сильнодействующие препараты…

— Интересно, как она это делала? — заинтересовалась Вера, отодвигая в сторону пустую тарелку.

— Я не знаю, но до больницы она работала на фармацевтическом производстве и, возможно, использовала старые связи для того, чтобы получать такие ампулы. Ее задержали…

— Выкрутится! — уверенно сказала Вера. — Аптекари всегда выкручиваются, у них это в крови!

Данилов не стал оспаривать это сомнительное утверждение поскольку большая стрелка часов неумолимо приближалась к двенадцатичасовой отметке.

— С вами и вашей сестрой произошло досадное недоразумение, — Данилов виновато посмотрел Вере в глаза. — По моей вине, с моей подачи. По поводу возвращения в отделение я уже сказал, но может я сам могу что-то для вас сделать, чтобы загладить свою вину?

— Да какая там вина! — скривилась Вера. — Нам с Надькой давно надо было валить из этого бедлама, подальше от Ирки и всей этой суеты. При Михал Юрьиче все было нормально, а сейчас… — она пренебрежительно махнула рукой. — Но мы все тянули-откладывали, мы же тяжелые на подъем, а тут вдруг все само собой решилось. Понервничали, конечно, потому что было обидно. Да и ездить сюда дальше. Но зато здесь нормальная администрация, спокойная обстановка и ежемесячные премии в размере оклада. Как говорится: «не было бы счастья, да несчастье помогло». Так что, не парьтесь, Владимир Александрович! У нас с Надюхой все пучком, чего и вам желаем! Но если вы все же хотите что-то для меня сделать, то передайте Ирке, что она сука драная. О'кей? Не застремаетесь?

— Передам, — пообещал Данилов.

Про себя он решил, что подобное поручение можно и не выполнять. Зачем нагнетать негатив? Опять же, Земля круглая, а обстоятельства переменчивы, как говорил доктор Могила, с которым Данилов когда-то работал на шестьдесят второй подстанции скорой помощи. Вдруг завтра у Веры с Надеждой что-то изменится, и они захотят вернуться обратно? Лучше не настраивать против них старшую медсестру.

Вообще-то Данилов ожидал более тяжелого разговора, обвинений, слез, возможно, что и истерики. Но у Веры оказался «сбой прицела» — во всех своих бедах она винила старшую медсестру, несмотря на то что никаких ампул ей Ирина Константиновна не подбрасывала. Зачем ей это? При желании она могла избавиться от Веры с Надеждой простейшим способом — поставила бы им в графике несколько совместных дежурств и отказалась бы что-то менять. Сестры сразу бы и уволились, ясное дело. Ну а слова Веры насчет того, что они с сестрой «задолбали» Ирину Константиновну «своими заморочками» прозвучали совершенно несерьезно, по-детсадовски. Данилову доводилось составлять графики и он прекрасно знал, что те, кто непременно желает дежурить вместе или порознь, не создает составителю никаких проблем. Проблемы создают те, кто вечно просит внести исправления в уже готовый график. Вот если бы сестры Нечухаевы донимали бы старшую медсестру внезапными перестановками, тогда бы она могла хотеть от них избавиться… Впрочем, ну их, все эти заморочки! Главное сделано. С Верой переговорил, новости рассказал, извинился и пригласил вернуться обратно. Ладно — не пригласил, а сообщил, что заведующий отделением готов их принять. Камень с души снят, вопрос можно считать закрытым.

Данилов шел к метро, наслаждаясь весенней погодой, ласковым солнышком и той гармонией, которая царила в душе. Внутренний голос попробовал, было, вякнуть что-то про докторскую диссертацию, но Данилов проигнорировал это замечание и голос обидчиво умолк. Для полного счастья не хватало только одного — проехаться на метро, а затем в автобусе без маски и перчаток. Меры защиты вроде как нужны и обоснованы, но надоели они капитально, аж в печенках сидят. В прошлом году оптимисты ждали, что все закончится к августу месяцу (и дочь Маша была в их числе), а пессимисты ставили на октябрь или ноябрь. Теперь же оптимисты ставят на октябрь, а пессимисты настраиваются носить маски с перчатками до конца жизни. О дивный новый мир! Как же ты прекрасен во всем своем прогрессивном великолепии! Но хотелось бы, чтобы кое-что осталось таким, каким было… Впрочем, во всем неприятном можно найти приятные стороны. В частности, Мария Владимировна за осенне-зимний период ни разу не заболела респираторной инфекцией, и классная руководительница сказала Елене, что в этом году заболеваемость заметно снизилась. А почему? Во-первых, в местах скопления все ходят в масках, а они существенно осложняют обмен микробами. Во-вторых, на каждом шагу стоят санитайзеры, так что руки всегда можно держать чистыми. В-третьих (и это, пожалуй, самое главное), люди перестали выходить из дома в сопливо-кашляющем состоянии. Раньше это было в порядке вещей, многие даже на работу ходили с соплями и температурой — вот, какие мы ценные сотрудники, героически работаем даже во время болезни. Ага — ценные! Героически заражаем коллег и всех окружающих, чтобы им жизнь медом не казалась. Сейчас же с температурой ни в торговый центр не пустят, ни в учреждение, а в транспорте сопливого могут и поколотить. Доцент Сааков, страдавший аллергией на пыльцу злаковых трав, рассказывал, как его в июне прошлого года едва не линчевали за то, что он чихнул в маршрутке. Объяснения про аллергию и проклятую забывчивость, помешавшую с утра принять таблетку, не помогли — пришлось выйти и топать до метро пешком. Такие вот дела.

Для полного счастья, точнее — для окончательного закрытия темы расследования, Данилову нужно было получить от медсестры Оксаны Гуцалюк кое-какие сведения. Он никак не мог понять, почему экспертиза не обнаружила ничего постороннего во флаконах из-под цефотаксима и прилагавшихся к ним ампул с водой. Эксперты схалтурили, несмотря на то что отзывы о конторе были самые, что ни на есть, похвальные? Или Оксана разводила цефотаксим другой водой? Но почему тогда в мусорке оказались две ампулы из-под воды? Вроде бы и пустяк, а засел занозой в уме и больно колется. С одной стороны, не хотелось плохо думать об экспертах, а с другой умершая пациентка выдала остановку сердца через несколько минут после того, как Оксана ввела ей внутривенно очередную порцию цефотаксима. Никаких других инъекций ей незадолго до смерти не делали, стало быть, смертоносной стала эта. Или же просто так совпало? Но о совпадениях можно думать только в том случае, когда ничего другого на ум не приходит.

В принципе не горело, но Данилову хотелось прояснить вопрос сегодня, поскольку на календаре было тридцать первое марта. Все закончено в марте, на апрель ничего не переходит — ай, как хорошо! План выполнен досрочно (в начале своего расследования Данилов отвел себе месяц сроку, а срок этот истекал пятого апреля). К тому же Оксана в паре с Инной дежурила сегодня, поэтому, закончив с кафедральными делами, Данилов поехал в девяносто пятую больницу, купив по дороге две коробки с эклерами.

Вечер выдался тихим — все «старички» стабильны, а новых не везут. Бывалые люди не радуются вечернему затишью, ибо оно предвещает ночной армагеддон — новые пациенты станут поступать один за другим, а старые так же резво начнут ухудшаться. Но Данилов сегодня не дежурил, а спокойная обстановка была ему на руку — можно было без помех поговорить с Инной. Оставив пирожные на посту, он прошел в ординаторскую, где Древцова и Дебихина разговаривали о наболевшем. Наболело у каждой по-своему, поэтому разговор получался прикольным. Немного обработать — и получится готовая юмористическая миниатюра.

— Никак не могу объяснить старшему, что невозможно одновременно делать карьеру по двум направлениям, — говорила Древцова. — Нужно выбирать — или хоккей, или юриспруденция. Если заниматься хоккеем профессионально, то на учебу времени практически не останется, а если учиться всерьез, то когда тренироваться?

— Главное — не идти в медицину, — отвечала Дебихина. — В медицине все схвачено кланами, человеку со стороны никуда не пробиться. Да еще и отношение к коллегам свинское, один другого обос…ть норовит, вместо того чтобы поддержать.

— Мне лично юриспруденция больше по душе. Это как-то стабильнее и на всю жизнь, а у хоккеистов к тридцати пяти годам карьера заканчивается. Да на здоровье большой спорт плохо сказывается.

— Хуже всего на здоровье сказывается плохая рабочая атмосфера. Весь этот негатив просто угнетает. Разве можно работать спокойно, когда тебя постоянно унижают?..

Данилов поздоровался, сунул сумку в шкаф и ушел к медсестрам.

Вопрос о том, чем она разводила цефотаксим для инъекции, которая стала последней в жизни пациентки Петкевич, привел Оксану в замешательство. Она переглянулась с Инной, которая тоже сидела на посту и неопределенно пожала плечами — мол, не помню. От Данилова не укрылось, что уши Инны начали наливаться краской.

— Девочки! — строго сказал он. — Вы знаете нашу ситуацию! Я спрашиваю не ради пустого любопытства. У меня давно были подозрения относительно того, что в ампулах может быть не то, что должно там быть, поэтому я в то дежурство забрал из мусорки пустые флаконы из-под цефотаксима и ампулы, которые к ним прилагались. Отдал все на экспертизу, но никаких следов посторонних веществ найдено не было. Вот я и спрашиваю, откуда вы набирали воду. Хочется понять, была ли Петкевич очередной жертвой или же ее остановка сердца произошла по другой причине.

— Для научной работы? — спросила Оксана.

— И для этого тоже, — кивнул Данилов. — Если наберется несколько случаев остановки сердца после внутривенного введения цефалоспоринов, то это нужно будет проанализировать.

— Это я виновата, — пролепетала Инна. — Оксана набирала воду в шприц, а я ей кое-что сказала в этот момент. Она вздрогнула от неожиданности и выронила шприц. Вот и пришлось брать другую ампулу с водой, обычную.

— То, что вы сказали, имело отношение к работе? — поинтересовался Данилов. — К ситуации в отделении?

Инна отрицательно покачала головой.

— Давай не будем нагонять туману! — сказала Оксана, строго посмотрев на напарницу. — А то, чего доброго, Владимир Александрович решит, что это мы с тобой угробили Петкевич. Короче, она сказала, что у нее задержка три недели, а я так обрадовалась, что шприц выронила.

— Мы уже ЭКО[52] собрались делать, а тут вдруг… — уши Инны сравнялись по цвету с рубиновыми кремлевскими звездами. — Так неожиданно…

— Примите мои искренние поздравления, — сказал Данилов. — Совет хотите?

Инна кивнула.

— На время беременности переведитесь на дневную работу в какое-нибудь спокойное отделение. Работа в реанимации, тем более суточная, плохо с беременностью совместима.

— Я ей говорю тоже самое! — поддакнула Оксана. — Можно в стационар кратковременного пребывания перейти…

— Значит, это я во всем виновата, — дрожащим голосом сказала Инна. — Если бы я не сунулась со своей новостью, то ты бы не уронила шприц и Петкевич осталась бы жива…

Громко всхлипнув, она вскочила на ноги, причем так резко, что опрокинула стул, и ушла в сестринскую, откуда сразу же послышались приглушенные рыдания.

— Побудьте здесь минуточку, — попросила, вставая, Оксана.

Но из ординаторской уже вышла Дебихина.

— Что случилось? — строго спросила она у Оксаны.

— Инна разнервничалась, — ответила Оксана. — Я ее сейчас успокою, ничего страшного. А вы, Марина Степановна, пока на посту посидите, ладно?

Не дожидаясь ответа, она скрылась в ординаторской.

— Довели девку до слез! — сказала Дебихина, неприязненно глядя на Данилова. — Небось заморочили голову, а потом — в кусты. Я угадала?

Данилов молча поднял опрокинутый Инной стул и ушел в ординаторскую за своей сумкой.

— А Инна-то беременна! — укоризненно сказала Дебихина, когда он проходил мимо поста на обратном пути.

Данилов снова проигнорировал ее слова и подумал, что завтра к полудню вся больница будет знать о том, что медсестра Петлёва забеременела от проказника-доцента, а за день-другой эта информация дойдет и до станции скорой помощи, медицинское сарафанное радио работает четко и быстро. Поэтому, придя домой, Данилов рассказал Елене о том, что произошло сегодня вечером в отделении и о том, какие выводы сделала доктор Дебихина. Рассказывал на кухне, почти что шепотом, но Мария Владимировна услышала обрывок разговора и поинтересовалась кто у нее будет — братик или сестренка? Смущенному Данилову под громкий хохот Елены пришлось объяснять дочери, что она ошиблась.

Глава пятнадцатая

Скверный анекдот

Первого апреля доцент Сааков приходил на работу раньше всех и вывешивал на доске объявлений искусно сработанный ректорский приказ о чьем-нибудь увольнении. Причина всегда была одной и той же — «за моральное разложение и систематическое невыполнение должностных обязанностей», менялись только фигуранты. Народ реагировал на шутку по-разному. Одни смеялись, фотографировали приказ на память и оставляли его висеть на доске, а другие сразу же срывались и возмущенно объясняли Саакову, что так себя вести нельзя. Доску видят не только сотрудники, но и студенты. Что они подумают о преподавателе, упомянутом в приказе? Сааков в ответ смеялся и повторял с утрированным кавказским акцентом: «Пэрви апрэл — ныкаму нэ вэр!». На этот раз Саакову захотелось разнообразия, и он вывесил приказ о назначении Владимира Александровича Данилова проректором по научной работе. Уборщица Наргиза, далекая от традиций первоапрельских розыгрышей, приняла приказ за настоящий и поздравила Данилова, едва он появился на кафедре.

— Теперь хороший кабинет вам дадут, — сказала она, сверкая золотыми коронками. — Большой, с ковром и собственным туалетом.

«У кого что болит, тот о том и говорит, — подумал Данилов. — Уборщицы первым делом сравнивают размеры кабинетов, а также обращают внимание на ковры, которые им приходится пылесосить, и туалеты, которые им приходится мыть».

Сааков дождался пока соберется побольше народу, подловил Данилова в коридоре и устроил спектакль — громко радовался столь стремительному повышению, жал руку, просил не забывать бывших коллег… Данилов подыграл — покровительственно похлопал Саакова по плечу и сообщил, что сегодня вечером по такому случаю устраивает банкет в ресторане «Три заставы». Место было выбрано неспроста — этого заведения не существовало уже лет двадцать, если не больше. Если кто и поверит, то не найдет.

От неугомонного Саакова можно было ожидать продолжения розыгрышей, поэтому Данилов совершенно не удивился, когда около полудня по кафедральному телефону с ним связалась девушка, представившаяся корреспондентом телеканала «Москва-ТВ» Виллиной Квасиловой. Виллина — это кажется из «Волшебника Изумрудного города»? Добрая волшебница, правительница Желтой страны… Неужели в честь ее называют дочерей?

— Я бы хотела взять у вас интервью на тему состояния современного отечественного здравоохранения, — заливалась соловьем Виллина. — Ваш богатый опыт будет интересен нашим читателям…

— Мой богатый опыт? — переспросил Данилов. — Простите, а вы меня ни с кем не спутали?

— Нет, ну что вы, Владимир Александрович! Как можно спутать вас с кем-то? Я хотела бы встретиться именно с вами и, желательно, прямо сегодня!

Ага! Прямо сегодня! Первого апреля!

— Тогда приезжайте ко мне на работу, — пригласил Данилов. — До пяти часов я буду на месте. Адрес вы, наверное, знаете?

— Конечно же знаю, раз телефон нашла, — ответила Виллина. — В шестнадцать тридцать вам будет удобно?

— Очень!

— Тогда до встречи, Владимир Александрович!

Оформить ей пропуск Виллина не попросила, а в пандемическую эпоху просто так даже на больничную территорию не зайдешь, не говоря уже о том, чтобы проникнуть в один из корпусов. Это окончательно убедило Данилова в том, что его разыграли и он очень удивился, когда ровно в половине пятого в его кабинете появилась невысокая круглолицая пышечка с длинными волосами, окрашенными чуть ли не во все цвета радуги. Пышечку сопровождал высокий худой парнишка с огромной сумкой в правой руке и длинным штативом для камеры в левой. Первым делом пышечка спросила, можно ли ей снять маску, потому что в ней брать интервью не очень удобно и вообще она переболела «короной» еще в августе прошлого года. Данилов, и сам сидевший в кабинете без маски, ответил, что можно. В награду получил сладкую улыбку.

— Я Виилина, а это — Мика! — бодро сказала пышечка, указывая рукой на своего спутника. — Он сейчас тут все наладит, а мы с вами пока разогреемся.

— Разогреемся? — удивился Данилов.

— Ну в смысле — наладим контакт! — объяснила Виллина. — Я представляю телеканал «Москва-ТВ»…

Она положила на стол перед Даниловым визитную карточку с логотипом телеканала и подтащила к столу один из стульев, стоявших вдоль стены.

— Слева! — сказал Мика, возившийся с треногой.

Виллина перетащила стул левее, уселась на него и посмотрела на Данилова проникновенным взглядом, в котором приязнь мешалась с готовностью, исполнить любое даниловское желание. Данилов сразу же заподозрил неладное, поскольку так обычно смотрят только те, кто хочет тебя обмануть.

— Вы смотрите наш канал? — спросила Виллина тоном, не допускавшим отрицательного ответа.

— Иногда, — ответил Данилов, — в основном — новости.

— Новостные программы у нас замечательные! — подхватила Виллина. — Мы работаем в жанре «народные новости». Наш девиз: «Меньше официоза — больше жизни!» …

Виллина тараторила без перерыва около пяти минут. За это время Мика установил камеру и лампу, навесил на Данилова и Виллину микрофоны, проверил звук, попялился в камеру и, наконец, сказал:

— Можно начинать!

Виллина сразу же осеклась, сделала глубокий вдох и заговорила иначе — четче, громче и не так быстро:

— В эфире программа «Новости дня» и ее ведущая Виллина Квасилова! Мой собеседник — врач-реаниматолог Владимир Данилов, который дежурил двадцать восьмого марта в реанимационном отделении девяносто пятой клинической больницы!

— Стоп! — скомандовал Данилов, сдергивая с воротника халата микрофон. — При чем здесь двадцать восьмое марта? Вы же сказали, что хотите поговорить о состоянии современного отечественного здравоохранения…

— Именно так! — кивнула Виллина. — Но не в общем смысле, а в узком, отталкиваясь от конкретного случая. Вы можете рассказать о том, что произошло с вашим пациентом Сергеем Реналовым? Нам известно, что в отделении его оскорбили сотрудники. Он ушел из отделения в расстроенных чувствах и попал под машину возле больницы. Хотелось бы разобраться в том, что произошло…

— Я могу рассказать вам о том, что произошло на самом деле, — сказал Данилов. — Но только не на камеру.

— Почему? — вскинулась Виллина.

— Потому что вы можете нарѐзать мое интервью таким образом, что смысл сказанного мною полностью извратится, а я этого не хочу, — пояснил Данилов.

— Я не занимаюсь такими вещами! — возмущенно сказала Виллина. — И вообще у нас серьезный канал!

— Хорошо, — улыбнулся Данилов. — Тогда считайте, что я когда-то обжегся на молоке и теперь дую на воду.[53] Короче говоря, если вас интересует достоверная информация из первых рук, то я готов вам ее предоставить. Но не в рамках интервью, а в рамках простой беседы.

— Мы можем заплатить за интервью! — Виллина вульгарно потерла большим пальцем об указательный.

— Не обсуждается, — поморщился Данилов. — Или просто разговариваем, или прощаемся.

— Ладно, будь по-вашему! — в голосе Виллины отчетливо проступило раздражение. — Мика, сворачивайся! Итак, что вы можете нам рассказать?

Данилов подождал, пока Мика уберет камеру и микрофоны в сумку, а затем сказал:

— Реналов был переведен к нам из кардиологической реанимации. Диагноз я обсуждать не буду. Могу сказать только, что состояние у него было удовлетворительное, его собирались понаблюдать день-другой и выписать. Лечащий врач пошла ему навстречу и разрешила лежать в спортивном костюме, хотя в реанимации пациенты обычно лежат голыми…

— Какой ужас! — Виллина нервно передернула плечами. — Голые пациенты! У государства нет денег на больничную одежду? Все ушло на строительство дворцов? Ну конечно…

— Не надо передергивать! — осадил ее Данилов. — Пациенты лежат голыми или в специальных сорочках, которые можно быстро сдернуть. Это же реанимационное отделение, в котором пациентам в любой момент может понадобиться экстренная помощь — дефибрилляция или, скажем, пункция подключичной вены. В такой ситуации нельзя терять время на раздевания, все нужно делать очень быстро. Реналов был исключением, он находился в стабильном состоянии, потому ему и оставили одежду. Если хотите знать мое личное мнение, то ему вообще нечего было делать в реанимации, можно было его и в отделение перевести, а оттуда быстро домой выписать, но коллеги просто перестраховались. Молодой человек, мало ли что — пусть уж побудет у нас. А теперь, у меня к вам вопрос — кто вам сказал, что Реналова оскорбили сотрудники и что он ушел из отделения в расстроенных чувствах? Насколько мне известно, Реналов пока что пребывает в состоянии, исключающем возможность общения.

Данилов видел его вчера, когда заходил в отделение для того, чтобы поговорить с Оксаной. Как один из самых тяжелых, Реналов лежал напротив сестринского поста.

— Мы не выдаем источники! — Виллина тряхнула своими разноцветными локонами. — Никогда и не при каких обстоятельствах! Вы тоже можете рассчитывать на наше молчание.

— Да мне, собственно, скрываться не нужно, — ответил Данилов. — Можете ссылаться на меня где угодно, только не искажайте того, что я вам сказал…

Нетрудно было догадаться, что информацию слил кто-то из сотрудников отделения. Или, как вариант, кто-то из больничных сотрудников, которому дежурившие в тот день рассказали, как развивались события.

— Никто из сотрудников Реналова не оскорблял, — продолжал Данилов. — Напротив, это он нагрубил санитарке, которая попросила его убирать за собой в туалете…

— Можете передать их разговор дословно? — Виллина достала из своей усеянной заклепками и цепочками сумки блокнот и ручку.

Рассказывать про тряпку Данилову не хотелось. Кочемасова сказала это в сердцах, а Виллина раздует из ее слов целую историю — по глазам и повадкам видно, что это за штучка-щучка.

— Дословно я его не помню, — сказал Данилов, — но смысл был такой. Санитарка попросила использовать ершик, а Реналов ответил, что его дело пачкать, а ее убирать. И пообещал в следующий раз сделать дела мимо унитаза, но никто его угрозу всерьез не воспринял.

— А как вы считаете — кто был прав в этой ситуации? — Виллина черкнула что-то в блокноте. — Санитарка же получает зарплату за уборку, верно?

— Это так, — кивнул Данилов. — Но если пациент в состоянии убрать за собой, то, наверное, он должен это делать? Или я не прав?

Виллина неопределенно повела бровями, но развивать тему дальше не стала.

— После обеда Реналов вдруг вскочил с койки и, ни говоря ни слова, подбежал к выходу из отделения. Одна из дежурных медсестер пыталась его остановить в тот момент, когда он открывал дверь, но он оттолкнул ее так сильно, что она упала и убежал…

— А почему вы его не догнали?

— Вы вообще имеете представление о том, что такое реанимационное отделение? — ответил вопросом на вопрос Данилов. — Там лежат пациенты в тяжелом состоянии. Им в любую секунду может потребоваться медицинская помощь. Как персонал может их бросить и побежать ловить сбежавшего пациента? Я сразу же позвонил на пост охраны, сообщил о побеге, а затем мы продолжили заниматься своими делами.

— Но вы же ходите консультировать в другие отделения во время дежурства, а санитарки отвозят каталки в приемное отделение, — возразила Виллина. — Кто-то один мог бы попытаться догнать Реналова? Тем более, что он находился под влиянием наркотика, который ему ввела бригада скорой помощи…

«А источник-то у тебя явно из нашего отделения, — подумал Данилов. — Уж больно хорошо ты осведомлена».

— В обязанности персонала реанимационного отделения не входит поимка сбежавших пациентов, — ответил Данилов. — Этим занимается охрана. Что же касается морфия, который Реналову ввела скоропомощная бригада, то его действие к моменту побега уже прошло. В принципе, Реналову незачем было сбегать. Он мог бы потребовать выписки и с учетом того, что его состояние было удовлетворительным, мы бы удовлетворили это требование. Ушел бы по-человечески, глядишь, и под машину бы не попал. Я могу представить, как это произошло — он перелез через больничную ограду там, где неподалеку стоят мусорные баки. Если подкатить бак к ограде, то перелезть через нее не составляет труда. Кто-то из персонала это заметил, могли крикнуть «стой!» или что-то в этом роде. Реналов перебрался на ту сторону и ломанулся бежать через дорогу, не глядя по сторонам. Но кто тут виноват? Только он сам и водитель, который на него наехал.

— Вопрос «кто виноват?» меня не интересует, — ответила Виллина. — Я хочу знать, что произошло. Должна сказать, что ваш рассказ расходится с той информацией, которая есть у нас. Например, вы говорите, что Реналова никто не оскорблял и выставляете его виновником конфликта с санитаркой. А другой источник утверждает, что санитарка угрожала ударить Реналова по лицу грязной тряпкой, которой она вытирала унитаз. Это же не просто оскорбление, а нечто большее… Я бы на его месте тоже бы постаралась убежать как можно скорее, чтобы не получить тряпкой по лицу.

Данилов окончательно убедился в том, что «другой источник» работает в отделении анестезиологии и реанимации. Угроза с тряпкой была, что называется, на грани фола, а такое за пределы отделения обычно не выносят. Если о таком узнает главная медсестра или же главный врач, то выговор плюс лишение премии не заставят себя ждать.

— Про тряпку я ничего не слышал, — соврал он, не моргнув глазом. — Был занят своими делами, да и вообще Реналов до своего побега был не моим пациентом, я стал вести его после того, как он попал под машину…

— Он не захотел продолжать лечение у доктора, которая вела его раньше?

«Так ты и пол доктора знаешь, — подумал Данилов. — Умница!».

— Его привезли в таком состоянии, которое не позволяло узнать о его желаниях и предпочтениях, — сказала Данилов, пытаясь поймать взгляд Виллины, постоянно перемещавшийся с одной точки на другую. — Просто мы принимаем новых пациентов по очереди, вот он и достался мне. Пожалуй, это все. Больше ничего я рассказать не могу.

— А мне кажется, что можете! — Виллина криво усмехнулась и покачала головой. — Только не хотите, блюдете корпоративную честь… А, может, все-таки сделаем интервью? Советую подумать, пока мы не уехали. Воспользуйтесь шансом сделать мир чуточку лучше, Владимир Александрович…

«Можешь советовать другим, которые помоложе, — неприязненно подумал Данилов, подражая Софрону Ложкину из „Дела „пестрых““. — А я уже битый, сам советы давать могу!». Вслух же сказал другое:

— Я всю жизнь только и занимаюсь тем, что пытаюсь сделать мир лучше, Виллина. Только вот не уверен, что этому способствуют скандальные сенсации, высосанные из пальца.

— Ну — как хотите! — Виллина встала и протянула Данилову руку. — Рада была познакомиться, может еще встретимся!

«Вот уж не хотелось бы», — подумал Данилов, но руку пожал и вежливо улыбнулся незваным гостям на прощанье. После их ухода он сел за стол, подпер подбородок обеими руками и просидел в задумчивости около получаса. Затем встрепенулся, посмотрел на подаренного Ириной Константиновной солнечного зайчика, который поселился на рабочем столе, и сказал ему:

— Скверный получается анекдот, друг мой кролик.

Зайчик ничего не ответил. Данилов достал из кармана халата мобильный и позвонил Вере Нечухаевой. Та ответила быстро, с первого же звонка.

— Прошу прощения за беспокойство, Вера, но у меня есть один вопрос. Всего один и больше я вам надоедать не стану. И ссылаться на вас никогда не стану, мне просто важно знать ваше мнение. Только очень прошу сказать мне правду, то есть то, что вы на самом деле думаете. Договорились?

— Я врать не люблю, — ответила Вера. — Давайте ваш вопрос.

Выслушав вопрос, она помолчала несколько секунд и сказала:

— Думаю, что нет. Даже каких-нибудь косвенных симптомов никогда не замечала.

— Спасибо вам, Вера! — с чувством сказал Данилов. — Вы мне очень помогли.

— А вам-то это зачем? — удивилась Вера.

— Для лучшего понимания ситуации, — честно ответил Данилов.

На время отложив главную задачу, он занялся второстепенной. В бумажной записной книжке, где хранились телефонные контакты людей, относящихся к категориям «на всякий случай» и «шапочное знакомство», Данилов нашел номер старшего преподавателя кафедры общей и биоорганической химии Васюхиной, которая заведовала учебной лабораторией. Васюхина немного удивилась тому, что по окончании рабочего дня ей звонят на мобильный с вопросом, который вполне мог бы подождать до завтра, но дала Данилову номер нужного ему человека. Нужный человек удивился еще сильнее и даже спросил — уж не первоапрельская ли это шутка? — а когда услышал, что это «вопрос жизни и смерти», скорее всего счел Данилова чокнутым. Однако на заданный вопрос ответил обстоятельно и даже пригласил на демонстрацию, сделав ударение на словах «в рабочее время». Демонстрация Данилов не требовалась, достаточно было подтверждения его догадки сведущим человеком.

Психолог Екатерина Бендюговская, работавшая вместе с Даниловым в ФБУ ИК 13/21,[54] вышла замуж за хорошего человека, который входил в так называемый «дальний приятельский круг» — видимся редко, но связи не теряем. Поэтому Данилов знал, что старший лейтенант Бендюговская, сменившая в браке фамилию на Конончук, дослужилась до майора и в настоящее время работает в столичном Управлении морально-психологического обеспечения МВД. Добрая женщина, которую звонок Данилова застал сидящей за компьютером, нашла нужные сведения, не прерывая беседы. И даже не спросила зачем они нужны, впрочем, сведения были пустяковыми, потенциально неопасными. Поинтересуйся Данилов банковскими счетами или, скажем, судимостями, то получил бы от ворот поворот, несмотря на давнее знакомство и приятельские отношения с мужем Екатерины.

«Хорошо, когда повсюду есть знакомые», подумал Данилов, закончив разговор. Эта мысль впервые посетила его в начале работы на «скорой» и с тех пор продолжала регулярно посещать.

По дороге домой Данилов трижды прокрутил в уме свою новую и на сей раз стопудово последнюю версию. Дважды ход его мыслей запинался на одном поступке убийцы, который, казалось бы, перечеркивал то, что было сделано раньше и разбивал версию вдребезги. Но Данилов не собирался от нее отказываться, потому что все остальное укладывалось на свое место так же хорошо, как укладывается скрипка в свой «родной» футляр. В третий раз запинки не произошло — Данилов понял мотив убийцы и оценил «красоту игры», если слово «красота» вообще можно было использовать в данном случае.

— Одним махом семерых побивахом, — сказал Данилов своему отражению в вагонном окне. — И простое дело можно запутать, верно?

Отражение кивнуло в такт движению поезда.

За ужином Данилов был молчалив и задумчив. На вопросы жены отвечал односложно, а на некоторые и не отвечал.

— У тебя что-то случилось? — поинтересовалась Елена. — Ты какой-то смурной сегодня.

— Ничего не случилось, — вздохнул Данилов. — Просто я понял, что я — слепой и тупой идиот, который не видит дальше своего носа.

— Я поняла это давным-давно! — взгляд Елены стал насмешливым. — Был бы ты зрячим и умным, так потащил бы меня в ЗАГС еще на втором курсе.

— Признаюсь, была у меня такая идея, — Данилов игриво подмигнул жене. — Но мама взяла с меня обещание не жениться до получения диплома, а я привык держать свое слово.

— Замечательная отговорка! — восхитилась Елена. — Помнится, видела нечто похожее в одном старом индийском фильме, меня их душевность в детстве просто завораживала. Там весь сюжет был завязан на том, что умный старший брат обещал матери не жениться до тех пор, пока младший брат-раздолбай не получит образование. Так и не женился, бедняжка, зарезали его в драке, насмерть… А что, мама так вот и сказала тебе: «поклянись, сын мой, что сначала ты покажешь мне свой диплом, а потом приведешь домой жену»?

— Ну мы же не в Индии живем! — хмыкнул Данилов. — Она просто советовала мне не жениться во время учебы, поскольку одно с другим, по ее мнению, плохо сочеталось. На стипендию семье с ребенком не прожить, нужны дополнительные заработки, а отсюда рукой подать до мысли о том, что нужно бросить учебу и податься в таксисты. Ну а я отвечал: «Хорошо, мама, я тебя понял». Я же был послушным сыном.

Елена усмехнулась — знаем-помним, каким ты был послушным.

Ночью Данилову приснилось, что в каком-то огромном сверкающем позолотой зале он исполняет Шотландскую фантазию ми-бемоль мажор Бруха. Музыка словно бы льется из сердца, смычок порхает над скрипкой, в оркестре собрались одни виртуозы… Когда затих последний аккорд, потолок чуть не рухнул от аплодисментов и криков «Браво!». Данилов поднял вверх руки, приветствуя зал, и вдруг увидел, что вместо фрака на нем надета хирургическая форма, причем блузон голубой, а штаны — зеленые. От смущения он сразу же проснулся и первым делом пообещал себе, что исполнит Шотландскую фантазию наяву не хуже, чем во сне. Вот закончит свое расследование — и начнет репетировать. Шерлок Холмс тоже любил играть на скрипке по завершении сложных дел.

Глава шестнадцатая

Мегрэ расставляет сети

Данилову казалось (во всяком случае так, обычно, происходило в детективных произведениях), что в Следственном Комитете его сразу же отправят в кабинет к нужному сотруднику, который занимается девяносто пятой больницей. Ну, может, придется немного подождать… Реальность оказалась гораздо занудливее. К нужному сотруднику по фамилии Крашенинников, Данилов попал после того, как пять раз объяснил причину своего визита пяти разным людям. Время у Данилова было — услышав, что Данилову нужно побывать в Следственном Комитете «по тому самому делу», заведующий кафедрой без возражений и замечаний предоставил ему отгул. Но повторять пять раз одно и то же немного раздражает, однако раздражаться было нельзя — эмоции, особенно негативные, служат помехой серьезному делу. Каждый раз Данилову предлагали изложить все в письменной форме.

— Я напишу, — отвечал Данилов. — Но только после того, как переговорю с вашим сотрудником. Дело очень сложное, может возникнуть много вопросов, так что начинать нужно с беседы.

Между третьим и четвертым сотрудником мелькнула мысль о том, что его уже стопудово успели пробить по всем возможным базам и, конечно же, нашли информацию о пребывании в психиатрической больнице.[55] Пускай пребывание не повлекло за собой никаких последствий, но, тем не менее, факт остается фактом.

Угнетала скука. В здании комитета посетителям запрещалось пользоваться мобильными телефонами. Отключите на входе, покажите дежурному, что телефон мертв и не доставайте его больше до ухода. В результате Данилов остался без чтения, что было обидно вдвойне. Чтение скрашивает ожидание, а, вдобавок, вчера на сон грядущий он начал читать новый детектив Джона Фокса под названием «Гарпии», довольно занятный.

Но все проходит и ожидание тоже прошло. Майор Крашенинников, сказавший «я тот, кто вам нужен», произвел на Данилова хорошее впечатление. Взгляд умный, слушает, не перебивая, вопросы задает четкие и вообще, вроде как верит. Данилов очень боялся того, что ему не поверят, поскольку его версия основывалась только на умозаключениях, не более того.

Закончив излагать версию, Данилов перешел к тому, как можно получить доказательства.

— Сейчас она сделала паузу. Ждет — снимут ли главного врача и останется ли на своем месте исполняющий обязанности заведующего отделением. Перевод стрелок на Перегудову вроде как вывел из-под удара заведующего отделением, поскольку снял с него ответственность за высокую летальность. Но зато этот перевод поставил под удар главного врача. Такое чепе сильно вредит репутации руководителя и запросто может привести к его снятию. Она устала ждать, пока главный снимет Ирдинкина, точнее — уберет его и с исполнения обязанностей заведующего, поэтому использовала удачно предоставившуюся возможность для того, чтобы убрать главного врача и, заодно, запутать ситуацию. Если Ирдинкин усидит на своем месте, то все начнется снова. Буквально на следующий день. Но можно не ждать — снимут главного или нет. У меня есть идея, которая поможет поставить точку в этом деле уже во вторник шестого апреля.

— Уже во вторник? — хмыкнул Крашенинников. — Было бы неплохо. Рассказывайте!

— Сейчас Иридинкин исполняет обязанности заведующего отделением, можно сказать — висит на волоске. Вся больница знает, что высокая летальность в отделении обусловлена действиями Перегудовой, которая мстила Ирдинкину. То есть — Ирдинкин ни в чем не виноват. В такой ситуации его возвращение к полноценному заведованию без унизительной приставки «и.о.» будет выглядеть совершенно логичным. Сегодня пятница, половина рабочего дня уже прошла, но если в понедельник главный врач назначит Ирдинкина заведующим отделением и, вдобавок, продемонстрирует свое расположение к нему, то уже со вторника все начнется снова. Максимум — со среды.

— Логично, — согласился Крашенинников.

— Не сочтите меня наглым дилетантом, который суется со своими советами к профессионалам, но у меня есть детально продуманный план действий, который поможет взять ее с поличным, — продолжил Данилов. — Вам же будет достаточно видеосъемки и того, что вы застанете ее в кабинете с подмененными ампулами?

— У вас не магазин, а больница, — напомнил Крашенинников. — К тому же отделение работает круглосуточно. Как незаметно установить камеру, мы придумаем, но на это может потребоваться время…

— Я все продумал, — с тихой гордостью сказал Данилов, которому очень нравился его замечательный план. — Вплоть до того, где будут находиться ваши сотрудники. От вас требуются две вещи — сегодня же договориться с главным врачом о «реабилитации» Ирдинкина и завтра устроить протечку трубы в том месте, которое я вам укажу. Нет, три — мне еще будет нужна к понедельнику скрытая камера, установленная в веб-камеру этой модели… — Данилов положил на стол бумажку, вынутую из кармана пиджака. — Обзор должен быть круговым, на все триста шестьдесят градусов. Сможете обеспечить?

— Без проблем! — заверил Крашенинников, пододвигая бумажку ближе к себе. — Только сначала я хотел бы ознакомиться с планом…

Из здания Следственного Комитета Данилов вышел в пятом часу. После беседы с Крашенинниковым пришлось исписать дюжину листов бумаги и начертить два плана. Крашенинников внимательно прочел все написанное, сделал пару уточнений и только после этого отпустил Данилова, пообещав позвонить сегодня вечером.

Настроение было замечательным, усталости Данилов не ощущал, а вот голод был просто зверским, потому что вчера за ужином аппетита не было, а завтрак так вообще состоял из двух чашек кофе. Встав посреди Арбата, Данилов прислушался к себе для того, чтобы понять, чего ему хочется больше — солянки, хачапури по-аджарски или же жареных колбасок. Колбаски победили и Данилов направился к пабу «Свирепый Торвальд»…

На выходе из паба его застал звонок Крашенинникова.

— Все согласовано, — доложил майор. — Где и когда в воскресенье можно будет передать вам камеру?

— В десять часов утра на станции метро «Кузьминки» будет удобно? В центре зала?

Данилов прикинул, что к этому времени он наверняка там окажется, даже если придется задержаться на дежурстве.

— Да, конечно. Как вы будете одеты?

— Зеленая куртка, черные джинсы, черная кепка.

— Хорошо. Имейте при себе паспорт, нужно будет предъявить.

— А я думал вы мне сообщите пароль, — вырвалось у Данилова.

— Паспорт надежнее! — ответил Крашенинников, то ли не понявший шутки, то ли не пожелавший ее понимать. — Позвоните мне сразу же, как установите камеру. По номеру, который у вас определился…

«Поздравляю! — ехидно сказал внутренний голос. — Теперь ты — внештатный сотрудник комитета. Спроси у товарища майора, не полагается ли тебе табельного оружия и удостоверения?».

Разумеется, Данилов не стал задавать товарищу майору идиотских вопросов.

Субботнее дежурство Данилова началось с очередного конфликта с дочерью пациента. Во вторник «скорая» привезла в приемное отделение дементного дедушку, взятого с автобусной остановки. «Входной» диагноз был притянут за уши — левосторонняя пневмония. «Скориков» можно было понять. На улице дедушку не оставишь — замучают повторами, домой не отвезешь, потому что он не помнит своего адреса, так что остается только один выход — госпитализировать. Так дедушка попал в терапевтическое отделение, где одна особо ответственная медсестра нашла в часовом кармане его старомодных брюк бумажку с телефонным номером некоей Леры. Лера оказалась дедушкиной дочерью. Она сообщила по телефону данные отца и сказала, что в деменции он пребывает уже шестой год.

Дементные пациенты требуют особого внимания, поэтому даже в суровое коронавирусное время, при полном запрете посещений, больничная администрация готова сделать исключение для их родственников — приходите, мол, и ухаживайте-присматривайте. А что делать? Обычное отделение обычной больницы не располагает возможностью обеспечить дементному пациенту соответствующий уровень наблюдения. Да и условия пребывания не те — на окнах нет решеток, двери не запираются, в соседской тумбочке можно запросто найти нечто колюще-режущее… Лишних медсестер для учреждения возле дедушки круглосуточного поста у заведующей терапевтическим отделением не было, поэтому она распорядилась положить его в коридоре, напротив сестринского поста — пусть будет на виду, так спокойнее. Но сестры не всегда сидят на посту, случается так, что обе чем-то заняты и в один из таких моментов дедушка попытался выйти на прогулку через окно четвертого этажа. Это случилось в четверг около полудня. К счастью, мимо проходила старшая сестра отделения, которая спустила дедушку с подоконника и отвела к койке. Заведующая отделением потребовала от главной медсестры срочно выделить для наблюдения за дедушкой троих человек, можно и санитарок. Но у главной медсестры тоже нет волшебного 3D-принтера, производящего медсестер. Дело закончилось тем, что главный врач, после аптечного шухера висевший на волоске, распорядился перевести деда в реанимацию, где присмотра больше. Разумеется, страховая компания без соответствующих показаний не оплатит пребывание пациента на дорогостоящей реанимационной койке. Но эту потерю больница как-нибудь переживет, а вот если дед выйдет в окно, главный врач этого точно не переживет, особенно сейчас, когда сотрудники Следственного комитета обнаружили в больничной аптеке неучтенный запас дорогостоящих лекарственных средств. Общая стоимость запаса превышала полтора миллиона рублей. Откуда он мог взяться, вопросов не возникало. Ясное дело, что заведующая аптекой не стала бы принимать на хранение чей-то посторонний товар. Запас образовался в результате махинаторской «экономии» и явно предназначался для сбыта налево, в какие-то розничные аптеки. В больнице судачили о том, что сотрудники комитета «пошли по грибы, а нашли ягоды», но на самом деле аптека девяносто пятой больницы давно привлекла к себе внимание и находилась под наблюдением, так что сотрудники шли и по грибы, и по ягоды разом. Наивные люди удивлялись тому, что департаментская комиссия, недавно проверявшая аптеку, не нашла там никакого «криминала», но умные понимали причину. О визите комиссии из департамента здравоохранения можно заранее узнать по внутриведомственным каналам и принять меры, а вот сотрудники правоохранительных органов являются внезапно, как снег наголову, не давая возможности зачистить концы.

Обследование установило, что никакой пневмонии у дедушки нет и вообще он не имеет показаний для стационарного лечения. В пятницу Денис Альбертович сообщил дочери Лере эту радостную новость и попросил забрать дедушку как можно скорее. В ответ услышал, что в данный момент она настолько загружена делами, что не может этого сделать. На вопрос «когда сможете?» дочь ответила неопределенно: «когда-нибудь потом». Ситуация сложилась аховая — дементного пациента, да, вдобавок, не имеющего ключей от квартиры, нельзя отправлять домой на скоропомощной перевозке. Его должны забрать родственники. Если родственники не забирают, то такого пациента нужно отправлять в специализированный интернат, а для этого требуется паспорт. Дочь же сказала, что она не знает, куда ее отец дел свой паспорт вместе с полисом обязательного медицинского страхование. Что делать в такой ситуации? Оформлять новый паспорт, а до его получения пациент будет находиться в больнице. Разумеется, Дениса Альбертовича такой расклад не обрадовал.

При дележе отделения дедушка достался Данилову. Увидев на титульном листе истории болезни, что дочь пациента работает заместителем директора одной из московских средних школ, Данилов решил прибегнуть к «методу мягкого принуждения». После обхода он позвонил дочери и сказал, что ее поведение может привести к скандалу, который неблагоприятно скажется на ее репутации. Школьные педагоги не только учат, но и воспитывают, прививают детям духовные ценности, учат заботиться о людях, нуждающихся в помощи и все такое прочее. Какой пример детям подает педагог, тем более — заместитель директора, которая наглым образом перекладывает заботу о родном отце на больницу? Если об этом узнают журналисты, то может выйти скандал.

— Если об этом узнают журналисты, то я засужу вас всех за разглашение врачебной тайны! — пообещала дочь.

— Никаких врачебных тайн никто разглашать не собирается, — мягко ответил Данилов. — Но отправку вашего отца в психоневрологический интернат и его пребывание там скрыть не удастся. Начнем с того, что социальный работник будет оформлять ему новый паспорт по месту прописки. Разумеется, у чиновников возникнут вопросы…

— Я привезу паспорт! Вчера вечером нашла его!

— Очень хорошо, что нашли, это облегчит оформление, — так же мягко продолжал Данилов. — Но имейте в виду, что у сотрудников психоневрологического интерната часто возникают вопросы или просьбы к родственникам пациентов. Ну мало ли какие бывают проблемы? Дозваниваться до вас часами никто не станет. Позвонят разок на мобильный и если вы не ответите, например — будете вести урок в это время, то позвонят школьному секретарю и скажут: «Передайте Валерии Дмитриевне, чтобы она позвонила в интернат по поводу ее отца». Знаете, как быстро разносятся новости? А вы ведь не простой учитель, вы заместитель директора. Думаю, что есть много желающих занять ваше место…

— Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к работе! Нечего меня запугивать, а то я в полицию обращусь!

— Я вас не запугивал, — возразил Данилов, — а просто обрисовал возможное развитие событий. Можете сообщить в полицию, что дежурный врач Владимир Александрович Данилов рассказал вам о том, что отказ от заботы о родном отце плохо скажется на вашей репутации. Если понадобятся пояснения, то я готов их дать, только пусть меня вызовут повесткой. Я педант и люблю, чтобы все было официально.

— Вы — негодяй, а не педант! — рявкнула собеседница так громко, что у Данилова зазвенело в ухе.

Сказав это, она отключилась.

— А вы змей! — похвалил Кошелев, писавший в ординаторской дневники. — Думаете ее проняло?

— Если не сейчас, то чуть позже непременно проймет, — уверенно сказал Данилов. — Думаю, что буду сегодня оформлять деду выписку.

— Через терапию! — напомнил Кошелев. — Сначала — перевод в отделение, а оттуда — выписка.

Данилов посмотрел на него взглядом, в котором явственно читалось: «не учи ученого, старший по смене».

Когда Кошелев вышел из ординаторской, чтобы отнести истории болезни на пост, Данилов достал из своей сумки папку-скоросшиватель со старыми и уже практически ненужными записями, сделанными в самом начале работы над докторской диссертацией, и положил ее в нижний ящик тумбы «своего» письменного стола. В нижний ящик обычно никто не заглядывал, потому что все необходимое, начиная с клея и заканчивая замазкой, хранилось в двух верхних ящиках. Забытая папка с важными документами оправдывала появление Данилова в отделении утром в понедельник, когда можно будет, не привлекая внимания, заменить веб-камеру в кабинете старшей медсестры.

Около полудня санитарка Вараева, отвозившая на первый этаж каталку, заметила, что из-под двери комнаты сестры-хозяйки в коридор вытекает вода. Взяв на посту ключ, она открыла дверь и увидела картину потопа — вода лилась с потолка в том отсеке, где хранилось грязное белье. Ликвидация последствий растянулась на два часа. Сестру-хозяйку срочно вызвали из дома как материально ответственную за намокшее грязное белье. Заодно вызвали главную медсестру Маргариту Самвеловну. Та переговорила по телефону с главным врачом и пообещала, что ремонт начнется уже в понедельник. На время ремонта Маргарита Самвеловна решила переселить Людмилу Захаровну к ее коллеге, сестре-хозяйке отделения эндокринологии, которое находилось напротив реанимационного.

— Вместе нам никак нельзя! — заволновалась Людмила Захаровна. — Мы же запутаемся, где чьи простыни! Я при таком раскладе снимаю с себя всю материальную ответственность!

— Другого помещения у меня для вас нет! — отрезала главная медсестра.

— Но мы же запутаемся…

— А для того, чтобы не путаться, раскладывайте ваши тряпки по разным полкам!

Людмила Захаровна горько вздохнула и развела руками — вот что тут можно сделать? Данилов, слышавший этот разговор, порадовался, что Людмилу Захаровну не переселили к старшей медсестре, это было бы совершенно некстати.

В четвертом часу позвонила дочь дедушки и сказала, что она приедет за ним в половине шестого. Данилов объяснил ей, к какому корпусу подъезжать и спросил номер и марку автомобиля, чтобы выписать пропуск для проезда на больничную территорию. Оказалось, что заместитель директора школы разъезжает на БМВ седьмой серии. Данилов порадовался за отечественных педагогов, традиционно служивших олицетворением бедности, и подумал, что человек, могущий позволить себе такой автомобиль, вполне может нанять сиделок для родного отца. За «негодяя» дочь дедушки не извинилась — то ли забыла о сказанном в сердцах слове, то ли не посчитала нужным.

Вечером, в минуту затишья, Кошелев начал разговор о последних событиях.

— Лично я не верю в то, что Перегудова способна на такое. Подумаешь — какие-то юношеские проблемы! Если все, на ком я в свое время не женился, начали бы мне мстить, то я бы сейчас здесь не сидел. Нет, все гораздо проще — нужен был повод для того, чтобы «накрыть» аптеку, разом убрав оттуда все руководство, чтобы оно не могло замести следы…

— Наличие «левых» препаратов — не менее веский повод, — возразил Данилов. — Зачем огород городить?

— Значит, не было уверенности в том, что они найдутся! — Кошелев снисходительно улыбнулся и огладил рукой свою бородку. — Вот и ухватились за повод, который им подал наш заведующий. Мужик совсем сбрендил с этой высокой летальностью! Я устал объяснять ему, что все дело в экологии, но он и слушать меня не хочет…

— Кстати, а какой процент за март? — перебил Данилов.

— Тридцать с половиной! — ответил Кошелев с таким выражением лица, будто его радовала высокая летальность. — Думаю, что и в апреле ничего не изменится… Даже в отсутствие Перегудовой. Посмотрим, что еще придумает Альбертыч. Правда, есть сведения, что ему недолго осталось нами командовать.

— Вот как?! — Данилов изобразил на лице заинтересованность. — И кого же прочат на его место?

— Кого-то со стороны, — уклончиво ответил Кошелев. — То ли из второго госпиталя ветеранов, то ли из Первой градской. Я краем уха слышал разговор нашей старшей с Древцовой. Ирина собралась увольняться следом за Альбертычем. Она считает, что столь частая смена заведующих вконец развалит отделение.

«Вот как? — удивился про себя Данилов. — Впрочем, ничего странного — надо же ей демонстрировать свою лояльность, если не преданность, чтобы отвести от себя подозрения».

— У меня есть другие сведения, — доверительно сказал Данилов. — В понедельник Денис Альбертович вернется к полноценному заведованию. Приказ уже готов, осталось только подписать.

— Да ну! — усомнился Кошелев. — Кто вам это сказал?

Данилов многозначительно ткнул указательным пальцем вверх.

— Чушь! — фыркнул Кошелев. — Скорее уж Дебихину поставят на заведование, чем вернут Альбертыча. Его песенка в этой богадельне спета, рестарта не будет! Готов поспорить на что угодно!

— Я не могу спорить, — улыбнулся Данилов. — Точно знать, но спорить — это подло.

— А не знать, но спорить — глупо! — подхватил Кошелев. — Но, тем не менее, я готов поставить тысячу против стольника на то, что Альбертыча по новой заведовать не назначат!

Данилов отрицательно покачал головой, давая понять, что заключать пари он отказывается. Информацией с Кошелевым он поделился с умыслом, хорошо зная, что тот не станет держать язык за зубами. Пусть Ирина Константиновна начинает волноваться в понедельник прямо с утра. Чем раньше начнет, тем сильнее заведется. Хотелось разоблачить ее как можно скорее, а для этого она должна была принести в отделение «заряженные» ампулы и совершить в своем кабинете подмену.

Получив утром в метро веб-камеру, Данилов опробовал ее на своем ноутбуке. Девайс работал превосходно. Глазки трех скрытых камер — сзади и по бокам — Данилов сумел обнаружить только при тщательном осмотре. Вряд ли Ирина Константиновна станет рассматривать веб-камеру вблизи, да еще и при ярком освещении. Данилов потренировался быстро снимать и устанавливать камеру. Осталось только решить, куда ее положить, чтобы не было заметно под халатом, который он наденет в раздевалке, и было можно быстро достать. Ломиться в кабинет старшей медсестры с сумкой в руках не хотелось — это будет выглядеть подозрительно. Пораскинув мозгами, Данилов решил надеть поясную сумку. Если оставить нужную пуговицу на халате расстегнутой и не застегивать «молнию» на сумке, то достать или убрать девайс можно будет мгновенно.

Повод для визита в кабинет старшей медсестры в ее отсутствие у Данилова был заготовлен железный. В папке-скоросшивателе, оставленной в ординаторской, несколько листов бумаги были не подшитыми за отсутствием дырочек. Не подшитые листы случайно вываливаются, Данилов собирает их с пола и идет с ними в руках в кабинет старшей медсестры, у которой на столе стоит дырокол (в ординаторской дырокола не было). Все выглядит естественно и никаких подозрений вызывать не должно. Если в этот момент Ирина Константиновна будет сидеть в кабинете, то Данилов тормознется на посту, якобы заинтересовавшись какой-нибудь историей болезни… А в понедельник утром старшая медсестра будет носиться туда-сюда и дверь своего кабинета при этом запирать не станет. Максимум — прикроет. В глубине души Данилов гордился тем, как он все придумал и продумал.

Денису Альбертовичу Данилов не рассказал ни о своем визите в Следственный комитет, ни о его грядущем возвращении к полноценному заведованию. Не факт, что поверит и не факт, что ничем себя не выдаст. Нет уж, пусть лучше будут ему два сюрприза, один за другим. Мужик заслужил, однозначно. Точно так же, как заслужил и бутылку мартеля, которую они вместе «раздавят» в честь окончательного окончания этого муторного, как выразилась Елена, дела.

«Не спеши говорить „гоп“! — одергивал внутренний голос. — Мало ли было у тебя ошибок?». Данилов этому предупреждению значения не придавал. На сей раз он был твердо уверен в том, что не ошибается.

Елене Данилов тоже ничего рассказывать не стал, только сказал, что праздновать пока нечего и предложил просто прогуляться по центру и пообедать в каком-нибудь интересном месте. Мария Владимировна сразу же заявила, что она хочет «во-о-от тако-о-ой огро-о-омный бургер». Руки она при этом развела в сторону на метр. Поисковый запрос «огромные бургеры Москва» привел в заведение на Цветном бульваре, в которое из-за хорошей, располагавшей к гуляниям погоды, стояла небольшая очередь. Елена сразу же вспомнила очередь в первый московский «Макдональдс», в которой приходилось стоять не менее двух часов.

— В «Макдональдс»? — удивилась Мария Владимировна. — Два часа? Мама, ты фантазерка!

— Было такое дело, — подтвердил Данилов. — Сам не стоял, но мимо проходил. Тогда вообще было много очередей, буквально на каждом шагу. Все только и спрашивали друг у друга: «За чем стоите?» и «Кто крайний?». Да что там в «Макдональдс»? За бананами очереди были!

— Я все поняла, — Мария Владимировна строго посмотрела на родителей. — Вы не разыграли меня первого апреля и теперь пытаетесь наверстать упущенное. Расскажите еще, что за сосисками тоже были очереди!

— Еще какие! — закатила глаза Елена. — И давали по килограмму в одни руки!

Мария Владимировна обиженно махнула рукой — да ну тебя, мама, честное слово!

Воскресный вечер Данилов посвятил познавательному чтению — изучал «Руководство по технике лабораторных стеклодувных работ» образца 1952 года, найденное на сетевых просторах. В руководстве было написано то же самое, что сказал Данилову специалист по изготовлению лабораторной посуды, на которого он вышел через Васюхину с кафедры общей и биоорганической химии. В разогретом стекле специальными иглами (например — вольфрамовыми) можно делать аккуратные проколы, позволяющие откачать из ампулы ее содержимое и залить вместо него что-то другое. А затем прокол можно аккуратно запаять, так что и видно ничего не будет. Не обязательно иметь выход на цех жидких и инъекционных форм. Достаточно уметь работать со стеклом и иметь твердую руку. Ирина Константиновна в самом начале знакомства рассказала Данилову о своем увлечении, но он не придал этому значения. И сейчас бы, возможно, не придавал, если бы не Виллина Квасилова…

«Если даже ее задержат во вторник шестого апреля, то получится, что ты не уложился в месяц, — вредничал внутренний голос. — Хоть на день, да опоздал!».

«Ничего я не опоздал, — возразил Данилов. — Я закончу свои дела завтра, пятого числа. Дальнейшее от меня уже не зависит».

Перед сном Данилов пересмотрел старый фильм «Мегрэ расставляет сети» с Жаном Габеном в главной роли и подумал, что его собственные сети оказались ничем не хуже тех, которые расставлял мудрый герой Жоржа Сименона. С этой приятной мыслью он и заснул.

Глава семнадцатая

Ты — женщина, и этим ты права

Замена веб-камеры прошла не совсем гладко. Ирина Константиновна вернулась в кабинет в тот момент, когда Данилов крепил камеру на поднятой крышке ее ноутбука.

— Простите, — по-всамделишному смутился Данилов. — Сбил локтем.

— Я ее тоже часто сбиваю, — сказала Ирина Константиновна, садясь за стол. — Крепление неудобное.

— Проверьте, пожалуйста, работает ли она? — попросил Данилов. — А то я мигом съезжу за новой…

— Да что с ней будет? — фыркнула Ирина Константиновна. — Она неубиваемая, еще и меня переживет.

Но, тем не менее, положила руку на мышку и начала ей щелкать. Данилов тем временем пробил дыроколом принесенные с собой листы.

— Забыл подшить и чуть было не потерял, — озабоченно сказал он. — А это — итог полугодичного труда.

— Все в порядке! — объявила Ирина Константиновна.

Она откинулась на спинку своего кресла и приглашающе указала рукой на стул, стоявший возле стола. Данилов сел, догадываясь, о чем его сейчас спросят.

— Это правда, что Дениса Альбертовича снова хотят назначить заведующим?

В голосе Ирины Константиновны отчетливо прозвучали радостные нотки. «Тебе надо было в артистки податься, — подумал Данилов, глядя в ее чистые и светлые голубые глаза. — Звездой бы стала».

— Правда, — кивнул он. — Наш заведующий кафедрой по старой памяти замолвил где следует словечко… Но это строго между нами. Пусть он услышит хорошую новость от главного врача.

— Я так рада! — Ирина Константиновна положила правую ладонь на грудь и глубоко вздохнула. — С Денисом Альбертовичем очень легко работать. Да и вообще плохо, когда заведующие меняются один за другим…

Она говорила так искренне и взгляд ее был таким ясным, что в душе Данилова даже шевельнулось сомнение — уж не ошибся ли он снова? Нет, на этот раз не ошибся. Слишком уж четко все сложилось — одно к одному и все по уму. Впрочем, раньше тоже так казалось…

— Да, плохо, — согласился Данилов. — К тому же теперь у вас все будет в порядке — и летальность снизится, и работать будет спокойнее.

— Да, да! — дважды кивнула Ирина Константиновна. — Я до сих пор в шоке. Не могу поверить в то, что Перегудова оказалась убийцей. И подумать только — я сама привозила в отделение подмененные препараты! Можно сказать — помогала ей, хоть и невольно.

Глаза ее влажно заблестели, а на красивое лицо легла печать печали.

— Не корите себя, — сказал Данилов, вставая. — Все мы ей невольно помогали — одни назначали инъекции, другие их делали. Но мы же не знали…

— Самое страшное, что ей за это ничего не будет! — нахмурилась Ирина Константиновна. — Какова субъективная сторона состава преступления? Что ей можно предъявить? Что в нескольких ампулах, выданных нашему отделению, оказалось не то, что должно быть? Тут даже в покушении на убийство обвинить нельзя. Умысла нет, ни прямого, ни косвенного, есть только легкомыслие, побуждающее к совершению определенных действий на почве личной неприязни. Разве я не права?

«А вот тут ты прокололась! — подумал Данилов. — Человек, не имеющий юридического образования, вряд ли будет без особых причин углубляться в такие дебри и оперировать терминами вроде „субъективная сторона состава преступления“».

— Поживем — увидим, — ответил он и ушел — человеку, срочно заскочившему в отделение за забытой папкой, нужно было торопиться на основную работу.

Дверь комнаты сестры-хозяйки была открыта настежь. Проходя мимо, Данилов увидел двух мужчин в грязноватых синих комбинезонах. Один стоял на стремянке и водил скребком по потолку, а другой размечал что-то на полу, с которого уже был снят линолеум. Мужики ничем не отличались от обычных работяг — ни внешним видом, ни повадками. Данилов даже усомнился в их принадлежности к органам правопорядка, подумал — уж не спрятались ли сотрудники где-то в глубине помещения?

Выйдя за ворота, он позвонил Крашенинникову и доложил, что камера установлена.

— Спасибо, я уже в курсе, — ответил майор. — Все хорошо.

«Нет, не все, — подумал Данилов. — Вдруг она решит сделать паузу, чтобы поглубже утопить Перегудову? Но может подумать и иначе — что теперь никто не станет думать о постороннем участии и вся летальность будет считаться „заслугой“ заведующего отделением… Первое — умнее, а второе — ей больше по душе, ведь она приложила столько стараний, а результат нулевой. Главный врач пока сидит на своем месте, а Денис Альбертович практически реабилитируется — возвращается в заведующие из исполняющих обязанности. Смириться с этим означает признать свое поражение, а эта дама явно не привыкла проигрывать, очень уж она победительная. Нет, единственный вариант — продолжать, причем интенсивно, ведь рано или поздно снова начнут приглядываться к ампулам и кто-нибудь свяжет это с ее хобби… Однако, хобби — это не главное. Главное — мотив, а мотив тут находится в густой тени… Денис обалдеет, когда все раскроется!».

Ужасно хотелось поприсутствовать в отделении завтра утром, но Данилов благоразумно подавил это легкомысленное желание. Частые визиты совместителя-доцента могут вызвать подозрение или же просто настораживающее ощущение того, что все идет не так, как обычно. Тем более, что ничего интересного увидеть не придется — разве что только как в кабинет старшей медсестры вломятся мужики в синих комбинезонах. Шок у всех сотрудников, конечно, будет еще тот… Особенно у заведующего, которому вдобавок ко всему придется экстренно подбирать новую старшую сестру, потому что без этого супернужного человека отделение работать не может. Интересно, кого он выберет? Данилову казалось, что Оксану. Молодая, деловая, энергичная, ответственная и, что очень важно, позитивная — даже после тяжелого дежурства улыбается и шутит…

На собрании заведующих отделениями, которое началось в четырнадцать часов, главный врач объявил о назначении Дениса Альбертовича и пожелал ему «хорошего начала с чистого листа». Вернувшись в свой кабинет, Денис Альбертович увидел на столе вазу с тюльпанами.

— Поздравляю! — сказала Ирина Константиновна, вошедшая следом за ним. — Я так рада, Денис Альбертович! А то ведь разные слухи ходили. Признаюсь честно, что я уже начала присматривать себе другое место, но, к счастью, до этого дело не дошло. А это вам, на память о сегодняшнем дне.

Она протянула Денису Альбертовичу открытую коробочку, в которой на ватном ложе лежал миниатюрный врач. Левая рука уперта в бок, правая держится за подбородок, на лице — выражение глубокой задумчивости.

— Маску я на него надеть забыла, — Ирина Константиновна лукаво улыбнулась, — несовременно как-то получилось.

— Так вы заранее знали… — догадался Денис Альбертович, любуясь подарком.

— Я не столько знала, сколько верила, — улыбка Ирины Константиновны стала еще шире.

Изначально доктор предназначался в подарок предшественнику Дениса Альбертовича, но тот, увидев его, скривился и спросил: «У него что зубы болят?». Ирина Константиновна оскорбилась и забрала подарок обратно. Домой уносить не стала, оставила в кабинете — авось, когда пригодится. Вот и пригодился. Как говорится — выбрасывать рука не поднимается, лучше отдать кому-нибудь. Пусть дурачок порадуется напоследок…

Решающий удар был задуман трехсторонним. Во-первых, пациенты должны продолжать умирать часто и таким образом, чтобы их смерть трудно было бы объяснить естественными причинами. Во-вторых, с женой пациента Реналова, которого только сегодня перевели на естественное дыхание, была проведена основательная подготовительная работа. Эту дуру легко удалось соблазнить теми невероятными суммами, которые она якобы сможет выбить из больницы, если доведет дело до суда. Компенсация морального ущерба, компенсация физического ущерба, компенсация зарплаты в полном размере на период лечения и реабилитации… Как пели кот Базилио и лиса Алиса: «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь — и делай с ним, что хошь!».[56] Дура и адвоката нашла под стать себе, такого же тупого, который с огромным энтузиазмом ухватился за идею обогащения за счет больницы. Хотя, если уж говорить начистоту, то стрясти бабла можно было только с водителя, который наехал на Реналова, но его до сих пор так и не нашли. В-третьих, прыткая корреспондентка Виллина Квасилова готовила скандальный репортаж о девяносто пятой больнице. По замыслу Виллины этот репортаж должен был сделать ее звездой отечественной журналистики, поэтому она старалась изо всех сил. На Виллину Ирине Константиновне было наплевать, она не любила таких — молодых и прожженных, но главный врач и заведующий отделением анестезиологии и реанимации после громкого скандального репортажа должны были вылететь из своих кабинетов впереди собственного визга. Пора было ставить точку. Старший брат, мнением которого Ирина Константиновна очень дорожила (в частности, и потому, что других родственников у нее не было), хвалил ее за целеустремленность и настойчивость, за то, что любое дело она доводила до конца, а не бросала на полдороге. Ну а как можно бросать, если уж взялась? Сама себя уважать перестанешь.

Приехав домой, Ирина Константиновна заложила в духовку курицу, мариновавшуюся в смеси лука, чеснока, горчицы и соевого соуса со вчерашнего вечера, а затем прошла в мастерскую. Мама приучила ее к тому, что сначала нужно делать дело, а потом уже расслабляться. Приходя из школы, Ирочка сначала делала уроки, а затем уже обедала. Пока на шее висели несделанные дела есть было невкусно.

Для прохождения в ампулу иглу приходилось нагревать докрасна, но не настолько, чтобы она утратила твердость. Упражняясь, Ирина Константиновна загубила два десятка игл и добрую сотню ампул, но недаром же говорится, что тяжело в учении, зато легко в бою. Сейчас на одну ампулу она тратила не более трех минут. Нагреть иглу, нагреть верхушку ампулы, проткнуть, откачать содержимое ампулы, сменить заполненный содержимым шприц на тот, в который набран нужный раствор, ввести раствор в ампулу, снова нагреть верхушку вместе с торчащей в ней иглой и извлечь иглу, плавно вращая ее с ампулой в противоположных направлениях. Тут важно чувствовать время. Если поторопишься — получишь незатянутую дырку, если тормознешь — получишь наплыв вместо гладкой поверхности. Удобнее было бы работать с донышками, а не с верхушками, но не стоило жертвовать безопасностью ради удобства. На донышки обращают больше внимания, чем на верхушки. Отломил — и забыл.

Курица еще не начала источать аромат готовящейся еды, как четыре ампулы были готовы. Ирина Константиновна протерла их чистой тряпочкой и вложила на пустые места в картонной упаковке, которую аккуратно заклеила клеящим карандашом. Положив ампулы в сумку, Ирина Константиновна достала из холодильника огурцы, помидоры и рукколу и начала готовить салат. Ингредиенты она нарезала мелко-мелко, как учила мама, работавшая поваром в ресторане гостиницы «Россия». «Чем выше культура, тем мельче нарезка», говорила она. Когда мама готовила свой фирменный салат с красной икрой и кальмарами, то нарезала все размером с икринки.

Настроение было боевым, приподнятым, а под такое настроение и аппетит прорезается соответствующий. Ирина Константиновна сама не заметила, как уплела под просмотр телевизионных программ всю курицу без остатка, даже не особо любимые крылышки и те обглодала. «Ничего страшного, — подумала она, глядя на груду костей в тарелке. — Завтра буду питаться только чаем». Скучно и грустно постоянно ограничивать себя в еде. Иногда душа и желудок просят праздника так настойчиво, что эту просьбу просто невозможно проигнорировать. Дурак будет страдать-мучиться, а умный человек порадует себя «праздником живота», но нивелирует излишние калории последующим строгим воздержанием, так приятнее.

Перед тем, как заснуть, Ирина Константиновна пообщалась с Танюшкой-хохотушкой. Так звали рыжую конопатую толстощекую девчонку, которая, улыбаясь от уха до уха, растягивала над головой транспарант с надписью: «Ты — женщина, и этим ты права!». Буковки в свое время доставили Ирине Константиновне больше хлопот, чем конопушки, от которых не требовалось строгой симметрии. Но ничего — справилась, надпись получилась каллиграфической. Ирина Константиновна все время забывала, кто сказал эту замечательную фразу — Блок это или Брюсов. Но какая, в сущности, разница? Главное, что сказано замечательно.

— Как все закончится, получишь венок из лилий, — пообещала Танюшке Ирина Константиновна. — Ты и без него красавица распрекрасная, а с ним будешь вообще выше всяких похвал.

Танюшка не возражала — она любила получать подарки по торжественным случаям. Бусы из стеклянного жемчуга и бисерный браслет у нее уже были, настал черед венка.

Придя во вторник утром на работу, Ирина Константиновна первым делом достала из сумки упаковку с ампулами воды для инъекций и положила ее в дежурную коробку, где лежало приготовленное к передаче на пост. Не успела она отойти от коробки, как в ее кабинет вломились три мужика в синих рабочих комбинезонах.

— Вы что… — начала было Ирина Константиновна, но осеклась, увидев развернутое удостоверение, которое показал ей первый из вошедших.

Глава восемнадцатая

Мегрэ раскрывает карты

Окончательное окончание расследования отмечали дома у Данилова, который пригласил Дениса Альбертовича с семейством на обед в чешском стиле — гулашову полевку с картофельными кнедликами и печено вепрево колено.

— Чехи умеют! — смеялась Елена. — «Гуляш и рулька» звучит совсем иначе, чем «гулашова полевка и печено вепрево колено»! Ты уж тогда и пльзенским запасись, чтобы было полное погружение.

— Я вам еще что-нибудь из Ма̀ртину исполню, — пообещал Данилов. — Знаешь такого чешского композитора?

— Не знаю, но просто горю желанием ознакомиться с его творчеством! — ответила Елена, любившая слушать, как Данилов играет на скрипке.

Денис Альбертович пришел один, без жены, которая уехала на выходные с подругой в Ярославль.

— Она у меня фанатка коротких вылазок — на день или на два, — объяснил он. — А я люблю длинные путешествия. Все мечтаю на поезде до Владивостока доехать, с остановками в разных городах.

— Классная идея! — одобрил Данилов. — Как соберешься — дай знать, составлю компанию.

Попытку гостя «свернуть шею» выспоренному мартелю Данилов пресек со всей свойственной ему категоричностью.

— Сегодня у нас чешский ужин, так что пьем бехеровку и пльзенское пиво, — сказал он. — Вот пригласишь на фуа-гра с буйабесом, тогда и мартеля можно будет отведать.

— Какой в Москве буйабес? — вздохнул гость. — Для этого в Крым надо ехать, где всё свежачком. А фуа-гра — без проблем, у меня на Даниловском рынке есть знакомый птичник, поставляет эксклюзивный товар.

— Я смотрю, у тебя на каждом рынке есть знакомые, — поддел Данилов.

— Ну а как же иначе? — развел руками Денис Альбертович. — Я вообще люблю покупать у знакомых, супермаркеты меня угнетают. Ни пообщаться, ни выбрать толком… Схватил и на кассу.

Подробности Данилов обещал рассказать под кофе, поэтому с полевкой и вепревым коленом расправились быстро. Угощать Дениса Альбертовича было вдвойне приятно, потому что он хвалил, как знаток — не просто «ох, как вкусно», а с перечислением достоинств. На предложение хозяина угадать, в чем мариновалась рулька, гость усмехнулся и ответил:

— А что тут угадывать? В гранатовом соке с добавлением меда, имбиря и черного перца.

Данилов поднял верх обе руки — сдаюсь, угадал.

— В кулинарии от меня ничего скрыть невозможно, — сказал Денис Альбертович. — А вот в жизни я совсем не проницательный. Пока Ирину из кабинета в наручниках не вывели, я и подумать не мог, что это она…

— Прямо вот так — в наручниках? — удивилась Елена.

— Она одному из сотрудников лицо расцарапала, а смотрела на всех с такой яростью, ну прямо как Медуза Горгона, — Денис Альбертович поежился. — Бр-р-р! Вспомнить страшно. Я впервые в жизни понял, что означает выражение «сорвать с человека маску». Не томи, рассказывай, как ты ее вычислил.

— Хочется начать с того, что она всегда казалась мне подозрительной, — Данилов лукаво прищурил левый глаз. — Но на самом деле подозревать ее было просто невозможно, потому что вела она себя идеально и никакого мотива для мести у нее не было. Поэтому я никак не связывал ее хобби с подменой содержимого ампул. К тому же вначале я вообще не думал о такой подмене, а после считал, что по просьбе Перегудовой ей изготавливают нужные ампулы прямо на производстве. Как она, кстати?

— Я знаю только то, что ее отпустили, — ответил Денис Альбертович. — А вот заведующую аптекой — нет. Заместитель — это же технический ассистент, не более того. Движением, распределением и списанием заправляла Буланова. Вполне допускаю, что Перегудова могла и не знать о «шалостях» своей начальницы. Но давай не будем отвлекаться. Рассказывай дальше.

— Озарение пришло ко мне первого апреля, — продолжил Данилов. — Точнее сначала ко мне заявилась крайне неприятная деваха по имени Виллина, корреспондент телеканала «Москва-ТВ». По телефону она сказала мне, что хочет взять у меня интервью на общие темы, а на самом деле ей нужна была информация о Реналове. Интервью я давать не стал, но попробовал объяснить ей, что она занимается фигней. В ходе нашего разговора мне стало ясно, что информацию Виллине слил кто-то из сотрудников отделения. В частности, она знала о том, что Кочемасова пообещала дать Реналову грязной тряпкой по морде, если он намеренно нагадит рядом с унитазом…

— Какие у вас там страсти! — ахнула Елена.

— Можно подумать, что у вас спокойнее, — усмехнулся Данилов и перевел взгляд на Дениса Альбертовича. — Короче говоря, мне стало ясно, что кто-то из отделения пытается подложить тебе свинью. Но кто? Я вроде бы всех через мелкое сито просеял… Причем — свинья-то большая, если вывернуть всю эту историю наизнанку и подать зрителям с ахами и вздохами, то поднимется волна гнева народного, которая смоет и главного врача и тебя.

Денис Альбертович кивнул — однозначно смоет, без вопросов.

— И по главному врачу этот скандал ударит даже сильнее, чем по тебе, потому что при любом громком скандале департамент в первую очередь отыгрывается на главном враче. Согласен со мной?

Денис Альбертович снова кивнул.

— Кофе! — спохватилась Елена. — Ты же обещал рассказ под кофе, а я заслушалась и забыла. Сделай паузу на пять минут, пока я приготовлю. Вы какой пьете?

— Крепчайший и без сахара, — ответил за Дениса Альбертовича Данилов. — Но исключительно из турки!

— Только пока ничего не рассказывай! — строго-настрого предупредила Елена и ушла на кухню.

Пока ее не было, мужчины поговорили об Оксане Гуцалюк. Данилов угадал — именно ее Денис Альбертович решил «поднять» в старшие медсестры.

— Вообще-то я скорее бы выбрал Инну, — признался Денис Альбертович. — Но она совершенно некстати забеременела.

— Главное, чтобы ей было кстати, — заметил Данилов. — Но Оксана лучше Инны. Она более боевая, а старшая медсестра просто обязана быть боевой. Ей же постоянно приходится что-то выбивать — лекарства, мебель, персонал. Опять же — она из новых, так что никаких подозрений в ее адрес быть не может. Черт! — Данилов хлопнул себя ладонью по лбу. — Не то сказал, автоматически вырвалось… С подозрениями уже покончено, надо вообще отвыкать от этого слова.

— Это называется «паранойя», — усмехнулся Денис Альбертович. — Знакомое дело. А кого бы ты посоветовал сделать «правой рукой»?

— Ну я же практически не знаком с теми, кто в период моей работы занимался анестезиологией, так что полноценного совета тебе дать не могу. Но если выбирать из тех, кого я знаю, то, пожалуй, лучше всего подойдет Кошелев.

— Кошелев? — Денис Альбертович удивленно посмотрел на Данилова. — Шутишь?

— Я такими вещами не шучу, — строго сказал Данилов. — Да — он немного дерганый и с гонором, но при том хороший врач и умеет организовать персонал. Относись к нему с уважением, которого он, безусловно, заслуживает, и все будет хорошо. Амбиции у него есть, но подсиживать тебя он не станет, не тот у него характер. Чего тебе еще надобно, старче?

— Я смотрю, ты знаешь его лучше меня…

— Так я же к нему приглядывался и информацию собирал, — объяснил Данилов. — Он некоторое время ходил в подозреваемых…

— Ну вот — уже рассказываешь! — упрекнула Елена, вошедшая в гостиную с большим подносом в руках. — А ведь обещал!

— Ошибаешься, — возразил Данилов, помогая расставлять на столе чашки и вазочки, — я честно жду тебя.

— Но я же слышала слово «подозреваемый»!

— Это мы персонал обсуждали, — пришел на выручку Денис Альбертович. — У нас многие ходили в подозреваемых, в том числе и я. Кстати, я жене рассказал, чем все закончилось, так она сразу же загорелась — какая замечательная идея для триллера! Жена любит чтение, от которого мороз по коже.

— Это потому что у нее работа спокойная, — сказал Данилов. — На досуге хочется контраста. А я, например, сейчас «Историю французской революции» Карлейля перечитываю…

— Ну уж это страшнее любого триллера! — хмыкнула Елена.

— Не соглашусь, — Данилов отрицательно покачал головой. — Карлейль не нагнетает саспенса, а просто описывает события, пускай и ужасные. К тому же я все знаю наперед, так что это чтение оказывает на меня умиротворяющее действие. Сплю потом спокойно, ромашковые поля во сне вижу.

— Давай про сны позже поговорим, — попросил Денис Альбертович. — Продолжай свой рассказ с того момента, как ты понял, что кто-то из отделения пытается подложить мне и главному врачу большую свинью.

— Подставить тебя можно было и проще, без привлечения телевидения, — Данилов пристально посмотрел на Дениса Альбертовича. — Достаточно жалобы от жены в департамент. В отделении бардак, моему мужу, который после введенных ему наркотиков был малость не в себе, позволили уйти и в итоге он попал возле больницы под машину. Видеозапись его побега здесь оправданием служить не может, согласен?

— Согласен, — кивнул Денис Альбертович. — Мужик был не в себе после морфия, который, правда, сделали довольно давно, да еще и обстановка подействовала. Дежурные врачи должны были заметить, предусмотреть и воспрепятствовать…

— Но они этого не сделали, — подхватил Данилов, — потому что под руководством разгильдяя Ирдинкина, — он подмигнул Денису Альбертовичу, — привыкли работать абы как. Это аллес капут, он же — полный песец. Зачем связываться с журналистами? А потому что нужен громкий скандал, могущий привести к снятию главного врача… Берем эту мысль за отправную точку и думаем, кому в отделении могут сильно не нравиться и заведующий, и главный врач? Именно оба, потому что тот, кому не нравится только главный врач, подождет другого удобного случая, при котором не будет подставляться заведующий отделением. Вы со мной согласны?

Денис Альбертович и Елена синхронно кивнули.

— Старых врачей у тебя в отделении не осталось, только медсестры и санитарки. Что может сделать главный врач санитарке или медсестре, пусть, даже и старшей? Практически ничего, — Данилов развел руками. — Все идет через заведующего отделением. Если заведующий доволен своим сотрудником, то главный врач — тем более. Исключения бывают редко, например когда заведующий покрывает какого-то безобразника или же, когда между сотрудником и главным врачом происходит какой-то конфликт…

— Вова, здесь собрались понимающие люди, так что пояснения такого рода можно опустить, — перебила Елена. — Давай к делу!

— Если я не стану излагать все плавно и подробно, то собьюсь с мысли, — пояснил Данилов. — Думается же какими-то вспышками в голове, а их нужно связать воедино. Короче говоря, вроде никто из сотрудников отделения не мог обидеться на главного врача настолько сильно, чтобы «топить» его, да еще и в такой сложный момент, когда в аптеке вскрылись злоупотребления. Ну, вы понимаете… Остается только один мотив — месть за снятие прежнего заведующего отделением. И этот мотив очень хорошо укладывается рядом с высокой летальностью…

Данилов прервался, чтобы сделать глоток кофе.

— Кто? — он выжидательно посмотрел на Дениса Альбертовича. — Двух сестер, которые относились к твоему предшественнику с пиететом, а тебя недолюбливали, мы из отделения выжили. Остальным вроде как до лампочки… Снова появилось такое ощущение, будто я зашел в тупик. Тогда я попробовал пройти другим путем. Кто нашел у Веры в сумке ампулы? Старшая медсестра! От кого сотрудники Следственного комитета получили препараты, отпущенные аптекой? От нее же! А еще у меня перед глазами на столе стоял стеклянный зайчик, которого она мне подарила в начале нашего знакомства и, заодно, рассказала о своем редком хобби… Но какой у нее был мотив? Я решил позвонить Вере Нечухаевой, — Данилов посмотрел на Елену и пояснил: — Той медсестре, у которой в сумке нашли ампулы. Наш последний разговор с Верой давал надежду на то, она скажет мне правду. Меня интересовало, не замечали ли сестры Нечухаевы, которые работали в отделении с давних пор, каких-либо признаков романа между заведующим отделением и старшей медсестрой. Ведь как любовь не скрывай, она где-нибудь да проявится, просочится в какую-нибудь щелку. Взгляды, жесты, улыбки, кто-то в ресторане увидит воркующих голубков… Но Вера сказала, что ничего такого не замечала, Михаил Юрьевич специализировался, как она выразилась, «на вчерашних школьницах», то есть — на молоденьких. Но ведь не только любовь правит миром, верно?

— Я бы никогда до этого не додумался! — признался Денис Альбертович. — Как тебе вообще пришло в голову, что Ирина — сестра моего предшественника?

— Не сразу, — улыбнулся Данилов. — После разговора с Верой я сказал себе: «начни с главного, сначала выясни можно ли при наличии стеклодувного оборудования работать с ампулами так, чтобы не оставалось следов, а потом уже разбирайся с мотивами». Выяснилось, что можно. Это сказал мне начальник цеха по изготовлению нестандартной лабораторной посуды. Теперь можно было заняться мотивом. В вымогательстве денег Ирина Константиновна участия вроде как не принимала. Медсестры служили предлогом, а вымогали деньги врачи. В современной ситуации у родственников вообще нет возможности пересечься со старшей сестрой. В больницу посетителей не пускают, для справок дают телефон ординаторской, по которому о состоянии пациентов рассказывают только врачи. Можно назначить встречу с врачом где-то на стороне, но не со старшей медсестрой. Да и зачем она нужна? Добрая половина народа вообще не знает о существовании такой должности. Так что корысть можно убрать. Недовольства новым начальником не было и быть не могло, поскольку он, — Данилов указал рукой на Дениса Альбертовича, — добрый, чуткий и не склонен соваться в сестринские дела без особой на то нужды. Проще говоря, самолюбию ущерба не наносит, на авторитет не покушается, дифирамбы поет и готов на руках носить…

— Ну, про дифирамбы ты малость преувеличил, — вставил Денис Альбертович, — но хвалил я ее и в глаза, и за глаза.

— Личную неприязнь тоже убираем, — подытожил Данилов. — Амурного интереса по отношению к тебе она не проявляла, так что ревность можно даже не рассматривать. Перебрав все возможные мотивы, я вернулся тому, с которого начал — к мести. Дорогого ей заведующего вынудили уволиться, так нужно отыграться на новом, а, заодно, и на главном враче. Не исключаю, что конечной целью могло быть возвращение Михаила Юрьевича…

— Думаешь? — усомнился Денис Альбертович.

— А почему бы и нет? — прищурился Данилов. — Главного сменили, ты вылетел, временно на заведование поставили Кошелева или, к примеру, Бурлая, в отделении, разумеется, бардак и в этот момент к новому главному врачу приходит Ирина Константиновна и рассказывает ему о том, каким замечательным руководителем был несправедливо оклеветанный Михаил Юрьевич, какие он держал показатели и вообще у него мухи строем летали, а тараканы честь на ходу отдавали. Реаниматологов нынче не хватает, а руководящих — так особенно. Почему бы не взять Михаила Юрьевича обратно, тем более что его не осудили? Такой вариант вполне возможен. Фанфары трубят, литавры гукают, любимый начальник возвращается в свое отделение на белом коне, а у входа с букетом цветов его встречает единоутробная сестра. Это самое потаенное родство, отчества разные и если никому про общую мать не рассказывать, то никто ничего не заподозрит. Хобта пришел на заведование в то время, когда Ирина уже была старшей медсестрой. Возможно, что она посодействовала его назначению, а родство они скрывали, потому что оно помешало бы им работать вместе. Прямое подчинение, как-никак… Или же они просто не считали нужным его афишировать. К счастью, у меня нашлась знакомая в ГУВД, которая практически мгновенно нашла для меня информацию о родителях Михаила Юрьевича Хобты и Ирины Константиновны Прушник. Повезло, что фамилии у обоих редкие, со Смирновыми и Кузнецовыми пришлось бы повозиться долго. Ну а дальше все было просто. Смущал только один вопрос — почему она перечеркнула сделанное раньше, то есть, фактически, реабилитировала тебя, когда подставла Перегудову? Вроде бы не совсем логично, не так ли?

Денис Альбертович молча пожал плечами.

— Но это только на первый взгляд, — Данилов поднял вверх указательный палец. — На самом же деле логика присутствует. Во-первых, аптечный скандал ударял по главному врачу, который тоже был объектом мести. Во-вторых, вовлечение Перегудовой запутывало дело и отвлекало внимание от настоящей виновницы происходящего. В-третьих, никто не мешал ей продолжать портить статистику в отделении, так что, в конечном итоге, никакой реабилитации не было бы. Она бы тебя дожала, то есть — выжила бы.

— Но мне посчастливилось в молодости поработать на кафедре, на которую впоследствии занесло тебя, — сказал Денис Альбертович.

— Все к лучшему в этом лучшем из миров, — подвела итог Елена.

От автора, с любовью

Дорогие читатели, почитатели, благодетели и недоброжелатели!

Если кто не знает, то образ жизни я веду, затворнический, в социальных сетях не присутствую, ибо уныло мне там, да и времени не хватает, на звонки отвечаю только знакомым и дверь открываю им же, так что все ваши пожелания, восхищения, неодобрения и прочая, прочая, прочая, вы можете отправлять на адрес: [email protected]

Владелец этого ящика Юлиан Трианонов передаст мне все ваши письма. Он очень ответственный человек, на которого можно полностью положиться. Ответа не обещаю, но внимательно и почтительно прочту все, что вам захочется мне написать.

«A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est», как говорили древние римляне — одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.

Искренне ваш,

Андрей Шляхов, писатель.

Примечания

1

Быть или не быть (англ.)

2

Зона печени, поджелудочной железы и двенадцатиперстной кишки.

3

Гемодинамикой называется движение крови по сосудам, возникающее вследствие разности гидростатического давления в различных участках кровеносной системы.

4

Метод обезболивания, при котором обезболивающие препараты вводятся в пространство между твердый оболочкой спинного мозга и позвонками.

5

Аир — сокращенное жаргонное название анестезиолога-реаниматолога.

6

Tempora mutantur et nos mutamur in illis (лат.) — времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (дословно: «в них»).

7

Пропедевтика внутренних болезней изучает основы диагностики.

8

«Зам по аир» — жаргонное название заместителя главного врача по анестезиологии и реанимации.

9

Имеется в виду допуск к работе с наркотическими средствами и психотропными веществами, который оформляется при трудоустройстве.

10

«Начмед» — жаргонное название заместителя главного врача по медицинской части.

11

Желудочковая фибрилляция (фибрилляция желудочков) — представляет собой нескоординированные сокращения мышечных волокон желудочков сердца. При этом состоянии сердце не может перекачивать кровь.

12

ИВЛ — искусственная вентиляция легких.

13

То есть смерть пациента в присутствии бригады скорой помощи.

14

«Пускать экспрессом» на скоропомощном жаргоне означает быстрое введение препарата. Раствор новокаинамида полагается вводить очень медленно с примерной скоростью 1 миллилитр в минуту.

15

Директор регионального объединения — руководитель объединения из нескольких подстанций Московской скорой помощи, расположенных по соседству друг с другом.

16

Некроз — омертвение, повреждение клеток, приводящее к их преждевременной гибели.

17

ЦРБ — центральная районная больница.

18

Имеется в виду болезнь Паркинсона, одним из характерных симптомов которой является тремор — непроизвольные, быстрые, ритмичные колебательные движения частей тела.

19

Главный герой повести Юлия Крелина «Хирург».

20

Препарат, снижающий артериальное давление.

21

Физраствор (физиологический раствор) — 0,9 % водный раствор хлорида натрия, осмотическое давление которого равно осмотическому давлению в жидких средах и тканях организма.

22

«Антральной» называется часть желудка, расположенная вблизи от двенадцатиперстной кишки. Аденокарцинома — разновидность злокачественных опухолей.

23

Наджелудочковая тахикардия — это выраженное учащение ритма сердечных сокращений, при котором источник патологического возбуждения располагается в предсердиях, то есть выше камер сердца, называемых желудочками.

24

Так на медицинском жаргоне называется катетер, устанавливаемый в подключичную вену.

25

Молт (malt whisky) — солодовый виски, который производится только из соложеного ячменя методом двойной или реже тройной дистилляции в медных перегонных кубах.

26

Стриплойн — так называемый «премиальный» стейк из отруба спинной части «тонкий край».

27

Новокаинамид — это антиаритмическое средство, урежающие частоту сердечных сокращений. Применение его вместе с верапамилом может привести к остановке сердца.

28

«Прекурсорами» (это слово в переводе с латыни означает «предшественник») в широком смысле слова называются вещества, участвующие в реакции, приводящей к образованию целевого вещества. В узком смысле так называют вещества, участвующие в реакциях получения наркотических препаратов.

29

Обстоятельства, приведшие к травме, которая потребовала протезирования левого коленного сустава, описаны в книге «Доктор Данилов в МЧС».

30

См. «Доктор Данилов в Крыму».

31

Эхокардиография — ультразвуковое исследование сердца. При тромбоэмболии (закупорке тромбами легочной артерии или ее ветвей) затрудняется кровоток по малому кругу кровообращения, идущему от сердца к легким и обратно. Правые отделы сердечной мышцы (предсердие и желудочек) при этом работают с повышенной нагрузкой.

32

МРТ — сокращение от «магнитно-резонансная томография».

33

Аппендэктомия — операция по удалению аппендикса.

34

То есть — пятимиллилитровая. «Кубиком» или «кубом» на врачебном жаргоне называют миллилитр.

35

«Миокардитом» называют очаговое или распространенное воспаление сердечной мышцы.

36

Имеется в виду эхокардиография.

37

РУДН — Российский университет дружбы народов.

38

Кардиомонитроингом называется продолжительный контроль сердечной деятельности при помощи монитора, стационарного или переносного.

39

Аспаркам — лекарственный препарат, восполняющий дефицит калия и магния

40

Название препарата вымышленное.

41

АХЧ — сокращение от «административно-хозяйственная часть».

42

Фуросемид — мочегонный препарат.

43

Судьба помогает смелым (лат.)

44

Владимир Львович Файнберг, «Зима всегда длинней себя самой..».

45

«Авто» — жаргонное название автомобильной аварии или наезда на пешехода.

46

Интраоперационная реинфузия — это сбор и обратное вливание собственной крови пациента, потерянной во время операции.

47

«Магнезией» в медицине называют сульфат магния, который при приеме внутрь оказывает выраженный слабительный эффект. Сульфат магния представляет собой белый, растворимый в воде порошок, обладающий умеренно-горьким вкусом.

48

«Щука» — жаргонное название Театрального института (училища) имени Бориса Щукина.

49

Об этом случае рассказывается в романе «Доктор Данилов в Крыму. Возвращение» (глава восьмая, «Шерлок Хаус»).

50

Мечевидный отросток — наиболее короткая и узкая часть грудины, образующая ее нижний конец.

51

Тигацил — антибиотик группы глицилциклинов, структурно схожий с тетрациклинами.

52

ЭКО — сокращение от «экстракорпоральное оплодотворение». Так называется соединение яйцеклетки и сперматозоида «в пробирке», то есть — в лабораторных условиях, с целью получения оплодотворенных эмбрионов, которые затем переносятся в матку женщины. Метод позволяет иметь детей тем женщинам, которые не могут забеременеть естественным путем.

53

О том, как корреспондентка телевизионного канала полностью изменила смысл интервью, взятого у Данилова, можно прочесть в романе «Доктор Данилов в кожно-венерологическом диспансере».

54

Федеральное бюджетное учреждение исправительная колония № 13/21. О работе Данилова в этом учреждении можно прочесть в романе «Доктор Данилов в тюремной больнице».

55

Об этом рассказывается в романе «Доктор Данилов в дурдоме».

56

Слова Булата Окуджавы.


home | my bookshelf | | Расследование доктора Данилова |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу