Book: Ошибка доктора Данилова



Ошибка доктора Данилова

Андрей Шляхов

Ошибка доктора Данилова

Соблюдая установленные традиции, автор сообщает своим уважаемым читателям и вообще всему человечеству, что все события, о которых рассказывается в этой книге, являются продуктом его буйного неукротимого воображения, точно так же, как и имена действующих лиц, которые выдуманы от первой буквы до последней. Короче говоря, все совпадения случайны… Но мы-то с вами хорошо знаем, что ничего случайного в этом мире нет и быть не может.

«Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше… Не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Да хранит вас Бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей… Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое, Богом данное дело… Это теплее, честнее и здоровее. А жизнь, которую я пережил, — как она утомительна! Ах, как утомительна!.. Сколько ошибок, несправедливостей, сколько нелепого…»

Антон Павлович Чехов, «Иванов»

«Правда, несомненная правда, что я сделал ошибку.

И даже было, может быть, много ошибок…»

Федор Михайлович Достоевский, «Кроткая»

«Человеку свойственно ошибаться»

Луций Анней Сенека Старший

Глава первая. Здесь я командую парадом!

Нормальные люди отчитывались о докладах, прочитанных где-то на стороне, лаконично. На такой-то конференции выступил с тем-то, были вопросы, в целом восприняли хорошо — и точка! Но отчеты доцента Савельева растягивались, как минимум, на полчаса, а то и дольше. Савельев вообще был многословен, он никогда не мог ответить «да» или «нет», а выдавал целую речь — «поймите меня правильно, в данной ситуации я просто не могу принять иного решения, потому что…» И не остановится, зануда этакая, пока не перечислит все причины, по которым он не может провести практическое занятие вместо заболевшего сотрудника или написать рецензию на статью.

Доцент Сааков утверждал, что, прежде чем лечь в постель с женщиной, Савельев излагает ей преимущества полового размножения перед бесполым, затем переходит к роли эротических отношений в жизни людей, проговаривает физиологические аспекты совокупления и только после этого приступает к делу. А что? С такого дятла станется… Ну а в тех редких случаях, когда Савельеву выпадал случай рассказать о своих достижениях, пусть даже и надуманных, он сыпал словами так обильно, что в них можно было утонуть. Заодно и раздувал сделанное до невероятных размеров. Вот что, к примеру, можно выжать из регионарной анестезии[1] у пациентов с ожирением? Казалось бы, что все возможное из этой темы давно уже выжато. Ан нет — доцент Савельев десяток статей опубликовал, на трех конференциях с докладами выступил и монографию клепает… Почему его аспиранты с ординаторами так любят? Да потому что другие кафедральные эксплуататоры грузят их написанием серьезных научных статей, для которых требуется перелопатить кучу литературы, а Савельеву можно и из наспех надерганных абзацев текст составить. Он по нему пройдется — здесь добавит, там уберет, вставит какие-то обновленные данные и опубликует. Другим рецензенты научных журналов по три раза тексты статей на доработку возвращают, а Савельев всегда публикует свои опусы с первого захода, потому что человек умеет выстраивать и поддерживать отношения с нужными людьми. При желании он сможет сказку о спящей царевне в «Проблемы анестезиологии и реаниматологии» пропихнуть как интересный исторический пример длительного пребывания в коматозном состоянии. А почему бы и нет? Случай-то интересный…

Монотонный савеловский бубнеж усыплял лучше любого снотворного, но спать на кафедральном собрании было невозможно — сотрудники сидели на виду у заведующего, за длинным совещательным столом, приставленном к его рабочему столу. Каждый боролся со сном по-своему. Кто-то время от времени щипал себя за бедро, кто-то дергал за ухо, кто-то тер глаза пальцами… Данилов составлял в уме заковыристые шахматные задачи-многоходовки, особо удачные из которых предлагались вниманию Марии Владимировны, с недавних пор обнаружившей у себя талант к шахматам. Над некоторыми задачами дочь могла ломать голову несколько дней подряд, но ни одну не бросила нерешенной, причем справлялась самостоятельно, без посторонней помощи — сказывалась материнская целеустремленность, помноженная на отцовское упрямство.

Выражение даниловского лица при составлении задач становилось вдумчиво-серьезным, к тому же он время от времени кивал, если делал правильный шаг, или качал головой, если ошибался, так что со стороны создавалось впечатление внимательного слушания. Шеф даже ставил Данилова в пример: «Вот Владимиру Александровичу, в отличие от остальных, интересно, что говорят коллеги!». Ага, как бы не так! Кому может быть интересно слушать, как проходной доклад на затасканную тему выдается за научное событие эпохального масштаба? Разве что только самому Савельеву.

Сегодня пятиходовка никак не складывалась, а когда, наконец, сложилась, Данилов вдруг понял, что мат запросто ставится в три хода. Если вместо задуманной трехходовки у тебя получается пятиходовка, то это хорошо, а вот если наоборот, то это провал из серии «сделать хотел грозу, а получил козу». Обозвав себя бестолочью, Данилов вслушался в речь Савельева и с тоской подумал о том, что раньше, чем через десять минут тот отчитываться не закончит.

К шахматам после провала сегодня больше не тянуло. Тянуло домой, где дожидались своего часа замаринованные со вчерашнего вечера стейки. В середине мая Данилов с Еленой побывали в культовой «Стейкарне на Пятницкой», которую всячески превозносили в сетях и, к тому же, активно нахваливал Никита. Попробовав стриплойн, который, разумеется, был не просто стриплойном, а «настоящим стриплойном от Пекоса Билла» (знать бы еще, кто это такой), Данилов сказал, что сочность — это еще не самое главное достоинство стейка, у него, как и у любой еды, в первую очередь должен наличествовать вкус. Елена, которую ее «пиканья от Пеле» вполне устроила, посоветовала мужу готовить самые вкусные в мире стейки дома, правильным образом из правильного мяса. «У меня специальной сковородки нет, а на обычной получается гибрид шницеля с бифштексом» отшутился Данилов и получил на День медика в подарок трехкилограммовую чугунную сковороду с концептуальными выступами-ребрами. Назвался груздем — полезай в кузов. Данилов опробовал подарок в деле, понял, что это хорошо и стал регулярно готовить стейки.

Закончив перечислять вопросы, которые были заданы ему на конференции, Савельев вернулся к тому, с чего начал — к актуальности разрабатываемой темы. Доцент Паршин демонстративно зевнул, а затем скривился так, будто съел что-то кислое. Заведующий кафедрой сделал вид, будто ничего не заметил. При прежнем заведующем шеф и Паршин, работавшие в филиале кафедры, расположенном в шестнадцатой больнице на Нахимовском проспекте, были в хороших отношениях. После того, как Владислава Петровича назначили заведующим, Паршин попытался поэксплуатировать эти хорошие отношения, но сразу же получил по ушам, потому что шеф никому не позволял манипулировать собой. После того, как надежды Паршина на скорую защиту докторской и вожделенное профессорство накрылись медным тазом, убежденный лоялист превратился в стойкого оппозиционера, так и норовившего подпустить очередную шпильку шефу и тем, кого считал его любимчиками. Савельев к любимчикам не относился, он был из тех, про кого говорят: «не трогай — вонять не будет», но озлобленный Паршин таких тонкостей не понимал.

«Чтоб на тебя икота напала!», пожелал в сердцах Данилов, глядя на костистую физиономию докладчика. В даниловской классификации человеческих особей Савельев стоял на низшей ступеньке, отведенной для «угодяев» — угодливых негодяев, которые в глаза льстят, а за глаза делают пакости.

Пожелание не сбылось. Савельев без каких-либо помех закончил свой отчет, закрыл ноутбук, провел по крышке ладонью, смахивая несуществующую пыль и обвел коллег взглядом — вопросы будут? Дураков, желающих подливать масло в огонь его красноречия, разумеется, не нашлось.

— Родион Николаевич, я завтра предоставлю вам пятнадцать минут в начале своей лекции для сотрудников нашей больницы, — сказал заведующий кафедрой, делая ударение на словах «пятнадцать минут». — Дадите коллегам практические рекомендации по теме вашего доклада, хорошо?

В принципе, шеф мог бы дать эти рекомендации и сам, но он любил привлекать подчиненных к участию в собственных лекциях. Хорошо, если сотрудник работал здесь же, в семьдесят седьмой больнице — в этом случае выступление не отнимало много времени. А вот тем, кто работал в филиале, ради короткого выступления приходилось тратить на дорогу туда и обратно около двух часов.

— К огромному моему сожалению, Владислав Петрович, я завтра не смогу, — ответил Савельев, растягивая узкие губы в подобии виноватой улыбки.

— Почему? — кустистые брови заведующего кафедрой удивленно приподнялись, а затем сошлись вместе на переносице.

Подобно большинству начальников шеф не любил, когда ему перечили, ну а от Савельева он ничего подобного ожидать не мог, поскольку тот всегда безропотно-беспрекословно исполнял все распоряжения начальства.

Народ встрепенулся — собрание начало принимать интересный оборот.

— Дело в том, Владислав Петрович, что профессор Ямрушков, у которого я когда-то учился, обратился ко мне с предложением, принять участие в работе судебной экспертной комиссии…

— Экспертной комиссии? — недоуменно переспросил шеф.

— Да, экспертной комиссии, под руководством Валентина Семеновича, — с достоинством ответил Савельев. — Его, как нештатного судебно-медицинского эксперта и одного из лучших специалистов в стране, вдобавок еще и автора руководства…

— Я прекрасно знаю, кто такой Ямрушков! — раздраженно перебил шеф. — Что за комиссия?

В голове у Данилова промелькнули две мысли — радостная и удивленная. Он порадовался тому, скучное собрание хоть как-то оживилось, и удивился тому, что такого непроходимого дурака, как Савельев, пригласили в судебные эксперты. Он же только языком трепать мастер, а попроси его пациента к «вентилятору»[2] подключить, так ведь не справится. Практические занятия со студентами и ординаторами проводит в кабинете, без выхода в реанимационный зал или операционную. Бумажный врач, одним словом. На словах тебе что угодно объяснит, но показать не покажет.

— Шестого апреля текущего года в больнице имени Филомафитского, — начал Савельев, — это бывшая сто восьмая больница, которая на Лобненской улице…

— Это мы знаем! — шеф и демонстративно посмотрел на висевшие на стене часы. — Давайте конкретику. Что там произошло?

Вопрос был риторическим. О том, что случилось в бывшей сто восьмой больнице, в той или иной степени, знали все собравшиеся. Информация поступала как из кулуаров, так и из средств массовой информации, для которых любое «дело врачей» было лакомым куском, который можно пережевывать бесконечно. Но шеф любил порядок. Затронул тему — доложи.

— На восьмой день после операции протезирования аортального клапана умер, не приходя в сознание, восемнадцатилетний пациент кардиохирургического отделения, — продолжал Савельев. — На вскрытии выяснилось, что причиной смерти стал инфаркт мозга, вызванный воздушной эмболией[3] мозговых артерий. По жалобе родителей умершего было открыто уголовное дело…

— Хирурги обвиняют анестезиолога, а он — хирургов! — вставил Сааков. — Вечная песня!

— Оперировал профессор Раевский, тот самый, который…

— Который великий и ужасный, — с ехидцей перебил шеф. — А как фамилия анестезиолога? Кажется Сапегин…

— Сапрошин его фамилия, Владислав Петрович, зовут Юрием, а отчество я запамятовал.

О профессоре Раевском Данилов был наслышан. Чаще всего, говорили о нем с придыханием — золотые руки, великий диагност, ученик самого Кунчулия… С таким мамонтом тягаться сложно. Расклад был явно не в пользу анестезиолога Сапрошина. Особенно с учетом того, что хирургов двое, а то и трое (такие операции без ассистентов не делаются), а анестезиолог один. Медсестер в расчет можно не брать, их дело — сторона. Противоборство идет между врачами.

— Дело сложное, — продолжал Савельев, убедившись, что у шефа пока нет вопросов. — Следствие установило вину Сапрошина, но на суде возникли… хм… проблемы, связанные с тем, что Сапрошин свою вину категорически не признает. Для полной ясности суд был вынужден назначить повторную экспертизу, комиссионную, в проведении которой мне предстоит участвовать. Признаться честно, я совершенно не горю желанием, но и не могу отказать Валентину Семеновичу, которого я искренне и глубоко уважаю и как человека, и как специалиста с большой буквы…

У заведующего кафедрой начал подергиваться левый глаз, что служило признаком сильного раздражения. Савельев не обратил внимания на этот тревожный симптом, а, возможно, что он просто не заметил его, поскольку сидел по правую руку от шефа.

— Завтра на одиннадцать часов у меня назначена встреча с судьей для согласования вопросов, касающихся моего участия в работе комиссии, и потому, при всем моем желании, я не смогу присутствовать на вашей лекции, Владислав Петрович. К огромному моему сожалению…

— Очень хорошо! — сказал шеф, нахмурившись пуще прежнего. — Мой коллега привлекает моего сотрудника к участию в судебном процессе, а я узнаю об этом случайно! Я считаю, что Ямрушкову следовало переговорить со мной, прежде чем приглашать моего сотрудника в свою комиссию. В конце концов, мы с ним в одном университете работаем, надо же проявлять тактичность… И вообще, зачем ему понадобились именно вы?

Вопрос прозвучал как откровенное оскорбление — ну какой из тебя эксперт? Данилов подумал о том, что профессору Ямрушкову явно нужен не профессионал, а конформист, условный Васин, который на все согласен. По этой части Савельеву не было равных. Если шеф скажет, что солнце восходит на севере, а садится на юге, Савельев не просто с этим согласится, но и придумает подходящее объяснение абсурдному утверждению.

— Дело, как я уже говорил, сложное, Владислав Петрович, — в голосе Савельева проявились елейно-заискивающие нотки. — Вопрос неоднозначный, потому и потребовалась повторная комиссионная экспертиза. Валентин Семеновичнабирает в комиссию тех, кому он полностью доверяет. Вы же знаете, как Валентину Семеновичу дорога его кристально чистая репутация…

— Репутация всем дорога! — хмыкнул шеф. — Мне тоже, к вашему сведению. И меня совершенно не радует, когда ко мне относятся пренебрежительно, словно к пустому месту. На всякий случай, а то вдруг кто забыл, напоминаю, что я пока что являюсь заведующим кафедрой анестезиологии и реаниматологии, на которой все вы имеете счастье работать! Поэтому извольте согласовывать со мной все ваши рабочие планы, в том числе и участие в сторонних комиссиях. Надеюсь на понимание.

Там, где умный сочтет нужным промолчать, дурак обязательно выскажется, на то он и дурак. Савельев решил оправдаться.

— Мне было неловко беспокоить вас по таким пустякам, Владислав Петрович, — заюлил он. — Вопрос-то незначительный, совершенно не заслуживающий вашего внимания. Я же имею представление о том, как вы заняты…

— Незначительный?! — нехорошо прищурился шеф. — Позвольте мне самому решать, что заслуживает моего внимания, а что нет! Из-за этой вашей комиссии срывается учебный процесс на моей кафедре! — слова «вашей» и «моей» шеф произнес с нажимом. — Вы не можете завтра быть на очень важной лекции, которую я читаю для врачей, — шеф поднял вверх указательный палец и потряс им, подчеркивая важность события, — потому что у вас встреча со следователем…

— С судьей, — поправил Савельев.

— Да хоть с прокурором! — рявкнул шеф, никогда еще не повышавший голоса, во всяком случае — при кафедральных сотрудниках. — Вы недавно попросили меня дать вам возможность закончить докторскую и дописать монографию. Было такое?

Савельев молча кивнул. Лицо его побледнело, а уши, напротив, густо покраснели.

— Я не хочу сейчас заострять внимание на том, чего мне стоило перераспределение вашей нагрузки среди других сотрудников, — заведующий кафедрой медленно обвел взглядом всех присутствующих. — Скажу только, что недовольства было много. Но я пошел вам навстречу, Родион Николаевич, потому что хорошо помню, как сам выкраивал время для написания моих диссертаций. И что же получается? С одной стороны вы просите снять с вас часть нагрузки, а с другой — берете дополнительную нагрузку на стороне. Где логика?

Савельев ничего не ответил.

— Где логика, я вас спрашиваю? — повторил шеф. — Или вам судебная медицина стала ближе нашей специальности? Так переходите на кафедру к Ямрушкову, я вас задерживать не стану!



Последняя фраза прозвучала угрожающе. Лицо Савельева побледнело еще сильнее, а уши покраснели так, что от них впору было прикуривать.

— Владислав Петрович, я вам безмерно благодарен за все, что вы для меня сделали, но я не мог отказать Валентину Семеновичу, одному из моих учителей, — Савельев тяжело вздохнул и развел руками. — Я понял, что поступил неправильно и прошу у вас прощения за свою ошибку. Вы совершенно верно сказали — я должен был сразу же поставить вас в известность и в следующий раз я так и сделаю, обещаю.

— Нет, — покачал головой шеф, — вы ничего не поняли, Родион Николаевич. Вы ставите меня, заведующего кафедрой, перед фактом и говорите, что исправить ничего нельзя. Так нельзя, во всяком случае — со мной. Это первое. Второе — вы должны были не ставить меня в известность, а спросить, считаю ли я возможным ваше участие в работе комиссии и не повредит ли это нашим кафедральным делам. Вы дважды проявили неуважение — и когда приняли предложение без моего ведома, и сейчас, когда пытаетесь настоять на своем. Выходит, что Валентина Семеновича вы уважаете настолько, что не можете ему отказать, а меня, соответственно, не уважаете, поскольку отказываетесь выполнять мои распоряжения, касающиеся ваших прямых обязанностей. Я прав или не прав?

— Вы правы, Владислав Петрович, а я кругом неправ! — с готовностью подтвердил Савельев. — Поверьте, что я бы с радостью все исправил, будь у меня такая возможность…

— В общем так, Родион Николаевич! — шеф негромко, но резко хлопнул по столу ладонью. — Та нагрузка, которую я с вас снял по вашей просьбе, возвращается к вам в полном объеме. Это первое. Если вас завтра не будет на лекции, вы получите выговор. Это второе. Я говорю при всех, а вы знаете, что я слов на ветер не бросаю. И третье — я не склонен работать с теми, кто меня не уважает! Здесь я командую парадом, а не вы! Вы меня хорошо поняли или мне повторить?

— Понял, Владислав Петрович, как не понять… — залепетал Савельев. — Я постараюсь все уладить… Перенесу встречу на другое время…

Доцент Сааков, встретившись взглядом с Даниловым, подмигнул ему и выпятил нижнюю губу — эк как корежит нашего Савелия! Данилов подмигнул в ответ — так, мол, ему и надо, нехорошему человеку. К Савельеву на кафедре относились плохо. Одни недолюбливали, другие ненавидели.

— Нет, вы меня не совсем поняли, Родион Николаевич, — теперь голос шефа звучал мягко, чуть ли не ласково, но эта ласковость была такой, что Савельев вздрогнул. — При вашей загруженности вы вряд ли сможете выкроить время для работы на стороне. Я не могу диктовать вам свою волю и навязывать свои решения. Скажу лишь одно — если вы намерены продолжать работу на нашей кафедре, то вам придется отказаться от предложения Валентина Семеновича. Мне доводилось выступать в качестве судебного эксперта, и я хорошо представляю, сколько времени отнимает эта деятельность. Это только на первый взгляд кажется, что все быстро и просто, а на самом деле… — шеф махнул рукой, давая понять, что все не быстро и не просто. — А я вам впредь навстречу не пойду и нагружать коллег вашими делами не стану, имейте это, пожалуйста, в виду!

Профессор Ряжская, которой перепало что-то из снятой с Савельева нагрузки, демонстративно закатила глаза и потеребила воротник халата — ах, какое облегчение!

— И будете совершенно правы, Владислав Петрович, потому что я это заслужил! — подхватил Савельев, оправдывая пословицу «бесстыжему плюй в глаза, а он говорит: божья роса». — Да я и не рискну впредь беспокоить вас своими просьбами… Но как мне поступить в сложившейся ситуации? Валентин Семенович хотел, чтобы среди членов комиссии непременно был сотрудник нашей кафедры, репутация которой…

«Он еще глупее, чем я думал, — констатировал Данилов. — Сейчас шеф скажет, что Ряжская или Сааков вполне могут выступить в качестве эксперта, на доценте Савельеве белый свет клином не сошелся».

Данилов почти угадал и ошибся только в объекте.

— На вас, Родион Николаевич, белый свет клином не сошелся, — сказал заведующий кафедрой. — Если Валентину Семеновичу непременно хочется иметь в комиссии сотрудника нашей кафедры, то мы не станем его огорчать. Вас может заменить…

Заведующий кафедрой сделал паузу, выбирая подходящую кандидатуру.

«Шеф выберет Саакова, — подумал Данилов. — Он спокойный и вменяемый, хоть и юморист. Ряжская сразу же начнет рвать на себе халат и вопить о том, что ей снова придется за кого-то отдуваться, что у нее гастрит, холецистит, гипертония и вообще весь справочник внутренних болезней…».

— Вас может заменить Владимир Александрович! — шеф посмотрел на Данилова взглядом, дававшим понять, что возражения будут отвергнуты. — Практического опыта у него побольше, чем у вас, да и вообще…

Развивать тему «и вообще» заведующий кафедрой на стал. Сааков, с недавних пор прозвавший Данилова «Шерлоком», изобразил, будто он в задумчивости курит трубку. Понимать эту пантомиму следовало так — ну кому же еще экспертничать, если не тебе?

Заведующий кафедрой выжидательно смотрел на Данилова, который хотел сказать, что он совершенно не годится на роль эксперта, но вместо этого согласно кивнул. Наедине с шефом Данилов непременно бы отказался, сославшись на занятость, работу над диссертацией и особенности своего ершистого характера, совершенно непригодного для работы в комиссиях. В крайнем случае можно было бы напомнить шефу, что он совсем недавно откликался на его личную просьбу, так что сейчас очередь кого-то другого. Но на людях всего этого не скажешь, а шеф ждет ответа прямо сейчас. Опять же, если после отказа шеф переключится на другого сотрудника, то тот, следуя примеру Данилова, тоже откажется, а за вторым откажется третий и собрание закончится феерическим хапараем в стиле «кто тут крайний?». Лучше согласиться, раз уж выпала такая планида. Опять же — любопытно. Куда только не закидывала судьба-ехидна доктора Данилова, но вот в шкуре судебного эксперта он еще ни разу не оказывался. Но пока еще рано «раскатывать губы». Что с того, что шеф предложил, а Данилов согласился? В первую очередь с заменой должен согласиться профессор Ямрушков, который приглашал в комиссию не Данилова, а Савельева. Данилов с Ямрушковым знаком не был, просто знал понаслышке, что на кафедре судебной медицины есть такой профессор, довольно известный.

— Я вам после собрания дам всю информацию, Владимир Александрович, — затараторил Савельев, явно обрадовавшийся тому, что дело закончилось малой кровью. — Нет, не будем откладывать! Зачем? Я вам прямо сейчас все на почту и отправлю…

Он раскрыл ноутбук и проворно застучал пальцами по клавишам.

«А ты поумнел, Вольдемар!», не то похвалил, не то поддел внутренний голос.

«Скорее постарел», с легким налетом грусти подумал Данилов.

Цифра прожитых лет не то, чтобы тяготила или пугала, а просто удивляла — когда это я успел столько прожить? Казалось бы, еще вчера было двадцать, а теперь уже до полтинника рукой подать.

Глава вторая. В начале славных дел

Кафедра судебной медицины располагалась в угловом двухэтажном здании из красного кирпича, построенном в конце позапрошлого века. Внутренняя отделка гармонировала с внешним обликом — лепнина на потолке, деревянные перила, притворяющиеся медными латунные таблички у массивных дверей, стилизованные под старину дверные ручки… Не хватало только ковровой дорожки в коридоре. Ну и сидящего у входа охранника следовало в ливрею одеть, чтобы не выпадал из антуража.

Профессор Ямрушков занимал лучший кабинет — угловой на втором этаже. Единственным старинным аксессуаром здесь было пресс-папье на профессорском столе, при близком рассмотрении оказавшееся замаскированной пепельницей. Все прочее укладывалось в рамки современного начальственно-профессорского стиля — массивная деревянная мебель, кресло размером с трон, шеренги дипломов на стенах… За спиной у хозяина кабинета висела большая цветная фотография, на которой президент вручал Ямрушкову какую-то награду.

Перед знакомством Данилов навел кое-какие справки. Общее мнение о Ямрушкове сводилось к тому, что с ним лучше дружить. На кафедре Ямрушков играл роль кардинала Ришелье, реального правителя при номинальном — заведующем кафедрой профессоре Шапарове, получившем эту должность по наследству от своего отца, одного из светил отечественной патологоанатомии, ученика самого Абрикосова.[4] Как это часто бывает, матушка-природа отдохнула на сыне гения, причем отдохнула конкретно, не дав ему ни острого ума, ни твердого характера, ни умения разбираться в людях и ладить с нимим. Шапаров держался в заведующих только благодаря тому, что Ямрушков предпочитал править из тени, так ему было удобнее. Шапарову так тоже было удобнее. Он мог спокойно предаваться своему хобби — коллекционированию картин русских пейзажистов XIX века — и знать при этом, что дела на вверенной ему кафедре идут надлежащим образом.

Ямрушков явно косплеил Чехова — зачесанные назад волосы, небольшая бородка, очки в тонкой оправе, похожие на пенсне, старомодная бабочка вместо обычного галстука… Только вот комплекция у него была совершенно не чеховской, да и лицо раза в два шире, чем у Антона Павловича, отчего бородка и невесомые очки смотрелись на нем как чужеродные элементы. «С такой комплекцией лучше под Крылова косить», подумал Данилов, разглядывая бабочку, которая особенно его умилила. Впрочем, с Крыловым тоже возникли бы несостыковки — для точного попадания в образ великого баснописца, Ямрушкову нужно было бы прибавить в весе как минимум два пуда.

Профессор встретил Данилова приветливо-дружелюбно, но шпильку в адрес шефа все-же подпустил.

— Ямрушков предполагает, а Замятин располагает, — сказал он, сопроводив эти слова ироничной улыбкой. — Знаете восточную пословицу: «Я — халиф, владыка этих мест, и лишь в Багдаде другой такой есть»?

— Если вас не устраивает моя кандидатура, то скажите сразу, так будет проще, — ответил Данилов, усаживаясь на предложенный ему стул, но пословицу запомнил, понравилась; надо Елене передать, она как раз про ее непосредственного начальника, главного врача московской «скорой».

— Я уверен, что Владислав Петрович остановил свой выбор на достойном человеке, — церемонно ответил Ямрушков. — О репутации кафедры он заботится так же бережно, как и о своей…

Не стоило и сомневаться в том, что Савельев передал Ямрушкову разговор с шефом во всех подробностях.

— У меня лично нет никаких оснований для того, чтобы настаивать на кандидатуре Родиона Николаевича, — желая подчеркнуть искренность сказанного, Ямрушков положил правую ладонь на грудь. — Я, собственно, обратился к нему только потому, что расценивал наше давнее знакомство как… хм… как залог того, что он мне не откажет. Знаете, как трудно набирается народ в комиссии? Никто не горит желанием тратить время впустую. Разумеется, это оплачивается, но овчинка явно не стоит выделки. Про гражданский долг в наше время лучше вообще не вспоминать, это ни на кого не действует. К тому же, заключение экспертов приводит к принятию определенного судебного решения, а кому охота ссориться с коллегами? Вот и приходится упрашивать, обещать какие-то плюшки, манипулировать хорошими отношениями… А что прикажете делать? Третьего члена нашей комиссии, профессора Мароцкевича из Бакулевки, я уговаривал неделю. Да какое там уговаривал! Умолял! Случай такой, что без авторитетного специалиста в области сердечно-сосудистой хирургии обойтись нельзя, а Мароцкевич работает на кафедре у Кунчулия и считается его преемником…

«А Раевский, который оперировал умершего пациента — один из учеников Кунчулия, — мысленно отметил Данилов и тут же одернул себя: — Не ищи шерсть в курином яйце, Вова! Все мало-мальски известные сосудистые хирурги в нашей стране в той или иной степени являются учениками Левана Кунчулия, основоположника и корифея».

— Он согласился только ради того, чтобы я от него отстал, — Ямрушков закатил глаза и покачал головой, словно сетуя на людскую несознательность. — Так и сказал: проще один раз уступить тебе, чем каждый день отказывать. А вы как настроены, Владимир Александрович? По глазам вижу, что желанием не горите, но надеюсь, что долго уговаривать вас не придется, у нас сроки.

— Уговаривать меня не нужно, — ответил Данилов, — только сразу хочу уточнить, что я не столько анестезиолог, сколько реаниматолог. Начинал на «скорой», потом много где работал, но анестезиология никогда не была моим «коньком»…

— Вот и хорошо! — оживился Ямрушков. — Значит у вас нет той корпоративной предубежденности против хирургов, которая формируется у всех анестезиологов на первом же году работы. Наш мир стоит на противоречиях между взаимосвязанными противоположностями — между мужчинами и женщинами, между молодежью и стариками, между хирургами и анестезиологами… И никуда от этого не деться. Но эксперт должен быть выше всего этого. Вы с аппаратурой знакомы? «Вентилятор» от «насоса»[5] отличаете? Конструктивные особенности знаете?

Данилов кивнул и сдержанно улыбнулся, давая понять, что оценил шутку. Впрочем, у человека, знакомого с доцентом Савельевым, такие вопросы могли возникнуть и всерьез.

— Вот и хорошо! — повторил Ямрушков. — Я вам честно скажу, Владимир Александрович, что эксперт не обязательно должен быть семи пядей во лбу и обладать всеми мыслимыми и немыслимыми регалиями. Нужен сведущий опытный человек, дотошный и объективный. У вас с этими качествами все в порядке?

— Надеюсь, что да, — скромно ответил Данилов, которого жена часто называла «всезнайкой» и «занудой».

— С фигурантами дела вы лично не знакомы? Это профессор Раевский, его ассистенты доцент Синявин и врач кардиохирургического отделения Шихранов, а также анестезиолог Сапрошин.

— Нет, ни с кем не знаком. О Раевском, правда, слышал.

— Да кто же о нем не слышал! — всплеснул пухлыми руками Ямрушков. — Светило! Знаменитость! Второй Кунчулия! И умен, как никто. В свое время все удивлялись тому, что он по собственному желанию ушел в сто восьмую больницу, руководить крошечным филиалом кафедры, несмотря на то что мог остаться в Бакулевке. Но Раевский рассудил правильно. Известно же, что лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе. В Бакулевке он был бы одним из многих, между нами говоря — далеко не первым среди равных, а в сто восьмой он — царь и бог! Не место красит человека, а правильный выбор места!

Произнеся последнюю фразу, Ямрушков обвел взглядом стены своего кабинета и хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. Намек был более, чем ясным — не смотрите, уважаемый, что я здесь только профессор, зрите в корень, я тоже царь и первый после Бога!

— Вы со мной согласны, Владимир Александрович?

Данилов снова кивнул, хотя на самом деле он считал более правильным канонический вариант пословицы, согласно которому человек красит место.

— В принципе-то дело простое… — Ямрушков дважды прикоснулся кончиками пальцев правой руки к губам. — Молчу! Молчу! Сначала нужно чтобы вашу кандидатуру утвердила Лариса Вениаминовна, которая рассматривает дело в суде, а затем мы соберемся втроем, сядем рядком, да поговорим ладком, то есть все изучим и обсудим. Никаких подвигов от вас не потребуется. Просто изучите материалы и сообщите свое мнение. Вопросов немного, дело не такое уж и пухлое, так что смею надеяться на то, что мы ограничимся двумя заседаниями. На первом вы получите материалы, а на втором мы выработаем заключение. Собираться станем после работы, чтобы не огорчать нашего уважаемого Владислава Петровича…

«Сильно, однако, тебя задело, — констатировал Данилов. — За пять минут — уже вторая шпилька в адрес шефа. И явно с расчетом на то, что я ему обе шпильки передам… Перебьешься, я тебе не почтальон».

К своему шефу Данилов относился без восторгов и пиетета, но с уважением. Нормальный, в целом, начальник, попадались и хуже, гораздо хуже.

— Да и у меня, признаюсь, дел выше крыши, так что спокойно поговорить можно только после шести часов вечера, — продолжал Ямрушков. — Надеюсь, что у вас после работы нет каких-либо неотложных дел?

— Абсолютно никаких, — заверил Данилов.

— Тогда я, как председатель экспертной комиссии, должен официально спросить согласны ли вы принять участие в ее работе? — Ямрушковиспытующе прищурился. — Только учтите, что коней на переправе не меняют. Если уж согласились, то согласились и работаете. Возможно, вам придется выступить на судебном заседании. Обычно это делаю я, но разные бывают ситуации. Тут уж, как говорится, все дела пускаются побоку, потому что из-за вашей занятости никто заседание переносить не станет. Возможно, у суда возникнут новые вопросы и дело затянется. Но тут уж, как говорится — коль взялся за гуж, не говори, что не дюж…



Данилов кивком подтвердил свою готовность сражаться до победного конца.

— И вот еще что, Владимир Александрович… — голос Ямрушкова заметно построжал. — В нашем с вами случае вопрос звучит так: «Кто виноват?». Ваше мнение кого-то оправдывает, а кого-то обвиняет, нейтралитет в данном случае соблюсти невозможно. Имейте, пожалуйста, это в виду, чтобы потом я не выслушивал рефлексий на тему: «ну как же я могу обвинить коллегу?». Можете! И должны, если уж взялись разбираться в ситуации! Или вообще не беритесь. Могу дать совет — относитесь к делу как к логической задаче, абстрагируясь от конкретных личностей. Так проще.

Данилов подумал, что вряд ли уместно решать судьбу человека, абстрагируясь от его личности, но с Ямрушковым своими сомнениями делиться не стал.

— Я все понимаю, Валентин Семенович, и готов участвовать, — сказал он.

— Вот и хорошо! — видимо, это выражение явно было у Ямрушкова одним из любимых. — Полдела сделано, осталось произвести хорошее впечатление на Ларису Вениаминовну. Но я уверен, что у вас это получится!

— Вообще-то я не мастер производить впечатление, — признался Данилов. — Да и зачем? Я же не свататься собираюсь.

— К словам станете придираться, когда будете читать материалы! — хохотнул собеседник. — Хорошо, скажу иначе — станете придираться, если Лариса Вениаминовнасочтет вашу кандидатуру подходящей. Приготовьтесь к тому, что она станет интересоваться вашей биографией, начиная с детского сада. Это я, варящийся в одном котле с вами, ради экономии времени заранее собрал о вас сведения и потому лишних вопросов не задавал. А Лариса Вениаминовна начнет с чистого листа. Кстати говоря, она считает себя знатоком психологии, так что не удивляйтесь, если некоторые вопросы покажутся вам странными…

Судья Тимирязевского районного суда Лариса Вениаминовна Подолячко старалась выглядеть лет на двадцать моложе своих законных, что было хорошо, поскольку возрасту поддаваться не следует, но при этом сильно перегибала палку, что было не очень хорошо, потому что все хорошо в меру. В первый момент Данилов подумал, что застал за столом в кабинете судьи какую-нибудь стажершу или курьершу, уж больно эта платиновая розовощекая куколка не соответствовала облику судьи. Но куколка властным хозяйским жестом пригласила его войти, а вблизи оказалось, что ей не меньше сорока пяти лет (это Данилов определил по рукам и сети морщин вокруг глаз).

Первый вопрос слегка озадачил Данилова.

— Семья у вас есть? — спросила Лариса Вениаминовна, пристально глядя прямо в глаза Данилову.

Ее низкий хрипловатый голос заядлой курильщицы совершенно не сочетался с кукольным обликом, впрочем, как и холодный испытующий взгляд.

— Есть, — кивнул Данилов. — Жена, взрослый сын, дочь-школьница.

— Это хорошо, — одобрила Лариса Вениаминовна. — Наличие семьи — показатель серьезности человека. А эксперт, от заключения которого зависит судьба человека, должен быть серьезным.

Кукольный облик дамы среднего возраста нельзя расценивать как признак недалекости. Мало ли, как человек видит себя? У каждого из нас есть свои представления о прекрасном. А вот склонность к изречению прописных истин признаком ума никогда не считалась, и совершенно справедливо не считалась. Хотя, может это у нее стиль такой — сначала косит под недалекую дуру, а потом как схватит собеседника за жабры… Впрочем, зачем ей притворяться? Она же не следователь, а судья, ей за жабры хватать незачем.

Далее Лариса Вениаминовна поинтересовалась только анкетными данными Данилова, его стажем и продолжительностью работы на кафедре, а затем начала интересоваться знакомствами с причастными к рассматриваемому делу и с администрацией больницы имени Филомафитского. Смотрела она при этом так холодно, что Данилов чувствовал себя партизаном, попавшим на допрос в гестапо.

— Медицинский мир тесен, — сказал Данилов как бы между прочим. — Можно сказать, что мне повезло с отсутствием знакомых в больнице.

— Факт личного знакомства, в отличие от родства, препятствием не является, — ответила судья. — Но может служить основанием для обвинения в необъективности. Адвокаты хватаются за любую соломинку.


Закончив со знакомствами, Лариса Вениаминовна перешла к психологии.

— Скажите, а как вы относитесь к тому, что врачей привлекают к суду за их профессиональные ошибки? — спросила она. — Все люди ошибаются, но ведь не всех судят?

— Ошибка ошибке рознь и цены у ошибок разные, — ответил Данилов. — Водителя автобуса или, скажем, строителя, тоже могут судить, если в результате их ошибок кто-то погиб или получил увечье.

— Водители — дело другое, — возразила собеседница. — Их ошибки являются следствием нарушения правил дорожного движения и должностных инструкций. А у врачей работа сложная и в ней всегда присутствует элемент риска. Вот у вас лично умирали пациенты?

— Было дело.

Почему-то из всех смертей Данилов первой вспомнил Ольгу, врача-травматолога из Склифа, с которой он когда-то очень близко дружил. Воспоминание оказалось настолько болезненным, что отразилось на лице.

— Я просто интересуюсь, — поспешно сказала Лариса Вениаминовна. — Человек, переживший несчастье, лучше понимает другого человека, оказавшегося в таком же положении. Я назначила повторную комиссионную экспертизу не ради развлечения, а для того, чтобы разобраться и понять, по чьей вине умер пациент. Все указывает на анестезиолога, но он категорически не признает свою вину. Подобную упертость обычно можно наблюдать у отъявленных рецидивистов и криминальных авторитетов, которые никогда ни в чем не признаются, пока их не припрут к стенке. Но подобное поведение врача, человека без криминального прошлого, меня, честно говоря, удивляет. Впрочем, забудьте то, что я сейчас сказала, потому что я не должна была делиться с вами своими соображениями! Сама не знаю, что на меня нашло.

«Находит на юных восторженных дев, а не на опытных чиновниц, да к тому же и судей, — подумал Данилов. — Темнишь, подруга, комедию ломаешь! Стремишься произвести впечатление человека в поисках истины… Зачем? Для того, чтобы я написал об этом в своем бложике?».

Дальше было скучно. Лариса Вениаминовна быстро заполнила постановление о признании Данилова экспертом, разъяснила ему права и обязанности, а затем торжественным голосом зачитала триста седьмую статью Уголовного кодекса, согласно которой за заведомо ложное заключение Данилову грозили разные кары, начиная со штрафа и заканчивая двумя годами исправительных работ. Финальным аккордом стало заключение договора о возмездном оказании услуг с Тимирязевским районным судом.

В общей сложности Данилов провел в суде три с половиной часа и невероятно устал от всего этого бюрократического занудства. Но занудство совершалось в рабочее время, к тому же шеф отпустил Данилова на весь день, так что роптать не было повода.

Выйдя из здания суда, Данилов позвонил Ямрушкову и сообщил, что он «выдержал экзамен». Профессор откликнулся своим обычным «вот и хорошо!» и назначил первое заседание экспертной комиссии на завтрашний день.

«Девятнадцатого августа в девятнадцать часов», машинально отметил в уме Данилов, никогда не увлекавшийся магией чисел.

Часы показывали половину четвертого. Домой в такую рань не тянуло, да и день выдался приятный, не слишком жаркий, так что Данилов решил прогуляться по ВДНХ, благо находился неподалеку от этого благословенного и памятного ему места. Когда-то давно, целую вечность назад, у фонтана «Золотой колос», не работавшего в ту пору, Данилов впервые поцеловал любимую девушку, которая впоследствии вышла замуж за другого мужчину, но жизнь эту ошибку исправила, столкнув влюбленных лбами на шестьдесят второй подстанции скорой помощи…

«Золотой колос», обрамленный маленькой радугой, сиял под солнцем так, что на него нельзя было смотреть. Патлатый юноша, похожий на молодого Джона Леннона, рассказывал группе слушателей историю фонтана. Прислушавшись, Данилов узнал, что нынешний железобетонный фонтан представляет собой обновленную версию первозданного, медного, построенного к открытию выставки и демонтированного в 1949 году. «Совсем как у нас с Еленой, — подумал Данилов. — Было — закончилось — возродилось…».

Откуда-то сбоку доносился дразнящий аромат жареного на углях мяса, но Данилов был москвичом, а у москвичей посещение Выставки неразрывно связано с пончиками, которыми их в детстве угощали здесь родители или дедушки с бабушками. Разумеется, Данилов не мог нарушить эту славную традицию. Решительно проигнорировав соблазнительные мясные запахи, он направился за пончиками, а для того чтобы впечатление было исчерпывающе полным, подкрепился по дороге эскимошкой (несмотря ни на что, москвичи знают, верят и помнят, что самое вкусное мороженое в стране продается на ВДНХ).

Пончики оказались теми самыми, со вкусом детства и волшебной способностью исчезать в мгновение ока. Данилов купил большой пакет, чтобы порадовать не только себя, но и домашних, но по дороге к метро незаметно для себя самого слопал все подчистую, до последнего пончика, пытавшегося спрятаться от его безжалостной руки в углу пакета. Добрая мысля о том, что надо было брать больше, причем в двух пакетах, пришла слишком поздно. Возвращаться не хотелось, да и вообще Данилов не любил возвращаться, и потому он поспешил успокоить себя тем, что Елена, вечно сидящая на похудательных диетах, все равно не стала бы есть пончики, а Мария Владимировна больше обрадуется тортику, вроде «Птичьего молока» или «Праги»…

За ужином Данилов сообщил жене и дочери новость.

— Вау, как интересно! — восхитилась дочь. — А с тобой на суд сходить можно? Я тихонечко в уголке посижу…

— Посторонним там делать нечего, — строгим тоном ответил Данилов, — да и я не уверен, что стану выступать на суде. Пока что речь идет о даче заключения, в письменной форме.

— А почему тебе не дали охрану? — Мария Владимировна озадаченно нахмурилась. — Или тебя охраняют незаметно?

— Экспертам конвой не положен, только подсудимым, — отшутился Данилов.

— Ну как же не положен? — растерялась дочь. — А вдруг мафия захочет похитить нас с мамой, чтобы вынудить тебя дать неверное заключение?

— Мария, что за каша у тебя в голове?! — возмутилась Елена. — Какая мафия?! Папа будет оценивать случай в больнице, чтобы установить, кто из врачей совершил ошибку…

— А медицинская мафия — самая страшная! — парировала дочь. — И не спорь, пожалуйста! Ты сама об этом говорила!

— Яблочко от яблони… — проворчала себе под нос Елена, но развивать тему сходства дочери с отцом не стала.

— Живи спокойно, — сказал дочери Данилов. — Никто тебя не похитит, ну разве что только какой-нибудь влюбленный юноша…

— …посадит на белого коня и увезет во дворец! — подхватила дочь. — Романтика-фигантика! Папа, извини, конечно, но ты ужасно старомодный, совсем как музейный экспонат!

— Ты что, Маша?! — упрекнула Елена. — Во-первых, сравнивать родителей с музейными экспонатами невежливо. А, во-вторых, твой папа юн душой и сердцем молод. Это он тебе советует жить спокойно, а самого так и тянет на приключения, как мальчишку!

— Сравнивать взрослого мужчину, тем более — доцента, с мальчишкой невежливо! — заметила Мария Владимировна, в точности копируя назидательный тон матери.

— Яблочко от яблони, — сказал Данилов, переводя взгляд с дочери на жену.

Глава третья. Absente aegroto

Заседание экспертной комиссии проходило в непринужденной обстановке и больше напоминало общение старых приятелей, нежели деловую встречу. Расположились в креслах за низким круглым столом. «Ну совсем как рыцари короля Артура», подумал Данилов. Ямрушков собственноручно приготовил кофе в кофеварке, выставил в центр стола вазочку со сладостями и гостеприимно распахнул дверцу одного из книжных шкафов, явив взорам гостей мини-бар, к которому за все время никто так и не подошел. Но, как говорится — была бы честь предложена.

Профессор Мароцкевич из Бакулевки оказался довольно приятным в общении человеком. Узнав о том, что Данилов начинал на «скорой», вспомнил, как в студенчестве подрабатывал фельдшером на семнадцатой подстанции и сразу же начал искать общих знакомых, которых набралось около десятка. А Ямрушков в тему поведал о том, как в ординатуре ему дважды приходилось «бодаться» со «скориками», привозившими в морг живых людей. Данилов и Мароцкевич при этом понимающе переглянулись — да, попадались на «скорой» деятели, брезговавшие осматривать бомжей и подобных им личностей, лежащих бездыханными на улице. Пнут разок и если лежащий не пошевелится и не издаст каких-либо звуков, то везут в морг. Хорошо, если в салоне «пассажир» как-то обозначит свою принадлежность к миру живых. В этом случае его доставят в больницу. Но если он будет вести себя тихо, то так и доедет до морга, а вот там начнутся проблемы…

В самом начале работы Данилова на «скорой» произошел совершенно дикий случай, показывавший, насколько деградировала служба скорой помощи в лихие девяностые годы, когда на шестой части земли царил тотальный бардак. Бригада четвертой подстанции (причем — врачебная, а не фельдшерская!) привезла во второй судебно-медицинский морг, находящийся в переулке Хользунова, взятого с улицы бомжа. Вышло так, что на входе образовалась очередь из машин скорой помощи. Такое нередко случается в вечерние пиковые часы, особенно если прием трупов ведет не слишком расторопный санитар. Терять время в очереди бригаде не хотелось. Они перегрузили труп на каталку, сунули ему под руку сопроводительный лист, подкатили каталку поближе к входным дверям и уехали, не забыв спросить у «отстрелявшейся» бригады фамилию принимающего санитара, которую нужно указывать в карте вызова. Расписался за принимающего врач, обычная, надо сказать, практика.

Подобная «махновщина» могла бы и сойти с рук, потому что подписи принимающих на картах никто не сличал. Заведующие подстанциями и старшие врачи обращали внимание лишь на то, чтобы рядом с фамилией принимающего была бы какая-нибудь закорючка. Но на этот раз не прокатило. По трем причинам. Во-первых, покойник на момент прибытия к дверям морга на был жив и умер только спустя шесть часов. Во-вторых, то ли по запарке, то ли из пофигизма, до семи часов утра ни дежурный санитар, ни охранник, не обратили внимания на стоявшую на улице каталку, тем более что она переместилась немного в сторону — то ли сама откатилась, то ли кто-то передвинул. Скорее всего, ребята напились до такого просветленного состояния, когда не хочется обращать внимания на «посторонние мелочи» вроде каталок и лежащих на них тел. В-третьих, у дежурного санитара хватило ума на то, чтобы не оформлять найденный перед окончанием дежурства труп задним числом, а вызвать наряд милиции. А мог бы и оформить, вредина…

По скоропомощным документам труп проходил, как сданный в морг в среду, в двадцать один час восемнадцать минут, а прибывший для осмотра судмедэксперт определил время смерти между тремя и четырьмя часами четверга.

В принципе, дело могли бы спустить на тормозах (в те времена и не такое спускали), но тогдашнего главного врача был огромный зуб на заведующего четвертой подстанцией Силерского, который пытался «выйти в ферзи» наиболее простым способом — публичной критикой недостатков московской скорой помощи и всей отечественной скоропомощной системы в целом. Практически ежемесячно в газете «Московский пустословец» публиковалась очередная ядовитая статья Силерского или же очередное разоблачительное интервью с ним же. Имидж «вскрывателя гнойников» служил Силерскому неплохой защитой и избавиться от него при помощи обычных придирок было невозможно. Попробуй объяви такому выговор за захламленность подстанционной территории или же за антисанитарное состояние внутренних помещений, так он погонит ответную волну, которая тебя самого смоет. А вот такой вопиющий случай, когда бригада привозит к дверям морга живого человека и оставляет умирать на улице, подделав при этом подпись принимающего санитара — это уже козырной туз, который ничем не побьешь.

Силерский слетел с заведования, а интервью на сей раз дал главный врач «скорой» — посмотрите, люди добрые, что творится на подстанциях у правдолюбцев, которые в чужом глазу любую соринку подмечают, даже несуществующую, а в своем бревен не видят. Врач с фельдшером отделались «легким испугом», то есть — условным сроком. Не пострадал только водитель, который только помог переложить якобы мертвого бомжа на каталку и вернулся на свое водительское место. Водители пациентов не осматривают и их состояние не оценивают. Они рулят и санитарят — таскают носилки и перекладывают тела, не вдаваясь в вопросы их жизнеспособности.

«Почесав языки» около десяти минут, эксперты перешли к делу.

— Я приготовил каждому из вас материалы, — Ямрушков указал взглядом на папки, сложенные в две стопки на его столе. — Но мне хотелось бы лично ввести вас в курс дела. Прошу учесть, что я стану излагать не свое мнение, а мнение следствия, сформировавшееся на основе тщательного анализа событий. От себя лишь добавлю, что следствие велось грамотно. Я знаком с Анной Анатольевной Бибер из отдела по расследованию ятрогенных[6] преступлений. Она опытная, внимательная, вдумчивая… Никогда ничего не упускает и не торопится с выводами…

— Мало было нам хлопот, так еще и «ятрогенные» отделы создали, — проворчал Мароцкевич. — А раз есть отдел, так у отдела будет план. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Отделы по расследованию ятрогенных преступлений появились в Следственном комитете совсем недавно, пару лет назад. С официальной точки зрения это было сделано для блага врачей. Опытные следователи по особо важным делам (других туда брать не собирались), специализирующиеся на врачебных ошибках, должны были обеспечить квалифицированное расследование случаев из медицинской практики. Врачи восприняли нововведение настороженно. Большинство придерживалось той точки зрения, которую озвучил Мароцкевич. Увы, народ давно привык к тому, что все улучшающие нововведения на самом деле ухудшают положение медиков, а любое повышение заработной платы приводит к тому, что в мозолистые руки падает меньше денег. Парадокс? Нет, это жизнь.

— Давайте не будем передергивать, Максим Иосифович, — попросил Ямрушков, недовольно морщась. — Узкая специализация следователей идет на пользу врачам. Следователи ятрогенных отделов лучше разбираются в нашей специфике, умеют отличать добросовестные заблуждения от халатности и не стригут всех под одну гребенку по принципу: «раз пациент умер, то врач однозначно виноват». Мне, знаете ли, приходилось встречать людей, которые подходили к врачебным делам с установкой: «раз есть труп, то должен быть и подсудимый». Но нельзя же равнять смерть на столе, и вообще смерть пациента, с убийством!.. Однако, давайте перейдем к нашему делу. Шестого апреля текущего года в больнице имени Филомафитского, умер восемнадцатилетний Виталий Михайлович Хоржик, которому двадцать девятого марта было проведено протезирование аортального клапана по поводу врожденного порока. Операция была плановой, пациент проходил предоперационное обследование в кардиохирургическом отделении, где находился с двадцать третьего марта. Причиной смерти Хоржика стал инфаркт мозга, вызванный воздушной эмболией ветвей левой средней мозговой артерии. Воздух, по всей вероятности, попал в кровеносную систему во время операции, потому что после нее пациент не пришел в сознание и не мог дышать самостоятельно. На аппарате он прожил восемь суток.

Ямрушков сдержано вздохнул и выдержал небольшую паузу, словно бы почтил память умершего пациента молчанием.

— По заявлению родителей Виталия было открыто уголовное дело…

— Раньше дела автоматически не открывали! — вставил Мароцкевич. — Сначала разбирались — стоит ли открывать?

— Сейчас тоже разбираются, уверяю вас, Максим Иосифович, — сухо заметил Ямрушков, явно недовольный тем, что его рассказ перебили не относящимся к делу замечанием. — Следствие вела следователь по особо важным делам Бибер. Она пришла к выводу, что в смерти пациента виновен анестезиолог Юрий Федорович Сапрошин, который использовалаппарат искусственного кровообращения с неисправным детектором пузырьков воздуха и ослаблением одной из пружин роликового насоса, вследствие чего ролики давили на трубку с разной силой, что ускорило ее износ…

«Согласно закону подлости, если неисправен пузырьковый датчик, то в систему непременно должен попасть воздух, — подумал Данилов. — Причем — наиболее коварным образом».

Ослабление одной пружины роликового насоса — это не та неисправность, которая сразу же бросается в глаза. Если пружина ослаблена несильно, то на работе насоса это практически не отразится… До тех пор, пока в трубку насоса через повреждение в стенке не начнет поступать воздух.


— Операционная медсестра Шполяк слышала, как перед началом операции медсестра-анестезист Пружникова сказала доктору Сапрошину, что детектор пузырьков воздуханеисправен, на что тот ответил: «Что же теперь — операцию откладывать? Обойдусь, не впервой»…

— Можно вопрос? — Данилов по-ученически поднял вверх правую руку.

— Вопросы можно любые, а вот суждения оставьте до следующего заседания, — ответил Ямрушков, в этот раз не высказав никакого недовольства тем, что его перебили. — Я даже знаю, о чем вы спросите. Почему операционная медсестра не сообщила об этом профессору Раевскому, собиравшемуся проводить операцию?

Данилов кивнул.

— Во-первых, с ее слов, она боялась Сапрошина, известного своим мстительным характером. Мстительность Сапрошина подтвердили врач кардиохирургического отделения Шихранов, ассистировавший Раевскому на этой операции, и старшая сестра оперблока Ткач. Если Сапрошин был кем-то недоволен, то всячески старался испортить этому человеку жизнь. Подробности вы можете прочесть в материалах. Во-вторых, она понадеялась, что Раевскому скажет о неисправном датчике сама Пружникова. Короче говоря, Шполяк пожелала остаться в стороне, но на допросе у следователя рассказала об этом. Что же касается Пружниковой, то она десятого апреля была госпитализирована с коронавирусной пневмонией в «Коммунарку» и скончалась там двадцать третьего апреля. Следователь с Пружниковой не встречалась, а Сапрошин утверждает, что датчик был исправным и ничего подобного Пружникова ему не говорила. С юридической точки зрения, его слова «весят» столько же, сколько и слова Шполяк, но есть одно обстоятельство, позволяющее внести ясность. Согласно акту технического состояния, у аппарата искусственного кровообращения, использовавшегося во время операции, выявлено повреждение трубки, вызванное неисправностью роликового насоса…

— Лично я не могу понять, зачем понадобилась повторная экспертиза! — сказал Мароцкевич, недоуменно разводя руками. — Дело совершенно ясное. Не бином Ньютона и не загадка Эдвина Друда.

— Давайте будем делать выводы после ознакомления с материалами, — мягко, но в то же время настойчиво, попросил Ямрушков. — Сапрошин категорически отрицает свою вину. Он считает, что воздух попал в сосуды по вине хирургов, и нам с вами предстоит дать окончательный ответ на вопрос: «кто виноват?». Как говорится, одна экспертиза хорошо, а две — лучше. Что же касается вопроса «зачем», то вспомните дело Мисюриной, которую Черемушкинский суд приговорил к двум годам лишения свободы, а спустя полтора месяца Московский городской суд отменил приговор ввиду отсутствия состава преступления.[7] Ларисе Вениаминовне, которая рассматривает это дело в суде, хочется подстраховаться по максимуму, — Ямрушков иронично усмехнулся, давая понять, что ничего другого ожидать не стоило. — И мы с вами, уважаемые коллеги, должны обеспечить ей эту страховку. Роли в нашей комиссии распределяются следующим образом. Максим Иосифович изучает материалы с точки зрения хирурга, Владимир Александрович — с точки зрения анестезиолога, а я — с точки зрения судмедэксперта. Прошу понять меня правильно, коллеги. Максим Иосифович не должен стараться всячески защищать хирургов, а Владимир Александрович — анестезиолога. Мне нужны ваши непредвзятые, объективные оценки. Не надо настраивать себя на то, что дело простое. Начинайте с чистого листа и помните, что цена вопроса — пять лет лишения свободы.

— Что так много?! — удивился Мароцкевич.

— Вообще-то там, — Ямрушков на мгновение закатил глаза кверху, — нет установки отправлять всех врачей на нары. Установка другая — ничего никому не спускать, но на первый раз наказывать мягко, желательно — условно. Первоначально Сапрошин обвинялся по части второй сто девятой статьи Уголовного кодекса «Причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения лицом своих профессиональных обязанностей». Но в ходе следствия обвинение было переквалифицировано на часть вторую двести девяносто третьей статьи «Халатность», более тяжелой. Максимальное наказание по ней составляет до пяти лет лишения свободы, и я могу предположить, что если вина Сапрошина будет доказана, то условным сроком он не отделается. Условное наказание обычно получают те, кто раскаялся, пытается хоть как-то искупить свою вину и не создает проблем следствию и суду…

— Простите, но как можно искупить вину в случае смерти пациента? — спросил Данилов. — Человека же не воскресить…

— Но можно хотя бы компенсировать его родственникам расходы на похороны или просто выплатить им какую-нибудь значимую сумму, — пояснил Ямрушков. — Суды принимают во внимание подобные жесты. Но все начинается с признания вины. Мой вам совет, коллеги — если вы когда-нибудь серьезно ошибетесь, дай Бог, чтобы такого не случилось, — Ямрушков постучал костяшками пальцев по столу, — то сразу же признавайте свою вину, кайтесь и пытайтесь сделать что-то хорошее для тех, кому вы причинили боль. Я знаю случаи, когда подобное разумное поведение приводило к досудебному прекращению уголовных дел…

Мароцкевич усмехнулся, поднял правую руку и выразительно потер большим пальцем об указательный.

— Если вопросов больше нет, то давайте заканчивать, — предложил Ямрушков, проигнорировав намек. — И помните, пожалуйста, наше главное правило «аbsente aegroto».[8] Ни с кем из причастных к делу вам общаться не следует, а выяснять у них что-то — тем более. Единственный источник информации — материалы дела. Суд поставил перед нами пятнадцать вопросов, главными из которых являются два: «состоят ли дефекты оказания медицинской помощи Виталию Хоржику в причинно-следственной связи с наступившей смертью пациента?» и «если состоят, то кем допущены эти дефекты?».

Вручая Данилову две увесистые папки с материалами и флешку с отсканированными документами, Ямрушков сказал:

— Вы, Владимир Александрович, впервые выступаете в роли эксперта и у вас непременно возникнет много вопросов, иначе и быть не может. На вопросы лучше получать ответы сразу же, не откладывая в долгий ящик. Пишите мне, не стесняйтесь. Я всегда говорю, что лучше задать десять ненужных вопросов, чем не задать один нужный. А если возникнет необходимость переговорить, то звоните мне в любой день с девяти часов вечера до половины одиннадцатого, это наиболее удобное время для общения при моем напряженном графике. К Максиму Иосифовичу вы тоже можете обращаться, если понадобится прояснить какой-нибудь хирургический вопрос. Только уговор — мнениями друг с другом до следующего заседания не обмениваться, ладно?

— Хорошо, что напомнили! — спохватился Мароцкевич, доставая из внутреннего кармана пиджака кожаную визитницу с тисненым вензелем «ММ». — Мы же с вами, Владимир Александрович, не обменялись координатами. Мне тоже лучше звонить по вечерам, после семи…

Визитная карточка Мароцкевича была впечатляющей — плотная бумага, много золотых букв, трехцветный логотип Бакулевки. Никакого сравнения с простецкой визиткой доцента Данилова, без золота и логотипов.

Совершив обмен карточками, Данилов подумал, что Мароцкевичу он звонить не станет. В протоколе операции сам как-нибудь разберется, а если понадобится консультация, так ее можно и у знакомых хирургов получить, не раскрывая имен и обстоятельств.

— Как прошел совет в Филях? — поинтересовалась Елена, когда Данилов уничтожал яичницу с беконом и помидорами.

Яичница была приготовлена по рецепту бабушки доцента Саакова, шеф-повара ресторана «Восток», который Сааков называл «самым вкусным местом советской Москвы». Секрет заключался в том, чтобы долго выжаривать воду из очищенных от шкурки помидоров, а затем добавить загустевшую массу к поджаренному на другой сковороде бекону и тут же залить яичной смесью с небольшим добавлением молока. Мария Владимировна удивлялась — зачем готовить на двух сковородках то, что можно приготовить на одной? Данилов на это отвечал, что правило «чем проще — тем лучше» в кулинарии не работает. В простоте можно дойти до того, чтобы выпить три яйца, закусить их помидором, а напоследок съесть ломтик бекона. Но ведь эффект будет совсем не тот, что от яичницы Сусанны Христофоровны (так звали сааковскую бабушку).

— Нормально прошел, — ответил Данилов. — Решили оставить Москву, чтобы сохранить армию.

— А если серьезно?

— Серьезное лежит в прихожей на тумбочке — три папки с бумагами, которые мне предстоит изучить.

— И сколько всего человек в вашей комиссии?

— Кроме меня еще двое — судмедэксперт и сосудистый хирург.

— Я уверена, что твое мнение не совпадет с их мнениями, — Елена понимающе хмыкнула. — Значит расклад будет «два против одного».

— Удивительный ты человек! — восхитился Данилов. — Не знаешь обстоятельств, не знаешь людей, но уже знаешь, что мое мнение не совпадет с их мнениями. Слушай, Лен, а чего ты на бирже не играешь с такими провидческими талантами?

— Нет у меня никаких провидческих талантов, — вздохнула Елена. — Просто я очень хорошо тебя знаю, Данилов. Сколько лет мы с тобой знакомы?

— Лучше не вспоминать, — ответил Данилов и приналег на яичницу.

Слова жены немного покоробили. Данилов всегда считал себя объективным человеком, а не «поперечником», которому важно иметь мнение, отличное от мнения других, но не обязательно правильное. И особенно обидно, когда «поперечником» считают тебя близкие. Но развивать тему «я не такой» не хотелось. Хотелось выпить в завершение ужина пару чашек крепкого кофе и на сон грядущий, приходу которого кофе совершенно не препятствовал, полистать полученные от Ямрушкова материалы.

Глава четвертая. Сомнение

Знакомство с материалами увлекло настолько, что Данилов просидел в гостиной до рассвета. Читал, размышлял, перечитывал, снова размышлял… Кто бы мог подумать, что чтение сухих, отдающих казенщиной документов, может увлечь сильнее любого детектива? Однако же вот — увлекло.

В детективах обычно присутствуют два вопроса: «кто преступник?» и «каковы были его мотивы?», а у суда их набралось полтора десятка.

Правильно ли был поставлен диагноз пациенту Хоржику В. М. при его госпитализации в больницу имени Филомафитского и дополнительном обследовании в стационарных условиях?…

Ах, если бы все вопросы, на которые предстояло ответить, были бы такими простыми! Да — диагноз был поставлен правильно. Это подтверждают и данные прижизненного обследования и выявленные при вскрытии тела Хоржика признаки, характерные для недостаточности аортального клапана[9]— увеличение полости левого желудочка и растяжение устья аорты.

Является ли диагноз, установленный Хоржику абсолютным показанием к оперативному вмешательству — протезированию аортального клапана?…

А вот на этот вопрос ответить однозначно уже не получится. С одной стороны — да, являлся, конечно же являлся и не мог не являться! Но с другой — парень в целом чувствовал себя неплохо, учился в приборостроительном техникуме, дважды в неделю посещал бассейн, поднимался на третий этаж без одышки… Да, когда-нибудь в отдаленном будущем клапанная недостаточность могла бы заявить о себе «в полный голос», но то было бы в отдаленном будущем. А теперь у Виталия никакого будущего нет.

Судя по истории болезни, не было экстренной необходимости делать операцию именно сейчас… Но давайте представим такую ситуацию. Кардиолог из диспансера говорит пациенту, который внутренне настроен на операцию, что операция ему пока не требуется. А спустя месяц-другой у пациента развивается бактериальный эндокардит.[10] Известно же, что «дефективные» клапаны более подвержены инфекционному поражению. Эндокардит — весьма опасное заболевание. Даже в наше просвещенное время от него умирает в среднем каждый третий пациент.

Человек умер от эндокардита, родственники написали жалобу на врача, который отсоветовал ему оперироваться, а следователь нашел в амбулаторной карте умершего фразу: «В настоящее время оперативное лечение не показано»… Что будет с кардиологом, недооценившим опасность заболевания и не подумавшем о последствиях? Сядет на скамью подсудимых! Как пить дать сядет! С учетом возможных осложнений, поставленный Хоржику диагноз являлся абсолютным показанием к оперативному вмешательству, суть которого заключалась в протезировании аортального клапана. Врач всегда должен думать о возможных осложнениях и исходить в своих прогнозах из худшего.

На каком этапе операции, согласно истории болезни, а именно — при работающем или неработающем аппарате искусственного кровообращения могло произойти попадание воздуха в сердечно-сосудистую систему Хоржика?…

А вот это, пардон, неверная постановка вопроса. Судье должно быть хорошо известно, что в истории болезни такой факт не отражен. Правильнее было бы спросить так: «возможно ли установить по истории болезни на каком этапе операции могло произойти попадание воздуха в сердечно-сосудистую систему?».

Были ли в ходе операции, производимой Хоржику, допущены дефекты оказания медицинской помощи, если да, то какие и кем?…

А вот здесь непременно нужно было добавить «согласно истории болезни», иначе вопрос провоцирует экспертов выйти за пределы медицинской документации и использовать стороннюю информацию, вроде слов медсестры о испорченном датчике. А это уже дело суда, эксперты работают с историей болезни и прочей медицинской документацией.

Ложиться спать в шестом часу утра для того, чтобы встать в семь было глупо. К тому же организм отреагировал на бессонную ночь совершенно спокойно, без тяжести в голове и ощущения разбитости. Отмечалась только легкая вялость, которая прошла после чашки крепчайшего кофе и холодного душа. «Есть еще порох в пороховницах!» — с удовлетворением подумал Данилов, ожесточенно растираясь полотенцем.

«Одно дело в кресле с бумажками ночь просидеть и совсем другое в машине по вызовам мотаться или в реанимационном зале пахать!» — тут же откликнулся внутренний голос. В полемику с ним Данилов вступать не стал. Голос и без того знал, что напряженная умственная работа изматывает не меньше физической, а выступал по привычке, из вредности.

Во время знакомства с материалами Данилов несколько раз помянул добрым словом Ямрушкова за его «вводную лекцию». Наличие общего представления о деле существенно облегчало знакомство с ним. Самые важные моменты Данилов выписывал в тетрадку, украденную в ночи из письменного стола Марии Владимировны (надо же — не сообразил заранее, что кое-что может захотеться записать).

В кабинете, на столе Данилова ждал сюрприз — два диска с советским сериалом «Следствие ведут знатоки». Диски были контрафактными или, говоря московским языком — «савеловскими», потому что когда-то такая продукция массово продавалась на Савеловском рынке.

По давно установившейся традиции любая шутка требовала ответа. Данилов распечатал текст статьи семь-двенадцать административного кодекса, предусматривающей наказание за нарушение авторских и смежных прав и выделил маркером слова «влечет наложение административного штрафа на граждан в размере от одной тысячи пятисот до двух тысяч рублей». Распечатку и диски Данилов отнес в приемную шефа, в углу которой стоял стеллаж с «почтовыми» ячейками сотрудников, и положил в ячейку доцента Саакова.

«Знатоки», к слову будь сказано, нравились Данилову избирательно. Он любил пересматривать сюжеты про городскую свалку, про овощную базу, про художников и про начальника ДЭЗа, а остальные игнорировал.

Начиная с трех часов, сотрудники начали потихоньку растворяться в пространстве — одним не терпелось пораньше начать праздновать пятницу, а другие собирались ехать на свои дачи. Дурной пример заразителен и действует даже на самых стойких — Данилов покинул кафедру на полчаса раньше положенного, благодаря чему успел доехать до дома без особой толкотни.

Елена не переставала удивляться тому, что Данилов предпочитает некомфортные поездки на общественном транспорте («толкотня, запахи — фу!») комфортному передвижению на автомобиле. Данилов на это отвечал, что по Москве с ее вечными пробками на общественном транспорте передвигаться гораздо быстрее, чем на автомобиле. Особенно сейчас, когда к Центральному кольцу добавились Центральные диаметры. Да — в транспорте присутствуют некоторые запахи. Как говорил недоброй памяти доктор Сафонов, с которым Данилов когда-то имел несчастье работать на одной подстанции, «люди — не розы, чтобы приятно пахнуть» (даже дураки могут иногда выражаться умно и красиво). Но, с другой стороны, на дорогах тоже есть запахи. Каким бы крутым не был бы твой автомобиль, в той или иной степени выхлопных газов в пробке ты нанюхаешься. Кроме того, пешеход свободен как птица — если с одним видом транспорта возникла проблема, то можно выбрать другой. А вот водитель привязан к своей жестянке накрепко. О каком комфорте тут может быть речь? А как нервирует поиск места для парковки? Опять же, в наш гиподинамический век очень полезно ежедневно проходить пешком хотя бы пару километров — от дома до метро, от метро до работы и обратно. Хоть какое-то движение…

Мария Владимировна однажды во время привычной родительской дискуссии сказала, что на машине ездить престижнее. Данилов на это ответил, что проблема престижности никогда его не волновала и посоветовал дочери почитать «Размышления» римского императора Марка Аврелия. Сказал наобум, просто к слову пришлось, но дотошный ребенок последовал совету и всерьез увлекся стоицизмом, как самой полезной жизненной философией. Узнав, что дочь читает Эпиктета, Елена немного озадачилась — не слишком ли это серьезно для подросткового возраста. Но еще сильнее она озадачилась, когда в ответ на вопрос: «чем будешь заниматься после ужина», Маша ответила:

— Займусь самосовершенствованием. Стану представлять, что вы с папой умерли, Никиту забрали в армию, а я осталась совсем одна.

Елена застыла, вытаращив глаза на дочь. Данилов махнул дочери рукой — вали самосовершенствоваться! — а сам объяснил жене, что мысли об утрате чего-то дорогого помогают сильнее ценить это дорогое и увеличивают радость от того, что оно у тебя есть. Опять же, все мы смертны и рано или поздно, как выражается Полянский «через сто двадцать лет», Мария Владимировна останется без родителей. Она должна быть внутренне готова к этому и должна понимать, что с уходом родителей ее жизнь не заканчивается. Так учили Эпиктет, Марк Аврелий и Сенека Младший. Елена на это ответила, что Маша еще ребенок, а Эпиктету и всей его компашке неплохо было бы показаться психиатру. Данилов хотел сказать, что они сами себе были психиатрами и психотерапевтами, но, посмотрев в глаза жены, перевел разговор на Машины школьные успехи. Эта тема в любой ситуации мгновенно переключала жену в режим хорошего настроения — какая мать не гордится успехами своих детей? Стоитические практики Мария Владимировна впредь обсуждала только с отцом.

Вечером в пятницу Данилов просидел над материалами до половины двенадцатого. Дважды ткнувшись лицом в бумаги, он решил, что на сегодня достаточно, тем более что завтра этому делу можно будет посвятить весь день.

В субботу около шести часов вечера Данилов понял, что ему пора отдохнуть. Для того, чтобы проветрить мозги, он часок прогулялся по району, а затем поужинал с женой и дочерью, которые вернулись с шоппинга, посвященного наступлению нового учебного года. Похвалив покупки, Данилов уселся в гостиной перед телевизором. Включенный телевизор был уловкой, позволявшей без помех предаваться размышлениям. Если будешь просто сидеть в кресле и думать, то домашние замучают вопросами. Дочь будет настойчиво интересоваться, почему папочка грустит и всячески пытаться развеселить его. Жена многозначительно спросит: «что опять не так, Данилов?». Скажешь «да все так, просто подумать хочется» — не поверит. Нет, лучше пусть лучше видят, что он смотрит телевизор…

В принципе, Данилову все было ясно, кроме одного момента, на котором его «замкнуло».

Анестезиолог Юрий Федорович Сапрошин имел за плечами почти тридцать лет врачебного стажа. Как мог умудренный опытом пятидесятидвухлетний профессионал использовать на операции аппарат искусственного кровообращения с неисправным детектором пузырьков воздуха? Он же прекрасно знал, что при оперативном вмешательстве на сердце и сосудах всегда есть риск попадания воздуха в сосудистую систему со всеми вытекающими отсюда фатальными последствиями.

Что это?

Пофигизм?

Вряд ли. Пофигисты не могут продержаться в анестезиологах-реаниматологах три десятка лет, они «споткнутся» в первые же годы работы и испортят себе репутацию навсегда. А врачебный мир тесен и злопамятен. С плохой репутацией в хорошее место не возьмут и, уж тем более, не поставят обеспечивать операции такого светилы, как профессор Раевский. Хирурги вообще очень придирчиво относятся к анестезиологам, а у корифеев скальпеля эта придирчивость возрастает на порядок. И правильно, ведь смерть пациента во время операции или вскоре после нее ложится пятном на репутацию хирурга. Всегда ложится, в любом случае! Народ не разбирается, кто на самом деле виноват — хирург, анестезиолог или медсестра, халатно отнесшаяся к стерилизации хирургического инструмента. Народ говорит: «у этого хирурга часто умирают пациенты, лучше к нему под нож не ложиться».

Главная непонятка тянула за собой другую, помельче, но тоже имеющую важное значение. Операционная медсестра Шполяк промолчала насчет неисправного датчика, потому что боялась мести анестезиолога Сапрошина… Ок, пусть так. Но почему она не испугалась мести профессора Раевского, который по статусу стоит выше главного врача и может капитально осложнить жизнь медсестре? Это же как-то нелогично… Все равно, что бояться кошки, но не бояться тигра. Ну что мог ей сделать рядовой врач-анестезиолог? Сказать грубость? Распространить какие-нибудь гадкие слухи? Сделать мелкую пакость? Не более того. К тому же на обычного врача медсестра быстро найдет управу, чай не в крепостные времена живем. Но вот Раевский мог пинком вышвырнуть ее с работы и сделать так, что никуда, кроме районной поликлиники она ни в Москве, ни в области не устроится. А работа поликлинической медсестры не идет ни в какое сравнение с работой медсестры операционной — денег меньше, нервотрепки гораздо больше, престиж совсем не тот и вообще все «не торт». Тем более, что у корифеев операционные сестры не абы какие, а свои — избранные, выученные, прикормленные. Когда хирурги говорят, что операционную сестру нужно выбирать тщательнее, чем жену, они нисколько не шутят, так оно и есть. Дай корифею плохую операционную сестру, и корифей запорет операцию, потому что и инструменты ему будут подавать не так, и нити в иглы вдевать не так, и вообще не будут понимать его с первого взгляда. Ну а «вишенкой на торте» может стать ошибка в подсчете расходного материала и инструментов до и после операции. Обсчитается медсестра на один тампон, решит, что все у нее совпало, а тампон останется в операционной ране, которая будет зашита. А может и не тампон, а зажим или какой-нибудь другой инструмент… Короче говоря, операционная сестра профессора Раевского могла бояться только самого профессора, своего благодетеля, надежду и опору. Только его — и никого больше. И она непременно должна была сообщить Раевскому о неисправном датчике!

Ну разве что перед операцией между ними произошла какая-то ссора и она промолчала назло? Но после остыла, одумалась и рассказала обо всем следователю… Теоретически — возможно, но как-то неубедительно.

А может медсестра сообщила профессору, но он проигнорировал ее слова и теперь она врет, потому что не хочет выставлять своего покровителя виноватым — знал, мол, да мер не принял? Ну это совсем уже из области фантастики… Профессор Раевский не стал бы рисковать своей репутацией подобным образом. Это было бы не только крайне глупо, но и абсолютно бессмысленно — операция плановая, пациент восемнадцать лет жил со своим аортальным пороком и спокойно подождал бы до завтрашнего или до послезавтрашнего дня. Никаких причин для спешки и никаких оправданий для риска не было. А если, даже, и была бы экстренная необходимость, то почему бы не воспользоваться другим «насосом»? Ведь в крупных больницах их несколько.

Впрочем, вот тут-то и могла быть зарыта условная собака.

Возможно, что к использованию аппарата с неисправным датчиком анестезиолога Сапрошина принуждала администрация. Не главный врач, однозначно, поскольку исправность аппаратуры — не его компетенция и не его проблема. За этим должны следить зам по АИР[11] и заведующий отделением. В заведующие обычно попадают умные люди, потому что на заведующем замыкаются все лечебные вопросы и главным врачам на этой должности дураки не нужны. Назначишь дурака — получишь такую статистику, что и сам на своем месте не усидишь.

А вот с заместителями расклад совершенно иной. Если заведующих отделениями назначает главный врач, то заместителя ему могут навязать сверху, из департамента. Заведующий отделением — это, в некотором смысле, тупиковая должность, венец карьеры человека, который хочет оставаться лечащим врачом. А вот должность заместителя главного врача — всего лишь одна из первых ступенек в великой административной карьере на пути к более значительным должностям. Если департамент здравоохранения назначит в заместители дурака, главный врач в большинстве случаев не сможет этому воспрепятствовать, ведь он же и сам полностью зависит от департамента. Кроме того, многие главные врачи предпочитают иметь в заместителях недалеких людей, которые не смогут их подсидеть. Своя рубашка, то есть — своя должность, к телу, как известно, ближе…

Предположим, что с «насосами» возникла какая-то напряженка (это всегда может случиться), а дураку-заместителю не хочется останавливать операции из-за такой «мелочи», как неисправный детектор пузырьков воздуха. Он может рассуждать следующим образом: эка важность, если сам аппарат в порядке, то в детекторе нет особой нужды. Дуракам все кажется простым, на то они и дураки. А заведующий отделением не может возразить, поскольку не хочет осложнять отношения с замом главного врача. И анестезиолог Сапрошин по каким-то причинам не хочет осложнения отношений с начальством. Может, он ждет повышения или же боится увольнения… Больничка-то неплохая, столичная, многопрофильная, на хорошем счету. Не сравнить с ЦРБ[12] Монаковского района Тверской области, в которой Данилову когда-то довелось работать. А на следствии и суде Сапрошин не говорит о давлении со стороны начальства поскольку понимает, что никто ему не поверит. Попытка оправдаться при полном отсутствии доказательств, выглядит как перекладывание с больной головы на здоровую.

В жизни Данилова был случай подобного принуждения. Во время работы на шестьдесят второй подстанции заведующий попытался выпихнуть его на линию с неисправным аппаратом искусственной вентиляции легких. Логика у заведующего была убийственной в своей абсурдности — «вентилятор» применяется редко, так что как-нибудь проработаешь сутки без него. «А если понадобится?» спросил Данилов. «Будете делать дыхание по способу „рот в рот“!», хохотнул заведующий. Данилов наотрез отказался принимать машину, а, следовательно, и дежурство, без исправного аппарата. Заведующий начал грозить увольнением за прогул, на что Данилов предложил ему вместе проехаться на Центр и выяснить там, кто из них прав. Выносить конфликт за пределы подстанции заведующий не захотел. Данилов четыре часа бил баклуши в комнате отдыха, пока старший фельдшер не привезла исправный аппарат, одолженный на соседней подстанции (в то время к подотчетному имуществу относились проще, чем сейчас). Данилову даже оплатили время простоя, поскольку простой произошел не по его вине.

Замом по АИР в больнице имени Филомафитского был некий Евгений Аристархович Менчик. На больничном сайте было указано только то, что он является кандидатом медицинских наук, но редкая фамилия и не слишком-то распространенное отчество помогли Данилову быстро навести о нем справки у всезнающего Гугла.

Евгений Аристархович оказался из молодых, да ранних — типичный «золотой мальчик». В 2013 году он окончил в Екатеринбурге Уральский государственный медицинский университет, прошел ординатуру по анестезиологии и реаниматологии, затем поступил в аспирантуру и в 2018 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Мультимодальное[13] обезболивание кардиохирургических больных в послеоперационном периоде». С февраля по июнь 2019 года Евгений Аристархович работал анестезиологом в Первой градской больнице Москвы, а в июле того же года перешел в больницу имени Филомафитского на должность заместителя главного врача по АИР. Поистине наполеоновские карьерные темпы! Без мохнатой лапы здесь точно не обошлось. Будь ты хоть гением из гениев, но на первом году самостоятельной работы (ординатура и аспирантура не в счет) без посторонней помощи ты не станешь заместителем главного врача, да еще и по анестезиологии и реанимации. Это же самая хлопотная и самая ответственная из всех «заместительских» должностей, потому что наибольшее число ошибок совершается в реанимационных отделениях и жалобы на эти отделения пишутся чаще, чем на другие.

Набрал в поисковике «Аристарх Менчик», Данилов сразу же вышел на заместителя министра инвестиций и развития Свердловской области. Епархии, конечно, разные, но, находясь на такой должности, папаша вполне мог поспособствовать продвижению сына в медицинской сфере. Однако уж больно стремительно Евгений Аристархович вышел в начальники, причем не в Екатеринбурге, где у папы все может быть схвачено, а в Москве. Уж не женат ли он на дочери какого-нибудь столичного медицинского бонзы?

Любопытство раззадорило Данилова настолько, что он решился позвонить профессору Ряжской, несмотря на то что был субботний вечер и часы показывали половину десятого. Матерая сплетница Ряжская была настоящим кладезем неофициальной информации — она знала, кто чей родственник и кто чей любовник, знала командные расклады и знала тайные ходы мастей. В прошлом году, буквально накануне начала Великой коронавирусной войны, Ряжская потрясла всю кафедру словами «а Ломовому-то нашему на днях рога обломают». Заместитель министра здравоохранения Александр Ломовой, пребывал в этой должности уже восьмой год при двух министрах и, как считали все, сидел в своем кресле очень крепко, поскольку его родной брат был, ни много ни мало, помощником президента. И что же? Спустя три дня после пророчества Ряжской вспыхнул громкий скандал. Выяснилось вдруг, что докторская диссертация Ломового была в основном скомпилирована из фрагментов чужих диссертаций. Заимствования составляли около восьмидесяти процентов и не надо спрашивать, как он сумел защитить такой опус-попус. Сумел — и защитил. В результате скандала Ломовой лишился и своей должности, и докторской степени… Ряжская ходила по кафедре гоголем — ну что, Фомы неверующие, убедились, что Раиса Ефимовна зря не скажет?

Странно только, что при такой осведомленности, точнее — при таких связях, Ряжская не стала заведующей кафедрой после Погребенько…[14] Впрочем, у нынешнего заведующего тоже есть связи, только он их не афиширует, он вообще очень скрытный, никогда не поймешь, что у него на уме. Мог бы кого-нибудь другого в эксперты отрядить, а почему-то выбрал Данилова. Почему? Считает его мистером Вульфом,[15] способным решать сложные проблемы? Или тут что-то другое? Однако, вряд ли у шефа есть свой интерес в этой истории… Хотя кто его знает, человека в футляре.

Елена, с которой Данилов поделился своим недоумением, огорошила его неожиданным ответом.

— Он явно видит в тебе своего преемника! — уверенно сказала она. — Поэтому и использует в качестве палочки-выручалочки. Вспомни, как Джиор Мормонт сделал Джона Сноу своим стюардом… Ах, да, ты же не стал смотреть «Игру престолов»!

Данилов совершенно не разделял общих восторгов относительно этого сериала. Занудливейшая, невероятно растянутая история с претензией на философичность. Что там интересного? Ведь уже с первых серий ясно, чем закончится дело… Досмотрев, точнее — домучив, первый сезон до седьмой серии, Данилов поведал Елене свою версию финала, которая практически полностью совпала с реальной концовкой фильма. А что тут такого сложного? Ведь все сериалы кроятся по одним и тем же лекалам.

Ряжская сильно удивилась звонку Данилова (это чувствовалось по голосу), но охотно предоставила ему необходимую информацию.

— Менчик? Ну как же вы не знаете про Менчика, Владимир Александрович? В свое время о том, что Говорков наконец-то выдал замуж свою непутевую дочь, говорила вся Москва! Да что там Москва! Моя рижская подруга интересовалась — неужели это правда?…

— Непутевая дочь? — растерянно переспросил Данилов, не имевший никакого представления о том, что обсуждала «вся Москва». — А кто такой Говорков?

Мелькнула мысль — уж не пьяна ли уважаемая Раиса Ефимовна? На кафедральных посиделках профессор Ряжская выказывала довольно значительный энтузиазм по этой части, причем пила только водку и ничего кроме.

— Что с вами, Владимир Александрович? — в свою очередь удивилась Ряжская. — Вы забыли фамилию главного анестезиолога Минздрава?[16] И разве вы ничего не знаете про его дочь, на которой женился ваш Менчик? Вы вообще чем-нибудь интересуетесь, кроме работы, Владимир Александрович?

— Шахматами, — ответил Данилов для того, чтобы хоть что-то сказать для поддержания беседы.

— Шахматами! — повторила Ряжская таким тоном, словно речь шла о чем-то непристойном. — Небось сидите дома и играете сами с собой. А жизнь, тем временем, проходит мимо вас… Ладно, не мое дело вас «лечить», у вас для этого жена есть. Так вот, говорковская дочурка была той еще оторвой. В девятом классе бросила школу и связалась с дурной компанией, не то с рок-музыкантами, не то с рокерами но секса, наркотиков и рок-н-ролла там было выше крыши. Родители с великим трудом, через полицию, вернули ее домой и посадили под домашний арест, но эта оторва ухитрялась сбегать через окно четвертого этажа… Вы представляете? Бедные родители! Если это не ужас, то я не знаю, что такое ужас. В институт она поступать отказалась и уехала в Индию искать просветления. Моталась там по… этим самым… как их?… аюрведам…

— Ашрамам, — подсказал Данилов.

— Да-да — по ашрамам-машрамам! Папочка ей только и успевал деньги переводить. Потом она вернулась и вроде как согласилась учиться. Но оставлять ее в Москве не было никакой возможности, потому что она сразу бы попала в круг старых друзей и все началось бы по новой. Говорков отправил ее в Екатеринбург, к своему бывшему однокашнику и близкому другу Володе Рыжкову, который заведовал кафедрой АИР в Уральском меде. Присмотри, мол, по-братски за моей оторвой и пристрой ее в свой вуз, а я в долгу не останусь… И не остался — в позапрошлом году Рыжков получил кафедру в МАНПО,[17] Говорков свои обещания выполняет. Так вот, в Екатеринбурге она познакомилась с этим вашим Менчиком и у них все сложилось. Парень явно не дурак, понял, какой выигрышный билет попал к нему в руки. Говорков чуть ума не лишился от счастья, получив такого зятя. Умный, деловой, из хорошей семьи — его отец заместитель какого-то местного министра, да еще и с характером. При таком муже стало возможным вернуть непутевую дщерь в Москву. Короче говоря, все счастливы. Говорков предложил зятю на выбор административную или научную карьеру, тот выбрал первое. Вы в курсе, что первую инфекционную больницу перестраивают?

— Да, конечно.

Первую инфекционную больницу не перестраивали, а строили заново, снеся старые корпуса. Судя по размаху, там ожидалось нечто грандиозное.

— Менчика прочат туда главным врачом, а в начмеды[18] ему дадут нынешнего главврача, Свету Масленникову, такая вот будет рокировочка, чтобы поддержать мальчика на первых порах, пока он не заматереет.

— Рокировочка-то опасная, Раиса Ефимовна, — заметил Данилов. — Обиженный опытный начмед может запросто подвести неопытного главного врача под монастырь. Буквально на ровном месте.

— Свете не на что обижаться, ведь ее сын учится в аспирантуре у Говоркова, — объяснила Ряжская. — Мамина понятливость поможет сынуле быстро выйти в доценты. Говорков же не дурак, он все наперед просчитывает.

— Поговорил с вами — и словно пелена с глаз спала, — сказал Данилов, понимавший, что сухого «спасибо» Ряжской будет недостаточно. — Вы мне просто новый мир открыли, Раиса Ефимовна, и я вам за это премного благодарен.

— Заглядывайте ко мне на кофеек, и я вам еще много чего открою, — игривым тоном пообещала Ряжская.

— Непременно, — ответил Данилов, подумав о том, что один-два раза в месяц можно и заглянуть, ради поддержания хороших отношений со столь ценным источником информации, который сходу выдает полный расклад, да еще и с комментариями.

Доктор Ватсон, получив подобную информацию, сразу бы воскликнул: «Все ясно, Холмс! С такой поддержкой Менчик мог позволить себе все, что угодно, в том числе и принуждение врачей к использованию аппаратов с неисправными датчиками!».

Да, на первый взгляд так оно и есть. Более того — лет десять назад Данилов так бы и подумал, но административная работа в Севастополе существенно расширила его кругозор и научила разбираться в карьерно-бюрократических тонкостях.

С одной стороны, Ватсон прав — в случае чего Менчик может рассчитывать на поддержку своего тестя. Но, с другой стороны, у Говоркова должно быть много врагов, ведь вся эта начальственная верхушка представляет собой большой клубок змей, постоянно грызущихся друг с другом. В лице тестя Менчик имеет довольно крепкий тыл, но от подстав ни он, ни Говорков не защищены, и любой их промах будет раздут недругами до вселенских масштабов. Так что первым делом Говорков должен был вдолбить зятю в голову правило: «не подставляйся никогда, помни, что ты ходишь по тонкой ниточке над бездной». А следом вбить второе: «рестарта в реальной жизни не бывает». Только после этого можно начинать продвижение молодого человека к сияющим карьерным высотам.

Опять же, должность главного врача огромной новой больницы представляет собой весьма лакомый кусок, на который зарятся многие. Менчика пока только прочат в главные врачи и не факт еще, что он им станет, но уже то, что он претендует на эту должность, привлекает к нему пристальное внимание со стороны потенциальных конкурентов и их покровителей. Стоит только Менчику оступиться — и со всеми радужными надеждами можно будет распрощаться навсегда. Нет, он рисковать не станет. Вдобавок, с таким тестем, как Говорков, заявки Менчика на аппаратуру должны удовлетворяться мгновенно, по принципу: «утром заказал — вечером привезли». И заведующие отделениями у молодого карьериста тоже должны ходить по струнке…

«Все это выглядит логичным, но только факты имеют ценность», сказал бы сейчас Шерлок Холмс.

— Знаешь ли ты что-нибудь о больнице имени Филомафитского? — спросил Данилов у Елены за чашкой кофе, завершающей прожитый день.

— Ничего плохого не слышала, — ответила жена. — А что?

— Хотелось бы иметь представление, как там организована наша служба, да и вообще о всех тамошних порядках в целом, — ответил Данилов. — Для правильной оценки событий мне нужно представлять, на каком фоне они происходили.

— Я хорошо знаю заведующего приемным отделением Антоняна. Хороший мужик, вменяемый. Могу свести тебя с ним…

— Мне как члену экспертной комиссии, разбирающей случай в больнице, не следует общаться с ее сотрудниками, — объяснил Данилов. — В уголовно-процессуальном кодексе сказано, что эксперт не вправе самостоятельно собирать материалы для экспертного исследования. Но я же не занимаюсь сбором конкретных материалов. Мне просто хочется получить общее представление… Поможешь?

— Данилов! — Елена недоверчиво покачала головой. — С каких это пор ты начал ловчить? Это на тебя совсем не похоже!

— Я не ловчу, а исправляю ошибку следователя, которая не подумала о том, о чем подумал я, — Данилов пристально посмотрел в глаза жене. — Мне приходится действовать окольными путями ради быстроты и достоверности. Не знаю, сколько именно займет получение информации через суд, но подозреваю, что дело затянется. К тому же, в разговоре с хорошим знакомым из числа коллег, человек будет откровеннее, чем во время дачи показаний в суде.

— Действовать окольными путями — это и есть ловчить! — стояла на своем Елена. — Но ты не думай, что я тебя осуждаю, я просто удивляюсь и даже немного радуюсь…

— Чему радуешься? — не понял Данилов.

— Тому, что ты становишься дипломатичным, — Елена потянулась через стол (дело было на кухне) и ласково взъерошила Данилову волосы. — Нельзя же все время переть по одной колее, будто трамвай.

— Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется,[19] — Данилов притворно нахмурился. — Мы с тобой прожили вместе уйму лет, и я только сейчас узнал, что все эти годы ты сравнивала меня с трамваем! Как ты могла?!

— Знал бы ты, что я иногда о тебе думаю, так не обижался бы на «трамвай»! — усмехнулась Елена.

Приставать к жене с уточнениями Данилов не стал. Он вообще не любил ворошить старое. Как говорила мать: «что было — то было, а что есть — то есть». Тем более, что деловой разговор пока еще не был завершен.

— Заодно наведи справки у твоего Антоняна об анестезиологе Сапрошине, — попросил Данилов. — История-то громкая, так что твое любопытство будет выглядеть вполне уместно. Что за человек, хороший ли специалист, ну и вообще. Казенные характеристики — это одно, а мнение коллег — совсем другое.

— А разве это не будет нарушением правил? — Елена хитро прищурилась. — А, Данилов? Ты, вообще, кто — следователь или эксперт?

— Определять вину человека, не имея представления о его личности, все равно что ставить диагноз, не видя пациента, — ловко вывернулся Данилов. — Я хочу разобраться, виноват ли Сапрошин, или его просто делают виновным. С чисто медицинской точки зрения до правды не докопаться, поскольку записи анестезиолога и хирурга просто идеальны, хоть в учебники вставляй в качестве примера. Но пациент умер от воздушной эмболии мозговых сосудов, причем после операции он не приходил в сознание, так что вариант с введением воздуха в сосуды в послеоперационном периоде не проходит — виноваты хирурги или анестезиолог. Я внятно излагаю?

— Более чем, — ответила Елена. — А зачем тогда вообще суду понадобилась ваша экспертиза?

— Для подстраховки, — Данилов многозначительно посмотрел на жену. — Мне председатель комиссии так и объяснил. И я могу предсказать, каким будет заключение комиссии — хирурги сработали правильно, виноват анестезиолог, использовавший неисправный «насос». Но по записям Сапрошина в истории болезни видно, что он человек дотошный, не пофигист. Пофигисты пишут небрежно, даже если переписывают историю для прокурора, то все равно небрежность видна. А у Сапрошина никакой небрежности нет и в помине, ничего не упущено, каждое слово стоит на своем месте. Врача же видно по тому, как он пишет. Ты со мной согласна?

— Согласна, — кивнула Елена. — Дай мне карту вызова, и я тебе сразу скажу, насколько хорош заполнивший ее врач. Мелочи выдают человека с головой. Как сказано в Евангелии: «Верный в малом и во многом верен; а неверный в малом неверен и во многом».[20]

— Заодно и про профессора Раевского спроси, — добавил Данилов. — Для полноты впечатления.

— Это называется: «бабушка, дай воды напиться, а то так есть хочется, что и переночевать негде»! — рассмеялась Елена. — Наглеешь на глазах! Может тебе еще из департамента личное дело главного врача выкрасть?

— С этим повременим, — усмехнулся Данилов. — Но если что, то буду на тебя рассчитывать. И учти, что моя судьба полностью в твоих руках, ведь я не вправе разглашать данные, ставшие мне известными в связи с участием в уголовном деле в качестве эксперта. Судья предупредила меня под расписку, что за это можно получить два года исправительных работ или три месяца ареста.

— Теперь я знаю, что мне делать, если захочется отдохнуть от тебя! — Елена иронично подмигнула Данилову. — Так что веди себя хорошо!

— Смени фамилию на Морозову, — посоветовал Данилов. — В честь Павлика.

Глава пятая. Доктор Кактус

Елена подошла к поручению с присущей ей ответственностью — записала телефонный разговор с доктором Антоняном для того, чтобы Данилов получил полное впечатление и в любой момент мог бы его освежить. Разумеется, не обошлось без вопроса относительно того, положены ли какие награды за помощь экспертам. Данилов на это ответил, что содействие торжеству справедливости само по себе является высшей из наград и добавил к этим утешающим словам килограммовую жестянку датского печенья, до которого Елена была великая охотница. Вместо благодарности получил выговор за срыв капустной диеты, на которой жена сидела уже третью неделю. Все согласно древнему принципу: «сделай — и огребешь».

Прослушав запись, Данилов восхитился интервьюерским талантом жены, которого раньше как-то не замечал. Повода не было. Вставленными к месту репликами «неужели!» и «не может быть!» Елена побуждала собеседника выдавать как можно больше подробностей, а когда фонтан красноречия грозил иссякнуть, задавала какой-нибудь наивно-отвлеченный вопрос, после которого фонтан снова начинал бить в полную силу. И все это делалось легко и ненавязчиво, в рамках дружеского трепа «ни о чем понемногу».

— Тебе надо было на журфак поступать, — поддел Данилов. — Была бы сейчас акулой пера и звездой микрофона!

— Мне хотелось приносить людям пользу, а не пересказывать сплетни и слухи, — ответила Елена. — Ты никогда не задумывался о том, в чем заключается трагедия журналисткой профессии? В том, что публика больше всего хочет знать о человеке то, что он тщательно скрывает. Мне это выворачивание грязного белья наизнанку как-то не комильфо. Я лучше буду…

— Кошмарить десятую часть Москвы! — закончил Данилов, намекая на то, что Елена была руководителем регионального объединения московской скорой помощи, включавшего в себя несколько расположенных рядом друг с другом подстанций, а всего таких объединений в столице было десять.

— После того, как ты ушел со «скорой», кошмарить мне некого, — парировала Елена. — Иногда вот просто хочется кого-то закошмарить, а повода нет. Все сотрудники адекватные, коллег не избивают, начальству не хамят… Ну просто зайчики-побегайчики!

— Просто они, в отличие от меня, тебя не любят и потому их в твоем присутствии не тянет на подвиги, — объяснил Данилов.

О порядках в больнице имени Филомафитского доктор Антонян отзывался с неодобрительным одобрением. В частности сказал, что «гайки в последние годы были подтянуты крепко и теперь разве что строем ходить не требуют». Порядок — это хорошо и чем его больше, тем легче работается, но иногда даже самым сознательным сотрудникам хочется каких-нибудь поблажек…

Слова Антоняна подтвердили несколько врачей скорой помощи, у которых Елена вскользь поинтересовалась впечатлением о больнице. Приемное отделение, являющееся визитной карточкой любого стационара, работало как часы, а пациенты при известии о госпитализации в «сто восьмую полевую» не выражали недовольства, а некоторые, даже, и радовались — хорошо, что не на другой конец Москвы увезете. Иначе говоря, у местного населения больница пользовалась хорошей репутацией. Это же подтверждали и отзывы пациентов, найденные Даниловым на бескрайних просторах Всемирной Паутины.

Заместитель главного врача по АИР Менчик, по словам Антоняна, был толковым врачом и хорошим администратором. «В кабинете его никогда не застать, целыми днями носится между отделениями и оперблоком. Главная медсестра с его приходом стала появляться в реанимационных отделениях раз в квартал, а раньше каждую неделю проверки устраивала».

Главная медсестра в любом медицинском учреждении является оплотом порядка, главным контролером, которого интересует все-все-все, начиная с уборки помещений и заканчивая хранением медикаментов. Частота появлений главной медсестры является индикатором, наглядно демонстрирующим состояние дел в отделении. Если все идет, как нужно, то визиты будут редкими, а если порядка нет — частыми. Ну а если главная медсестра является через день, то заведующему отделением нужно срочно подыскивать себе новое место работы.

Доктора Сапрошина в больнице прозвали «доктором Кактусом». Подобные прозвища не нуждаются в комментариях, но дотошная Елена вытянула из собеседника развернутую характеристику. «Человек он, в принципе, неплохой, но очень уж колючий, — сказал Антонян. — Любое замечание воспринимает как личное оскорбление, шуток не понимает, советов не принимает. Самый настоящий Кактус, тронешь — уколешься. Коллеги стараются общаться с ним строго по делу, а медсестры от него просто вешаются, потому что он требует, чтобы все было по правилам. Буквоед, перфекционист и зануда — это страшный коктейль…».

Елена, конечно же, удивилась тому, что буквоед и перфекционист мог использовать аппарат с неисправным датчиком. Одно с другим явно не вязалось. Но у доктора Антоняна нашлось этому объяснение: «он был уверен, что аппарат в порядке и потому не придал значения неисправному датчику». На вопрос о том, сколько всего в больнице аппаратов искусственного кровообращения, Антонян ответил «три, два в работе, один в запасе, у нас вообще с аппаратурой все о-кей, поскольку главврач тот еще куркуль, гребет под себя все, что только можно, к тому же тесть зама по АИР Менчика — главный анестезиолог Минздрава, так что наша больничка ни в чем не испытывает недостатка».

Данилов попробовал представить такую ситуацию — перед операцией, на которой ему предстоит давать наркоз, выясняется, что «воздушный» датчик неисправен…

Первый вопрос — почему непосредственно перед операцией? Исправность аппаратуры нужно проверять заранее, а не в тот момент, когда пациента уже перекладывают с каталки на стол. Лично он, как перфекционист и зануда (чего уж греха таить!) проверил бы все заранее.

Вопрос второй — зачем рисковать? Врач с большим стажем работы, а у Сапрошина стаж приближался к тридцатнику, должен понимать, что все неприятное может произойти в любой момент. А, рвется, согласно закону подлости, всегда там, где тонко. Если «воздушный» датчик неисправен, то жди попадания воздуха в систему — и не ошибешься.

Вопрос третий — кого мог бояться или стесняться человек, прозванный Доктором Кактусом? Профессора Раевского, корифея и небожителя? Но, пардон муа, оперирующий хирург в первую очередь заинтересован в исправности аппаратуры. Это юридически смерть можно «повесить» на анестезиолога, а народная молва всегда «вешает» ее на хирурга. Профессор Раевский не станет рисковать своей репутацией, а поймет, простит и перенесет операцию на другой день. В конце концов, можно просто переставить датчик с аналогичного аппарата. Обработал — и пользуйся на здоровье!

Поставив себя на место Сапрошина, Данилов пытался найти хотя бы одну причину, которая могла бы вынудить его использовать «насос» с неисправным датчиком, но так и не смог ничего придумать.

Заодно Антонян рассказал Елене, якобы знакомой с Сапрошиным, но весьма шапочно, о том, что зам по АИР хорошо относился к Сапрошину («дятел дятла издалека видит», как выразился Антонян) и по больнице ходили слухи о том, что Сапрошин может вскоре стать заведующим четвертым отделением, которое занимается обеспечением сердечно-сосудистых операций и ведением прооперированных пациентов. Всего же в больнице имени Филомафитского «аировских» отделений было шесть — уже упомянутое сердечно-сосудистое, «анестезиологическое», общая реанимация, неврологическая реанимация, инфарктно-аритмическое, а также реанимационное отделение при роддоме. Большое, надо сказать, хозяйство досталось юному Менчику, есть на чем когти оттачивать, набираясь руководящего опыта.

Если зам по АИР хотел поставить Сапрошина на заведование, то это не могло не напрягать действующего заведующего отделением. Человек, не отягощенный бременем моральных принципов, запросто может устранить конкурента посредством какой-нибудь пакости, пусть, даже и опасной для жизни пациента. Для беспринципного интригана смерть пациента будет не минусом, а плюсом, поскольку она создаст конкуренту серьезные проблемы.

Воображение сразу же нарисовало картину порчи аппарата злодейскими руками заведующего отделением… Вот он, крадется рано утром в операционную с отверткой и пассатижами в кармане… Ослабляет одну из пружин роликового насоса… Тычет концом отвертки в трубку… Подменяет исправный датчик испорченным…

Бред какой-то! Слишком сложная получается подлянка и не очень-то умная. Заведующий отделением мог испортить аппарат, но он не мог заставить Сапрошина использовать «насос» с неисправным датчиком.

«А были ли в аппарате вообще какие-то неисправности?», спросил внутренний голос.

Были. Об этом свидетельствовали документы, в частности акт о неисправности оборудования и акт приема-передачи в ремонт, согласно которому городская клиническая больница имени А. М. Филомафитского передала ЗАО «Медтехносервис-привилеж» аппарат искусственного кровообращения «DERAMA San 900». Акты были составлены правильно, их содержание не вызывало вопросов. Однако внимание Данилова привлекла дата составления акта о неисправности — девятое апреля.

Виталия Хоржика оперировали двадцать девятого марта, а неисправность аппарата обнаружили восьмого или девятого апреля. Да — восьмого или девятого, потому что акт о неисправности оборудования обычно составляется в день обнаружения неисправности или же на следующий день, долго с этим делом не тянут. Собрать комиссию из сотрудников недолго, к тому же чаще всего общим сбором народ не заморачивается. Сообщат начальству, в данном случае — заместителю главного врача по технике, и отправляют акт по кругу членам комиссии. А что такого? Люди работают вместе и доверяют друг другу. Если заведующий отделением сказал, что в аппарате обнаружилась такая-то неисправность, значит так оно и есть.

Странно, очень странно, что неисправность важного и дорогостоящего аппарата была обнаружена с десятидневным опозданием…

Но ведь можно посмотреть на происходящее иначе. Хоржик умирает шестого апреля. Седьмого числа проводится вскрытие его тела, установившее, что причиной смерти стала воздушная эмболия мозговых сосудов. И сразу же после этого выявляется дефект аппарата искусственного кровообращения, объясняющий попадание воздуха в кровеносную систему пациента… Другими словами, сразу же после установления причины смерти пациента выявляются факты, свидетельствующие против анестезиолога, который обеспечивал операцию.

Совпадение?

Возможно.

А если не совпадение?

«Остановись, Вольдемар! — сказал внутренний голос. — Ты так, чего доброго решишь, что медсестра-анестезист Пружникова была отравлена каким-то „долгоиграющим“ ядом вроде рицина!».[21]

«Спасибо за подсказку, — ответил Данилов. — А почему бы и нет?».

«Тогда нужно было травить Сапрошина, — возразил голос. — На мертвого легче вину спихнуть».

«Ты прозвище Сапрошина еще не забыл? — ехидно поинтересовался Данилов. — Доктор Кактус. Может у отравителя просто не было возможности подбросить яд в чай или кофе Сапрошину? Для этого же требуются определенные условия — совместное чаепитие, общение, в ходе которого отвлекается внимание жертвы… С отравленным пирожным — то же самое».

Голос ничего не ответил. Данилов ухватился за свежую идею и стал «обкатывать» ее, допустив, что для отравления использовался рицин. Принятый внутрь, рицин вызывает слабость, понос, также возможны какие-то респираторные симптомы, вообще-то они выходят на первый план при вдыхании рицина, но могут наблюдаться и при приеме его внутрь… Что приходит на ум во время коронавирусной пандемии? Ясное дело — ковидная инфекция. А что температуры нет, ничего не значит — некоторые болеют и даже умирают с нормальной температурой. ПЦР-тесты на коронавирус нередко дают ложноположительный ответ, так что отравление рицином может быть принято за коронавирусную инфекцию… Стоп! Не надо увлекаться, ты не сценарий пишешь. Слабовыраженные респираторные симптомы могут наблюдаться при пероральном[22] отравлении рицином как проявление его общего токсического действия, но развернутой картины пневмонии при этом не будет и компьютерная томография не выявит характерных изменений в легких. Кроме того, тела пациентов, умерших от ковидной инфекции, вскрываются в обязательном порядке, а квалифицированный патологоанатом не примет отравление рицином за коронавирусную инфекцию.

Да и потом профессор Раевский не какой-то там дон мафии, а обычный обыватель. Зачем ему убивать Пружникову? Для того, чтобы приписать ей то, чего она не говорила? Овчинка явно не стоит выделки. А вот аппарат нужным образом испортить — совсем другое дело, спокойное и непыльное.

«Несерьезно ты относишься к делу, — упрекнул внутренний голос. — Теряешь время на разную чушь…».

«Это не чушь, а одна из версий, — возразил Данилов. — Без обдумывания ничего отвергать нельзя».

— Я тебе хоть чем-то помогла? — спросила Елена, проходя мимо Данилова, сидевшего на диване в позе роденовского мыслителя.

— Да, очень помогла, — ответил Данилов, немного покривив душой.

Информации у него прибавилось, а вот ясности — нет.

Вот что бы сделали в подобной ситуации телевизионные знатоки?

Пал Палыч отправляет Томина на разведку в больницу, а сам крепко задумывается на несколько дней, пугая свою матушку отсутствием аппетита. Обаятельный Томин устраивается санитаром в приемное отделение и начинает собирать информацию. В конце концов, он находит свидетелей, которые подтверждают, что «насос», использовавшийся Сапрошиным во время операции, эксплуатировался без каких-либо нареканий до восьмого апреля. Заодно Томин выясняет, что профессор Раевский состоит в интимных отношениях с операционной медсестрой Шполяк. После этого Пал Палыч приглашает Шполяк на Петровку и в ходе напряженного психологического поединка уговаривает ее дать показания против Раевского. А Зиночка, тем временем, находит какой-нибудь новейший метод спектрального анализа или чего-то еще в этом роде, который позволяет установить не только намеренное повреждение «насоса», но и дату этого повреждения.

Припертый к стенке Раевский, признает свою вину и рассказывает, каким образом он испортил аппарат… Под песню «Наша служба и опасна, и трудна…» суровый сержант ведет его в камеру, а знатоки едут домой к Пал Палычу для того, чтобы отпраздновать завершение очередного сложного дела… В волшебном мире кино все всегда проще, чем в реальной жизни, несмотря на традиционное стремление сценаристов все усложнять и запутывать.

«А неплохой, кстати, получился синопсис», — подумал Данилов и поделился им с Еленой.

— Почему же следствие не обратило внимание на дату составления акта? — удивилась та.

— Потому что умный человек не усложняет свою работу, — Данилов иронично улыбнулся. — Во время работы на зоне, мне довелось услышать одну очень интересную фразу — «хороший следователь выворачивает дело в ту сторону, в которую оно само выворачивается». А следствие с самого начала выворачивалось против Сапрошина. К тому же причастные всегда могли отговориться великой занятостью или просто развести руками и сказать: «пардон, забыли мы об этом чертовом аппарате и вспомнили только девятого числа». А что тут такого? Дело житейское, тем более что «насосов» в больнице было два. Вот если бы в протоколе анестезии помимо названия аппаратов нужно было указывать их серийные или инвентарные номера, тогда можно было бы проследить кем и когда использовался данный аппарат в промежутке между двадцать девятым марта и восьмым апреля.

— Гляди — накаркаешь! — предостерегла Елена. — Слова материализуются, я давно в этом убедилась. Скажу на совещании в шутку, что департаменту нужно было бы нам спустить такую-то инструкцию, что-нибудь абсурдное придумаю, чисто для того, чтобы посмеяться, а через месяц мой абсурд воплощается в очередной департаментский приказ. Смотри, чтобы вас не заставили всю информацию с шильдиков списывать!

— Иногда от бюрократии бывает польза, это я тебе как начальник начальнику говорю, — возразил Данилов, намекая на свою работу в Севастополе, которая чуть было не привела его в министерство; вернее — привела бы, если бы он сам этого захотел.

— Кстати говоря — а откуда известно, что в ремонт попал именно тот «насос», который использовался во время операции? — спросила Елена.

— Другой «насос» находился в послеоперационном отделении, а третий был резервным и вообще не использовался. Кроме того, анестезиолог Сапрошин помнил серийный номер аппарата 19690212, который полностью совпадал с датой его рождения. Сапрошин считал этот номер счастливым и машинально обращал внимание на него перед каждой операцией.

У многих коллег Данилова были счастливые приметы или ритуалы на счастье. Доцент Сааков входил в операционную только с правой ноги, а если вдруг машинально входил с левой, то сразу же выходил, трижды поворачивался вокруг своей оси и снова входил в операционную. Студенты, которым выпадало наблюдать эту сцену, явно думали, что доцент находится под действием бодряще-веселящих веществ. А ассистент Алымов перед тем, как подключать пациента к наркозному аппарату, говорил «хорошо начнем — хорошо закончим» и только после этой «мантры» начинал действовать. А что тут удивительного? Люди волнуются за исход дела, вот и придумывают себе успокаивающие ритуалы.

Профессор Ямрушков разрешил звонить ему с девяти часов вечера до половины одиннадцатого в любой день, то есть — и в выходные тоже, так что Данилов дождался четверти десятого и позвонил. Откладывать звонок на завтра не хотелось — понедельник, как известно, день тяжелый, да и вообще после рабочего дня вести серьезные разговоры не так удобно, как в выходной.

— Вы не поверите, Владимир Александрович, но я только что о вас подумал! — сказал Ямрушков вместо приветствия. — Куда, думаю вы, пропали? Неужели ни одного вопроса не возникло? Или до материалов руки пока не дошли? Пожара, конечно, нет, но и затягивать не стоит — у нас сроки. Я думаю, что в четверг нужно будет собраться… Вам в четверг удобно?

— Мне по вечерам в любой день удобно, — ответил Данилов.

— Вот и хорошо! Так какие же у вас вопросы?

— Собственно, вопрос всего один, Валентин Семенович. Я не понимаю необходимости нашей комиссионной экспертизы…

— Как это — не понимаете? — удивился Ямрушков. — Вы… хм… шутите?

— Я не шучу и абсолютно трезв, заверил Данилов. — Однако же — не понимаю.

— Что там понимать? Мы должны ответить на поставленные перед нами вопросы. Пятнадцать вопросов — пятнадцать ответов! Что вам непонятно?

— Мне непонятно, зачем вообще в данном случае суду понадобилась врачебная экспертиза…

— А кто, по-вашему, должен оценивать действия врачей?! — в голосе Ямрушкова отчетливо проступило раздражение. — Сантехники? Сталевары? Пчеловоды? Таксисты? Простите, Владимир Александрович, но я вас тоже не понимаю!

— По записям в истории болезни не предоставляется возможности определить виновного, — начал объяснять Данилов. — Записи близки к идеальным. И хирурги, и анестезиолог, если верить тому, что они пишут, никаких ошибок не допускали. Все делалось правильно, но…

— Но в результате молодой парень, которому жить да жить, умер после операции, не приходя в сознание! — с еще бóльшим раздражением сказал Ямрушков. — И кто-то должен за это ответить!

— С этим я не спорю, — сказал Данилов. — Тот, кто допустил ошибку, должен нести ответственность. Я веду к тому, что в данном случае мы, врачи, ничем суду помочь не можем. На вопрос, были ли в ходе операции допущены дефекты оказания медицинской помощи, лично я могу ответить только отрицательно. Вернее так: «изучение истории болезни не позволило обнаружить никаких дефектов». Виновного в данном случае можно установить по обстоятельствам, не отраженным в истории болезни, но это уже компетенция суда, а не врачей-экспертов. Вы следите за ходом моей мысли, Валентин Семенович?

— Слежу, — буркнул Ямрушков. — Продолжайте.

— Мы можем дать ответ на вопрос о том, было ли оперативное вмешательство оправданным, но на главный вопрос «кто виноват?» мы не можем ответить точно так же, как не ответил на него первый эксперт. Зачем тогда мы нужны судье? Как мы можем ее подстраховать? Или я ошибаюсь, Валентин Семенович?

— Ошибаетесь, Владимир Александрович, — теперь Ямрушков говорил спокойным тоном, но сухо, без былого дружелюбия. — Прежде всего хочу сказать вам, что вы чрезмерно сужаете поле своей деятельности. Давайте поразмышляем. Разве неисправность аппарата не могла привести к попаданию воздуха в сосудистую систему пациента? Могла или не могла?

— Могла, — ответил Данилов, — однако…

— А раз могла, то по чьей вине — хирургов или анестезиолога? Аппарат, будь он хоть трижды неисправным, сам по себе виновным не является. Виновен тот, кто использовал неисправный аппарат, вы с этим согласны?

— Конечно же согласен, но мне кажется, что этот вопрос к компетенции врачей-экспертов не относится.

— Я придерживаюсь другого мнения, — веско возразил Ямрушков. — Относится, еще как относится. Все же взаимосвязано. Судья может не иметь представления о том способен ли именно такой дефект аппарата искусственного кровообращения привести к воздушной эмболии. Кто, кроме врача-эксперта, может дать ответ на этот вопрос?

— Я могу сказать, к каким последствиям может привести тот или иной дефект аппарата, но я не могу обвинять анестезиолога Сапрошина в смерти пациента, потому что неизвестно, был ли аппарат неисправен в момент операции, — продолжал гнуть свою линию Данилов. — Ведь между операцией и составлением акта о неисправности аппарата прошло десять дней.

— А слова медсестры, которая обратила внимание анестезиолога на неисправный датчик для вас ничего не значат?

— Во-первых, об этих словах известно с чужих слов и сам Сапрошин утверждает, что медсестра ему ничего подобного не говорила, — твердо сказал Данилов. — А, во-вторых, речь идет о датчике, а не о дырявой трубке. Это же разные вещи. Мне кажется, что эксперт вправе оперировать только очевидными фактами, а не домыслами и пересказами с чужих слов.

— Смотря что считать очевидным, — после недолгого молчания ответил Ямрушков. — Все люди разные и то, что одному кажется очевидным, для другого выглядит невероятным. Однако то, о чем вы говорите, Владимир Александрович, укладывается в доктрину res ipsa logitur,[23] позволяющую делать выводы, основываясь на свидетельствах окружающих и косвенных доказательствах. Воздух не мог попасть в сосуды пациента сам собой? Не мог! Это произошло в результате чьей-то небрежности? Однозначно! О чем в первую очередь можно подумать? О дефекте трубки аппарата, через который в систему приникал воздух. А кто использовал аппарат? Анестезиолог.

— Даты тоже говорят сами за себя, — стоял на своем Данилов. — Операция была двадцать девятого марта, а неисправность аппарата задокументирована только девятого апреля…

— Я понял ваш настрой, Владимир Александрович, — Ямрушков шумно и протяжно вздохнул, давая понять, что разговор его утомил. — Давайте при встрече обсудим все более обстоятельно, хорошо? Сообразим, так сказать, на троих, вместе с Максимом Иосифовичем. А пока что я хочу обратить ваше внимание на некоторые недочеты в записях Сапрошина. Вы историю болезни внимательно читали?

— Предельно внимательно, как говорится: «с лупой и карандашом», — ответил Данилов, слегка обидевшись на такой вопрос. — И должен сказать вам, что никаких недочетов в записях Сапрошина я не нашел.

— Никаких? — недоверчиво переспросил Ямрушков. — Хм! Копия истории у вас под рукой? Тогда откройте предоперационный осмотранестезиолога. Что там сказано по поводу аллергии? Подчеркнуто «нет», верно? А теперь откройте совместный осмотр при поступлении…

— Там говорилось о аллергии на арахис в анамнезе, — сразу же вспомнил Данилов. — Но зачем указывать ее в предоперационном осмотре? Здесь же обычно указываются аллергические реакции на те или иные препараты. Это нужные, важные сведения. А арахисом пациента во время операции все равно никто кормить не будет…

— Позвольте, Владимир Александрович, обратить ваше внимание на то, что пункт называется «аллергия», а не «аллергия на лекарственные препараты». Улавливаете разницу? — Данилов увидел словно наяву, как сейчас усмехается Ямрушков. — Так что анестезиолог должен был отметить здесь наличие у пациента аллергии на арахис. Дол-жен был! Но не отметил!

— И что из этого следует?

— То, что анестезиолог был плохо знаком с анамнезом своего пациента, который, к тому же, готовился к сложной операции, а не к какой-нибудь аппендэктомии.[24] Он неполностью собрал анамнез и невнимательно, а, скорее даже небрежно, читал историю болезни.

— Или же просто не счел нужным упоминать про арахис, — вставил Данилов.

— С юридической точки зрения то, о чем не написал врач, не было им сделано или не было ему известно, — елейным голосом поведал Ямрушков. — Факт неполного знания анамнеза пациента налицо. «Забыл», «не счел нужным», «торопился» и прочие отговорки хороши для детского сада. Следствие и суд их в расчет не принимают. Знаете пословицу: «у юристов нет оправдательного наклонения?». Шутки шутками, но в каждой есть доля правды. Но это только первое свидетельство халатного отношения анестезиолога Сапрошина к своим прямым обязанностям.

— Это надуманное и несправедливое обвинение, Валентин Семенович, и вы это прекрасно понимаете! — возразил Данилов.

Ему очень хотелось добавить к вежливым словам пару-тройку невежливых, но удалось сдержаться. «Фокус» в лучших традициях средневековой инквизиции — из притянутого за уши пустяка раздувается обвинение в халатности. Ай как складно! То есть — как мерзко и подло!

— Уверен, что судья меня поймет! — коротко хохотнул Ямрушков. — Хотите пари на бутылку односолодового скотча?

Данилов ничего не ответил.

— Идем дальше! — бодро сказал Ямрушков. — Ожирение у пациента есть? Я вижу прочерк, свидетельствующий о его отсутствии. А рядом указаны рост и вес. Какой будет индекс массы тела[25] у человека с ростом метр шестьдесят семь и весом восемьдесят пять килограмм? Тридцать целых, сорок семь сотых. А это уже ожирение первой степени!

— Тридцать — это пограничное значение между избыточной массой тела и ожирением первой степени, — уточнил Данилов. — Я лично, тоже бы поставил здесь прочерк.

— Во-первых, не тридцать, а тридцать целых, сорок семь сотых, — въедливо напомнил собеседник. — А, во-вторых, советую вам, Владимир Александрович, при изучении материалов опираться не на собственный опыт, а на установленные правила и нормы. Иначе мне придется менять коней на переправе, хотя я этого и не люблю…

Последняя фраза прозвучала как: «валил бы ты, друг ситный, на все четыре стороны». Во всяком случае, интуиция подсказала Данилову именно такую трактовку. «А вот тебе шиш! — злорадно подумал Данилов. — Я останусь из принципа! Даром что ли договор с судом подписывал…».

— Я приму ваше замечание к сведению, Валентин Семенович, — пообещал Данилов, — и прочту историю болезни еще раз, более вдумчиво.

Фраза сложилась идеальная. С одной стороны она поспособствовала сглаживанию возникшего напряжения, а с другой — прозвучала просто как дань вежливости, а не как заискивание или признание своих ошибок. «Ничего унизительного, сугубая дипломатия», как сказал бы друг Полянский.

— Я с вашего позволения выскажу еще одно замечание, — продолжал занудствовать Ямрушков. — Не в ваш адрес, а по поводу все того же осмотра. Что мы видим в назначениях? ЭКГ и «эхо»[26] назначены, а консультация кардиолога — нет. А она должна быть!

«Вы бредите?» чуть не вырвалось у Данилова. Пациенту, лежащему в кардиохирургическом отделении, где все врачи хорошо разбираются в кардиологии, отдельная предоперационная консультация кардиолога совершенно не требовалась. Другое дело, если бы пациент лежал в травматологии или, скажем, в урологии. Но с формальной точки зрения кардиохирург и кардиолог — это разные специальности и для человека, далекого от медицины, например для судьи, отсутствие предоперационной консультации кардиолога у пациента с аортальным пороком могло выглядеть как упущение.

— Один осмотр — и три проявления халатности! — удовлетворенно подвел итог Ямрушков. — Но вообще-то их гораздо больше. Остальное обсудим в четверг, если вы не возражаете.

Данилов не возражал. Но даже если и хотел бы возразить, то не успел бы этого сделать, поскольку Ямрушков отключился, не дожидаясь ответа.

— Вот бывают же люди! — зло сказал в пространство Данилов.

Пространство ничего не ответило…

В понедельник кафедру взбудоражила трагедия, произошедшая накануне вечером в резервном коронавирусном госпитале, размещенном в здании автоцентра на Каширском шоссе. Тридцатилетний анестезиолог-реаниматолог убил на почве ревности двадцатидвухлетнюю медсестру, студентку четвертого курса медицинского института Российского университета дружбы народов. У них был роман, а затем девушка предпочла другого — старая как мир история. Убийство произошло в «красной зоне» госпиталя, в отгороженном шкафами закутке. Врач нанес медсестре несколько ударов, а когда та упала на пол, задушил ее. В воскресенье вечером в «зоне» находилась только дежурная смена, все сотрудники были заняты делами, так что убийце удалось беспрепятственно уйти. Он сразу же поехал домой, собрал вещи и отправился на Курский вокзал, где и был задержан.

Средства массовой информации вцепились в «первое в России убийство в „красной“ зоне» мертвой хваткой. Убийцу сразу же прозвали «Каширским Отелло», а его жертву, соответственно, «Каширской Джульеттой». Популярный психолог Адриан Переченский-Греню в беседе с корреспондентом «Молодежной правды» предположил, что врача мог спровоцировать на убийство тепловой удар, вызванный длительным пребыванием в защитном комбинезоне. «И это только первая ласточка! — предупредил Адриан. — Если в ближайшее время не будет разработана эффективная система внутреннего охлаждения защитных комбинезонов, то мир захлестнет волна медицинского насилия!». Данилову очень хотелось спросить у корифея психологии с двойной фамилией, как тот представляет себе эту самую систему. В виде ранца-холодильника? Или же охлаждающую установку придется возить за собой на колесах? А, может, нашить на комбинезоны кармашки для сухого льда? Так сухой лед проморозит насквозь, до костей… Идея из серии «наше дело прокукарекать — а там хоть не рассветай».

— А ведь я хорошо помню этого Незивайко! — вздыхала Ряжская. — Он перед самой пандемией приносил мне статью на рецензирование. Такой милый мальчик, прямо копия молодого Ди Каприо. Ну кто бы мог подумать? Ах, любовь, любовь, что ты делаешь с людьми?

— Ну какая же это любовь? — удивилась ассистент Погожина. — Когда любят — не бьют и уж, тем более, не душат.

— Сильные чувства, Инна Михайловна, часто толкают людей на безумные поступки… — Ряжская сначала закатила глаза и томно вздохнула, давая понять, что ей есть что вспомнить, а затем с сожалением посмотрела на Погожину — ну откуда тебе, серой мышке, знать про настоящие чувства?

— По этой истории еще и сериал снимут, попомните мои слова, — предсказал доцент Сааков. — Серий на двенадцать или шестнадцать, с Безруковым в главной роли! Я уже вижу финал… Присяжные признают главного героя невиновным, поскольку он действовал в состоянии аффекта. Герой выходит из здания суда и начинает спускаться по лестнице, окруженный журналистами. И вдруг голова его разлетается на мелкие кусочки… А на крыше соседнего здания дед задушенной девушки, старый энкаведешник и ворошиловский стрелок, разбирает на части карабин и прячет все в рюкзак. Его суровое лицо светится радостью. Он привел в исполнение свой собственный приговор!

«А ведь и в самом деле снимут, — подумал Данилов, глядя на Саакова. — И сделают из убийцы романтического героя. И станет его пример другим наукой в плохом смысле слова…».

— НКВД переименовали в МВД в 1946 году, — заметил аспирант Нигижманов, великий знаток отечественной истории и тот еще зануда. — Самому молодому бывшему энкаведешнику сейчас должно быть не менее девяносто четырех лет. Если девушке двадцать один год, то старый энкаведешник скорее будет ее прадедом, а не дедом…

— Да хоть внуком! — огрызнулся Сааков. — Ты, Фарид, не занудствуй, а оцени красоту момента. Длинная лестница, фоном служит белое здание, главный герой отвечает на вопросы журналистов… И вдруг — во все стороны красные брызги! Объективы и лица журналистов испачканы кровью, у одного к лысине прилип фрагмент головного мозга… Журналисты растерянно оглядываются, а затем разбегаются в разные стороны… Нет, Фарид, ты не романтик!

— Врачу противопоказано быть романтиком, — ответил Нигижманов с самым серьезным видом. — Врач должен быть прагматиком, рациональным реалистом. Лично я бы никогда не стал лечиться у врача, который пишет стихи или играет на скрипке.

«Хреновый из меня врач, — подумал Данилов. — Мало того, что на скрипке играю, так еще и в девятом классе стишками лирическими баловался…».

Стихотворения посвящались однокласснице, которая их не оценила, то есть — не поняла глубину чувств, обуревавших начинающего поэта. Оно и к лучшему, а то ведь эта поэтическая стезя могла бы довести Вовку Данилова до Литинститута… Как сказал бы Сааков: «храни нас Ктулху от таких напастей, а с прочими проблемами мы как-нибудь разберемся».

Глава шестая. Три повара вокруг одного котла

Второе заседание экспертной комиссии прошло в строгой деловой атмосфере, разительно отличавшейся от атмосферы первой встречи. Сидели не в креслах, а за столом, анекдотов не рассказывали, кофе не пили. «Так и должно было быть? — подумал Данилов. — Или же эта подчеркнутая официальность является следствием моего спора с Ямрушковым? Скорее всего второе… Какой-то он сегодня напряженный».

Председатель комиссии и впрямь держался немного напряженно. То начинал барабанить пальцами по столешнице, то тер ладонью затылок. Впрочем, нельзя было исключить и того, что у Ямрушкова просто болела голова. Сам Данилов во время приступов головной боли тоже напрягался, не без этого.

Данилову Ямрушков дал возможность выступить первым.

— У меня такое правило, — объяснил он. — Менее опытные члены комиссии должны высказываться первыми, чтобы более опытные не давили на них своим авторитетом.

В его взгляде, устремленном на Данилова, при этом сверкнули холодные искорки, свидетельствующие о том, что давление будет иметь место. Раскройте свои карты, коллега, а потом мы вас затопчем.

Раскрывать Данилову было нечего, поскольку он все уже высказал Ямрушкову во время телефонного разговора. По памяти, не заглядывая в шпаргалку, Данилов начал перечислять поставленные судом вопросы и давать свои варианты ответов. Два наиболее важных вопроса он оставил без ответа, а в заключение сказал:

— После разговора с вами, Валентин Семенович, я перечитал заново историю болезни Хоржика и по-прежнему считаю, что записи анестезиолога Сапрошина не дают возможности обвинять его в халатности. То, что вы считаете дефектами, я дефектами не считаю.

Мароцкевич не стал задавать вопросов, а Ямрушков не стал ему ничего объяснять, из чего следовало, что два профессора обсудили ситуацию заранее.

— Ваше мнение — это ваше мнение, — Ямрушков едва заметно пожал плечами. — Я выскажусь после Максима Иосифовича, а пока что прошу вас, Владимир Александрович, подумать вот о чем. Вы сами себе противоречите. На вопрос «Состоят ли дефекты оказания медицинской помощи Хоржику в причинно-следственной связи с наступившей смертью пациента?» вы дали утвердительный ответ, следуя доктрине res ipsa logitur. Раз пациент не пришел в сознание после операции, значит с ним что-то произошло во время операции. Но, сказавши «А», нужно говорить «Б», а не уклоняться от ответа на вопрос: «если состоят, то кем допущены эти дефекты?».

— Я считаю, что история болезни не дает ответа на этот вопрос, — повторил Данилов.

— На предыдущий вопрос история тоже не дает прямого ответа, но, тем не менее, вы ответили на него утвердительно, — напомнил Ямрушков. — Разве в истории болезни говорится о попадании воздуха в сосудистую систему пациента? Нет, об этом сказано только в протоколе вскрытия. Почему в одном случае вы слушаете, что вам говорят вещи, а в другом не хотите этого делать?…

Данилову стало ясно, что нормальной дискуссии не получится. О какой нормальной дискуссии может быть речь, если используются такие доводы?

— И почему вы выражаетесь столь категорично? — Ямрушков поднял брови и раскрыл глаза пошире, изображая удивление. — Вместо: «я считаю, что история болезни не дает ответа на этот вопрос», уместнее было бы сказать: «я не могу ответить на этот вопрос». Вас спрашивают: «кто виноват?», а не интересуются вашим мнением по поводу информативности истории болезни. Или я неправ?

— Хорошо, пусть будет «я не могу», — ответил Данилов. — Но не могу не потому, что не хочу учитывать обстоятельства, а потому что не вижу обстоятельств, позволяющих нам, как медицинским экспертам, установить виновного…

«Это не писатель, а недоразумение! — сказала однажды мать об очередной звезде отечественной литературы, удостоенной Русского Букера. — У него в одном предложении четыре „не“ подряд!».

— Обнаружение дефекта аппаратуры спустя десять дней после операции не кажется мне убедительным, а операционной медсестре Шполяк я вообще не верю!

На языке вертелись совсем не те слова, которые с него срывались.

— У меня в голове не укладывается, что операционная медсестра могла слышать такой разговор, и не сообщить хирургу. Вот не верю и все!

Невысказанные слова трансформировались в эмоциональный жест — Данилов рубанул ладонью воздух.

— Вы позволите мне рассказать один случай, не имеющий прямого отношения к нашему делу, но весьма поучительный? — спросил Мароцкевич, глядя на Ямрушкова.

— Да, пожалуйста, — разрешил Ямрушков. — Только кратко, у нас еще два выступления впереди.

— Самую суть, — пообещал Мароцкевич и перевел взгляд на Данилова. — Вы, Владимир Александрович, исходите из того, что между хирургом и операционной сестрой обязательно должны быть хорошие, доверительные отношения. Но ведь в жизни бывает разное. Иногда эти отношения с самого начала оставляют желать лучшего. Мне не раз приходилось работать с весьма неприятными сестрами. Одна устроила мне истерику посреди операции, швырнула лоток на пол и ушла. Пришлось второму ассистенту работать за нее. Я знал, что она… хм… дура, но не предполагал, что настолько. Да и выбора у меня в ту пору не было, приходилось работать с тем, кого дают. А иногда случается так, что сначала отношения бывают хорошими, а затем портятся. Случай, о котором я хочу вам рассказать относится именно к этой категории.

Мароцкевич сделал паузу — не то собираясь с мыслями, не то нагнетая интригу.

— В начале нулевых я работал с очень грамотной и сноровистой медсестрой, в которой просто души не чаял, — быстро заговорил он после того, как Ямрушков демонстративно вскинул запястье и посмотрел на свои наручные часы. — На третьем году совместной работы она попросила меня замолвить за нее словечко перед администрацией. Старшая сестра оперблока уходила на пенсию и девушке хотелось получить эту должность. Надо сказать, что она ей полностью соответствовала, более подходящей кандидатуры нельзя было и вообразить. Однако у главной медсестры была своя ставленница, а главный врач, как вы понимаете, в кадровых вопросах всегда поддерживает главную медсестру…

«Разумеется, — подумал Данилов. — Иначе та будет ежедневно являться к главному и вопить: „Ну кого же вы мне навязали?! Она совсем не умеет работать!“»

— Я объяснил девушке расклады, но она мне не поверила, — Мароцкевич усмехнулся и картинно развел руками. — Решила, что я воспрепятствовал ее повышению, поскольку не хотел лишиться такой хорошей помощницы. Обиделась, но виду не подала, прикидывалась заинькой-паинькой, а сама вынашивала планы мести. И знаете, чем она занялась? — Мароцкевичстрадальчески вздохнул. — Начала втихаря меня очернять. Вы же понимаете, что пациенты и их родственники всегда найдут повод для недовольства. Одного после операции задержали в реанимации на неделю из-за повторяющихся пароксизмов,[27] другой ожидал, что после шунтирования к нему вернется молодость, а она не вернулась, третьему не нравится, что после операции нужно принимать больше препаратов, чем до нее… И тут вмешивается эта змея и начинает сеять зерна раздора на подготовленную почву. «А вы знаете, почему так произошло? Потому что Мароцкевич плохо сделал операцию. Он вообще никудышный хирург, но с большим апломбом. Только на меня, пожалуйста, не ссылайтесь, а то меня здесь сожрут…». Представляете? — Мароцкевич сокрушенно покачал головой. — Я сначала не мог понять, почему на меня жалобы пошли косяком. Но быстро разобрался и принял меры. Такой вот случай был в моей практике. А вы, Владимир Александрович, говорите: «у меня в голове не укладывается»… Простите, но это не довод. У меня, например, в голове не укладывается, как можно уничтожать миллионы людей из-за их национальной принадлежности. Вот просто не укладывается, никак. Но я же на этом основании не пытаюсь отрицать Холокост. There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy.[28] У меня все.

Данилов не любил, когда из него делали идиота и еще сильнее не любил, когда это делалось снисходительно, свысока. Пожалуй, в иной ситуации Мароцкевич рисковал нарваться на резкую отповедь, включавшую в себя краткую, но емкую характеристику его личности, выраженную в не совсем цензурных словах. Но сейчас подобная выходка была бы неуместной и тактически неверной, поскольку привела бы к замене Данилова другим экспертом. Невозможно же работать в одной комиссии с человеком, которому ты высказал в глаза нелицеприятную правду о нем, да еще и в матерной форме. Да и Ямрушков явно ждет повода для того, чтобы заменить ершистого анестезиолога более покладистым.

Данилову не хотелось устраняться. Он понимал, что без него эти деятели дружно и бодро выставят Сапрошина виноватым.

— У вас превосходное произношение, Максим Иосифович, — сказал Данилов, улыбнувшись Мароцкевичу во все тридцать два зуба. — А вот логика хромает. Я не идеализирую отношений между хирургами и операционными сестрами. Я исхожу из фактов. С одной стороны, если Шполяк хотела подставить профессора Раевского, то зачем она рассказала об услышанном разговоре следователю? Молчала бы себе дальше и тихо радовалась бы происходящему. А то бы и рассказала нечто порочащее Раевского, совсем как медсестра из вашей истории. С другой стороны — если Шполяк не хотела подставлять Раевского, то почему она не сказала сразу же о неисправном датчике? Боялась Сапрошина? Ну это же детский лепет! С чего бы ей его бояться?

Данилов чуть было не добавил: «он — человек колючий, за что и Доктором Кактусом прозвали, но не какой-нибудь монстр», но вовремя прикусил язык, поскольку в полученных им материалах прозвище Сапрошина не упоминалось.

— Значит было с чего, раз боялась! — сказал Ямрушков. — Вы разве не в курсе того, что в резервном госпитале на Каширке врач убил медсестру прямо на дежурстве? Избил до полусмерти, а потом задушил. Врач! Медсестру! На дежурстве! Никто и подумать не мог, что он на такое способен. Коллеги отзываются о нем, как о спокойном, дружелюбном и отзывчивом человеке. Всегда был готов подменить, если нужно, голоса ни на кого ни разу не повысил, собаку взял из приюта… А потом зверски убил любимую женщину! А вы говорите: «детский лепет». Тем более, что некоторые сотрудники больницы дали Сапрошину идентичную характеристику…

— Эти некоторые — ассистент Раевского и старшая медсестра оперблока, — напомнил Данилов. — Простите, но их свидетельства у меня особого доверия не вызывают, поскольку…

— А у меня вызывают! — перебил Ямрушков. — И вообще, давайте будем исходить из фактов, а не из домыслов…

«Кто бы это говорил», мрачно подумал Данилов, но вслух ничего не сказал.

— Теперь ваша очередь, Максим Иосифович!

Ямрушков откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и слегка прикрыл глаза, совсем, как зритель, приготовившийся слушать выступление любимого артиста. Когда говорил Данилов, Ямрушков сидел иначе — подался вперед, оперся локтями на стол и смотрел на него исподлобья, сверля настороженным взглядом.

«Интересно, почему он согласился с моей кандидатурой?», подумал Данилов, разглядывая потолочный плинтус, который в углу слегка отклеился.

«Что тут непонятного? — спросил внутренний голос. — Посмотрел на тебя и счел безобидным, решил, что спокойно задавит доцента-практика, случайно попавшего в высокие научные сферы, своим авторитетом. Сколько их было таких опрометчивых, а, Вольдемар?».

Мароцкевич начал свое выступление с комплиментов в адрес Раевского. «Золотые руки… Золотая голова… Подвижник-труженик… Один из лучших кардиохирургов страны…». Если бы Данилов стал петь такие дифирамбы Сапрошину, то его бы сразу же оборвали, попросив высказываться по делу, но Мароцкевича Ямрушков слушал, не перебивая и время от времени согласно кивал — да, так оно и есть, и на часы свои блескучие больше не смотрел.

«Театр двух актеров при одном зрителе», усмехнулся про себя Данилов.

— Я уверен, что такой высококлассный специалист, как Геннадий Всеволодович, не мог позволить себе ни малейшей небрежности, особенно с учетом того, что во время операции применялся его собственный метод профилактики воздушной эмболии при операциях на сердце в условиях искусственного кровообращения…

С методом РаевскогоДанилов ознакомился обстоятельно — изучил всю информацию, которую можно было найти в Сети, а также обсудил тему с коллегой, доцентом кафедры госпитальной хирургии. Суть метода заключалась в постоянном вдувании углекислого газа в операционную рану на внутрисердечном этапе операции. Постоянное вдувание было предпочтительнее широко распространенного продувания камер сердца углекислым газом по окончании внутрисердечного этапа. При продувании углекислый газ вводился в камеры сердца с высокой скоростью и мог травмировать ткани, а при постоянном вдувании он подавался к поверхности операционной раны медленно-размеренно и опускался в камеры сердца мягко, под действием силы тяжести, вытесняя при этом более легкий воздух.[29]

Углекислый газ, в отличие от воздуха, не вызывает закупорки кровеносных сосудов, поскольку он хорошо растворяется в крови. Нужно только следить за тем, чтобы углекислого газа не поступило бы в кровь слишком много, что может привести к отравлению организма. Но, с другой стороны, очистить кровь пациента от избытка углекислого газа гораздо легче, чем ликвидировать воздушную эмболию сосудов, питающих жизненно важные органы. Короче говоря, метод Раевского был хорош и прост, а, стало быть, хорош вдвойне.

Хорош, но не идеален. В природе вообще не существует ничего идеального. У любого метода есть свои недостатки, да и о человеческом факторе тоже забывать не следует. Может возникнуть сбой в работе инсуфлятора, который обеспечивает подачу углекислого газа в рану. Любой прибор, каким бы надежным он ни казался, способен «забарахлить». Хирург в запарке может отключить подачу углекислого газа раньше нужного момента или же может плохо подшить к ране трубку, через которую подается газ… Согласно вселенскому закону подлости, если что-нибудь может пойти не так, то оно обязательно пойдет не так, можно в этом не сомневаться. Однако в подаче Мароцкевича метод Раевского выглядел абсолютно безупречным, не дающим сбоев, стопроцентно предохраняющим от попадания воздуха в кровеносную систему.

Данилов мысленно поставил Мароцкевичу «отлично» за режиссуру. Тот построил свое выступление очень грамотно, подкрепляя заключения фактами и цифрами. Если бы Данилов не был бы врачом, то он бы проникся настолько, что мог начать аплодировать.

Закончив с дифирамбами Раевскому и его методу, Мароцкевич переключился на Сапрошина и мажорный тон тут же сменился минорным.

— Давайте начнем с того, кто отвечает за состояние пациента во время операции? — Мароцкевич посмотрел на Данилова с такой гордостью, словно бы задал не банально-риторический, а какой-то очень умный и каверзный вопрос. — Анестезиолог! И анестезиологи же наблюдают прооперированного пациента в реанимационном отделении. Задача хирургов сугубо техническая — поставить искусственный клапан или сделать своими руками что-то еще. Пациентом занимается анестезиолог, который должен своевременно реагировать на любое отклонение от нормы и также своевременно принимать все необходимые меры. Вы со мной согласны, Владимир Александрович?

— Согласен, — кивнул Данилов. — Так же как и с тем, что Волга впадает в Каспийское море.

— При чем здесь Волга? — удивился Мароцкевич.

Ямрушков открыл глаза пошире и весь как-то подобрался в своем уютном кресле.

— Вы сказали очевидное и общеизвестное, и я тоже сказал, — вежливо улыбнувшись объяснил Данилов. — Давайте станем говорить по существу, так мы сбережем время и лучше поймем друг друга.

— Ну, если по существу, — Мароцкевич зло сверкнул глазами, — то анестезиолог должен был обратить внимание на изменение состояния пациента во время операции, а врачи отделения должны были более ответственно заниматься тяжелым пациентом, своевременно поставить верный диагноз и принять все необходимые меры. Но правильный диагноз был установлен только патологоанатомом!

— Прошу прощения, но в посмертном эпикризе[30] указан ишемический инсульт, — напомнил Данилов.

— Но не указано, что он был вызван воздушной эмболией! — парировал Мароцкевич, кривя в усмешке пухлые губы.

«И этот туда же, — с тоской подумал Данилов. — Тянем-потянем, все за уши притянем».

В Сети Данилов нашел фотографию Сапрошина и его краткую биографию. Ничего особенного — врач как врач. Рязанский мединститут, ординатура, сначала работал в Рязани, а с 2002 года — в Москве. Соавтор пяти научных статей, награжден знаком «Почетный донор Москвы», который вручается тем, кто более двадцати раз безвозмездно сдавал кровь. Подобный альтруизм, разумеется, не может служить гарантией строгого исполнения должностных обязанностей, но в целом характеризует человека с хорошей стороны. Но для Данилова первоочередное значение имели не личные качества доктора Сапрошина, а то, что его всячески и необъективно пытались выставить виновником смерти пациента Хоржика. Справедливость прежде всего, выше всего и важнее всего. Тем более — в суде.

По части выискивания несуществующих погрешностей Мароцкевич превзошел Ямрушкова.

— В первой записи, сделанной после операции в реанимационном отделении зачеркнуты слова «очевидных осложнений анестезии нет», а дальше уже идет реальное описание статуса пациента. О чем свидетельствует это исправление?…

— О том, что врач машинально сделал описку при заполнении историй болезни! — сказал Данилов, глядя не на Мароцкевича, а на Ямрушкова. — Такое случается, особенно если приходится заполнять несколько историй подряд…

— По правилам все действия врача должны фиксироваться сразу же после их совершения, — сварливо напомнил Мароцкевич. — Это же…

— К сожалению, пациенты не спрашивают у врачей, закончили ли они с писаниной, прежде чем выдать фибрилляцию или перестать дышать, — Данилов придал лицу сокрушенное выражение, а голосу — елейную мягкость. — И «скорая» не спрашивает, прежде чем привезти нового пациента. А уж о консультациях в отделениях вообще говорить нечего… И если врач отложит срочную консультацию, а других в нашей специальности не бывает, или того хуже — затянет с началом реанимационного пособия, чтобы сделать запись в истории болезни, то он вскоре окажется на скамье подсудимых. Так что приходится откладывать записи на потом, а то и после дежурства для этого задерживаться…

— Коллеги! — Ямрушков трижды шлепнул ладонью по столу. — Давайте не будем пререкаться, а то до полуночи не закончим! Я согласен с Владимиром Александровичем по данному вопросу. Исправление, сделанное в процессе написания, дефектом не считается. Тем более, что зачеркнутое по смыслу совершенно не соответствует всему остальному. Видно, что это простая описка.

«Заснять бы все это на камеру и показать бы студентам, — подумал Данилов. — Была бы хоть какая-то польза от нашего заседания. Пусть посмотрят, как эксперты придираются к записям. Лучше один раз увидеть эту картину, чем сто раз услышать о том, что в конечном итоге все пишется для прокурора».

Как-то раз у Данилова произошел конфликт со студентом шестого курса, то есть — без пяти минут врачом, по поводу написания дневников в истории болезни. Первые утренние осмотры пациентов реанимационного отделения студент записал более-менее сносно, но повторные осмотры[31] сократил до аббревиатуры «СБИ» — состояние без изменений. Когда Данилов попросил переписать осмотры, студент начал доказывать ему, что при наличии подробного первого осмотра и отсутствии изменений ничего «разжевывать» не нужно, сойдет и так, ведь главное — это зафиксировать факт очередного осмотра пациента. Дата и время указаны? Подпись врача есть? Ну а что находится между ними — не суть важно. «У вас есть два пути, — сказал дураку Данилов. — Вы можете понять, что вы неправы, и тогда в будущем вы сможете избежать многих неприятностей. Или можете стоять на своем, но учтите, что когда-нибудь в будущем подобный разговор повторится в кабинете следователя, который не будет советовать вам что-то переписать или исправить. За вашу оптимизацию придется расплачиваться свободой. Это вы расшифровываете „СБИ“, как „состояние без изменений“, а я могу расшифровать его как „состояние больного изменилось“ или как „смотрел больного имбецил“».[32] Студент попыхтел-подулся, но все же переписал свои дневники. Ну и конечно же, рассказал всем, кому только можно, что доцент Данилов зануда, придира и вообще сволочь. Обычное дело — чем больше стараешься сделать людям добра, тем хуже становится твоя репутация.

Проявив мнимую объективность — надо же соблюдать приличия! — Ямрушков в своем выступлении основательно оттоптался на Сапрошине. Перебрав найденные в его записях дефекты, которых всего оказалось тринадцать (и все они были надуманно-притянутыми), Ямрушков порассуждал об ответственности анестезиолога за пациента и блеснул знанием физики, заявив, что закон всемирного тяготения не знает исключений. Если углекислый газ тяжелее воздуха, то он обязательно будет вытеснять воздух из камер сердца. В истории болезни отмечены перебои с подачей углекислого газа в операционную рану? Нет! Стало быть, по вине хирургов воздух в сосуды пациента попасть не мог! А если хирурги не виноваты, следовательно виноват анестезиолог, ведь не ветром же в сосуды воздух надуло, в конце концов! Вина анестезиолога подтверждается показаниями медсестры Шполяк и документом, устанавливающим неисправность аппарата искусственного кровообращения.

— Мне кажется, что мои доводы звучат убедительно, — сказал Ямрушков в завершение своей десятиминутной речи. — Если вы, коллеги, со мной согласны, то на этом работу нашей комиссии можно считать оконченной. Сейчас я распечатаю заключение…

— Я с вами не согласен! — все выступали сидя, но сейчас Данилову почему-то захотелось встать. — В истории болезни точно так же не зафиксировано попадание воздуха в сосудистую систему пациента через аппарат искусственного кровообращения. Что же касается неисправности аппарата и датчика, то это было выявлено спустя десять дней после операции, а слова Шполяк стоят ровно столько же, сколько и слова Сапрошина!

— Вы считаете, что мы с Максимом Иосифовичем необъективны? — спросил Ямрушков, сопроводив свои слова ироничной улыбкой.

— Да, считаю! — твердо ответил Данилов и сел.

— Расклад не в вашу пользу, Владимир Александрович, — Ямрушков быстро переглянулся с Мароцкевичем. — Два наших голоса против одного вашего. Знаете, мне даже нравится, что вы такой… хм… непреклонный, потому что, общаясь с вами, я старался найти как можно больше доводов, подкрепляющих мою точку зрения.

— Нашу точку зрения, — поправил Мароцкевич.

Ямрушков смотрел на Данилова с участливым сожалением, примерно так смотрят врачи на безнадежных пациентов, а взгляд Мароцкевича был колюче-неприязненным. Казалось, что на прошлом заседании присутствовали совершенно другие люди.

— Мнение большинства — закон, — констатировал Ямрушков и трижды щелкнул мышкой, присоединенной к его ноутбуку.

Стоявший на приставном столике принтер оживился, загудел и начал выплевывать листы.

— Согласно статье пятьдесят седьмой уголовно-процессуального кодекса эксперт вправе отказаться от дачи заключения, если представленные ему материалы для этого недостаточны, — Данилова всегда коробили казенно-бюрократические штампы, но сейчас без них невозможно было обойтись. — Голосованием хорошо президента выбирать, а мы с вами решаем судьбу человека и в данном случае для меня важно только мое собственное мнение. Простите, если я вас обидел, но это так. Я не заготовил отказ заранее, — Данилов выразительно посмотрел сначала на продолжавший работать принтер, а затем — на Ямрушкова, — поскольку надеялся на понимание с вашей стороны. Но, к сожалению, я ошибся…

— Владимир Александрович! — Ямрушков театрально всплеснул руками. — Давайте не будем все усложнять! Вы же понимаете, что судья назначила комиссионную экспертизу для того, чтобы подстраховаться. Если мы начнем играть в лебедя, рака и щуку, будет назначена новая экспертиза, третья по счету…

Данилов машинально вспомнил аналогичную восточную мудрость: «Если вокруг одного котла три повара ходят, то на обед рассчитывать не стоит».

— Нашим коллегам придется вникать в суть уже знакомого нам дела и повторять то, что сделали мы, — продолжал Ямрушков. — Рассмотрение дела в суде затянется еще, как минимум на месяц. Кому это нужно?!

— Да, действительно — кому? — поддержал Мароцкевич. — Валентин Семенович абсолютно прав. Давайте не будем усложнять. Ваш отказ, Владимир Александрович, ничего не изменит. Следующая комиссия придет к тем же выводам, что и мы. Но может статься и так, следующей комиссии и не будет, если судья удовлетворится мнениями двух таких авторитетных специалистов, как мы с Валентином Семеновичем.

— Может статься, — кивнул Ямрушков. — Но все равно лучше не усложнять и не осложнять. Адвокат Сапрошина — крайне неприятная баба, я уже с ней сталкивался. Въедливая, вздорная, конфликтная, да еще и со связями в журналистских кругах. Она непременно уцепится за ваш отказ и попытается выжать из него как можно больше выгоды.

— Подсудимым является Сапрошин, но, пока суд не огласит приговора, на репутации всеми уважаемого профессора Раевского лежит условное пятно, — добавил Мароцкевич. — Вы можете представить себе его состояние?

— Могу, — ответил Данилов. — И состояние Сапрошина тоже могу представить. Предлагаю на этом поставить точку. Я не могу переубедить вас, а вы не можете переубедить меня, так что давайте каждый останется при своем мнении. Договорились?

Ямрушков вздохнул, Мароцкевич покачал головой, но оба ничего не сказали, а молчание, как известно, является знаком согласия.

Глава седьмая. Медицина — сестра философии, а философия — сестра юриспруденции

Ямрушкову Данилов отправил скан своего отказа, а оригинал отвез судье, предварительно договорившись с ней о встрече. Чего уж греха таить — хотелось не просто передать из рук в руки бумажку и объяснить причину, но и высказать свое мнение относительно проведенного следствия. Разумеется, это нужно было высказать в предельно корректной форме, чтобы не вышло так, будто врач-эксперт учит юристов уму-разуму. И желательно преподнести свое мнение не прямо в стиле «хочу сказать вам следующее…», а словно бы между делом.

Данилов решил предварительно потренироваться. Елена получила очередную возможность удивиться переменам, происходившим с мужем. После ужина Данилов попросил Марию Владимировну не мешать родителям, разложил на кухонном столе листочки с записями, и сказал Елене:

— Давай представим, что ты судья, опытный юрист, которому некий доктор пытается высказать свое мнение по поводу уголовного дела и судебного процесса. Ты амбициозна и не терпишь, когда тебе пытаются навязать чужое мнение. Как только какое-то слово покажется тебе обидным или вызовет раздражение, ты говоришь «стоп!» и объясняешь мне, что не так.

— Глазам своим не верю и ушам тоже! — Елена на мгновение зажмурилась и тряхнула головой. — Данилов учится лицемерить! Мать честная! Куда катится этот мир?

— Не лицемерить, а тактично высказывать свои мысли, — строго поправил Данилов. — И давай, пожалуйста, без шуток, дело серьезное.

Данилову казалось, что его заготовка пройдет апробацию с минимальными правками, но Елена говорила «стоп!» практически после каждой фразы, а бóльшая часть ее пояснений состояла из одного слова: «Давишь». Дослушав до конца, она ненадолго призадумалась, а затем сказала:

— Все это совсем никуда не годится! Поставь себя на место судьи… Нет, представь, что одна из Машиных учительниц вдруг взялась объяснять тебе принципы лечения острой сердечной недостаточности, причем с таким подтекстом, что ты не все делаешь правильно. Долго ли ты станешь ее слушать и куда ты ее пошлешь вместе с ее ценным мнением?

Данилов озадаченно хмыкнул.

— Тоньше надо действовать, Данилов! Тоньше! — Елена потрясла в воздухе указательным пальцем. — Не нужно переть напролом, лучше преподнести свои мысли в виде истории, когда-то случившейся с кем-то из твоих знакомых. Расскажи ей, вроде бы — к слову, как некоего анестезиолога осудили по аналогичному делу, а после выяснилось, что виноват был хирург. Разумеется, аналогия не должна быть чересчур прямолинейной, главное, чтобы в ней содержалась главная мысль — нужно идти по правильному пути, а не по наиболее легкому. Скажи, что ты принимаешь случившееся близко к сердцу, поскольку с твоим приятелем когда-то случилось нечто подобное… Нет, лучше даже не с приятелем, а с отцом твоего однокурсника…

— Почему?

— Судья может поинтересоваться фамилией твоего знакомого, его местом работы, названием суда, в котором рассматривалось дело и прочими подробностями, а затем погуглить. Юристы — народ дотошный. Поэтому лучше, чтобы пример был из доинтернетной эпохи, так меньше шансов спалиться.

— Золотая голова! — восхитился Данилов. — Быть тебе министром здравоохранения, попомни мое слово.

— Да куда там, — невесело усмехнулась Елена. — На своем месте бы до пенсии досидеть…

— Что так? — обеспокоенно спросил Данилов. — У тебя неприятности? Почему я об этом ничего не знаю? Что случилось, Лен?

— Да ничего не случилось, — Елена пренебрежительно махнула рукой. — Все хорошо, слава Богу.

Она трижды стукнула костяшками пальцев по столешнице и изобразила, будто сплевывает через левое плечо.

— Лучше скажи сразу, — посоветовал Данилов, всматриваясь в глаза жены. — Ты же знаешь, что я не отстану. Снова Мимишин достает?

Павел Мимишин по прозвищу «Няшка» заведовал шестьдесят восьмой подстанцией, входящей в Еленин «куст».[33] Отец Мимишина около четверти века руководил саратовской «скорой». После его ухода, точнее — спроваживания, на пенсию, Мимишин-младший быстро перебрался в Москву (видимо были на то свои причины), где бодро начал делать карьеру. Он не скрывал, что конечной его целью является должность главного врача московской станции скорой помощи. Ничего плохого в этом не было, скорее плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Плохими были методы, используемые Мимишиным — всячески заискивая перед верховным начальством, он старательно пытался подставлять начальство непосредственное, освобождая себе ступеньку для очередного карьерного прыжка. В свое время Елена купилась на принципиальность старшего врача, активно боровшегося с недостатками на шестьдесят восьмой подстанции и смело критиковавшего своего заведующего. Дала маху — не смогла разглядеть оголтелого карьериста и поставила Мимишина на заведование. Буквально с первых дней пребывания в новой должности Мимишин начал борьбу с недостатками регионального объединения. Действовал он под девизом «моя хата не с краю, мне за державу обидно». Елена нервничала и в беседах с Даниловым часто называла Мимишина «няшкой-г…няшкой».

Ничего няшного в облике брутально-амбалистого Мимишина не было. Просто сначала его на подстанции прозвали «Мими», затем прозвище удлинилось до «Няшного Мими», но в конечном итоге сократилось до «Няшки». Прозвище Мимимишину не нравилось настолько, что однажды он сказал об этом вслух на пятиминутке. Возможно, он хотел, чтобы его звали Терминатором или Годзиллой, но прозвища не выбираются, их раздает судьба. И чем меньше прозвище нравится своему обладателю, тем крепче оно к нему прилипает.

— Нет, — поморщилась Елена. — Няшка в последнее время притих. Ему сейчас не до чужих проблем, своих по гланды хватает. Меня… хм… не радует общая ситуация, точнее — нынешняя тенденция омолаживания руководящих кадров. На фоне прочих директоров регионов я смотрюсь как музейный экспонат, если выражаться Машкиными словами. Повышать меня некуда — главный на своем месте прочно сидит и на пенсию не собирается, так что предложат мне какую-нибудь должность помельче, чтобы я спокойно отошла в сторону, уступая дорогу молодым. Заведующий оперативным отделом Горюнов недавно сказал, что я всегда могу на него рассчитывать.

— Вернее не на него, а на должность старшего врача оперотдела, — уточнил Данилов. — Неужели пойдешь?

— Да ты что?! — изумилась Елена. — Никогда в жизни! Если уж «понижаться», то с умом, так, чтобы понижение статуса компенсировалось спокойствием…

Старший дежурный врач оперативного отдела руководит оперативной деятельностью всей станции. Он принимает решения по всем важным вопросам, взаимодействует с другими службами и несет ответственность за все, что происходит в его дежурство. В случае какого-либо чрезвычайного происшествия главный врач станции старается «подставить под розги» старшего врача оперотдела. Я, мол, как верховный главнокомандующий, за всем повсюду уследить не могу, а ты — должен.

— В статотдел хорошо бы, — поддел Данилов.

— Ну, это уже другая крайность, — ответила Елена. — Там от скуки сдохнуть можно. Мне больше глянутся отделы контроля или эвакуации. Кстати говоря, заведующая эвакотделом Фомичева в будущем году уходит на пенсию. Буквально дни считает. У нее две маленькие внучки-близняшки, она их безумно любит и намерена посвятить остаток жизни им.

— «Остаток жизни» — ужасное словосочетание, — заметил Данилов. — Старайся его не употреблять, хотя бы при мне. Лучше сказать «дальнейшую жизнь»…

— Или «остаток дальнейшей жизни», — пошутила Елена. — Ты, кажется, забыл, что сейчас я должна придираться к словам. Давай, излагай трагическую историю отца твоего однокурсника Саши Смирнова…

История получилась хорошей — краткой, но убедительной. Однако объехать судью на кривой козе Данилову не удалось. Выслушав его, Лариса Вениаминовнапонимающе улыбнулась и сказала:

— Да говорите уж прямо, без намеков. Зачем юлить? Вы считаете, что следствие велось необъективно и суд тоже идет по этой колее, верно?

Данилов молча пожал плечами, поскольку ничего другого ему не оставалось делать. «Да» могло прозвучать чересчур резко, а «нет» — глупо.

— А вы поставьте себя на мое место, — предложила Лариса Вениаминовна. — Или на место следователя Бибер, которая вела дело. Налицо дефект оказания медицинской помощи — наличие воздуха в мозговых сосудах умершего пациента. Дела подобного рода «спускать на тормозах» нельзя, виновный обязательно должен быть установлен и наказан. Это вам не случай добросовестного заблуждения по поводу выбора тактики лечения, это преступление, предусмотренное соответствующей статьей Уголовного кодекса. Следователи и судьи идут на поводу у обстоятельств, то есть — руководствуются фактами. В этом деле обстоятельства указывают на то, что, скорее всего, виноват анестезиолог. Определенные сомнения у меня были, но они, скорее, относятся к области психологии — обвиняемый ведет себя не так, как обычно ведут себя люди, оказавшиеся в его положении. Он категорически отрицает свою вину, но, в то же время, не может объяснить, что именно сделали неправильно хирурги…

— Анестезиолог во время операции следит за состоянием пациента и аппаратами и вообще он находится в стороне от операционной раны и не видит, что именно делают хирурги, — пояснил Данилов. — За ходом операции следят сами хирурги и операционная медсестра.

— Я в курсе, — ответила собеседница. — У меня, к вашему сведению, это дело далеко не первое из медицинских. Но если бы анестезиолог дал бы следствию хоть какую-то зацепку, то… Ну, вы понимаете. А пока что все складывается против него.

— Но акт…

— То, что акт о неисправности аппарата составили через десять дней после операции ни о чем не говорит! — сказала Лариса Вениаминовна, звонко чеканя каждое слово, что было явным признаком раздражения. — Акт должен подписать заместитель главного врача по технике, без его подписи этот документ недействителен, а у него большое хозяйство, не сразу до всего руки доходят — больница же на тысячу коек, плюс роддом и поликлиника. Наша контора гораздо меньше, и то нового стула приходится ждать неделями, потому что завхоз никак не удосужится сломанный списать… — Лариса Вениаминовнауказала взглядом на угол кабинета, где к стене был прислонен стул с двумя сломанными ножками. — Почему я назначила повторную экспертизу, да к тому же и комиссионную? Чтобы разобраться до конца. Когда все ясно, в повторных экспертизах необходимости не бывает. И что я получаю в итоге? Двое из экспертов, один из которых является председателем комиссии, считают, что в случившемся виноват анестезиолог, а вы устраняетесь от ответа на главный вопрос, поскольку не можете назвать виновного на основании рассмотренных материалов. При таком раскладе гражданин Сапрошин будет признан виновным со всеми вытекающими отсюда последствиями. И боюсь, что условное осуждение ему не светит.

— Вы заранее вынесли приговор? — с оттенком неприязни спросил Данилов.

— Согласно статье семьдесят третьей Уголовного кодекса, условное осуждение назначается в тех случаях, когда суд приходит к выводу о возможности исправления осужденного без реального отбывания наказания, — отчеканила Лариса Вениаминовна. — Для этого в первую очередь необходимо признание вины. Готовность смягчить последствия содеянного тоже имеет значение. Мертвого не воскресить, но можно попросить прощения у родителей пациента, оказать им какую-то материальную помощь. Но прежде всего, человек должен сказать: «да, я виноват, и я раскаиваюсь в содеянном». Это непременное условие. А Сапрошин только и твердит, что он ни в чем не виноват, что его подставляют, что следователь была необъективна… А в последнем слове он и меня обвинит в необъективности, с него станется. Но если бы мне было все равно, то я бы вела себя иначе, вы согласны?

— Согласен. А мне можно будет выступить на суде?

— Зачем? — Лариса Вениаминовна удивленно посмотрела на него. — Свое мнение вы изложили в письменной форме, а непосредственного отношения к делу вы не имеете. Что вы сможете сообщить полезного в своем выступлении? Если у вас остались какие-то соображения, то выкладывайте их прямо сейчас.

— Мне не дает покоя этот чертов аппарат, — сказал Данилов. — Я считаю, что с ним нужно разобраться — узнать не использовался ли он после двадцать девятого марта, опросить других сотрудников больницы, а также мастеров, которые его ремонтировали…

— Я не вижу в этом необходимости! — категоричным тоном отрезала Лариса Вениаминовна. — Это будет напрасной тратой времени, моего и чужого. Допустим, я узнаю, что аппарат использовался после двадцать девятого марта? Разве это свидетельствует о том, что во время рассматриваемой судом операции аппарат был исправен? Его же могли продолжать эксплуатировать в не полностью исправном состоянии. Могли или не могли?

— Теоретически допустить такое можно, — ответил Данилов, — но на практике…

— Все, что возможно теоретически, может случиться на практике! — с прежней категоричностью сказала Лариса Вениаминовна. — Я правильно понимаю, что даже при дефекте трубки насоса у пациента может не наступитьсмерти от воздушной эмболии?

— Может и не наступить, — согласился Данилов. — Дело случая.

— Ну вот мы и разобрались, — удовлетворенно констатировала Лариса Вениаминовна и после короткой паузы добавила: — Все свои действия я рассматриваю с точки зрения их практической полезности.

Фраза прозвучала немного двусмысленно, но Данилову сейчас было не до игры смыслов. Судья сильно сузила значение его предложения. Ему хотелось объяснить, что он имел в виду не только использование аппарата между двадцать девятым марта и девятым апреля. Данилов начал подбирать нужные слова, но потяжелевший взгляд Ларисы Вениаминовны убедил его в том, что развивать тему дальше не имеет смысла, только хуже сделаешь.

— Кстати, имейте в виду, что за неполную экспертизу вам заплатят меньше, — предупредила Лариса Вениаминовна и раскрыла лежавший перед ней ноутбук, давая понять, что аудиенция окончена.

«Да не нужны мне ваши деньги!», чуть было не вырвалось у Данилова, но вместо этого он сказал:

— Ничего страшного, я не ради денег старался.

Лариса Вениаминовна то ли не уловила тонкую шпильку, намекавшую на то, что не от всего в жизни должна быть польза, то ли предпочла сделать вид, будто ничего не заметила.

На выходе из ее кабинета Данилов обернулся и спросил:

— Я правильно понимаю, что мои функции эксперта на этом закончены и я больше не связан никакими обязательствами, за исключением разглашения сведений, которые стали мне известными из материалов дела?

— В принципе — да, — ответила Лариса Вениаминовна. — А почему вы спрашиваете?

— Так, на всякий случай, — уклончиво ответил Данилов. — Мало ли что.

— Хотите поиграть в следователя? — Лариса Вениаминовнапонимающе улыбнулась. — Как говорится — флаг вам в руки. Если узнаете что-то важное, то будьте любезны мне сообщить, — в ее голосе прозвучала откровенная издевка. — До восьмого сентября, потому что следующее заседание, как я надеюсь, станет заключительным.

— Не поиграть, а просто внести ясность, — Данилов вежливо улыбнулся, давая понять, что против своей натуры пойти невозможно. — Я привык, знаете ли, добиваться ясности в каждом вопросе. Характер такой, да и профессия располагает.

— Понимаю, — Лариса Вениаминовна изобразила ответную улыбку, которая выглядела немного натянутой. — Кто-то из древних философов сказал, что медицина — сестра философии. А философия — сестра юриспруденции, так что мы с вами в некотором роде коллеги.

Вежливый ответ прозвучал как отповедь. Можно было бы и обидеться, но Данилов подумал о том, что сам он примерно в том же духе отвечал пациентам и родственникам пациентов, которые говорили, что они будут лечиться самостоятельно, по каким-то уникально-нетрадиционным методикам. Профессионалы привыкли смотреть на дилетантов свысока и с этим ничего не поделаешь. «Таково селяви», как писал Довлатов.

До восьмого сентября оставалось одиннадцать дней, если не считать дня сегодняшнего, который уже близился к вечеру. На пути от метро к дому, Данилов завернул в тихий дворик и позвонил адвокату Сапрошина Инне Ильиничне, которую Ямрушков охарактеризовал как крайне неприятную, вздорную и конфликтную бабу. Фамилию и имя адвоката Данилов узнал из материалов дела, а телефон нашел в Сети, на ее сайте, где Инна Ильинична называла себя «честнопрактикующим адвокатом». На фотографии она выглядела располагающе — прямой открытый взгляд, едва заметная улыбка, легкий наклон головы… Впрочем, на фотографиях все, кто предлагает публике свои услуги, стараются выглядеть располагающе. Но Данилову понравился антураж — Инна Ильиничнасфотографировалась не на фоне книжных полок и не за рабочим столом, а в кресле у журнального столика, на котором стояла маленькая чашечка с кофе, а рядом лежала раскрытая книга. И сама Инна Ильинична была одета не в строгий офисный костюм, а в довольно романтичную белую блузку с рюшами и мелкоклетчатую серую юбку. Приятная дама среднебальзаковского возраста. Данилов подумал, что, если бы ему (храни нас Ктýлху!) потребовался адвокат, то он выбрал бы Инну Ильиничну, а не какого-нибудь напыщенного индюка со стеклянным взглядом и длинным перечнем достижений.

Звонить адвокату из дома не хотелось, потому что дома была Мария Владимировна, такая же любопытная, как и ее мать, и такая же слухастая, как и ее отец. Непременно подслушает, непременно заинтересуется, станет приставать с расспросами и заодно расскажет матери, а той только дай повод для ехидных подколов…

«Сейчас я не могу вам ответить, но перезвоню при первой же возможности, — сказал Данилову мелодичный и звонкий голос. — Можете оставить сообщение после гудка…»

— Добрый вечер, Инна Ильинична! — оставляя голосовые сообщения, Данилов всегда почему-то испытывал легкую неловкость, вызванную отсутствием собеседника. — Это доцент Данилов по поводу Сапрошина…

— Здравствуйте! — сказал тот же голос, но уже в «живом» режиме. — Как мне к вам обращаться?

— Владимир, — представился Данилов и добавил, по обыкновению: — Можно без отчества, так проще.

— Тогда и меня называйте Инной, — ответила собеседница. — У вас есть для меня какая-то информация, Владимир, или вы хотите получить какие-то сведения от меня?

— Хотелось бы пообщаться, — уклонился от прямого ответа Данилов, — и лучше бы в ближайшее время. Это важно, поверьте мне. Вы завтра сильно заняты?

— Любой адвокат всегда очень сильно занят, но для важного разговора время найти можно, — обнадежила Инна Ильинична. — А вы точно доцент? Простите за такой вопрос, но хотелось бы убедиться, что вы не очередной охотник за сенсациями.

— Фотография рабочего пропуска вас устроит?

— Устроит! Отправляйте по ватсапу и выберем время встречи.

Инна Ильинична отключилась, не дожидаясь ответа. «Деловая колбаса», усмехнулся про себя Данилов.

Сразу же после отправки фотографии пришел ответ: «Завтра после 16–30, желательно в пределах Садового».

Поразмышляв с минуту над выбором места встречи, Данилов остановился на антикафе «Западня» на углу Покровки и Чистопрудного бульвара, где можно было арендовать отдельный кабинет. Договорились встретиться там в пять часов. Удобное время — и день получается свободным, и вечер тоже, поскольку встреча явно не затянется дольше сорока-сорока пяти минут. Так, во всяком случае, казалось Данилову.

Елене Данилов сказал, что собирается завтра пройтись по букинистическим магазинам в поисках какого-нибудь медицинского раритета для подарка доценту Саакову, у которого девятого сентября был день рождения. На самом деле, подарок был уже куплен и дожидался своего часа в нижнем ящике кабинетного стола. То, что собираешься вручать на работе, нужно хранить на работе, чтобы, по закону подлости, не забыть дома в нужный день. «Справочник фельдшера» на армянском языке, изданный Наркомздравом Армянской ССР в 1927 году, достался Данилову за смешные сто рублей и это при отличной сохранности экземпляра. На удивленный вопрос: «почему такая цена?», Данилов получил ответ: «дешевле продавать не можем, проще выбросить».

«Докатился! — укорил внутренний голос. — Тайно назначаешь молодым женщинам свидания, врешь жене… Эк тебя шатает!».

Глава восьмая. Отрубили голову — испугались вшей…

Утром Данилова разбудил телефонный звонок. По пути до кухни, где он вчера вечером оставил мобилу, Данилов помянул недобрым словом матушку человека, звонящего людям в половине восьмого утра в субботу. Увидев на экране «Игорь», Данилов не на шутку испугался. Лучший друг и бывший однокурсник Полянский отличался склонностью к поздним звонкам, а ранний явно был вызван какой-то бедой.

— Не спишь? — спросил друг устало-поникшим голосом.

— Уже не сплю, — ответил Данилов, которого всегда удивлял этот идиотский вопрос. — Что случилось?

— Пока ничего, но может случиться, — загадочно ответил Полянский. — И очень скоро. Ты сегодня занят?

— В принципе нет, разве что после обеда хотел прошвырнуться по букинистам, — сказал Данилов, соблюдая свою легенду.

— Тогда давай встретимся в десять, — предложил друг. — Сможешь?

— В десять утра или вечера? — уточнил Данилов.

— Ну конечно же утра! Мне нужно срочно с кем-то поговорить, а кроме тебя не с кем. Так что извини за ранний звонок. Я бы и в девять встретился, но самый ранний из известных мне баров открывается в десять.

— Давай лучше в кофейне встретимся, — сказал Данилов. — Десять утра — слишком рано для бодрящих напитков.

— Не знаю как тебе, а мне непременно нужно взбодриться! — в голосе Полянского прорезались капризные нотки. — После того, что я пережил…

— Игорь, не заводись! — одернул Данилов. — Можно подумать, что ты первый человек, который собрался разводиться на втором десятилетии семейной жизни.

— Тебе звонила Сашенька? — догадался Полянский. — И что она сказала?

— Мы с ней никогда не были настолько близки, чтобы общаться мимо тебя. Я с тобой дружу, а не с ней.

— Тогда откуда ты узнал про развод?

— Игорь, у тебя всегда было хреново с логикой. Сам посуди — если женатому человеку в выходной день остро приспичило излить душу приятелю, то о чем, кроме развода, тут можно подумать? На бирже ты не играешь, своего бизнеса у тебя нет, на работе тебя ценят… Был бы я венерологом, то мог бы предположить, что ты поймал какую-то любовную «награду». Но я — реаниматолог, так что остается только развод.

— С тобой страшно общаться, — констатировал Полянский. — Такое впечатление, будто ты читаешь мысли.

— Причем — на большом расстоянии, — подчеркнул Данилов. — Где ты и где я?

— Я сейчас кормлю голубей на Страстном бульваре, — Полянский протяжно-горестно вздохнул. — Булочкой от хот-дога…

— Тебя выгнали из дома? — удивился Данилов.

— Я сам ушел, потому что не мог больше там находиться. Вова, ты не представляешь, что мне пришлось пережить! Сашенька рыдала так, что у меня сердце чуть не разорвалось…

— Человек не может издавать звуки, способные вызвать разрыв миокарда и ты, как врач, должен это понимать, — Данилов не любил всей этой «санта-барбары» — разрывающихся сердец, разбитых вдребезги жизней, напрасных клятв, рухнувших надежд и разного прочего. — Давай докармливай птичек, двигай неспешным шагом к Александру Сергеевичуи жди меня.

Полянский был настолько не в себе, что спросил:

— А кто такой Александр Сергеевич?

— Первый редактор «Известий», — съехидничал Данилов. — Ему около здания редакции памятник поставили.

— Ну зачем ты издеваешься? — укорил друг. — У меня в голове сейчас такой раздрай, что я Пушкина от Гомера не отличаю.

— «Скорая» уже выехала, — сказал Данилов, копируя отстраненно-металлический голос «девушек по вызову».[34] — Ждите.

Работа на «скорой» вырабатывает рефлекс ускоренных сборов, который сохраняется на всю жизнь. Зарядив кофеварку, Данилов съел банан, а затем побрился. Кофе он пил одновременно с одеванием. В целом сборы заняли одиннадцать минут, а без бритья можно было бы уложиться в восемь.

— Игорь собрался разводиться и переживает, — объяснил Данилов проснувшейся Елене. — Надо поработать «жилеткой».

— Может оно и к лучшему, — сказала Елена. — Лично мне его Сашенька… Впрочем, ладно. Передавай Игорю привет.

Внешний вид лучшего друга свидетельствовал о том, что переживаемая им трагедия невероятно глубока. Данилов никогда бы не подумал, что эстет и франт Полянский способен появиться на людях в растянутой футболке, спортивных штанах и при разной обуви — кроссовка на левой ноге и мокасин на правой, хорошо, хоть, одинакового черного цвета. Увидев выходящего из подземного перехода Данилова, Полянский бросился к нему с таким энтузиазмом, будто они не виделись со дня вручения дипломов. Вместо обычного рукопожатия Полянский крепко обнял Данилова и продержал в объятьях с полминуты. Сегодня от него пахло не одеколоном, а крепким сивушным духом. «Вискарь, — определил опытный Данилов. — Поллитра, не меньше».

Засели в кофейне через дорогу, где вкусно пахло ванилью, корицей и сдобой. Уютные домашние запахи подействовали на Полянского умиротворяюще — взгляд из трагически-печального стал нейтральным, из голоса улетучился истерический надрыв, а девушке, которая принесла им кофе и круассаны, лучший друг приветливо улыбнулся. Девушка, похожая на Ким Бейсингер в юности, определенно заслуживала внимания. «Не так-то уж все и плохо», подумал Данилов, разглядывая друга.

— Мы разводимся! — сказал Полянский с видом Кутузова, отдающего приказ об отступлении из Москвы. — И с этим уже ничего не поделать!

— Не гони лошадей, — посоветовал Данилов. — До вторника еще три дня. За это время многое может измениться.

— Почему до вторника? — опешил Полянский.

— Сегодня у тебя в загсе заявления не примут, потому что ты сильно навеселе и вообще, насколько я знаю, по субботам только женят. Завтра и послезавтра загсы не работают. Так что запустить процедуру развода будет можно не раньше вторника. У вас куча времени для того, чтобы передумать. Или не у вас, а у тебя? Или у нее?

Супруги Полянские были убежденными чайлдфри и, насколько представлял Данилов, болезненный дележ имущества им не светил. У каждого была своя квартира, своя машина, а у Сашеньки даже дача, где-то на задворках Тверской области. Поэтому им можно было разводиться в загсе, а не в суде.

— У меня, — ответил Полянский. — Впрочем, и у нее тоже. Но я не передумаю. Если уж не сложилось, то лучше расстаться, а не мучить друг друга.

— Мне всегда казалось, что вы идеально совпадаете, — сказал Данилов и надкусил круассан.

— Мне тоже так казалось, — вздохнул Полянский. — Но темпора мутантур…[35] Сначала восторг превратился в привычку, затем привычка превратилась в рутину, а с некоторых пор Сашенька стала меня раздражать. Такое впечатление, будто запотевшие очки протер. Смотришь на человека — и не узнаешь его… Сашенька когда-то была такой, что — просто ах! — Полянский развел руки в стороны так широко, будто собирался обнять весь мир. — А теперь от этого «ах» ничего не осталось… — последовал пренебрежительный взмах рукой. — Рядом со мной живет совершенно чужая мне женщина, которая может только требовать, не давая ничего взамен…

Данилов расправился с круассанами, заказал блинчики с черничным вареньем, которые тоже недолго пробыли на столе, а затем медленно наслаждался куском яблочного пирога, пока Полянский пережевывал свою «трагедию» в кавычках. Кавычки были не случайными, поскольку ничего страшного, по сути, не произошло. Муж сказал жене, что их брак иногда кажется ему ошибкой, жена ответила в том же стиле, супруги наговорили друг другу колкостей, а на пике скандала Полянский решил уйти из дома (из своей собственной, к слову будь сказано, квартиры, Сашенькину «хату» они сдавали). Дело житейское и вполне поправимое, но Полянскому нужно было пережить трагедию, и он ее проникновенно переживал.

Когда Полянский сказал, что совершенно не представляет, как ему теперь жить и стоит ли жить вообще, Данилов хлопнул ладонью по столу и скомандовал:

— Стоп!

Полянский умолк и удивленно посмотрел на Данилова — уж слишком резким был переход от внимательного слушателя к строгому командиру.

— Твоя трагедия не стоит и выеденного яйца, — строго и веско сказал Данилов. — Подумаешь — наговорили друг другу колкостей! Вот вам рецепт — разъезжайтесь на месяц-другой по своим квартирам и подумайте о том, насколько вы нужны друг другу. Если поймете, что нужны, то с радостьюсыграете повторную свадьбу, на которой я снова готов выступить в роли свидетеля. Если же решите, что вам лучше расстаться, то с радостью расстанетесь. Ключевые слова: «с радостью». Вся твоя трагедия сейчас заключается в том, что ты усердно накручиваешь себя на развод, хотя внутренне ты к нему не готов и, как мне кажется, вообще его не хочешь. Могу предположить, что ты просто хотел изменить что-то к лучшему, но огреб обухом по кумполу.

— Ты все совсем не так понял…

— Понял именно так как надо! — Данилов пристально посмотрел в глаза Полянскому. — Хочешь я провожу тебя до дома и выступлю в роли буфера-примирителя?

— Сашенька сейчас в Лианозово, у своей подруги, — сказал Полянский с таким видом, будто поведывал сокровенную тайну. — Пробудет там пару дней. Она прислала эсэмэску, просила не волноваться…

— Значит, ты ей небезразличен, — констатировал Данилов. — Иначе бы ей было до лампочки, волнуешься ты или нет.

— Сашенька просто очень деликатная, — вздохнул Полянский. — Домашнее воспитание, семья с традициями… Только вот дружит с кем попало. Эта подруга, к которой она уехала, настоящая хабалка. Матюки вставляет через слово, тихо разговаривать не умеет, смеется, как стоялый конь, любовников меняет как перчатки. А с виду — интеллигентная женщина, наша с тобой коллега, между прочим. Работает физиотерапевтом в сто восьмой больнице…

— В сто восьмой больнице? — переспросил Данилов.

— Это на Лобненской, — Полянский недоуменно посмотрел на Данилова. — Ты разве не помнишь? Мы там акушерство проходили.

— Да помню я! — ответил Данилов. — Там еще главная медсестра была вредная, вечно к студентам придиралась… Слушай, Игорь, я тебе вот что скажу — если эта подруга не вызывает твоего доверия, то Сашеньку нельзя оставлять под ее влиянием в такой ответственный момент!

— Думаешь? — усомнился Полянский. — Но как…

— Уверен! — перебил Данилов. — Сам посмотри — я тебя выслушал и посоветовал не торопиться с действиями, так ведь? А ведь мог бы и накрутить — давай, мол, разводись скорее, мужик сказал — мужик сделал, во вторник с утра нужно подать заявление… И ты бы, скорее всего, повелся. Повелся бы или нет?

— Мог бы повестись, — признал Полянский.

— А тебе хочется, чтобы кто-то сейчас настраивал твою жену на развод?

— Нет! — не раздумывая ответил Полянский. — Совсем не хочется. Одно дело, если Сашенька сама так решит…

— Знаешь, где живет эта подруга? — спросил Данилов.

— У меня ее адрес в Юбере вбит, мы к ней недавно на день рождения ездили, — Полянский достал из кармана своих замечательных штанов телефон. — Череповецкая, восемь…

— Вызывай такси и поедем спасать Сашеньку! — распорядился Данилов и жестом попросил девушку за стойкой принести счет. — Она оценит, что ты за ней приехал, это, знаешь ли, показательный поступок, а я помогу сгладить острые углы, а заодно и познакомлюсь с подругой-физиотерапевтом. При моем протезированном колене, — Данилов притопнул левой ногой, — такое знакомство лишним не будет.

По пути Данилов попросил водителя остановиться у супермаркета, соседствовавшего с цветочным магазинчиком.

— Букет должен быть потрясающим воображение! — строго сказал он Полянскому, а сам купил большой шоколадный торт, килограммовую коробку курабье и две бутылки красного вина — гулять, так гулять!

Полянский вернулся в машину с охапкой красных роз.

— В магазине что-нибудь осталось? — иронично поинтересовался Данилов.

— Надо было бы переодеться и побриться, неудобно ехать в таком виде… — заволновался Полянский.

— Не надо, — возразил Данилов. — Сашенька должна понять, что ты мчался к ней, по зову сердца, не думая об условностях и приличиях.

— Жениться едете? — уважительно поинтересовался скуластый водитель.

— Вроде того, — сухо ответил Данилов, давая понять, что они не готовы обсуждать личные проблемы с посторонними людьми.

Подруга Нина, которую Полянский назвал «хабалкой», оказалась милой интеллигентной женщиной. За время полуторачасового общения Данилов не услышал от нее ни одного нецензурного слова, да и смеялась она не как стоялый конь, а тихо и мелодично.

Все сложилось самым наилучшим образом. Полянский с Сашенькой около часа общались наедине где-то в глубине квартиры, а Данилов с Ниной в это время пили на кухне чай с принесенным печеньем. Торт и вино приберегли до возвращения примирившихся супругов (в том, что они помирятся, никаких сомнений не было). Начав с поиска общих знакомых, которых в конечном итоге набралась целая дюжина, Данилов перешел к интересующей его теме.

— Вся больница понимает, что Сапрошина нагло подводят под монастырь, но никто не может этому помешать! — сказала Нина, сердито сверкнув глазами. — Раевский — знаменитость, у него связи, администрация наша перед ним на цыпочках ходит… А Сапрошин — рядовой врач. К тому же расклад не в его пользу — четверо на одного, три хирурга плюс операционная сестра, которая якобы слышала, как анестезистка Пружникова говорила Сапрошину, что пузырьковый датчик сломался, а Сапрошин на это сказал, что сойдет и так. А Пружниковав апреле умерла от ковида и не может опровергнуть эту наглую ложь.

— А это точно ложь? — спросил Данилов для порядка.

— Стопудово! — заверила Нина. — Во-первых, Сапрошин — не такой человек, чтобы использовать неисправный аппарат и вообще проявлять какой-либо пофигизм. Он всегда все делает правильно и от других требует того же, за что его многие не любят. Во-вторых, покойная Пружникова была точно такой же правильной, как и Сапрошин. Два сапога — пара. Она бы ни за что не позволила использовать аппарат с неисправным датчиком. Но на покойников же можно вешать все, что угодно… Я вообще сомневаюсь, был ли неисправен этот треклятый «насос». От Раевского любой подлости можно ожидать, потому что он — человек без совести и принципов. Если кто-то ему дорогу попробует перейти или просто чем-то не угодит — сожрет с потрохами и не поперхнется. К нам три года назад назначили замом по хирургии Самдругова из Склифа, может знаете такого?

Данилов отрицательно покачал головой.

— Нормальный мужик был, — усмехнулась Нина, — не вредный, и, что немаловажно, в хирургии шарил конкретно. Нынешний наш зампохир[36] — голимый теоретик, проработавший пятнадцать лет на кафедре оперативной хирургии Третьего меда.[37] Методики и инструкции он знает назубок, а в практических вопросах не разбирается совершенно. А Самдругов был четким спецом, человеком на своем месте. Но дернул его черт однажды сказать на собрании, что нельзя бесконечно перекраивать расписание операций под избранных, то есть — под профессора Раевского. И что же? Через неделю нагрянула комиссия из департамента, которая перетрясла все хирургические отделения и оперблок. Разумеется, нашлось много разных нарушений. Самдругова сняли, а главный отделался выговором. Показательный случай?

— Весьма, — признал Данилов, думая о том, что «голубкам» пора бы и выйти к людям — чересчур длительное примирение чревато новой ссорой.

Нина принадлежала к категории людей, хронически недовольных как местом работы, так и своим статусом. Вообще-то Данилов таких людей не понимал и, честно говоря, не любил. Если недоволен своей жизнью — то постарайся ее изменить, а если не хочешь ничего менять, то и не жалуйся. Однако, вечно недовольный человек может (и хочет!) рассказать многое о месте своей работы. К моменту возвращения голубков Данилов получил кучу информации о больнице имени Филомафитского. С учетом того, что ему сообщила Елена, представление о этом учреждении можно было считать исчерпывающим, так же, как и представление о интересующем Данилова случае. В поединке Раевского с Сапрошиным ставить на анестезиолога мог только идиот. Идиот, обладающий обостренным чувством справедливости.

Уничтожение торта и вина прошло под лозунгом «милые бранятся — только тешатся». Голубки смотрели друг на друга проникновенными взглядами и вообще выглядели счастливыми молодоженами. На выходе, пока Сашенька прихорашивались, Полянский поблагодарил Данилова за отзывчивость и правильное понимание ситуации.

— Всегда рад помочь, — ответил Данилов, — но ты лучше не обостряй.

Взглядом и тихим вздохом Полянский дал понять, что впредь подобных опрометчивостей он совершать не намерен…

В реале адвокат Вепринцева оказалась не такой «глянцевой», как на фотографии. Взгляд ее был усталым, под глазами темнела синева, в кресло она не села, а просто рухнула, уронив на пол объемистый кожаный портфель.

— Вам кофе с сахаром или без? — спросил Данилов.

— Если можно, то всего побольше, — попросила адвокат. — Кофеин и глюкоза — это мое топливо.

Напитки в антикафе готовились собственноручно, на свой вкус и манер. Данилов принес кофе в большой кружке. Инна Ильинична держала ее обеими руками, благо толщина стенок позволяла делать это, не обжигаясь.

— С утра в СИЗО шесть часов проторчала, а затем еще с родственниками общалась, — объяснила адвокат после первого глотка. — Та еще публика — считают меня волшебницей, которая способна творить чудеса. Мне, конечно, приятно, но если по статье минимальное наказание составляет шесть лет лишения свободы, то ни один волшебник не сможет уменьшить этот срок и, тем более, добиться условного осуждения. Надеюсь, вы не ждете от меня чудес?

— Жду, — честно признался Данилов. — Только сначала хочу внести ясность. Я участвовал в работе экспертной комиссии, разбиравшей обстоятельства смерти Виталия Хоржика…

Адвокат нахмурилась.

— Я понимаю, что нам не очень-то уместно сейчас встречаться, — быстро сказал Данилов. — Но, во-первых, я не собираюсь рассказывать вам, что обсуждала наша комиссия на заседаниях и к какому выводу пришли двое других экспертов. Скажу только, что я отказался отвечать на вопрос «кто виноват?», вчера имел по этому поводу беседу с судьей и она мне сказала, что мое официальное участие в деле закончилось. Это — во-вторых. Так что можете рассматривать меня как частное лицо, у которого есть кое-какие соображения по этому делу. Скажу сразу, что с Юрием Федоровичем Сапрошиным я не знаком и вообще никак не связан…

— Расскажите, пожалуйста, о себе, — попросила Инна Ильинична, устраиваясь поудобнее в своем кресле. — Вкратце, но не упуская ничего важного. Я должна представлять с кем имею дело.

Все свои прежние места работы Данилов перечислять не стал — упомянул только про «скорую», родильный дом, где он работал анестезиологом, Крым и ковидную реанимацию. «Скорую» из биографии не вычеркнешь, ведь там произошло профессиональное становление, работа анестезиологом намекала на то, что Данилов разбирается в теме как практик, работа в Севастополе — это административный опыт, а работу в восемьдесят восьмой больнице Данилов считал главным профессиональным испытанием в своей жизни и в глубине души гордился тем, что взял и смог.

— Вы — человек с широким медицинским кругозором, — подвела итог Инна Ильинична, когда Данилов закончил. — Жаль, наверное, что среди моих знакомых не нашлось такого, как вы, потому что в начале работы по Сапрошину мне постоянно требовалась помощь специалиста. Но сейчас я уже поднаторела в анестезиологии и хирургии. Итак, что вы хотите мне сообщить?

— Лично я не верю в то, чтобы опытный врач, о котором коллеги отзываются, как о хорошем специалисте и ответственном человеке, мог бы работать на аппарате с неисправным датчиком…

— Я тоже не верю! — перебила собеседница. — Но следователь Бибер придерживалась иного мнения, и судья Подолячко тоже к нему склоняется. Вы сказали, что не станете сообщать, к какому выводу пришли двое других экспертов, но это же секрет Полишинеля. Разумеется, они выставят виноватым моего клиента. Помните у Высоцкого: «Отрубили голову — испугались вшей»?

— «Да поплакав, разошлись, солоно хлебавши…»,[38] — продолжал Данилов.

— Вот-вот! — усмехнулась Инна Ильинична. — Начали карать за врачебные ошибки, так будем карать с размахом, чтобы никому мало не показалось. Мы вечно перегибаем палку, то в одну, то в другую сторону. Вообще-то, по уму, Сапрошина нужно оправдывать за недоказанностью. Но сейчас по медицинским делам существует негласная установка на обязательное выявление и наказание виновных. Если пациент умер из-за врачебной ошибки, то виновный непременно должен быть наказан. Ключевое слово «наказан», а насколько виноват наказанный, не так уж и важно. Мне один весьма уважаемый юрист так прямо и сказал: «Врачи привыкли, что им все сходило с рук, но теперь такие номера не проходят». Боимся вшей и рубим головы. А потом плачем, что выпускники медицинских вузов идут в торговые представители, а в поликлиниках и больницах некому работать… Впрочем, довольно лирики. Давайте к делу!

— Возможно, мои слова покажутся вам наивными, но я должен это сказать, — осторожно начал Данилов. — И не подумайте, пожалуйста, что я вас поучаю. Скажу сразу, что в юриспруденции и судебных делах я полный профан. Я просто хочу поделиться с вами своими мыслями…

Инна Ильинична кивнула — делитесь.

— У Сапрошина хорошая профессиональная репутация. Даже очень хорошая. Коллеги признают, что у него тяжелый характер, но, в то же время, отмечают его профессионализм, ответственность, аккуратность, требовательность к себе и окружающим. Согласитесь, что если неприятного человека за что-то хвалят, то такая похвала вдвойне ценней…

Инна Ильинична снова кивнула.

— Почему бы не использовать такой ценный ресурс, как общественное мнение? — спросил Данилов. — Я могу к месту рассказать один случай из скоропомощной практики…

— Мне есть, что вам ответить, — вставила Инна Ильинична, — но давайте сначала вашу историю. Я люблю истории из жизни.

— Один врач с нашей подстанции по фамилии Сушкевич, собирался перейти в ЦЭМП… — глаза собеседницы удивленно округлились и Данилов поспешил расшифровать непонятную аббревиатуру: — Научно-практический центр экстренной медицинской помощи. По сути, это та же скорая помощь, но более высокого уровня, использующаяся при чрезвычайных ситуациях. Скоропомощная гвардия, если можно так выразиться. Работа престижнее и интереснее, чем на «скорой», все вызовы по делу, мерять давление хроникам не отправляют, зарплата выше, короче говоря — преимуществ много. Правда, только для тех, кто настроен работать, а не бить баклуши на дежурстве. Но Сушкевич был трудягой, а не лодырем. Отрабатывал он две положенные недели перед увольнением — и вдруг его обвинили в вымогательстве! Одна пациентка написала жалобу на имя главного врача. Так, мол, и так, вымогал доктор сто долларов за госпитализацию в Склиф, а иначе грозился в шестьдесят восьмую больницу отвезти. А у нас как раз очередная кампания по борьбе с мздоимством-лихоимством проводилась и в рамках этого, зам главного врача по кадрам, между нами говоря — крайне мерзкий тип, решил показательно наказать Сушкевича — уволить его с треском, по статье. Разумеется, ни о каком ЦЭМПе после такого даже мечтать не стоило, поскольку туда с подмоченной репутацией не брали. Однако вся подстанция знала, что Сушкевич никогда ничего ни у кого не вымогал. Принцип у человека был такой — не брать ничего от пациентов. Яблоком его угости — не возьмет, от чаю откажется, ну а про деньги вообще речи быть не может… На самом деле тетка настаивала на госпитализации, для которой у нее не было никаких показаний. Была раньше у пенсионеров такая практика — полежать месяц в больнице на казенных харчах, обследоваться, уколами попу помучить, а заодно и сэкономить пенсию…

Инна Ильинична понимающе улыбнулась — явно ей приходилось с этим сталкиваться. Данилову нравилось, как она слушает — внимательно и не перебивая.

— Сушкевич отказался ее госпитализировать, а она в отместку жалобу накатала, — продолжил рассказ Данилов. — Фельдшера Ваганова, который работал с Сушкевичем на одной бригаде, начальство слушать не стало — знаем, мол, вас, как облупленных, вы друг друга всегда выгораживаете. Но когда Сушкевича вызвали к заму по кадрам для окончательной расправы, вместе с ним на Центр явились все сотрудники отработавшей смены. Они хором сказали: «Мы знаем Сушкевича и уверены в его честности, как-никак не первый год вместе работаем. Если вы его накажете за то, чего он не делал, то мы все прямо сейчас напишем заявления на увольнение, потому что такой беспредельный произвол может коснуться каждого из нас». Начальство замандражило и оставило Сушкевича в покое, а жалобщице ответили, что факты не подтвердились. Такая вот история, Инна Ильинична. Общественное мнение — это действенный ресурс.

— Действенный, — кивнула Инна Ильинична. — В тех случаях, когда его можно задействовать. Я пыталась «выдернуть» в суд коллег Сапрошина, чтобы они рассказали о нем и привели какие-то примеры, характеризующие его как ответственного человека, не допускающего никаких нарушений в работе. Однако же люди, которые в приватных беседах горячо убеждали меня в том, что Сапрошин ничего подобного сделать не мог, категорически отказывались выступать на суде. И время на это терять не хочется, и с администрацией, которая поддерживает Раевского, отношения обострять боязно, и вообще моя хата с краю… На суде выступил только заведующий отделением, непосредственный начальник Сапрошина. Но он выступил как-то невнятно. Бекал-мекал, «наверное» через слово вставлял… Короче говоря, пользы нам от него было, как от козла молока.

Данилов вспомнил, что заведующий приемным отделением Антонян рассказывал Елене о намерении зама по АИР поставить Сапрошина на заведование. При таком раскладе, заведующий отделением не станет заступаться за своего конкурента. Хаять особо тоже не станет, потому что его сразу спросят, почему своевременно не были приняты меры, вот и остается «бекать-мекать», как выразилась адвокат. Хорошее, кстати говоря, выражение, надо бы запомнить.

— А как вы считаете, не лучше ли было для Сапрошина, чтобы его дело рассматривали присяжные? — спросил Данилов.

— Двести девяносто третья статья не входит в сферу действия присяжных заседателей, — ответила адвокат. — В тридцатой статье процессуального кодекса подробно расписано кому что положено судить. Присяжные рассматривают обвинения по тяжелым статьям с большими сроками, а халатность — это не тяжелое преступление. Вот если бы Сапрошина обвинили в убийстве, кстати говоря, вероятность этого нельзя было исключить, тогда бы он мог попросить, чтобы его дело рассматривали присяжные. Сто пятая статья у них самая частая.

— В убийстве? — удивился Данилов. — Но как? Такое обвинение, насколько я понимаю, предполагает умысел, которого у Сапрошина не было и быть не могло.

— Раевский мог пойти чуть дальше и представить дело так, будто анестезиолог намеренно убил пациента, для того чтобы подставить хирурга, к которому он испытывал личную неприязнь, — объяснила Инна Ильинична. — А что? Насколько я понимаю, он вполне на это способен. В Екатеринбурге, к слову будь сказано, пару лет назад слушалось похожее дело. Только там пациент умер на столе от острой сердечно-сосудистой недостаточности, наступившей в результате действий анестезиолога. Анестезиологу дали десять лет при нижней планке в восемь.

— В принципе, изобразить такое возможно, — начал размышлять вслух Данилов. — Подбирается один «свидетель», который якобы слышал, как Сапрошин угрожал Раевскому…

— Я твою репутацию уничтожу! — подхватила адвокат. — Я докажу, что ты не хирург, а мясник! А другой «свидетель», — она изобразила пальцами кавычки, — якобы слышал, как Сапрошин в пьяном виде грозился угробить тех, кого оперировал Раевский…

— Но не придал угрозе значения, поскольку счел ее пьяным трепом, — закончил Данилов.

— Так что Сапрошину еще повезло, — констатировала Инна Ильинична. — Впрочем, это как сказать… Для него что пять лет, что десять — одинаково плохо. Это же целая вечность, особенно для человека, не имеющего соответствующего опыта… Ладно, не будем настраиваться на худшее! Я не исключаю возможности назначения условного наказания.

— Но ведь, насколько я понимаю, для этого нужно признать вину и раскаяться, — заметил Данилов.

— Это можно сделать в последнем слове, — парировала адвокат. — Опять же, есть у меня одна заготовочка, только не спрашивайте какая, все равно не скажу. У вас все?

— Почти, — Данилов подумал о том, что зря, наверное, он затеял эту встречу, только время у занятого человека попусту отнял. — Меня удивляет, что такой востребованный аппарат, как аппарат искусственного кровообращения, так долго ждал отправки в ремонт.

— Следователь спрашивала об этом заместителя главного врача по технике. Его фамилия… — Инна Ильиничнана мгновение призадумалась, — Цыплаков… Нет — Цыплящук. Он сказал, что неисправный аппарат заменили запасным, да в суете трудовых будней забыли сразу же оформить его для отправки в ремонт. Короче говоря — обычный наш бардак и никакого злого умысла. Следователя, надо сказать, подобное объяснение полностью удовлетворило. Да и с какой стати ей вообще землю рыть? Неисправность задокументирована, аппарат отремонтировали, больница оплатила счет, выставленный ремонтной организацией… У меня лично нет сомнений в том, что аппарат был неисправен.

— Но нет доказательств того, что он был неисправен двадцать девятого марта во время установки протеза Хоржику, — возразил Данилов.

— Воздух в кровеносные сосуды попал? — прищурилась Инна Ильинична. — Попал. Поломка аппарата допускала такое осложнение? Допускала. Одно с другим прекрасно увязывается. А неисправность аппарата, если верить заведующему операционным блоком Гусятникову, была обнаружена утром тридцатого марта им и старшей медсестрой блока… ее фамилию я забыла…

— И при этом никто из врачей реанимационного отделения, в котором после операции находился Хоржик, не увязал одно с другим? То есть не объяснил состояние пациента воздушной эмболией мозговых сосудов? — Данилов многозначительно усмехнулся. — Не могу в это поверить! При жизни пациента эмболия фигурировала только в качестве предположения, хотя при таком раскладе ее нужно было выдвинуть на первый план. Можно, конечно, допустить, что отделенческие врачи, наблюдавшие Хоржика не знали о выявленной поломке «насоса», но это уже из области фантастики.

— Я хорошо знаю Ларису Вениаминовну, — Инна Ильинична неприязненно поморщилась. — Она типичная хорошистка-мандражистка, которая живет по принципу «чем проще — тем лучше». Ни в какие дебри она лезть не станет. Да и я, признаюсь честно, не стану, потому что мне скажут: «мы думали о воздушной эмболии, но точно в этом не были уверены». Как, по-вашему, могут мне так ответить?

— Запросто могут, — признал Данилов.

— Другое дело, если бы Хоржика могла спасти срочная операция на головном мозге…

— Состояние Хоржика было крайне нестабильным, — пояснил Данилов. — Ни один нейрохирург не взялся бы его оперировать. К эмболии добавился так называемый системный воспалительный ответ, который вызвал нарушение функций внутренних органов…

— Читала я про этот воспалительный ответ, — усмехнулась Инна Ильинична. — Все никак понять не могла, почему хирурги не виноваты в послеоперационном воспалении. Был соблазн использовать это обстоятельство против них, да не вышло.[39] Очень трудно, знаете ли, играть без козырей. Особенно если клиент попадается несговорчивый.

— Вы имеете в виду то, что Сапрошин не признает свою вину? — уточнил Данилов.

— Нет, я имею в виду отсутствие помощи с его стороны, — собеседница негромко вздохнула. — На него гонят волну, а он не хочет гнать ответную. Он не подсказывает мне, где слабые места у его оппонентов, он не дает никаких наводок, не прислушивается к моим советам… Не уверена, что смогу уговорить его покаяться в последнем слове, если моя заготовочка все-таки не сработает. Взрослые люди должны уметь просчитывать варианты. Отрицать свою вину до последнего можно только в том случае, когда есть реальные шансы на отмену приговора. А если их нет, то лучше не злить судью попусту. В общем, Сапрошин — очень сложный клиент.

— А разве бывают простые клиенты?

Данилов задал вопрос искренне, из любопытства, а не для того, чтобы поддеть собеседницу. И собеседница, кажется, поняла это, потому что ответила спокойно и дружелюбно.

— Есть такое правило, Владимир — чем дальше клиент от криминала, тем сложнее с ним работать. Те, кто в криминальной теме, прекрасно понимают свои перспективы, знают расклады и не верят в неминуемое торжество справедливости. Фразу «суд должен во всем разобраться» от них никогда не услышишь… Блинский блин! Что-то меня опять пробило на лирику. Вы приятный собеседник, располагаете к болтовне. Но мне, к сожалению, пора. Трубы зовут!

Инна Ильинична подхватила левой рукой свой портфель, встала и чисто мужским решительным жестом протянула Данилову руку.

— До свидания! Кстати, вы на заседание придете? Оно назначено на восьмое сентября.

— Навряд ли, — ответил Данилов. — Мне, как эксперту, без приглашения появляться неуместно. Да и зачем? Вы мне уже объяснили, что мои спасательные идеи нежизнеспособны, а судья сказала, что выступить я не смогу. Но я бы хотел позвонить вам восьмого числа, чтобы узнать, чем закончилось дело. Из первых, так сказать, уст. Если можно.

— Звоните вот по этому номеру, — Инна Ильинична, держа портфель на весу, открыла его и протянула Данилову визитную карточку. — Он для постоянных клиентов и разных хороших людей.

Данилову было приятно, что его записали в хорошие люди и грустно от того, что он не смог придумать ничего полезного для Сапрошина.

В детективах все гораздо проще. В последний момент обнаружится ценный свидетель или важная улика, позволяющая разоблачить истинного виновника.

«Очаруй медсестру Шполяк, — ехидно посоветовал внутренний голос. — Так, чтобы она потеряла голову от любви и была готова ради тебя на все, в том числе и на то, чтобы рассказать правду на суде. Или же подкупи ее, сделай ей предложение, от которого она не сможет отказаться…».

«Советуй другим, которые помоложе», привычно огрызнулся Данилов, представив себя в роли рокового соблазнителя. Роль делателя «безотказных» предложений ему тоже не подходила. Что он мог предложить медсестре, входившей в круг приближенных корифея отечественной кардиохирургии?

Но в чем-то вредный голос был прав. Операционная медсестра Шполяк являлась слабым звеном в защите профессора Раевского.

Глава девятая. На ловца и зверь бежит

Директор департамент здравоохранения Соловей любил работать над ошибками и принимать превентивные меры. Такой стиль деятельности помогал ему оставаться при должности уже восьмой год — столь долго в постсоветское время никто столичным здравоохранением не руководил. Два последние года были для Соловья особенно непростыми, поскольку действующий министр здравоохранения и столичный градоначальник принадлежали к разным властным кланам, а директору департамента нужно поддерживать хорошие отношения с ними обоими. Плюс коронавирус, перевернувший здравоохранение вверх ногами (или, наконец-то поставивший его с головы на ноги?). Лавируя и изворачиваясь, Соловей чувствовал себя Одиссеем, находящимся между Сциллой и Харибдой.

Правило у него было простое — чаши весов должны поддерживаться в равновесии. Если вынужден сделать уступку одному клану, то следом нужно сделать равновесную уступку другому. Грубо говоря, если отдал один стационар министерскому протеже, то отдай примерно такой же ставленнику градоначальника.

Когда-то давно, на одной из лекций по психиатрии Соловью и его однокурсникам продемонстрировали шизофреника, который в течение дня подсчитывал повороты своего тела влево и вправо, а вечером, перед сном, подводил итог и «сравнивал счет». К примеру, если поворотов влево было на десять больше, чем поворотов вправо, то нужно было десять раз повернуться вправо. Зачем? Затем, чтобы не запутались незримые нити, связывающие человека с Небом. Все болезни происходят от запутанности этих нитей, а тот, у кого они не запутаны, живет без проблем.

В редкие минуты релаксации под шопеновские ноктюрны или что-то из Шуберта Соловей любил помечтать о том, как он станет жить в березовом коттедже на какой-нибудь северной реке, пусть даже и без форели.[40] Встанешь на заре, когда воздух особенно свеж, позавтракаешь чем-то простым и натуральным с грядки, возьмешь собаку и пойдешь с ней в лес за добычей к обеду. И пусть они там, в этой баламутной столице, делают что хотят… Но это будет когда-нибудь потом, не сейчас. Возможно, что и в другой жизни.

Работа над ошибками — это своего рода громоотвод, уберегающий руководителя от вышестоящего гнева. Как-то бессмысленно, да и немного неловко, критиковать человека, который сам себя критикует и выставляет свои ляпы на общее обозрение вместо того, чтобы их скрывать. И терзать его проверками тоже не хочется — он сам себя проверит, сам отчитает и сам же наставит на путь истинный. Всем при таких раскладах хорошо, особенно тому, кто занимается похвальной самокритикой, ведь напоказ выставляются не все ошибки, а с разбором.

Что же касается превентивных мер, то это настоящий бальзам, на сердца высоких начальников, утомленных постоянными заботами о благе электората. Профилактика, как известно, удобнее и выгоднее лечения. Руководитель, который смотрит вперед и старается сделать сегодня то, что нужно будет сделать завтра, всегда может рассчитывать на благоволение свыше. В отличие от дурака, который задним умом крепок и осеняет себя крестным знамением только под грохот грома небесного.

Перепрофилирование стационаров на работу с коронавирусными пациентами проходило негладко, да и с «обратным откатом» тоже проблем хватало. Но до поры до времени промахи воспринимались спокойно — дело-то новое, да еще и в великой спешке делается. Однако, на последнем совещании столичный градоначальник посмотрел на Соловья строгим взыскательным взором и сказал:

— Когда в Москву в пятьдесят девятом году завезли из Индии оспу, то и контакты сразу выявили, и карантин организовали правильный, и за неделю привили десять миллионов человек! Это в тех-то условиях, без современных технологий! Да-а-а… Умели раньше люди работать. Умели и хотели!

— Сталинская выучка! — поддакнул зам по транспорту Кутлисов.

Соловья больше всего напрягло слово «хотели», потому что все кадровые перестановки градоначальник начинал с констатирующего вопроса: «Значит, работать не хотите?».

— Тогда сознательность у народа была другая, — сказал Соловей для того, чтобы хоть что-то ответить — градоначальникне любил отмалчивающихся. — И доверия к власти было больше. Сказали надо — значит надо. А сейчас просто непонятно, какими плюшками народ на прививочные пункты заманивать…

— Нужно не заманивать, а убеждать! — раздраженно поправил градоначальник, которому недавно было высказано высочайшее недовольство по поводу низких темпов столичной вакцинации от коронавирусной инфекции. — Разъяснительную работу нужно вести не для галочки, а так, чтобы доходило до людей. Большевики как агитировали? Шли в народ, разговаривали с людьми по-свойски — и люди им верили! В Москве работает свыше пятидесяти тысяч врачей и около восьмидесяти тысяч среднего медицинского персонала. Если добавить студентов-медиков и их преподавателей, то получим сто пятьдесят тысяч. А население столицы составляет двенадцать миллионов шестьсот тысяч человек. Если мы разделим численность населения на количество медицинских работников…

— Восемьдесят четыре, — негромко подсказала руководитель аппарата Креветкина, считавшая в уме быстрее любого калькулятора.

— …То на одного медика придется восемьдесят четыре жителя Москвы, — взгляд градоначальника стал еще строже. — Что такое восемьдесят четыре человека? Грубо говоря — население одного подъезда в девятиэтажке. Разве трудно пройтись по квартирам или же пообщаться с соседями во дворе? Да и в социальных сетях нужно больше активности проявлять. Антипрививочники в день по три поста пишут, а медики отмалчиваются, им не до этого…

Соловей представил, что скажут медики в ответ на подобную руководящую инициативу и как в нее вцепятся журналисты. А как отчитываться о выполнении? У соседей подписи собирать или снимать встречи на камеру? Что за чушь! Но ничего не поделаешь… Как говорила покойная бабушка Клавдия Терентьевна «дождик сверху вниз падает, а не снизу вверх». Начальнику положено учить и приказывать, а подчиненным положено внимать и исполнять. Соловей пообещал принять критику к сведению и усилить работу с массами, а сам, тем временем, уже начал обдумывать новый проект, за который непременно должно было ухватиться министерство и распространить его на всю страну. Если градоначальник выражает недовольство, то для сохранения баланса нужно чем-то порадовать министра. Да и градоначальник тоже будет доволен, он и сам великий любитель превентивных мер, особенно тех, которые обходятся недорого.

Коронавирус пришел навсегда, эпидемические волны будут накатывать регулярно и встречать их нужно во всеоружии. Каждый стационар, вне зависимости от своего профиля и своей ведомственной принадлежности, должен быть готов к переводу на «корону». Реально готов, а не только на словах, чтобы перевод совершался быстро, четко и без косяков, которые сводят на нет всю работу по перепрофилированию. В прошлом году в одиннадцатой больнице забыли про палаты интенсивной терапии с кислородной поддержкой в приемном отделении. Пришлось всех «кислородозависимых» пациентов госпитализировать через реанимационные отделения, что сильно осложнило работу.

Тяжело в учении — легко в бою. Для того, чтобы переводы на «корону» и обратно протекали гладко, нужно провести в стационарах тренинги. Не в реальном режиме, разумеется, а в виртуальном, условно-теоретическом — перераспределить сотрудников, проработать изменение планировки… Короче говоря, разъяснить каждому сотруднику его задачи во время переводов «туда» и «обратно». В идеале, после команды «Начали!», сотрудники должны действовать автоматически, на уровне безусловных рефлексов.

Замечательная идея воплотилась в приказ, а приказ породил инструкции и методические материалы.

— Вот прямо сплошняком и пойдем, — сказал Соловей своему заместителю по стационарной медицинской помощи. — Сверху вниз, с севера на юг!

Распоряжения директора департамента выполнялись подчиненными дословно (Соловей умел внушить трепет), поэтому первыми в «тренировочном» списке оказались зеленоградская больница имени Кончаловского и больница имени Филомафитского. Туберкулезную больницу имени Рабухина, находящуюся в Солнечногорске, сия скорбная чаша миновала по причине хронического дефицита туберкулезных коек и невозможности перераспределения пациентов по другим стационарам.

В первую очередь, воплощением идеи в жизнь должны были заниматься администраторы и научные сотрудники, имевшие опыт работы в ковидных стационарах…

— Вы, наверное, удивитесь, Владимир Александрович, но вам дается еще одно поручение, связанное с больницей имени Филомафитского, — сказал шеф в понедельник тридцатого августа. — В рамках тренировочной программы, которой осчастливил нас департамент, вам нужно будет поучаствовать в разработке плана перепрофилирования реанимационных отделений. Пока только на бумаге и дай Бог, чтобы в жизни никогда не понадобилось.

— Да что там разрабатывать? — удивился Данилов, которого вызов к шефу отвлек от вкусных бутербродов с ветчиной, сыром и свежими огурцами, вся прелесть которых заключалась в отсутствии хлеба. — Все уже разработано…

— Все разработано в общем, а департамент хочет конкретных рекомендаций по каждому стационару, — объяснил шеф. — Чую, скоро дело дойдет до паспортов по перепрофилированию. Впрочем, это правильно. Наличие четкого плана существенно облегчает работу.

— При условии, что план правильный и осуществимый, — заметил Данилов.

— Ну вы-то плохого плана не создадите, я в этом уверен, — скомплиментничал шеф.

Задание было не кабальным, то есть не дополнительно-нагрузочным, а честно оформленным в виде командировки. Передав текучку другим сотрудникам, доцент Данилов в течение пяти рабочих дней должен был заниматься только планом и ничем больше. Ему предстояло работать в тесном сотрудничестве с замом по АИР Евгением Аристарховичем Менчиком и заведующими профильным отделениями. «На ловца и зверь бежит», подумал Данилов.

— Кстати, а что у вас с судебной экспертизой? — вспомнил шеф.

Данилов вкратце изложил суть дела. Выслушав рассказ, шеф хмыкнул, качнул головой, но от комментариев удержался. Зато не удержалась от них профессор Ряжская, которой пришлось забрать у Данилова для рецензирования одну «горящую» аспирантскую статью, которую нужно было опубликовать еще в мае. Собственно, рецензию Данилов мог бы написать и сам — это дело недолгое, но срочное пристраивание ее в журнал требовало длительных переговоров. Да и с аспирантом нужно было разобрать рецензию «по буквам». Как ни старайся, а полдня придется отдать.

— Все, как всегда, — с неизбывной горечью сказала Ряжская, сопроводив свои слова горчайшим вздохом, — одни развлекаются, а другие за них работают.

— Давайте поменяемся, Раиса Ефимовна, — предложил Данилов, прекрасно зная, что Ряжская меняться не захочет. — Я возьму все, что вы мне пожелаете дать, а вы…

— Нет-нет! — Ряжская категорично тряхнула головой. — Даже не пытайтесь! Вам поручили — вы и делайте, тем более что у вас есть опыт, а я об этих ковидных госпиталях никакого понятия не имею. И слава Богу! Мне просто обидно, что обо мне вспоминают только тогда, когда нужно кого-то выручать. Чувствую себя какой-то палочкой-выручалочкой…

Щедрая порция комплиментов, отпущенных Даниловым, переключила Ряжскую из минорного настроения в мажорное. Такой уж человек Раиса Ефимовна — любит поныть по каждому поводу, пожаловаться на несправедливость бытия, эгоизм коллег и черствость руководства. Зачем? А для того, чтобы меньше нагружали и больше ценили.

— Данилов — ты уникум! — восхитилась Елена, узнав о предстоящей мужу командировке в «ту самую» больницу. — Феномен! Признайся, что у тебя есть прямая связь с астралом и разреши ее чуток поэксплуатировать! Как тебе это удалось?

— Все очень просто, — Данилов скромно потупил взор. — Пишешь на бумажке желание четким разборчивым почерком, кладешь бумажку под подушку и наутро все сбывается. Только нельзя подушку переворачивать до утра. Я однажды во сне ее случайно перевернул и… Эх, лучше не вспоминать!

— Нет, ты доскажи, раз уж начал! — потребовала Елена. — Что случилось? Барабашка украл у тебя тапки?

— Хуже! — вздохнул Данилов. — Любимая женщина вышла замуж за другого человека…

— Так было надо! — строго сказала жена. — И вообще, кто старое помянет… Но ты серьезно скажи — сам расстарался или совпадение? Я же понимаю, как тебе хотелось внедриться туда под благовидным предлогом и лично во всем разобраться.

— Совпадение, — ответил Данилов.

— Короче говоря — приключения продолжаются! — подытожила Елена. — С чем тебя и поздравляю!

— Мы с тобой столько лет вместе, что пора бы открыть тебе мою главную тайну, — Данилов пристально посмотрел в глаза жены. — На самом деле я безумно люблю унылую спокойную жизнь без приключений. Ведь что такое приключения? Это когда что-то нехорошо. А мне хочется, чтобы все вокруг всегда было хорошо. Наверное, я идеалист… Или, может, романтик?

— Если ты — идеалист и романтик, то я — балерина! — рассмеялась Елена.

— А что тут такого? — удивился Данилов. — Если бы ты хотела блистать на сценах больших и малых академических театров…

— Не в моем возрасте и не с моей комплекцией! — перебила Елена. — Ты ври, да знай меру, а то вместо комплимента получается издевка.

— Отнюдь! — сказал Данилов предельно серьезным тоном. — Екатерина Гельцер в последний раз вышла на сцену в шестьдесят восемь лет. Тебе до этого рубежа, как ползком до Китая. И комплекция у нее была нормальная, вроде твоей, радующая глаз, а не какая-то селедочная. Это уже после придумали, что балеринам непременно нужно иметь алиментарную дистрофию.[41]

— Постой-ка, Данилов… — вдруг озаботилась Елена, пропустив комплимент мимо ушей. — Но разве тебе, как эксперту можно…

— Я уже не эксперт, — успокоил Данилов. — Позвонил судье, сказал, что хотел бы отыграть все назад, завез ей по пути домой заявление с отказом от исполнения функций эксперта и теперь полностью свободен от всех обязательств, налагаемых пятьдесят седьмой статьей Уголовно-процессуального кодекса. Правда, мне ничего не заплатят за участие в двух заседаниях и изучение материалов дела, но мы это как-нибудь переживем. Я уже врубил режим жесткой экономии — хотел купить к чаю чего-нибудь вкусного, но удержался. Еще три-четыре подавленных порыва — и я отобью то, что потерял.

— Можешь и разом отбить, если представишь, что хотел побаловать нас черной икрой, — посоветовала Елена.

— Играть надо честно, тем более — с самим собой, — возразил Данилов. — Дело не в цене, а в том, что никто из нас икру не любит. А вот тортик — другое дело. Так что буду отбивать постепенно.

— Кстати, а что тебе сказала судья? — поинтересовалась Елена. — Наверное, дезертиром обозвала?

— Нет, — усмехнулся Данилов. — В кра-а-айне вежливой форме дала мне понять, что от моего участия в деле не было никакого толку, потому что на самый главный вопрос я ответа не дал. Наверное, она решила, что я идиот, у которого на неделе не семь, а все десять пятниц.

— Без тебя они Сапрошина точно засудят! — констатировала Елена.

— Это еще бабушка надвое сказала, — нахмурился Данилов, — а потом приговор можно пересмотреть, а то и вовсе отменить. Но вообще-то…

Данилов оборвал себя на полуслове и махнул рукой — эх, да что тут говорить.

— Ты же знаешь, как я ненавижу недомолвки! — напомнила Елена. — Начал, так договаривай!

— Посмотришь на всю эту… м-м… кутерьму — и страшно становится подходить к пациенту, — Данилов невесело усмехнулся. — Я никогда не идеализировал реальность, и ты это прекрасно знаешь, но всегда верил в то, что в любой ситуации смогу доказать свою правоту, если буду в ней уверен. И Сапрошин, наверное, тоже в это верил и продолжает верить… Жаль, конечно, что присяжным у нас дают рассматривать только тяжкие преступления. Мне кажется, что шесть человек, далеких от юриспруденции, разобрались бы в деле Сапрошина гораздо лучше, чем судья.

— Почему?

— У присяжных есть одно огромное достоинство — они могут позволить себе быть справедливыми, поскольку их решения никак не отражаются на их карьерах.

— И решения следователей-непрофессионалов тоже не отражаются на их карьерах, — Елена заговорщицки подмигнула Данилову.

— Я не следователь, мне за медицину обидно, — сказал Данилов, старательно подражая голосу артиста Луспекаева, сыгравшему прапорщика Верещагина в «Белом солнце пустыни». — И вообще мне поручили участвовать в разработке грандиозного по своей значимости плана по перепрофилированию больницы имени Филомафитского…

— Кстати, а кто такой этот Филомафитский? — спросила Елена. — Ты знаешь или у Гугла спросить?

— Физиолог, живший в первой половине девятнадцатого века, — просветил Данилов. — А также и анестезиолог. Вместе с Пироговым разработал метод внутривенного наркоза и изучал влияние паров эфира на организм. Короче говоря — наш человек. Правда, к сто восьмой больнице он никакого отношения не имел.

— Можно подумать, что Вересаев имел какое-то отношение к восемьдесят первой больнице! — фыркнула Елена. — А хирург Мухин, живший в одно время с Филомафитским — к семидесятой! Раз уж пошла мода вешать вместо номеров имена — взяли первое попавшееся. Хорошо еще, что наших подстанций это дурацкое поветрие не коснулось! Вот было бы путаницы!

— У подстанций номера отбирать нельзя, — успокоил Данилов. — Линейные контролеры вешаться начнут. Ты представь, что вместо заметного издалека номера в кружочек на машине будет вписано «имени такого-то». А бригады как нумеровать? «Шестьдесят два — одиннадцать» — это удобно, а «Белошицкого — одиннадцать» — не очень, больше на адрес смахивает.

— Белошицкого? — переспросила Елена. — А кто это такой?

— Ты заведовала шестьдесят второй подстанцией и не слышала легенду о Грише Белошицком? — удивился Данилов. — Так слушай… — он закатил глаза и начал вещать певучим голосом былинного сказителя. — Давным-давно это было, в те незапамятные времена, когда я был молод, наивен и холост. Пришел к нам на подстанцию новый врач, Гриша Белошицкий, тоже молодой, сразу после интернатуры по терапии. Его посадили стажером к моему однофамильцу Юрке Данилову. После того, как на пятиминутке заведующий представил Гришу коллективу, тот толкнул пламенную речь насчет того, как он счастлив работать на «скорой», да еще на такой замечательной подстанции, как наша. Пел так проникновенно, что плакать от умиления впору. После пятиминутки народ устроил тотализатор. Лично я поставил на то, что Гриша свалит после первого же дежурства, а наиболее оптимистичные давали ему месяц. Но никто не выиграл, потому что Гриша свалил после первого же вызова. Вышел из подъезда к машине, снял халат, сунул его Юрке, сказал: «простите, но это не мое» и ушел своей дорогой. Дело было в июне, работал он в том, в чем явился, не переодеваясь, так что на подстанции мы его больше не видели. Юрку потом месяца три подкалывали вопросами по поводу того, чем это он так достал стажера.

— Да уж! — хмыкнула Елена. — Это абсолютный рекорд.

— Погоди, это еще не конец истории, — сказал Данилов. — Слушай дальше. Иду я как-то по Арбату, лет семь или восемь назад, еще до севастопольской эпопеи,[42] и вижу афишу, извещающую, что в таком-то клубе в пятницу вечером выступает известный гитарист-трубадур Григорий Белошицкий. Неужели, думаю, тот самый? Лицо вроде бы совсем другое, да еще и с бородой, но фамилия-то редкая, да и имя по нашим временам тоже. Погуглил, оказалось, что тот самый. И в репертуаре у него — цикл песен из скоропомощной жизни. Я парочку послушал. Неплохие, надо сказать, песни — без надрыва и со смыслом. Представь, какой творчески одаренный человек — за один час, проведенный на «скорой», набрал впечатлений на двенадцать песен!

Глава десятая. Больница имени Филомафитского

«Золотой мальчик» Евгений Аристархович Менчик оказался свойским парнем, без какого-либо налета спеси, часто наблюдающейся у тех, кто делает карьеру галопом. Это обстоятельство сильно порадовало Данилова, поскольку Менчик был его основным «контрагентом», а общаться с напыщенными индюками Данилов не любил.

Составление плана началось с собрания местной администрации и пришлых варягов, которое проводил какой-то мелкий департаментский чин. Сразу же возник вопрос — учитывать ли при составлении плана скоропомощное отделение на тридцать коек, здание для которого было построено только наполовину? Вопрос оказался посложнее гамлетовского «быть или не быть?». С одной стороны, при составлении планов нужно исходить из реальных обстоятельств, а корпус для нового отделения, в лучшем случае, будет сдан к июлю следующего года, а оснащен не раньше, чем к октябрю. С другой стороны, никому не хотелось через год начинать бодягу с составлением нового плана.

Чиновник из департамента благоразумно устранился от принятия решения, предоставив эту скользкую привилегию главному врачу. Тот пожевал губами, подвигал бровями и сказал:

— Давайте делать план исходя из того, что мы имеем сегодня, но заодно проработаем вариант, при котором диагностическое отделение будет находиться в новом корпусе, а на его месте мы развернем дополнительное реанимационное.

«Замечательно! — подумал Данилов. — Главное, что звучит хорошо — „развернем дополнительное реанимационное отделение“. Сразу чувствуется серьезный подход к делу! А нужно ли оно, это отделение? В больнице, если считать с роддомом, шесть реанимационных отделений. Седьмое будет развернуто на базе отделения физиотерапии. На хрена понадобилось восьмое? Больница тысячекоечная, с учетом ее планировки „коронных“ коек будет развернуто не больше двухсот пятидесяти… В крайнем случае — триста удастся впихнуть, но не больше».

«Это ритуал, просто ритуал и ничего кроме ритуала», сказал внутренний голос.

«Мудрый человек изменяет ритуал, а никчемный связан ритуалом», ответил Данилов, не помня, кого из древних китайских мудрецов он сейчас цитирует.

После собрания хозяева и варяги разбились на профильные группы. В небольшом кабинете Евгения Аристарховича состоялось следующее собрание, очень короткое.

— Я уже подготовил черновой вариант проекта, — сказал Евгений Аристархович, доставая из ящика стола стопку тонких пластиковых папок. — За образец я взял восемьдесят восьмую больницу, планировка которой во многом напоминает нашу, только коек у нас поменьше. Кстати говоря, наш научный руководитель Владимир Александрович Данилов, доцент кафедры анестезиологии и реаниматологии Первого меда, работал в восемьдесят восьмой больнице, когда ее перевели на «корону» в качестве заведующего одного из реанимационных отделений…

Все присутствующие посмотрели на Данилова. Данилов вежливо улыбнулся в ответ — да, это я, прошу любить и жаловать. Улыбка скрыла усмешку по поводу «научного руководителя». Научный руководитель составления бюрократического документа — это все равно что профессор кислых щей!

— Мой проект — это всего лишь информация к размышлению, — подчеркнул Менчик. — Завтра жду ваши предложения, а сегодня мы с Владимиром Александровичем пройдемся по отделениям. У вас есть полчаса на наведение глянца. Время пошло!

Народ гуськом потянулся в коридор.

— Давайте сразу расставим точки над «i», — сказал Данилов, когда они остались вдвоем. — Я не научный руководитель, потому что план, который мы должны составить, не является научной работой. И вообще я не руководитель, а, скорее, консультант, без которого вы вполне могли бы обойтись. Так что хотелось бы обойтись без пафоса. И неплохо было бы, кстати, выпить чаю, у меня собрания-заседания всегда сильную жажду вызывают почему-то.

На самом деле чаю не очень-то хотелось, но чаепитие обычно влечет за собой общение по душам на неформальные темы. Например — можно обсудить недавний скандал с судебным исходом.

— Все дело в гипоталамусе,[43] — ответил Менчик. — Америкосы недавно выяснили, что он участвует в регуляции эмоционального состояния. Необходимость присутствия на собрании вызывает у вас негативные эмоции и это возбуждение передается к центру жажды.

«Грамотный, — констатировал Данилов. — По нынешним временам, когда шестикурсники путают гипоталамус с гипофизом и гиппокампом,[44] так даже очень».

К интересующей его теме Данилов подошел издалека.

— Хлопотная у вас должность, — посочувствовал он, опуская в чашку ломтик лимона, настолько тонкий, что могло показаться, будто его нарезали микротомом.[45] — Особенно по нынешним временам.

— Времена всегда одинаковые, — Менчик улыбнулся во все тридцать два ослепительно белых зуба. — И все начальственные должности хлопотные. Но мне нравится. Если бы искал спокойствия, то пошел бы в статистики или же в рентгенологи. Но мне нравится моя работа и я с удовольствием ею занимаюсь. Хотя…

Данилов изображал наслаждение весьма посредственным пакетированным чаем (Менчик явно не принадлежал к ценителям и знатокам этого волшебного напитка) и ждал, пока собеседник продолжит свои речи.

— Хотя иной раз приходится огребать обухом по голове за чужие ошибки. Вы, наверное, в курсе нашей недавней истории с воздушной эмболией?

Данилов молча кивнул.

— Обычно рвется там, где тонко, а тут — опытные врачи, плановая операция, молодой «компенсированный» парень…[46] Вот кто мог ожидать, что в сосуды попадет воздух? И как я мог это предотвратить? — Менчик вопрошающе развел руками. — Да, разумеется, руководитель отвечает за все, что творят его подчиненные, но я же не могу присутствовать на каждой операции… Простите, что-то меня прорвало.

Данилов не стал углубляться в тему. Сейчас это было не к месту, тем более что заместитель главного врача вряд ли мог бы сообщить ему что-то нужное, то есть — свидетельствующее в пользу Сапрошина. Если бы у Менчика была бы такая информация, то он вряд ли стал бы ее скрывать, потому что за ошибки хирургов отвечает заместитель главного врача по хирургии. Какой начальник упустит возможность переложить «косяк» на другого начальника? Тем более — молодой начальник с большим карьерным замахом, которому любое пятнышко на репутации может испортить всю дальнейшую жизнь. «Что это за заместитель такой? — скажут в департаменте. — И аппаратура у него не в порядке, и врачи халатно относятся к делу, и пациенты мрут… Можно ли доверить такому человеку руководство крупной больницей?». И еще бабушка надвое сказала, сможет ли влиятельный тесть «сгладить углы». Нет, Менчик заинтересован в оправдании Сапрошина сильнее всех прочих сотрудников больницы.

«Но почему он тогда не бьет во все колокола и не трубит во все трубы? Почему не пытается помочь попавшему в переплет подчиненному?» — въедливо поинтересовался внутренний голос.

«Лишний шум вокруг этого дела ему тоже не нужен, — ответил голосу Данилов. — Опять же — надо иметь, чем помочь, а не просто „гнать волну“. Особенно с учетом того, что общественное мнение на стороне родителей умершего пациента».

Родители Виталия Хоржика плотно присутствовали в социальных сетях. Отец преподавал английский язык в МГУ и через интернет находил себе клиентуру для частных уроков. Мать занималась дизайном интерьера, имела свою студию и тоже широко рекламировалась в виртуале, перемежая дизайнерские посты воспоминаниями о покойном сыне. Отец же писал не столько о сыне, сколько о недостатках отечественного здравоохранения и несовершенстве отечественного законодательства. По его мнению, Сапрошина нужно было судить не за халатность, а за умышленное убийство. Если взялся использовать заведомо неисправный аппарат — считай убил пациента умышленно, примерно такая у него была логика.

Читая комментарии под гневными постами, Данилов поражался кровожадности «сочувствующих». А если зайти на страницу комментатора, требующего «обязательной смертной казни для врача в случае гибели пациента», то окажется, что это пишет милая на вид тридцатилетняя дамочка, мать двоих малышей и любительница живности, развешивающая зимой кормушки для птичек и подкармливающая бродячих кошек.

Глупость поражала не меньше кровожадности. Хорошо, допустим в горних высях услышали глас не самой умной, мягко выражаясь, части народа и приняли закон об обязательной смертной казни врачей, виновных в смерти своих пациентов. Вот возьмем и допустим такое, на одну минуточку. Что произойдет сразу же после принятия этого закона? Массовый исход врачей из профессии! На своих местах останутся медицинские статистики, которым нечего будет считать и историки медицины, все «пациенты» которых давным-давно умерли. Да и вообще чрезмерное ужесточение наказания нигде и никогда ни к чему хорошему не приводило и ничего не искореняло.

Случилось так, что никто из хирургов и анестезиологов-реаниматологов больницы имени Филомафитского не сподобился поработать в коронавирусных стационарах. Во время роста заболеваемости больница работала с двойной нагрузкой, принимая пациентов из стационаров, перепрофилированных «на корону». При таком раскладе на коронавирусный фронт не особо-то уйдешь. Но ведь интересно узнать из первых рук, как оно там и спросить о том, чего по телевизору не покажут… Поэтому Данилову задавали много вопросов, на которые он обстоятельно отвечал. Ответил человеку на вопрос — считай, что познакомился с ним.

Обойдя три реанимационных отделения, Данилов сказал своему Вергилию, что неплохо было бы выпить чайку и доверительно сообщил ему о своем протезированном коленном суставе. Протез (тьфу! тьфу! тьфу!) вел себя как родной, но Менчик об этом знать не мог. «Спекуляция коленом» привела к получасовым посиделкам в ординаторской инсультной реанимации. Половину этого времени Данилов ответственно посвятил разработке плана, а другую половину — простому человеческому общению. Заведующий отделением Шарафуллин очень удачно оказался не просто бывшим «скориком», но вдобавок еще и бывшим сотрудником шестьдесят второй подстанции, проработавшим там четыре года, но уже после ухода Данилова со «скорой».

— Хорошее было время, — с ностальгической улыбкой вспоминал заведующий. — И подстанция была классная — начальство с понятием, коллектив дружный…

Данилов поставил в уме галочку — не забыть вечером порадовать Елену. Той всегда было приятно узнать, что подчиненные за глаза отзывались о ней хорошо. Слушая хорошие отзывы, Данилов не афишировал своего родства с Еленой, а вот если о ней отзывались плохо (бывало, иногда и такое), то «раскрывался», обещал передать жене критику и наслаждался, наблюдая за судорожными потугами собеседника выправить ситуацию.

Следующим на очереди стоял оперблок, но устраивать новые посиделки спустя полчаса Данилову не хотелось.

— Нам бы вообще-то нужно было начинать с приемного отделения! — «спохватился» Данилов, подойдя к лифтам. — От него же придется танцевать…

И они с Менчиком поехали вниз вместо того, чтобы ехать вверх. В приемном отделении Данилов познакомился с заведующим Антоняном, своим первым источником информации о больнице. Тот встретил гостей нервозно, несмотря на то что обстановка в приемнике была спокойной — ни длинной очереди скоропомощных машин, ни какого-либо накала атмосферы. Тишь, гладь да благодать, а заведующий в глаза не смотрит, говорит отрывисто, на вопросы отвечает не сразу, тщательно обдумывая каждый ответ, и вообще дерганый он какой-то.

— Кажется, наш визит не обрадовал Бориса Артуровича, — сказал Данилов Менчику на выходе из отделения.

— Борис Артурович сейчас любой визит рассматривает как скрытую проверку, — усмехнулся Менчик. — Он мечтает заведовать скоропомощным отделением. Главный вроде бы не против, но у начмеда есть другая кандидатура.

Данилов понимающе хмыкнул — да, тут есть из-за чего нервничать. Заместитель главного врача по медицинской части найдет сотню способов для того, чтобы дискредитировать неугодного заведующего отделением.

Кому везет, у того, как известно, и петух несется. В оперблоке ее благородие госпожа удача снова улыбнулась Данилову — он познакомился и пообщался с медсестрой Шполяк, которая замещала заболевшую старшую медсестру.

К Шполяк Данилов сразу же мысленно прилепил созвучное ее фамилии прозвище Старуха Шапокляк. Невысокая, худая, сутулая, длинный нос, колючий взгляд исподлобья… Выглядит на все пятьдесят с гаком, а при стаже в восемнадцать лет, о котором она сразу же с гордостью сообщила новому знакомому, ей должно быть около сорока.

Держалась Шполяк крайне независимо, например — позволяла себе неоднократно перебивать заведующего оперблоком, который производил впечатление рохли и мямли. Удивительно, что такому человеку доверили руководить столь важным подразделением, как оперблок.

«Чему ты удивляешься? — спросил внутренний голос. — У него же вся биография на лице написана. Разве может такой тюфяк быть хорошим хирургом? Разумеется — не может, потому что твердая рука является производной твердого характера. Но если человек состоит с начальством в хороших отношениях, то увольнять его рука не поднимется, ибо лояльность и вменяемость ценятся дороже всего. Вот его и поставили на оперблок, чтобы не болтался как та самая субстанция в проруби».

В принципе, голос был прав. Многие хирурги осознают, что они не годятся для избранной профессии на каком-то году работы… И что прикажете делать? Врачебную специальность в наше время сменить довольно сложно, да и не всегда есть возможность сделать это. Остается идти на какую-нибудь «неоперирующую» должность — хирургом в поликлинику, где сложнее вскрытия абсцессов ничего делать не приходится, врачом приемного отделения или еще куда.

За время обсуждения плана перепрофилирования Шполяк не сказала ничего умного, а только бодро сыпала шаблонными фразами. Но, тем не менее, Данилов похвалил ее за ответственное отношение к делу и сказал, что далеко не у каждого врача можно встретить такое понимание предмета. По сути, особо понимать было нечего. Здесь перегораживаем, там делаем вход со шлюзом, койки расставляем вот так — всего и делов-то. Но со Шполяк нужно было установить доверительные отношения.

— По-другому не умеем! — с вызовом ответила на похвалу Шполяк-Шапокляк. — Вообще-то я хотела стать врачом, да не сложилось. Срезалась после школы, поступила в медучилище, как окончила еще раз попытала счастья и тоже неудачно. Медицинский — это вам не лесотехнический! Для поступления или блат нужен, или деньги, а у меня ни того, ни другого не было, только мозги.

Последняя фраза прозвучала как: «Не смотрите на меня свысока, я знаю, как вы во врачи выбились!». Данилов отдал должное наглости Шполяк. Далеко не каждая медсестра могла бы ляпнуть такое в присутствии троих врачей — непосредственного начальника, заместителя главного врача и едва знакомого доцента кафедры.

— Я считаю, что потенциал Снежаны Артемовны нужно использовать шире, — сказал Данилов Менчику, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно правдоподобнее. — Мне бы хотелось, чтобы наиболее опытные сестры оценили наш план с точки зрения его удобства для персонала.

Предложение было дельным, потому что среднему и младшему медперсоналу приходится возить каталки да тележки.

Менчик кивнул, а Шполяк растянула узкие губы в улыбке, давая понять, что она всегда готова помочь. Еще бы не готова! Широкое использование потенциала — это же дорожка в главные медсестры. А как говорит Полянский: «не всякий врач мечтает стать главным врачом, но все медсестры мечтают стать главной медсестрой, чтобы учить врачей уму-разуму».

Полянский вспомнился очень кстати. Он был нужен Данилову. Точнее — не он сам, а одна из его старых знакомых добрачного периода.

Пробыв в больнице до трех часов, Данилов решил, что на сегодня с него хватит, роддом можно посетить и завтра и поехал домой. Никаких угрызений совести он при этом не испытывал. Если занимаешься не стоящим делом, а какой-то бюрократической фигней, то можно и нужно делать себе поблажки.

Автобус, везший Данилова к станции метро «Селигерская», застрял в пробке. Чтобы не терять время попусту, он достал из сумки телефон позвонил Полянскому.

— Помнишь, у тебя в незапамятные времена была девушка по имени Галя, тоненькая, беленькая, на ромашку похожая…

— Галя? Беленькая? — в голосе друга звучало удивление. — Беленькой Гали у меня никогда не было. Была брюнетка, причем не такая уж и тоненькая…

— Нет, была такая милая блондинка с кудряшками, — стоял на своем Данилов. — Психолог, спец по межличностным коммуникациям. Ты ее еще «моей психологиней» называл и говорил, что она действует на людей не хуже сыворотки правды. Вспомни!

— Так это же Геля, а не Галя! — вспомнил Полянский и не смог удержаться от упрека. — Стареешь, дружище, память уже не та, имена красивых девушек забывать начал.

— Во-первых, мы с тобой ровесники, — напомнил Данилов. — А, во-вторых, разве обычный человек может запомнить всех твоих подруг, да еще и так, чтобы не путаться в именах? С этим не всякий компьютер справится.

— Судя по фону, ты звонишь из автобуса, — констатировал Полянский, проигнорировав наезд. — И тебе вдруг понадобилась Геля. Как-то странно это… Вова, меня терзают смутные сомнения…

— Мне нужна консультация специалиста, а не то, что ты подумал, — строго сказал Данилов. — А из автобуса я звоню ради экономии времени, а не из конспиративных побуждений. Так ты можешь дать мне ее координаты?

— Сейчас поищу и пришлю эсэмэской, — пообещал друг.

— Не забудь имя-отчество указать, — попросил Данилов, — мне же неловко ее «Гелей» называть. Кстати, а как вы с ней расстались? Ладно или неладно? Можно ссылаться на тебя.

— Расстались мы самым распрекрасным образом, можешь не волноваться, — успокоил Полянский. — Съездили на прощанье в Питер, потом перезванивались какое-то время, клиентов друг другу подбрасывали, но после моей женитьбы все как-то сошло на нет.

Спустя четверть часа пришла эсэмэска. Вопреки ожиданиям, Геля оказалась не Ангелиной, а Еленой, Еленой Эльдаровной. Помимо телефона Полянский прислал ссылку на гелин сайт, с которым Данилов ознакомился в метро и остался доволен — вроде бы то, что нужно. Заодно он порадовался тому, что Геля нисколько не изменилась — все таже большеглазая ромашка. Данилову нравилось, когда люди не поддавались безжалостному времени. Сам он тоже старался не поддаваться ему и, вроде бы, пока получалось. Во всяком случае, жена часто говорила ему, что, несмотря на возраст, он остался мальчишкой. Данилов расценивал этот упрек как похвалу.

Конечно же, своеобразность консультации, которую хотел получить Данилов, немного его смущала, но тут уж оставалось уповать только на былую дружбу Гели с Полянским. Если они и в самом деле расстались хорошо, то можно надеяться на то, что Елена Эльдаровна пойдет навстречу лучшему другу человека, когда-то бывшему ее лучшим другом. Если, конечно, вспомнит Данилова, виденного всего один раз в жизни.

Елена Эльдаровна вспомнила сразу же.

— Вы тот самый Володя, который работал на «скорой», — приветливо сказала она. — Как у вас с головой? Все хорошо?

— Да пока не жалуюсь, — ответил Данилов, несколько удивленный таким поворотом разговора. — А можно узнать, почему вы спросили про голову?

— Как это почему? — удивилась Елена Эльдаровна. — Мы же встречались вскоре после того, как вы выписались из больницы, где лежали с сотрясением мозга. Кажется, на вас бандиты напали на вызове…

— Не бандиты, а один сбрендивший китаец, — уточнил Данилов. — А с головой все нормально, спасибо.

Удивительное дело — при упоминании о том давнем случае сразу же вернулась головная боль, не досаждавшая Данилову в течение длительного времени (время кое-что все-таки лечит). Как говорят китайцы: «Скажи Цао Цао[47] и Цао Цао придет». Данилов энергично потер отяжелевший затылок и мысленно помянул недобрым словом матушку своего обидчика. Заклинание сработало — боль начала отходить.

Договорились связаться по скайпу в девять часов вечера. Домашним Данилов сказал, что у него будет важная консультация, не уточняя, что на этот раз консультироваться предстоит ему самому (обычно по вечерам он общался с аспирантами-заочниками).

На вопрос «какая у вас проблема?», Данилов ответил, что его интересуют эффективные способы развязывания языков собеседникам и вкратце обрисовал ситуацию — есть человек, ложные показания которого подводят под судимость другого человека, невиновного. Как можно вынудить лжеца признаться во лжи и существуют ли вообще такие методики?

— В принципе существуют, — ответила Елена Эльдаровна, — но для того, чтобы дать конкретный совет, мне нужно больше информации. Чем больше, тем лучше. Разумеется, дальше меня ничего не уйдет.

Данилов рассказал о роли медсестры Шполяк в деле Сапрошина и подробно изложил детали сегодняшнего своего общения с этой недостойной женщиной. Елена Эльдаровна ненадолго призадумалась, а затем сказала:

— Мне кажется, что единственный «ключ» в вашей ситуации — это эмпатия. Эмпатия хорошо срабатывает даже в общении с малознакомыми людьми. Проявите сочувствие с пониманием и, возможно, вам удастся ее разговорить. Только помните, что ваше поведение должно выглядеть искренним на все сто процентов. Вы притворяться хорошо умеете?

— Постараюсь изо всех сил, — пообещал Данилов.

Мысль о том, что ему придется притворяться, всегда коробила, но ради благого дела можно и не такое сделать.

— Было бы неплохо вызвать у нее желание произвести на вас впечатление, — продолжала Елена Эльдаровна. — Удивить вас тем, что вы хотите узнать. Желание впечатлить — очень полезный рычаг. С его помощью можно добиться многого. Я отправлю вам ссылки на литературу, которая может оказаться вам полезной. Если возникнут вопросы — обращайтесь.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, немного удивившись лаконичности полученной консультации. — Пока вопрос всего один — сколько я вам должен?

— Передайте Игорю привет от меня — и мы будем в расчете! — ответила Елена Эльдаровна. — И вообще я стараюсь не брать деньги с врачей, пусть лучше в активе будет знакомство, так выгоднее.

— Я доцент кафедры анестезиологии и реаниматологии, — напомнил Данилов, — а не практикующий врач. Вряд ли знакомство со мной окажется вам полезным.

— А не окажется — так еще лучше! — рассмеялась Елена Эльдаровна и отключилась.

Данилов сразу же «расплатился» — позвонил Полянскому и передал привет от Гели.

— Подожди минуточку, — попросил Полянский; спустя некоторое время он подал голос на фоне льющейся воды. — Ну и как она? Замужем? Довольна? Дети есть?

— Игорь, я общался с ней на совершенно иные темы, сугубо психологические, а таких интимностей не касался! — отрезал Данилов. — И вообще, про детей и прочее ты мог бы спросить и сам. Только не из ванной, а то как-то сериально получается.

— Как получается? — не понял Полянский.

— Как в сериалах, — объяснил Данилов. — Для того, чтобы поговорить на «левые» темы кто-то из супругов уединяется в ванной и открывает кран, чтобы заглушить разговор. Тебе самому не смешно?

— У нас сложный период, — ответил лучший друг после недолгого молчания. — Ты же в курсе… Лучше перестраховаться, чтобы не давать Сашеньке повод для подозрений, тем более — напрасных.

— А ненапрасные подозрения были? — поинтересовался Данилов. — Ты прости меня, злого буратину, но я никогда не верил в то, что женитьба переключит тебя, такого любвеобильного, в моногамный режим. Вопросов из деликатности не задавал, но вот как-то не верил.

— Ну и не верь дальше, — обиженно посоветовал Полянский. — Тоже мне праведник выискался, моралист-юморист.

Данилов хотел спросить, при чем здесь юморист, но в динамике уже звучали короткие гудки.

Глава одиннадцатая. Или-или

Первого сентября Данилов просыпался с мыслью о том, как хорошо, что ему не нужно идти в школу. Вроде бы и школа была нормальной, во всяком случае, не самой худшей в округе, к тому же там работала мать, и вообще учился с охотой, а не из-под палки, однако же вот — сразу после пробуждения накатывала радость.

Бодро поздравив не очень-то веселую Марию Владимировну с началом нового учебного года, Данилов вручил ей заранее заготовленный подарок — толстенный сборник шахматных этюдов. Дочь вежливо поблагодарила, но в глазах ее ясно читался упрек — лучше бы шоколадку подарили или что-то другое, способное подсластить горечь первосентябрьского дня.

— Папу тоже надо поздравить! — сказала Елена. — Он же преподаватель и у него тоже начинается новый учебный год! Давай пожелаем ему к концу года стать доктором наук!

— Спасибо за поздравление, но это уж как получится, — осторожно заметил Данилов. — И мой личный учебный год на сей раз начнется со вторника.

— Почему? — удивилась дочь. — У тебя отпуск?

— Нет, у меня командировка, — ответил Данилов. — Местная, в Москве. Составляем план по перепрофилированию для одной больницы.

Елена молча закатила глаза и покачала головой — чем только не приходится заниматься!

— Жаль, что не в Калининград, — вздохнула Мария Владимировна. — Аленкина мама навезла оттуда кучу янтарных украшений. Представляешь, ожерелье из маленьких янтарных пчелок? Красотень невероятная! А к нему еще брошка-пчелка и такое же колечко!

— Буду иметь в виду, — пообещал Данилов. — Как только озадачат чем-нибудь из Калининграда — вызовусь добровольцем.

— Можно поехать всей семьей! — загорелась Елена. — На выходные, ну и пятницу прихватить. Ты сможешь отпроситься на пятницу?

— На эту или на следующую? — пошутил Данилов.

— Лучше в октябре, — сказала Елена, то ли не приняв, то ли не заметив шутки. — Народу будет мало, а осень там не должна быть слишком холодной, как-никак море рядом. Улетим в четверг вечером, вернемся в вечером воскресенье, трех дней нам вполне хватит. Планируем?

Возражений не последовало, правда Данилов подумал о том, что в наше коронавирусное время планировать что-то бессмысленно. Жизнь вообще непредсказуема, а пандемия делает ее непредсказуемой вдвойне.

Евгений Аристархович Менчик явно старался произвести на Данилова хорошее впечатление. Возможно, он не изображал свойского парня и деловитого руководителя, а на самом деле был таким, но с дружелюбием явно переигрывал. Данилов хорошо чувствовал фальшь в чужом поведении и каждый раз пытался найти ей объяснение. С Менчиком дело обстояло просто — знакомство с доцентом «профильной» столичной кафедры являлось для него потенциально полезным, вот он и старался задружиться. Мало ли что — вдруг рецензию на статью потребуется написать или же помочь с материалами для докторской.

На второй день градус дружелюбия значительно увеличился. Люди, которые знакомы друг с другом столь недолго, причем — исключительно по работе, обычно не пускаются в задушевные откровенности. Для соблюдения вежливых приличий достаточно дежурного вопроса «как дела?» и столь же дежурного ответа «спасибо, нормально». Менчик же начал с того, что первое сентября — день особенный, в воздухе так и витает праздничное настроение, а взрослых пробивает на ностальгические воспоминания. Рассказав о своем «первом разе в первом классе», Евгений Аристархович спросил, есть ли у Данилова дети школьного возраста. Данилов ответил, что у него есть дочь-школьница, но развивать эту тему не стал.

— Дочь — это замечательно! — восхитился Менчик. — От дочерей и проблем меньше, чем от сыновей, и вообще с ними как-то спокойнее и уютнее…

«Скажи это своему тестю, — ехидно подумал Данилов, вежливо улыбаясь. — Порадуй человека…».

Расклад был настолько прост, что не нуждался в просчете. Уважаемый Евгений Аристархович поинтересовался биографией доцента Данилова и узнал о его севастопольской эпопее. С точки зрения карьериста, эпопея выглядела примерно так. Ушлый доцент, которому надоело прозябать на кафедре, решил выдвинуться окольным путем — через Севастополь. Ему удалось подсидеть директора департамента здравоохранения, но и его тоже кто-то подсидел, потому что из Севастополя он вернулся на прежнюю доцентскую должность. Карьерное продвижение не удалось, но сам факт его наличия в анамнезе свидетельствует о каких-то связях, так что доцент Данилов — человек непростой. Опять же — вернулся он на прежнюю должность, на стартовую позицию, а не слетел в карьерные тартарары. Это ведь тоже о чем-то говорит, точно так же, как и его участие в департаментской затее с планами перепрофилирования.

День выдался погожим. После «экскурсии» по роддому Менчик предложил вернуться в основной корпус не по закрытому переходу, а по больничной территории — так немного дольше идти, но зато свежим воздухом подышать можно. Данилов охотно согласился, предчувствуя, что на свежем воздухе Менчик продолжит его очаровывать. Предчувствие сбылось, причем самым наилучшим образом — сам того не ведая, Менчик подкинул Данилову весьма ценную информацию.

— В пятом году мой отец собирался баллотироваться в главы Екатеринбурга… — сказал Менчик и умолк, ожидая реакции собеседника.

— Хорошее дело! — уважительно сказал Данилов. — А почему только собирался?

— Ветер подул в другую сторону, — Менчик иронично усмехнулся и зачем-то прищелкнул пальцами правой руки. — Вы же знаете, как это бывает…Сейчас отец работает в областном правительстве, заместителем министра.

Фраза «вы же знаете, как это бывает…» свидетельствовала как о знакомстве Евгения Аристарховича с даниловской биографией, так и о желании перевести отношения «из лирических в нежные» (любимое выражение доцента Саакова).

— Тоже нормально, — Данилов сдержанно вздохнул. — Мне вот тоже с должности директора севастопольского департамента пришлось на кафедру вернуться.

— Le destin joue parfois des tours! — подхватил Менчик и тут же перевел с французского на русский. — Судьба иногда выкидывает шутки.

«Ну мы прямо как Пьер Безухов и Андрей Болконский на пароме», подумал Данилов. Себя он, разумеется, отождествлял с Болконским, потому что вечно рефлексирующий бастард Безухов ему никогда не нравился. Помнится, в школьном сочинении он так раскритиковал Пьера, что мать, преподававшая русский язык и литературу, пришла в ужас — ну как же можно так относиться к самому положительному персонажу великого романа, с которым, отчасти, отождествлял себя автор-классик? Данилов, пребывавший в ту пору в периоде мятежного юношеского максимализма, объяснил, что таких положительных в своей никчемности персонажей надо убивать в колыбели, что «Война и мир» не шедевральный шедевр всех времен, а типично графоманское произведение, и что Лев Толстой сам себя выдвинул в классики посредством оголтелого самопиара. Мать слушала-ахала, но переубеждать упрямого сына не стала, а только посоветовала перечитать «Войну и мир» лет в тридцать. Данилов как-то вспомнил этот совет и попытался ему последовать, но дальше беседы Анны Павловны Шерер с князем Василием не продвинулся. Лишь усмехнулся над фразой о том, что Анна Павловна «несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов». Данилову как раз недавно стукнуло сорок и порывов у него было предостаточно, один другого порывистее, а уж про оживление и говорить нечего…

— Взять хотя бы нашу больницу, — продолжал Менчик, замедлив шаг. — Заведующего четвертым отделением Горелова собирались взять в замы по АИР в больницу имени Ворохобова…

«Шестьдесят седьмую», мысленно «перевел» Данилов.

— Все уже было на мази, как вдруг там сняли главного врача, а у нового нашлась своя кандидатура…

Данилов понимающе кивнул.

— Горелов словно чувствовал, что в последний момент все сорвется, никому о своих планах не рассказывал. Собственно, кроме меня и главного врача о них никто в больнице и не знал. А знаете, за что сняли главного врача ворохобовской больницы? Пьяная медсестра приемного отделения нахамила «самотечной» бабульке, а ее внук снял все на камеру и выложил запись на Ютубе. Давайте уж говорить начистоту, — дружеская интонация Менчика превратилась в доверительную, — за плохую работу всего приемного отделения главный врач безусловно в ответе, а за то, что одной отдельно взятой медсестре захотелось «остаканиться» на дежурстве и нахамить пациентке он отвечать не должен. Или я не прав?

— Вы правы, — искренне ответил Данилов. — Не должен. Выговор дать можно, чтобы службу понял, но снимать — это уже перебор. За дежурными медсестрами должны приглядывать дежурные врачи.

— Раз уж видео набрало свыше трехсот тысяч просмотров, — хмыкнул Менчик, — то нужно было отреагировать соответствующим образом. По мне наша недавняя история с воздушной эмболией чуть было тоже асфальтовым катком не проехалась, особенно с учетом того, что анестезиолога Сапрошина, который сейчас под судом, я прочил на место Горелова и даже включил его в кадровый резерв. Слава Богу, обошлось.

— Я, конечно, человек посторонний и многого не знаю, но мне кажется, что в смерти пациента виноваты хирурги, — закинул удочку Данилов. — Давайте начистоту — вот лично вы рискнете использовать «насос» или любой другой аппарат с неисправным датчиком?

— Лично я — не рискну, — твердо ответил Менчик. — Но за Сапрошина полностью поручиться не могу. После того, как его повышение сорвалось, он стал каким-то… м-м… поникшим. Придавило человека конкретно. Когда тебе за пятьдесят, упущенные карьерные возможности выглядят совсем иначе, чем в молодости.

— А вам, прошу прощения, сколько лет? — в тему поинтересовался Данилов.

— Скоро тридцать три стукнет, — Менчик усмехнулся и бросил на Данилова ироничный взгляд. — Но это не означает, что я не могу понимать людей, которые старше меня. Тут даже не в возрасте дело, а во внутреннем ощущении, в самопозиционировании… До какого-то момента человек едет на ярмарку, а затем возвращается с нее. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Я даже знаю, с чьей легкой руки это выражение вошло в обиход, — похвастался Данилов и в ответ на вопрошающий взгляд собеседника пояснил: — Шолом-Алейхем. Знаете такого?

— Ну как же не знать? — ответил Менчик. — «Блуждающие звезды», «Тевье-молочник»… Я, чтоб вы знали, внук директора библиотеки и заслуженного работника культуры. Все мое детство прошло среди книг. В садик меня отдавать не хотели, в девяностые те еще были садики, если верить рассказам, так что воспитывался я под надзором бабушки, в ее библиотеке. Читал запоем все подряд — от Бальзака до Сартра… Да и сейчас, признаться честно, предпочитаю книгу телевизору. Правда, больше перечитываю старое, чем читаю новое.

— Я тоже больше склонен перечитывать, — признался Данилов, останавливаясь возле одной из скамеек, протянувшихся в два ряда у входа в корпус. — Если мы присядем на пять минут, это не повредит вашей репутации? Не скажут ли сотрудники, что вы прохлаждаетесь посреди рабочего дня?

Вообще-то поговорить можно было бы и в кабинете Менчика, но Данилову не хотелось, чтобы собеседник сбился с задушевного настроя и отвлекся на текучку, что вполне могло произойти в коридорах или в самом кабинете.

— Мы же не прохлаждаемся, а работаем, — улыбнулся Менчик и первым уселся на скамейку. — Какая разница, где обсуждать наш план?

— Да там практически и обсуждать нечего, поскольку ваш черновой проект можно делать «беловым», — сказал Данилов. — Пожалуй, завтра я к вам уже не явлюсь, а поеду на кафедру. Но на учредительном собраниипоприсутствую, скажите, только, когда.

— На каком учредительном собрании? — не понял Менчик.

— На котором мы будем выступать с умными речами и утверждать наш замечательный план, — пояснил Данилов. — А пока, если можно, я бы хотел немного посплетничать. Можно?

Менчик кивнул, давая понять, что не возражает.

— Дело, конечно, не мое, но я люблю, чтобы во всем была ясность, — начал издалека Данилов. — Характер такой. Если вечером попадется на глаза особо заковыристая шахматная задача, то я не могу заснуть, пока ее не решу. Бывает, что и до утра просижу. Вот вы говорите: «с ярмарки», «придавило человека». Но если жизнь придавит, то человек может перестать следить за собой или, скажем, попивать начнет. Но вряд ли он станет проявлять опасный пофигизм, который может привести пациента на секционный стол, а врача — на скамью подсудимых. Инстинкт самосохранения не позволит. Мне известны подробности этого печального случая и кое-что вызывает у меня сильное недоумение…

— Я знаю, что вы приглашались в эксперты, но в конечном итоге отказались, — сказал Менчик, как бы между прочим.

— Откуда вам это известно? — удивился Данилов.

Менчик улыбнулся и пожал плечами — какая, мол, разница?

— Приглашался, — подтвердил Данилов, — было дело. Но разобраться до конца так и не смог. А хочется разобраться, чисто для себя. Давайте говорить откровенно, Евгений Аристархович — вам не кажется, что Сапрошина подставляют?

Менчик ничего не ответил, а только лишь неопределенно дернул бровями.

— Смотрите, как интересно получается. Снежана Артемовна утаила от профессора Раевского, что пузырьковый датчик неисправен, но позже рассказала, что узнала об этом еще до начала операции. По идее Раевский должен был показательно наказать ее, чтобы другим неповадно было устраивать ему такие подлянки. Лично я, на его месте, добился бы ее увольнения. А вместо этого Снежану Артемовну ставят замещать старшую сестру. Это же аванс на предстоящее повышение и свидетельство того, что администрация не утратила к ней доверия. Лично мне это кажется странным. А это наивное оправдание — «я боялась Сапрошина»…

— Да сказала она Раевскому! — перебил Менчик. — Наверняка сказала! У Снежаны Артемовны с Раевским особые отношения, — Менчик потер указательные пальцы друг о друга, демонстрируя степень их близости. — Не амурные, конечно, данные у нее не те, да и Раевский никаких служебных романов себе не позволяет. Отношения деловые, нечто вроде симбиоза. Она проводит подготовку, а он снимает пенки. Вы меня понимаете?

Данилов кивнул. Он прекрасно понял, о чем идет речь. Шполяк помогает Раевскому «окучивать» пациентов — создает рекламу, выступает посредницей и делает прочую черновую работу. Медсестра, в отличие от врача, должностным лицом не является и потому за получение денег от пациентов ей грозит более мягкое наказание. К тому же, многие пациенты больше склонны верить отзывам медсестер о каком-то враче, нежели отзывам его коллег. Логика тут простая, хоть и неверная — врачи друг дружку нахваливают, потому что они все заодно, а вот медсестры во врачебной круговой поруке не участвуют.

— Но Сапрошин не сказал о неисправности, — продолжал Менчик. — поэтому Раевский предпочел сделать вид, что ему ничего неизвестно…

— Почему?

— Геннадий Всеволодович не любит менять свои планы, — объяснил Менчик. — Очень сильно не любит. Он крайне болезненно реагирует на любое изменение распорядка. Он рассуждал примерно так — если уж такой опытный анестезиолог, как Сапрошин, считает возможным использование «насоса», то так тому и быть, человек знает, что он делает. Ну а после заведения уголовного дела нельзя признаваться в том, что ты знал о неисправности, поскольку велик риск угодить в соучастники. Вот и приходится Снежане Артемовне придумывать оправдания. Сапрошин — мужик суровый, никому ничего не спускает, потому я и хотел поставить его на заведование, но что он может сделать плохого медсестре оперблока? Да еще и человеку Раевского? Не смешите!

— А если задаться другим вопросом? — Данилов внимательно посмотрел в глаза собеседнику. — Был ли вообще дефект? Был ли на деле разговор, который якобы слышала Снежана Артемовна? Что если воздух попал в сосудистую систему уже после прекращения искусственного кровообращения? А «насос» испортили соответствующим образом уже после вскрытия тела Хоржика? Хорошо, допустим анестезиолог рискнул использовать «насос» с неработающим датчиком. Но почему он не потребовал его замены после операции? И разве после окончания операции вы ставите аппарат в угол, не совершая с ним никаких положенных действий? Как-то странно все это, Евгений Аристархович!

— Странного много, — признал Менчик. — Но у меня нет четкого понимания произошедшего и потому я не могу ответить на ваши вопросы. Я следую правилу: «если не можешь что-то сделать самостоятельно, то пусть это сделают профессионалы». В данном случае — следователь и судья. Я общался со следователем Бибер, которая вела это дело, и должен сказать, что она произвела на меня хорошее впечатление. Вдумчивая дама. Судья тоже, как я погляжу, не рубит сплеча, а пытается разобраться, повторную экспертизу назначила… Или я не прав?

— Знал бы я, кто прав… — сказал Данилов, глядя на голубей, неторопливо расхаживающих вокруг скамейки. — Ладно, пойдемте работать.

«А чего ты, собственно, ждал? — спросил внутренний голос. — И чего ты добился? Убедился в правильности своих предположений? Так ты и без того знаешь, что ты прав. А заседание суда — через неделю. Что если ты не сможешь заставить Шполяк сказать правду? Тогда придется признать поражение…».

«Проиграл тот, кто сдался, а я сдаваться не собираюсь, — подумал Данилов. — Если Сапрошина признают виновным, то он подаст апелляцию, дело могут вернуть на дополнительное расследование и вообще у правды есть такое свойство — как ее ни скрывай, она рано или поздно открывается. А я всячески буду способствовать этому. Понадобится — так общественную группу поддержки организую!».

«Если погонишь волну на такую фигуру, как профессор Раевский, то можешь в два счета вылететь с кафедры, — предупредил голос. — У академической мафии длинные руки».

В последние годы голос завел привычку не только предостерегать, но и пугать грозными последствиями. Не иначе как возраст сказывался, а может и привычка всегда исходить из худшего варианта развития событий. Кто готов к худшему — тот непобедим. Выпрут с кафедры? Ну и хрен с ним, с доцентством! Практическому врачу в Москве работа всегда найдется, в этом Данилов многократно имел возможность убедиться.

Разговаривать со Шполяк было удобнее всего в конце рабочего дня, когда все дела переделаны и ничего не отвлекает. Повод выглядел вполне уместным — «научный руководитель» проекта решил повторно обсудить его с умной медсестрой. У Данилова были готовы и «рабочие» вопросы, и план «развязывания языка», над которым он просидел до двух часов ночи.

Перед тем, как войти в кабинет старшей медсестры оперблока, Данилов перевел телефон в «режим полета», чтобы звонки не мешали разговору, и включил диктофон. В кабинет вошел с телефоном в левой руке, а когда присел к столу Шполяк, то будто бы ненароком, положил на него телефон, который не вызвал у собеседницы никаких подозрений.

Разумеется, Данилову предложили чаю. Пока обсуждался план перепрофилирования больницы, он с демонстративным удовольствием выпил две чашки и закусил конфеткой. Конфеты у Шполяк были из самых дорогих, явно с профессорского стола, ведь операционным медсестрам пациенты напрямую ничего не подносят, им все перепадает от хирургов.

Во время обсуждения плана Шполяк неожиданно «закинула удочку» насчет собственной карьеры. Вроде как к слову, посетовала на свою загруженность и сказала, что у главной медсестры работа куда легче, чем у старших сестер, она же только раздает поручения и контролирует их исполнение, а всю работу делают старшие. А затем призналась, что ради должности главной медсестры готова перейти в любую другую больницу, потому что в этой у нее никаких перспектив нет. Эти слова прозвучали как завуалированная просьба о протекции.

«Оно и верно, — подумал Данилов, — всю жизнь у стола стоять не хочется, даже на самых распрекрасных условиях, потому что это весьма утомительное дело, операционная сестра устает не меньше хирурга. А Раевский тебя продвигать не станет, потому что в главных медсестрах ты ему нафиг не нужна. Максимум, может продвинуть до старшей, при условии, что ты продолжишь присутствовать на его операциях. А годы идут, шансы на продвижение уменьшаются… После пятидесяти можно и не надеяться стать главной сестрой, потому что в предпенсионном возрасте нынче стараются не повышать».

— Сейчас предпочитают назначать тех, у кого есть высшее образование, — заметил Данилов.

— Факультет высшего сестринского образования не может заменить опыта! — Шполяк презрительно фыркнула. — Можно и курсы повышения квалификации пройти, как наша Розалия Радмировна. Мы с ней ровесницы, а она уже третий год в главных ходит.

— В нашей базовой больнице главная медсестра скоро уходит на пенсию, — сказал Данилов, меняя на ходу свою домашнюю заготовку. — И насколько мне известно, на замену пока никого точно не утвердили…

Сказанное было наполовину правдой — главная медсестра действительно собиралась на пенсию, но про то, нашли кого-то на ее место или нет, Данилов ничего не знал.

— Можно и в другом стационаре что-то найти, у меня, вообще-то, широкие связи, — похвастался он, наблюдая за тем, как расплывается в улыбке некрасивое лицо Шполяк. — Только вот…

Данилов умолк, смущенно передернул плечами и отвел взгляд.

— Я — человек понятливый, — быстро сказала Шполяк. — Со мной можно говорить откровенно.

— Я понимаю, но… — Данилов посмотрел ей в глаза. — Но мне как-то неловко, Снежана Артемовна… Вам может не понравиться то, что я скажу.

— Ну мы же взрослые люди! — укоризненно заметила Шполяк. — Говорите, я пойму вас правильно.

— Должность главной медсестры предполагает полное доверие со стороны главного врача и департамента, — Данилов поднял кверху указательный палец и выдержал небольшую паузу, которая должна была подчеркнуть важность сказанного. — Доверие плюс уверенность в деловых качествах кандидата. А на вашей репутации, Снежана Артемовна, есть одно пятно…

— Какое же? — нахмурилась Шполяк.

— Ваша роль во всей этой истории с воздушной эмболией весьма… м-м… неприглядна. Вы знали о том, что аппарат неисправен и ничего не сделали для того, чтобы помешать его использованию…

— Во-первых, за аппаратуру отвечает анестезиолог, а не операционная сестра! — раздраженно возразила Шполяк, повышая голос. — Во-вторых, я в тот момент готовилась к операции и не сразу поняла, о чем именно говорят между собой анестезиологи! Это уже после до меня все дошло…

— Вы не производите впечатления тугодума, — мягко заметил Данилов.

— Не ловите меня на словах! — Шполяк гневно сверкнула глазами. — Когда я готовлюсь к операции, то думаю только о ней и ни о чем больше. К тому же мне совсем не хотелось связываться с Сапрошиным. Вы не знаете, что это за тип!

— Сапрошин — обычный доктор, а не какой-то бандит, так что причин его бояться у вас не было, — сказал Данилов. — Что он мог вам сделать? Обругать? Простите, Снежана Артемовна, но вы не производите впечатления робкой юной девушки…

— Какой-то странный у нас с вами получился разговор! — Шполяк недовольно наморщила нос и посмотрела на Данилова с откровенной неприязнью. — Не понимаю, зачем мы об этом разговариваем, вы же пришли для того, чтобы обсудить план. И вообще я сейчас очень занята!

Она демонстративно отодвинула от себя чашку с недопитым чаем, а клавиатуру подтянула поближе.

— Разговор получился странный, — согласился Данилов, собравшийся использовать наиболее перспективную часть домашней заготовки. — Но раз уж он зашел, то позвольте мне договорить до конца. Неужели вы думаете, что Сапрошин смирится с несправедливым осуждением? Нет, он будет бороться и когда-нибудь правда всплывет наружу, потому что невозможно вечно ее скрывать! Я открою вам маленькую тайну. Меня привлекали к этому делу в качестве одного из членов экспертной группы. Вы же знаете, что судья назначила повторную экспертизу?

Шполяк ничего не ответила. Ее бледное лицо постепенно наливалось краской. «Пробрало!», удовлетворенно подумал Данилов.

— Ознакомившись с материалами дела я предпочел устраниться, — продолжал он. — Сослался на семейные обстоятельства и попросил освободить меня от работы в комиссии. А знаете, почему я так сделал? Потому что понял, что участие в этом процессе ничего хорошего мне не принесет…

Шполяк продолжала молчать и краснеть.

— Допустим, скажу я, что считаю виновным в смерти пациента Сапрошина, а впоследствии его оправдают. Пострадает моя профессиональная репутация, а это, пожалуй, самое ценное, что у меня есть. Но вы, Снежана Артемовна, рискуете бóльшим, — Данилов сочувственно прищурился. — За ложные показания свидетель может получить до двух лет исправительных работ. Но даже если вы отделаетесь штрафом в размере полугодовой заработной платы, о карьере вам придется забыть навсегда. Подумайте, разве стоит ли так рисковать? Поймите меня правильно, я говорю из лучших побуждений. Я понимаю мотивы, которые вынудили вас солгать, и нисколько не осуждаю вас, а просто хочу вам помочь, потому что вы произвели на меня хорошее…

— Вон! — взвизгнула Шполяк. — Убирайтесь вон! К ё…ной матери! Вон!

Ловко увернувшись от брошенной в него чашки, Данилов встал, схватил лежавший на столе телефон и резво выскочил в коридор, радуясь тому, что у него такой качественный коленный протез — ну хоть в футбол играй.

К счастью, вопли Шполяк не привлекли ничьего внимания. Чего Данилову не хватало для полного удовольствия, так это отвечать на вопрос: «что случилось?». А ничего не случилось! Просто один легкомысленный идиот решил действовать экспромтом да нахрапом, и все испортил. Умнее надо было вести себя, Вольдемар, тоньше и деликатнее. А ты попер, как трактор на пашню и получил обратный результат… Хотел, как лучше, а получилось хуже некуда. Молодец! То есть — кретин.

В метро Данилов прослушал запись разговора со Шполяк и окончательно убедился в том, что его экспромт был крупной ошибкой. Порадовало только хорошее качество записи. Но что толку в хорошем качестве, если Шполяк так и не призналась во лжи?

Очень хотелось провести вечер в компании какого-нибудь вкусного, крепкого и терпкого расслабляющего напитка, но Данилов решил наказать себя и пил крепко заваренный чай, который не расслаблял, а бодрил.

— Что-то ты смурной сегодня, Данилов! — сказала пришедшая домой Елена, едва успев переступить через порог. — О чем кручинишься, добрый молодец?

— О несовершенстве бытия, которое выражается в отсутствии кнопки «рестарт», — грустно ответил Данилов. — Иногда так хочется перезапустить прожитый день…

Елена всегда чувствовала, уместны ли сейчас расспросы и участливые слова. В данный момент они были категорически неуместными. Единственной компанией, в которой нуждался Данилов, сегодня вечером была скрипка. Однако и с ней не заладилось — смычок не порхал по струнам, а словно бы пытался их перепилить. Домучив (иначе и не сказать) до середины второй каприс Паганини, Данилов попытался прибегнуть к самому действенному успокаивающему средству — классике индийского кинематографа, но сегодня не радовали ни «Месть и закон», ни «Дождливая осень».

Такой уж выдался день, неудачный и скверный.

Глава двенадцатая. Аналитик-поперечник и настоящий детектив

— Тебе регулярно досаждают журналисты, пишущие на медицинские темы, — сказал Данилов жене за завтраком. — Среди них есть хотя бы один мыслящий человек?

— Все люди — мыслящие. Даже идиоты[48] могут совершать какие-то осмысленные действия, — ответила Елена, охотно отвлекаясь от ростков сои, приправленных лимонным соком (Данилов не понимал, как можно запихивать в себя такую гадость, лучше уж стакан кефира выпить и огурцом закусить). — Что именно ты имеешь в виду?

— Ну ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду аналитический склад ума, — попенял Данилов. — Зачем лишние слова?

— Конечно же понимаю, — кивнула Елена, — но мне просто хочется поговорить с любимым мужем. Ты вчера весь вечер бычился, да и сегодня, как я погляжу, еще не отошел.

— Извини, — смущенно сказал Данилов. — Мое недовольство не должно создавать тебе проблем, потому что оно касается не тебя, а меня. Так есть у тебя на примете такой человек?

— Могу ли я узнать, зачем тебе понадобился журналист? — мягко поинтересовалась Елена.

— Хочу заинтересовать его делом Сапрошина, — ответил Данилов. — В правильном ключе. Шума вокруг этого дела предостаточно, но все идут на поводу у основной версии и обвиняют анестезиолога…

— Тебе нужен аналитик-поперечник, — констатировала Елена. — Есть у меня на примете такой кадр, правда я сомневаюсь, что моя протекция тебе поможет. Наше знакомство закончилось не лучшим образом — я обозвала его подонком и выставила из кабинета.

— Меня вчера тоже выставили из кабинета, — «похвастался» Данилов. — Правда «подонком» не назвали, но зато послали к такой-то матери открытым текстом. И за что? За то, что я хотел помочь человеку, посоветовал ей сказать правду… А ты за что человека обидела?

— За наглое передергивание фактов! — в голосе Елены звякнул металл, а взгляд стал строгим. — За попытку сделать из дохлой мухи скандального слона! Бригада взяла на остановке «бессознательного» деда и повезла в ближайшую реанимацию. Приехала через шесть минут, сделала все, что полагалось, но дед в машине умер. Повторный трансмуральный[49] инфаркт осложнился разрывом миокарда. Что тут можно сделать? Но какие-то дятлы, крутившиеся вокруг деда с телефонами, начали писать в сетях, что «скорая» ехала чуть ли не час, а когда приехала, то деда просто загрузили в машину, не оказывая ему никакой помощи. Нас, как ты знаешь, чуть ли не каждый день грязью поливают, но этот случай попался на глаза корреспонденту «Московского пустословца» Арсену Жамаракову. Должна сказать, что поначалу он произвел на меня хорошее впечатление. Я объяснила ему, что между вызовом и приездом прошло всего шесть минут и что в машине оказывать помощь удобнее, чем на асфальте… Короче говоря, попыталась доказать, что шум поднят совершенно не по делу. А он мне на это заявил, что не так важны факты, как ихинтерпретация. Ничего другого, мол, он от меня не ожидал, и вообще явился ко мне только для того, чтобы соблюсти приличия. Если есть хороший повод для скандала, значит скандал нужно раздуть. Я, разумеется, вспылила и выгнала его. Больше он ко мне не приходил.

— Наглости ему не занимать, — усмехнулся Данилов. — Но с чего ты взяла, что он умен?

— Про этот случай он так и не написал, — Елена довольно усмехнулась, — но меня заинтересовало — что он вообще пишет? Чисто из любопытства. Оказалось, что пишет он хорошо — умно, логично и ярко. Понимаешь, что все факты передернуты, но читаешь с интересом. Помнишь тот случай, когда в Первой градской медсестра на дежурстве повесилась? Там была личная драма. Тяжелая семейная ситуация, нелады с мужем и свекровью, три выкидыша подряд, а на работе она повесилась, потому что дома просто не имела возможности этого сделать — жили они вчетвером в «двушке», свекор со свекровью постоянно дома сидели. Но Жамараков такого нагородил, что главного врача в конечном итоге сняли, за компанию с заведующим отделением и главной медсестрой. Неблагоприятный психологический климат в коллективе, административный произвол, домогательства со стороны заведующего, обман при расчете заработной платы… Мерзко, но складно и живо. Достоевский умер бы от зависти. Да что я тебе рассказываю? Возьми да сам почитай. А координаты его узнаешь в редакции «Пустословца». Скажи, что у тебя есть важная информация и тебя с ним сразу же свяжут. Думаю, что если Жамараков заинтересуется, то сможет «перенаправить» волну гнева народного на хирургов.

В метро Данилов прочел статью Жамаракова о Первой градской и пришел к выводу пришел к выводу, что Елена присоветовала ему нужного человека. Подонок, конечно, этого не отнять, но фактами манипулировать умеет виртуозно — врет так, что его вранье представляется чистой правдой. По дороге от метро к больнице Данилов позвонил в редакцию «Московского пустословца» и оставил для Жамаракова номер своего телефона. Тот перезвонил спустя две минуты.

— Что у вас за информация и кто вы такой? — не здороваясь, спросил Жамараков требовательным тоном.

— Информация актуальная, медицинского характера, — сухо ответил Данилов. — Я доцент…

— Поконкретнее! — перебил журналист.

— Подробности при встрече, — твердо сказал Данилов. — Разговор не телефонный.

Договорились встретиться в пять часов вечера в кафе возле больницы.

— Информация до вечера не протухнет? — поинтересовался журналист.

— Нет, она не скоропортящаяся, — успокоил Данилов.

Первое впечатление, составленное заочно, оказалось противоречивым. С одной стороны, Жамакаров откровенно пренебрегал приличиями. Не поздоровался, не попрощался, а просто отключился, не дослушал до конца Данилова, когда тот представлялся. Но, в то же время, спросил, где и когда Данилову будет удобно встретиться и безоговорочно согласился с назначенными временем и местом, не перекраивая их под себя. Осталось проверить, явится ли Жамакаров на встречу вовремя или опоздает. Данилов, одинаково не любивший опозданий и тех, кто опаздывал, решил, что дольше десяти минут ждать не станет. Не сойдется — так не сойдется, поищем другую кандидатуру.

На всякий случай, Данилов получил от доцента Саакова, исполнявшего на добровольно-принудительных началах обязанности кафедрального пресс-секретаря, телефоны и адреса дюжины журналистов, с которыми тому довелось общался. Правда, этих журналистов интересовали научные новости и научные консультации, но где одно — там и другое, главное, что профиль у них медицинский.

— Пиар понадобился, да? — хитро прищурившись спросил Сааков. — А зачем?

— Собираюсь двинуться в депутаты, — объяснил Данилов, самым что ни на есть серьезным тоном. — В Думе веселее, чем на кафедре. Вон в Калининграде главврач скоропомощной больницы главой города стал, а мы чем хуже?

— Я серьезно спросил, — обиделся Сааков.

— Я серьезно ответил. На следующих выборах убедишься, — Данилов испытующе посмотрел на Саакова. — Могу я рассчитывать на твой голос?

— Трижды против тебя проголосую! — пообещал тот. — Из вредности, из зависти и для порядка. И всем, кому только можно, скажу, чтобы последовали моему примеру!

Данилов подумал, что к купленному в подарок Саакову «Справочнику фельдшера» на армянском языке, нужно добавить брошюру «Гигиена половой жизни» 1964 года издания. Для хорошего человека и истового библиофила не жалко такого раритета, когда-то прихваченного с дармового лотка, стоявшего перед букинистическим магазином в городе Владимире.

В середине дня Данилова вызвал шеф. «Хочет для порядка спросить, как идут дела с подготовкой плана и узнать, почему я сегодня появился на кафедре», подумал Данилов, незадолго до этого получивший от Менчика окончательный вариант «перекраивания» реанимационных отделений и оперблока с расчетом всех потребностей. Подумал — и ошибся.

— Мне только что звонил Раевский из сто восьмой больницы, — поведал заведующий кафедрой. — Жаловался на ваше поведение. Это правда, что вы пытались шантажировать медсестру, которая проходит свидетелем по делу о воздушной эмболии?

— Это неправда, Владислав Петрович, — ответил Данилов, малость удивленный такой интерпретацией событий. — Я всего лишь пытался объяснить ей, что ложные показания — дело нехорошее, а ей это не понравилось. Но шантажа не было и в помине. Кстати говоря, у меня есть запись нашего разговора. Если хотите, перешлю ее вам, мне скрывать нечего.

— Запись может вам пригодиться, Владимир Александрович. Раевский сказал, что медсестра собирается обращаться в полицию. Обвинение в шантаже отягчается тем, что вы использовали сведения, полученные во время вашего пребывания в экспертной комиссии.

— Эти сведения я получил из какой-то публикации, еще до того, как попал в комиссию, — возразил Данилов. — Не помню откуда именно, но думаю, что смогу найти два десятка подобных статей. Все, кто писал о деле Сапрошина, упоминали о том, что медсестра предупреждала анестезиолога о дефекте. Что же касается обвинения в шантаже, то его нужно доказывать. Обычно шантажистов берут с поличным, а не предупреждают заранее об обращении в полицию. Я с таким же успехом могу сказать, что медсестра Шполяк пыталась принудить меня к близости. Ну мало ли кто что скажет, Владислав Петрович!

— А если найдется свидетель вашего разговора, который подтвердит ее слова? — спросил шеф. — Судя по всему, этого вполне можно ожидать.

— Оболгать живого человека сложнее, чем приписать мертвому какие-то слова, — Данилов машинально загнул указательный палец правой руки. — Кроме того, свидетель должен быть из числа сотрудников больницы, потому что дело было в оперблоке, куда посторонние не ходят. А сотрудники на виду у коллег и пациентов, так что запросто может получиться эффект одновременного присутствия в разных местах, — Данилов загнул средний палец. — О видеокамерах тоже не следует забывать, — к загнутым пальцам добавился безымянный. — И, как я уже говорил, у меня есть запись разговора.

Данилов загнул мизинец и вышло так, будто он показывает шефу оттопыренный кверху большой палец — мол, все у меня хорошо.

— А что с планом перепрофилирования? — переключился на другую тему шеф. — Судя по тому, что вы сегодня здесь, а не там…

— Все готово, — сказал Данилов. — Там, по сути, дел на один день. Осталось только собраться, утвердить и подписать. Но если хотите знать мое мнение, то вместо этой затеи с индивидуальными планами нужно было сделать толковые методические рекомендации по перепрофилированию, — на слове «толковые» Данилов сделал ударение. — В виде ясных и четких алгоритмов, а не в виде сборника приказов и инструкций, в которых без поллитры разобраться невозможно.

— На методических рекомендациях никаких бонусов не заработаешь… — шеф иронически хмыкнул, но дальше свою мысль развивать не стал, поскольку и так все было понятно.

На встречу Данилов пришел на семь минут раньше, но Жамараков уже сидел за столиком у окна, пялился в телефон и пил вторую чашку кофе. Кафе было семейным, со своими семейными заморочками. Кофе здесь варили хороший, выпечка всегда была свежайшей, но убирать ненужную посуду со столов особо не торопились, предпочитая делать это после ухода клиентов.

Жамараков не просто встал при появлении Данилова, а вышел из-за стола, смотрел приветливо, улыбался как лучшему другу, руку пожал крепко, но без намерения показать свою силу. Одет он был просто — клетчатая рубаха, кожаный жилет со множеством карманов, джинсы, кроссовки. Только вот часы, красовавшиеся на правом запястье, явно были дорогими, но насколько именно Данилов понять не мог. При явно нерусской фамилии, Жамараков выглядел коренным русаком, как сказал бы Тургенев — волосы светлые, глаза синие, нос небольшой, да еще и с вздернутым кверху кончиком.

Данилов ожидал, что собеседник сразу же перейдет к делу, да еще и скажет, что у него мало времени, но Жамараков вместо этого сначала похвалил кофе, затем похвалил погоду, и только потом поинтересовался, какую информацию приготовил ему Данилов.

— У меня, скорее, не информация, а наводка, — уточнил Данилов. — Вы, наверное, знаете, что в больнице имени Филомафитского от воздушной эмболии умер пациент…

— Которому устанавливали клапан, — подхватил Жамараков. — И теперь судят анестезиолога, по чьей вине в кровь пациента попал воздух. Я не люблю размениваться по мелочам, поэтому жду окончания суда, чтобы написать большую статью. Очередное заседание… м-м… кажется восьмого сентября…

— Восьмого, — подтвердил Данилов, слегка обрадовавшись тому, что Жамаракову интересна эта тема.

«Не торопись, Вольдемар! — сразу же одернул внутренний голос. — Вчера ты тоже радовался тому, как удачно все складывается. А чем все закончилось?».

— Так что наводка мне не требуется, — заключил Жамараков, вежливо улыбнувшись. — Я и так в деле.

— И это замечательно, — Данилов улыбнулся в ответ. — Тогда я могу сразу перейти к делу. Скажите, Арсен, вам не кажется, что анестезиолога Сапрошина выставляют виновным для того, чтобы отвести обвинение от хирургов?

— Не думал пока об этом, — ответил Жамараков. — Зачем пороть горячку? Вот когда начну писать статью, тогда обо всем и подумаю. Может, суд его оправдает.

— Навряд ли, — усомнился Данилов. — Один шанс против девяносто девяти. Но вы могли бы взглянуть на случившееся с другой точки зрения — а что, если виноваты хирурги? Я знаю, что вы любите идти против течения. Во всяком случае, по вашим статьям создается именно такое впечатление. Мог бы получиться резонансный материал, вы не находите?

— Если у вас есть доказательства, то идите с ними в суд, — посоветовал Жамараков. — А если вы просто хотите поддержать своего коллегу, то вы обратились не по адресу. Да, я люблю идти против течения, потому что по течению может плыть даже дохлая рыба. Но я прагматик и хорошо умею просчитывать последствия…

— А еще вы замечательно умеете выстраивать логические цепочки, — польстил Данилов. — Поймите меня правильно. Я не призываю вас обвинять хирургов, не имея на руках доказательств. Я призываю взглянуть на проблему с другой стороны, рассказать читателям, что воздух в сосудистую систему мог попасть и по вине хирургов. А еще можно обратить внимание на то, что обвинение опирается на пересказанный разговор о якобы неисправном датчике между анестезиологом и его медсестрой. Медсестра умерла, анестезиолог отрицает факт разговора… Разве это не странно? Может, вы не в курсе, но воздух мог попасть в сосуды и по вине хирургов. Я могу объяснить вам метод…

Стараясь выражаться как можно проще и лаконичнее, Данилов рассказал о постоянном вдувании углекислого газа в операционную рану. Закончил он свою речь так:

— У меня есть свой интерес — я не хочу, чтобы пострадал невиновный. Но я не пытаюсь вас использовать, а предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Вы напишете очередную интересную статью, выражающую особое мнение, отличное от мнения большинства. Такие статьи привлекают внимание, правда же? А я готов дать вам необходимые консультации. Если захотите — могу свести с хирургами. Единственное, чего бы мне не хотелось делать, так это напрямую давать вам какую-то информацию по делу, поскольку я участвовал в работе судебной экспертной комиссии и не должен разглашать того, что узнал. Но, если вы в деле, то и так все знаете.

— Никакой полезной информации вы мне не сообщили, — констатировал Жамараков, глядя Данилову прямо в глаза. — Вы пытаетесь меня озадачить…

— Скорее — завербовать в союзники, — Данилов вежливо улыбнулся. — Тема-то интересная. И дело хорошее.

— Я подумаю, — Жамараков положил на стол пятисотрублевую купюру, встал и протянул Данилову руку. — Давайте свяжемся вечером восьмого числа, после судебного заседания, и я сообщу вам свое решение.

Вообще-то Данилову хотелось, чтобы статья в защиту Сапрошина была опубликована до суда, но, с другой стороны, сейчас уже вечер второго сентября, а суд — восьмого. Времени в обрез. Ладно, пусть будет так, как хочет собеседник, ему же статью писать.

— А можно узнать, почему вы решили обратиться именно ко мне? — спросил Жамараков после рукопожатия.

— Мне вас рекомендовали коллеги, — ответил Данилов.

— Могу представить, что они обо мне наговорили, — усмехнулся журналист и ушел.

Данилов, не торопясь, допил свой кофе и заказал еще одну чашку. Хотелось посидеть в уютной тишине и подумать. Настроение было «лирически-меланхолическим» — и скучно, и грустно, и некому морду набить… Ощущение собственного бессилия угнетало неимоверно. Такое же состояние бывало, когда не удавалось спасти пациента, но при этом немного утешало сознание того, что ты сделал все возможное для того, чтобы помочь человеку. А для того, чтобы помочь Сапрошину, Данилов пока еще ничего толком не сделал. Желание помочь имелось, опускать руки Данилов не собирался, но что именно ему следует предпринять, он не знал.

Что делают врачи, когда заходят в тупик и не знают, как помочь пациенту?

Зовут на помощь коллег — собирают консилиум.

Данилов позвонил адвокату Вепринцевой и спросил, какое у нее настроение. Инна Ильинична ответила, что настроение стабильно боевое, но в подробности вдаваться не стала и вообще по тому, как отрывисто она говорила, чувствовалось, что звонок пришелся не ко времени.

Данилов несколько минут помедитировал на перечень имен, полученный от Саакова, размышляя о том, не стоит ли отправить письма по всем адресам — вдруг кто-то откликнется, но в конечном итоге отверг эту идею. Жамараков не отказался, а всего лишь взял паузу. Было бы некрасиво «заряжать» его коллег этой же темой до тех пор, пока он не дал ответа. Пока что можно составить мнение о каждом журналисте из перечня и отобрать наиболее перспективных.

Этому Данилов посвятил вечер. В результате из двенадцати выбрал троих с хорошим стилем и тягой к скандальным темам.

Ночью Данилову приснился Менчик.

— Я могу сказать, что слышал, как Раевский уговаривал Шполяк солгать следователю, но за это ты должен помочь мне стать заведующим кафедрой, — сказал он.

— Для этого нужно сначала защитить докторскую, — ответил Данилов.

— У тебя диссертация почти готова, заканчивай ее быстрее и отдавай мне, — потребовал Менчик. — Только учти, что авансом я ничего не сделаю. Утром — деньги, вечером — стулья…

Диссертации Данилову жаль не было. Но как уговорить шефа уступить Менчику должность? От напряженной мысленной работы Данилов проснулся. Часы показывали пять минут шестого — начался час кролика по китайскому исчислению. Самое поганое время с точки зрения сотрудников скорой помощи, после небольшого предутреннего затишья на «скорую» обрушивается шквал вызовов. Ну а примерно за десять-пятнадцать минут до окончания смены провидение любит преподносить «вишенки» вроде госпитализации на другой конец Москвы или же трехчасового ожидания психиатров на вызове.

«Нет бы что-то дельное приснилось, — раздраженно подумал Данилов. — Или снилось бы дальше, до половины седьмого, а то ведь уже не заснешь».

Стоя под душем, он поймал себя на мысли о том, что идея выставления заведомо ложного «контрсвидетеля» не вызывает у него неприятия. Что называется — дошел до ручки.

«Наем лжесвидетелей — дело неблаговидное и бесперспективное, но немного потратиться на благое дело можно, — сказал внутренний голос. — Не справляешься самостоятельно — обратись к специалисту».

Проснувшаяся по зову будильника Елена застала Данилова за просматриванием визитниц, которых у него набралось около десятка.

— Так приспичило, что встал ни свет, ни заря? — ехидно поинтересовалась она.

— Что приспичило? — спросил Данилов, не отрываясь от своего занятия.

— Найти номер телефона какой-нибудь юной девы, полумесяцем бровь, — ответила Елена. — Что еще может поднять мужика с постели в такую рань? Она явилась тебе во сне…

— Знала бы ты, кто явился мне во сне, так прослезилась бы и не стала издеваться, — Данилов вытащил из кармашка нужную карточку и показал ее жене. — Вот она, твоя дева — Сюнин Анатолий Олегович. Настоящий детектив…

Года три назад Данилов посетил в терапевтическом отделении одну весьма нестабильную пациентку, которая уже трижды совершила путешествие с этого света на тот, то есть — в реанимационное отделение и обратно.

— Может вы и меня посмотрите, доктор? — спросила женщина, лежавшая на соседней койке. — Что-то никто не может разобраться, чем я болею.

На такие просьбы Данилов никогда не отвечал отказом. Сходил на пост за историей болезни, пообщался с соседкой пациентки и диагностировал у нее холодовую аутоиммунную гемолитическую анемию, с которой ему уже приходилось сталкиваться. Заведующий терапевтическим отделением на пятиминутке выразил недовольство тем, что кафедральные анестезиологи вмешиваются в дела терапевтов, но начмед сразу же его погасила — потому и вмешиваются, что вы фишку не рубите, лучше бы уж «спасибо» сказали, чем наезжать. Муж пациентки в первый раз пришел к Данилову с конвертиком и был отправлен восвояси. На следующий день он явился с бутылкой «Чиваса» и огромным куском копченого лосося, которого многие считают идеальной закусью под вискарь. Если человек угощает от чистого сердца, то как можно ему отказать? «Чивасом» Данилов скрашивал холодные зимние вечера, а семгу в один присест уничтожили жена и дочь, великие любительницы копченой и соленой рыбы. Помимо даров, муж пациентки вручил Данилову свою визитную карточку, сказав при этом:

— Если потребуется, буду рад помочь. Я — настоящий детектив, а не отслеживатель неверных супругов.

Данилов, помнится, тогда еще посмеялся про себя — ну зачем мне настоящий детектив? — однако карточку, на всякий случай, сохранил. И правильно сделал.

— Частный детектив? — удивилась Елена. — У тебя что-то случилось или это в связи с судебным делом?

— В связи, — ответил Данилов, мысленно ругая себя за то, что единственно правильная мысль пришла к нему с таким опозданием. — Хотелось бы проконсультироваться со сведущим человеком, раз уж своего ума не хватает.

Елена ничего не сказала в ответ, но во взгляде ее ясно читалось: «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы со спичками не играло».

К звонку настоящему детективу Данилов подготовился в полном соответствии с литературными традициями — предупредил коллег, что в ближайшие полчаса он будет очень занят, отключил оба стационарных телефона — городской и внутренний, прокрутил в уме то, что хотел сказать и положил перед собой раскрытый блокнот, чтобы делать записи. Наивный доцент рассчитывал на длительную беседу, но Анатолий Олегович сразу же предупредил, что он предпочитает не разговаривать о делах по телефону. I welcome you to my office, sir![50] Хорошо хоть, что вспомнил сразу.

— У меня нестандартное дело, — сказал Данилов. — Может, я все же изложу его по телефону? В общих чертах? Чтобы вы понимали, стоит ли тратить время на встречу?

— Во-первых, ко мне со стандартными проблемами не обращаются, — не без гордости сказал детектив. — А, во-вторых, если у вас есть потребность в моих услугах, значит — нам стоит встретиться и поговорить.

Офис Анатолия Олеговича находился в Петровском пассаже, что свидетельствовало о прибыльности его бизнеса. Сколько именно стоит здесь квадратный метр площади Данилов не знал, но понимал, что много. На окраине за такие деньги можно снять целый этаж.

«Какой насыщенной стала моя жизнь, — думал Данилов, идя в начале седьмого по Петровке. — То с адвокатом встречаюсь, то с судьей, то с журналистом, то с частным детективом… Для полного счастья не хватает только следователя…».

Следователя по особо важным делам отдела по расследованию ятрогенных преступлений Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации Анну Анатольевну Бибер Данилов видел только на фотографиях в ее фейсбучном аккаунте. Красивая, в общем-то, женщина — высокая, с хорошей фигурой, только вот взгляд уставший, тусклый. Выглядит на тридцать, хотя ей явно не меньше сорока, если она окончила универ в 2002 году, а взгляд как у семидесятилетней. Водит мотоцикл, любит джаз и блюз-рок, не замужем, воспитывает двух дочерей-близняшек… Больше ничего из фейсбука узнать не удалось. То ли Анна Анатольевна использовала аккаунт только как средство связи с знакомыми и хранилище наиболее удачных с ее точки зрения фотографий, то ли писала все под замком, для друзей.

Офис настоящего детектива состоял из довольно просторной приемной, в которой сидела довольно пожилая секретарша, и небольшого кабинета. Обстановка была самой что ни на есть минималистичной с уклоном в хай-тек — кругом металл и пластик, никакого дерева. Сам детектив, невысокий бритоголовый крепыш в сером костюме, вписывался в эту обстановку весьма гармонично.

— По-хорошему, вам надо было прийти ко мне раньше, — сказал он, выслушав рассказ Данилова. — Почему вы улыбаетесь?

— То же самое и точно таким же тоном, врачи говорят своим пациентам, — объяснил Данилов.

— В наших профессиях много схожего, — кивнул детектив. — Кстати, а с Сапрошиным вы общались?

— Нет, — ответил Данилов. — Он находится под домашним арестом, да и вообще я с ним не знаком.

— Почему домашний арест, а не подписка о невыезде? — вскинулся детектив. — Он пытался как-то помешать следствию? Воздействовал на кого-то из свидетелей?

— Не знаю, — Данилов достал из сумки мобильник. — Но могу спросить у адвоката, если это важно.

— Все важно, — усмехнулся Анатолий Олегович. — Надо же иметь представление о личности обвиняемого. Напишите адвокату, если вас не затруднит, а мы пока продолжим.

— У этой проблемы есть какое-то решение? — спросил Данилов, отправив сообщение Инне Ильиничне. — Можно каким-то образом заставить Шполяк признаться в том, что она солгала или же доказать вину хирургов вашими способами?

— Что значит «вашими способами»? — удивленно спросил детектив. — Что именно вы имеете в виду? Пытки?

— Ну что вы! — растерялся Данилов. — Какие пытки?! Но ведь должны же быть какие-то мягкие, но эффективные методы, позволяющие заставить человека сказать правду. Мне не удалось этого сделать, но я — дилетант и действовал по-дилетантски. А вы — специалист.

— Для эффективных методов нужен административный ресурс, которого у нас с вами нет, — Анатолий Олегович снял очки и стал по-простецки протирать стекла концом своего синего в крапинку галстука. — Обычно, людям, не имеющим криминального опыта, бывает достаточно одной ночи, проведенной в изоляторе. К тому же можно сказать, что сообщники во всем признались… Да много чего еще можно, при условии, что ты при исполнении. А у меня не исполнение, у меня частная практика.

— Выходит, что ничего нельзя сделать? — настроение Данилова, слегка поднявшееся в начале беседы, вновь стало тоскливо-меланхоличным.

— Я этого не говорил, — адвокат вернул очки на положенное им место и строго посмотрел на Данилова. — Я сказал, что мне вряд ли удастся добиться правды от гражданки Шполяк. Она врала на следствии, продолжала врать на суде и для того, чтобы заставить ее перечеркнуть свою собственную ложь, нужен очень мощный стимул — большие деньги или сильная угроза. Но я подкупом, шантажом и наездами не занимаюсь. Я — правильный детектив, который не создает проблем ни себе, ни клиентам. Давайте пока забудем о Шполяк и попробуем зайти с другого конца. Как нас учили, предметы могут рассказать больше, чем люди. Неплохо было бы проследить судьбу аппарата. Был ли он испорчен на самом деле? Что реально сделали ремонтники? Сколько времени занял ремонт? И так далее… В вашей истории два слабых звена — показания Шполяк и аппарат…

Лежавший на столе даниловский мобильник дважды пискнул, извещая о приходе нового сообщения. «Добрые коллеги выставили его таким монстром, что следователь очень быстро заменила подписку домашним арестом», написала Инна Ильинична. Данилов показал сообщение детективу и напомнил:

— Я же говорил, что Шполяк объясняла свое бездействие нежеланием портить отношения с Сапрошиным, конфликтным и злопамятным человеком. Видимо хирурги добавили к этой характеристике что-то свое.

— Странно, — детектив задумчиво наморщил лоб. — Обычно для замены подписки арестом нужны какие-то значимые поводы. Например — если обвиняемый отправился выяснять отношения со свидетелем. В случае простого скандала ему будет светить домашний арест, а в случае угроз или применения насилия — реальный.

— У меня есть другая версия, — сказал Данилов. — На определенном этапе следствия Раевский находит подход к следователю, и та решает запереть Сапрошина дома, чтобы он не путался под ногами, не мешал делать из себя козла отпущения.

— Возможно, — согласился детектив. — Так вы не возражаете, если я займусь аппаратом?

— Специалисту виднее, — ответил Данилов. — Только давайте сначала определимся с оплатой ваших услуг.

— Вы с меня деньги в свое время не взяли, так что я тоже с вас ничего…

— Это разные вещи, Анатолий Олегович! — возразил Данилов. — Вы пытались заплатить мне за консультацию, которую я провел в свое рабочее время, а я нагружаю вас работой и должен оплатить ваши услуги.

— Вы могли отказаться, потому что моя жена не была вашей пациенткой, — парировал детектив. — Но вы пошли ей навстречу и поставили правильный диагноз, который до вас никто поставить не мог. Знаете, как это ужасно, когда человек болеет, а врачи не в состоянии ему помочь, потому что не понимают, что с ним? Марина едва депрессивной психопаткой не стала после всех этих скитаний по стационарам! И вы хотите, чтобы я взял с вас деньги за полдня легкой работы? — Анатолий Олеговичпосмотрел на Данилова с деланным изумлением. — Это же смешно! Присылайте мне инфу на мыло и я начну действовать.

— А вдруг работа по моему делу затянется надолго? — спросил Данилов.

— Свои люди — сочтемся! — Анатолий Олеговичмахнул рукой. — Да и не затянется она, не такое у вас дело.

«Дело у меня безнадежное, — уныло подумал Данилов. — Но сказать об этом прямо человеку неловко, ведь он чувствует себя обязанным и не хочет показаться неблагодарным. Вот и придумал эту затею с аппаратом, которая заведомо ни к чему не приведет. Аппарат давно починен, вся документация в наличии… За что тут можно уцепиться? Да ни за что!».

— Кстати, а как себя чувствует ваша супруга? — Данилов упрекнул себя за то, что не задал этот вопрос раньше, по-хорошему надо было поинтересоваться состоянием бывшей пациентки еще во время телефонного звонка.

— Более-менее, — вздохнул Анатолий Олегович. — Вы же понимаете, насколько противная ее болячка. Но держится, она у меня вообще молодец. Но перспективы, конечно, удручающие… Не мне вам объяснять.

— Вы это бросьте! — жестко одернул Данилов. — И жене от моего имени передайте, чтобы не забивала себе голову перспективами! Перспектива у нас у всех одна и та же — рано или поздно все мы умрем. Но пока человек жив — он жив. Перспективы — дело весьма мутное. В нашей больнице сейчас готовится к операции по поводу калькулезного холецистита, проще говоря — камней в желчном пузыре, женщина с лимфолейкозом, которой врачи в одиннадцатом году говорили, что жить ей осталось месяцев пять или шесть. А сейчас у нас, между прочим, двадцать первый год! И состояние у нее вполне себе ничего для шестидесяти семи лет.

— Я ей почти то же самое говорю, только без примеров, — Анатолий Олегович снова вздохнул. — Но она же грамотная женщина, кандидат географических наук. Читает в интернете не только популярную, но и сугубо научную литературу и все примеряет на себя.

— Пригласите меня как-нибудь в гости, — Данилов никогда не напрашивался на приглашения, но из любого правила существуют исключения. — Например — на воскресный обед. Я — человек всеядный, так что пиццы будет вполне достаточно, не нужно размахиваться на фуа-гра с макарунами. Посидим, пообщаемся, перспективы обсудим. О'кей?

— Да хоть в это воскресенье! — воодушевился детектив. — Это было бы просто замечательно! Мы на Баррикадной живем, в двух шагах от метро. А вы не шутите, Владимир Александрович?

— Я в профессиональных вопросах никогда не шучу, — ответил Данилов. — Надеюсь, что и вы тоже. Только объясните мой визит нашими рабочими отношениями, так будет лучше. Мол, мы с вами что-то на неделе не договорили, вот и решили обсудить в выходной, у вас дома. И давайте для удобства отбросим отчества, а то слишком церемонно выходит.

— Могу ли я узнать, что вы предпочитаете из напитков? — церемонно осведомился собеседник.

— Все, что горит синим пламенем, но в умеренных количествах…

«Змей ты, Вова! — прокомментировал внутренний голос. — Решил еще сильнее обязать мужика, чтобы тот лучше старался. Но мы-то знаем, что сколько доктор не старайся, но мертвого оживить не получится. И дело твое тоже мертвое, то есть — бесперспективное… Чем раньше ты это поймешь, тем меньше будешь напрягать окружающих».

— Анатолий, я не напрягу вас своим приходом? — поинтересовался Данилов.

— Ну что вы! — заверил детектив. — Это же мы вас напрягаем…

На церемониальные убеждения в стиле «ну что вы» ушло около пяти минут.

«А человек-то приятный, — подумал Данилов на выходе из пассажа. — Даже очень. С таким и подружиться можно…».

«И на пару дела расследовать! — тут же встрял внутренний голос. — Он будет Холмсом, а ты — Ватсоном. Ты же тоже доктор и тоже тугодум».

Забывшись, Данилов ответил голосу вслух, причем громко. Проходившая мимо дама посмотрела на него удивленно и неодобрительно — приличный на вид мужчина, а ругается, как портовый грузчик.

Глава тринадцатая. Fiat justitia!

Назвался груздем — полезай в кузов, то есть — приходи в гости.

— Иду консультировать за еду, — с серьезным видом сказал Данилов Елене. — По нынешним временам это очень выгодно. Обещали накормить пиццей.

— Ребенку кусочек принеси! — так же серьезно велела Елена. — Она уже забыла, поди, как пицца выглядит.

— Ну если ты разрешаешь, то непременно принесу, — пообещал Данилов.

В конце июля Мария Владимировна побывала на дне рождения одноклассницы, где капитально переела пиццы, видимо какая-то особо вкусная разновидность попалась. Дома начала жаловаться на тошноту, изжогу и боль в эпигастральной области.[51] Добрые родители устроили ребенку промывание желудка в формате лайт — без введения зонда. Процедура подействовала нужным образом, гастроскопия ничего патологического не выявила, но Елена задалась целью нормализовать питание ребенка и наложила запрет на пиццу, сушки, крекеры, чебуреки и шаурму. Два последних лакомства покупались в замороженном виде в супермаркетах и разогревались дома в микроволновке, на улице или в кафе Маша ничего такого не ела.

В конечном итоге реабилитированную пиццу пришлось покупать в сетевом заведении возле дома, поскольку в гостях Данилова угощали фаршированной индейкой, запеченными с сыром баклажанами и трехслойным яблочным пирогом с заварным кремом, который хозяйка скромно называла «шарлоткой».

После обеда, во время которого Данилов ненавязчиво провел хозяйке сеанс психотерапии, мужчины уединились в домашнем кабинете детектива. Домашний кабинет, в отличие от офисного, был обставлен весьма уютно — диван, кресла, ковер на полу, стеллажи из какого-то ценного дерева… На одной из полок Данилов увидел желто-черные корешки книг Донцовой.

— Помогает переключаться с одной темы на другую, — объяснил Анатолий Олегович. — Да и перед сном хорошо идет, отвлекает от рабочих проблем, чтобы они ночью не снились. Я — человек старомодный, люблю бумажные книги, с экрана мне читать невкусно.

Супруге Анатолий Олегович сказал, что им с Даниловым нужно обсудить деловой вопрос, этим, собственно, и «легендировался» приход Данилова в гости. Данилов приготовился к разговорам на отвлеченные темы, но разговор получился деловой. Часть субботнего дня Анатолий Олегович посвятил изучению присланных Даниловым файлов и у него появилось несколько вопросов, в основном — по аппарату искусственного кровообращения «DERAMA San 900». Человек настолько серьезно погрузился в тему, что знал, чем отличается центробежный насос для вспомогательного кровообращения от насоса роликового. Чувствовалось, что он не просто «изображает видимость», а намерен работать. Это Данилова порадовало.

— Я привык просчитывать все возможные варианты развития событий, кроме откровенно фантастических, — сказал хозяин, получив ответы на все вопросы. — Давайте рассуждать вместе. Состояние пациента ухудшилось на операционном столе, это так. Но почему вы думаете, что это ухудшение было вызвано воздухом, попавшим в сосуды? Может, причина была иной, а воздух попал в сосуды уже в реанимационном отделении?

— Во-первых, никакой другой причины на вскрытии не обнаружили, а оно проводилось добросовестно, опытным врачом, заведующим патологоанатомическим отделением. При этом присутствовали заведующий отделением анестезиологии и реанимации Горелов, анестезиолог Сапрошин и доцент Синявин, ассистировавший профессору Раевскому во время операции. При таком кворуме никакой халатности даже при очень большом желании допустить невозможно. Ложное заключение тоже исключается — это серьезное преступление, на которое при трех «разнозаинтересованных» свидетелях никто не пойдет. Опять же — тело предается земле или кремируется, а микроскопические препараты, на основе которых делается заключение, хранятся. Их можно изучить в любой момент, — Данилов сделал небольшую паузу, чтобы дать собеседнику возможность осмыслить услышанное, а затем продолжал. — Во-вторых, в реанимационных отделениях работают опытные медсестры. Среди них есть и умные, и не очень умные, и откровенные дуры, но все они должны быть рукастыми, сноровистыми, в совершенстве владеющими техникой всех необходимых манипуляций. Без этого в реанимации делать нечего. Я лично, не мог допустить, чтобы в реанимационном отделении пациенту случайно ввели воздух в кровеносную систему. Теоретически такое возможно, а практически — нет.

— А если не случайно? — хитро прищурился детектив. — Что если во время дежурства кто-то из сотрудников сделал это для того, чтобы подставить врача, который вел пациента? Испортить ему статистику для того, чтобы воспрепятствовать повышению или же спровоцировать увольнение?

— В смерти тяжелого послеоперационного пациента никто дежурную смену не упрекнет, — объяснил Данилов. — И вообще, начальство относится к смертям в реанимационных отделениях довольно спокойно, поскольку тяжелые нестабильные пациенты умирают чаще стабильных. Персональная статистика летальности не ведется, ну разве что неофициально — заведующий может держать в уме, что на дежурствах Иванова умирает вдвое больше обычного и делать какие-то выводы. Официальная статистика летальности начинается с отделенческого уровня. Плохие показатели могут отразиться на карьере заведующего отделением, рядовые врачи рискуют только премиями. Но это должны быть реальные плохие показатели, например — на уровне тридцати процентов вместо обычных восьми-девяти…

Воспоминание о девяносто пятой больнице неприятно царапнуло душу.[52]

— Но в отделении с летальностью вроде бы все в порядке. Я могу завтра уточнить, но, если бы цифры были ужасающими, мне бы об этом сказали. Нет, версию с намеренным введением воздуха в послеоперационном периоде можно отбрасывать! — твердо заключил Данилов. — Это никому не нужно. Опять же, возникает вопрос — а от чего тогда пациент ухудшился на столе? Почему он не проснулся и не начал дышать после операции?

— Если бы на месте восемнадцатилетнего парнишки был бы кто повзрослее, то я бы и версию намеренного убийства выдвинул, — сказал Анатолий Олегович. — А почему бы и нет? Жена подкупила кого-то из медсестер или, к примеру, партнер по бизнесу постарался… Но в данном случае эта версия не проходит. Ладно, давайте рассуждать дальше. Как вы представляете попадание воздуха в сосуды по вине хирургов? Во время операции внезапно закончился углекислый газ, который вытеснял воздух?

— Закончиться газ не мог, — ответил Данилов. — За этим внимательно следят, да и запас под рукой есть всегда. Но вот трубка, по которой подавался газ, могла сместиться, газ пошел мимо раны, а хирурги этого не заметили. Можно допустить оплошность при ушивании… Разные бывают варианты.

— Я одного не пойму — если датчик был исправным, то почему он не сигнализировал о присутствии воздуха в крови? — Анатолий Олегович свел указательные пальцы таким образом, чтобы они указывали в разные стороны. — Расхождение получается. Неувязочка. Причем — не в пользу анестезиолога. Или он не заметил, что датчик неисправен, или он не отреагировал на сигнал. Что в лоб, что по лбу — одинаково виноват анестезиолог. Или я чего-то не понимаю?

— Аппарат искусственного кровообращения, оборудованный пузырьковым датчиком, работает вместо сердца, — пояснил Данилов. — Когда операционная рана на сердце ушита, аппарат останавливают и запускают сердце, то есть — переводят пациента на естественное кровообращение. Допустим, что в одной из камер сердца остался воздух. Он пойдет гулять по сосудистой системе, но датчик его уже не увидит, поскольку аппарат выключен. У хирургов датчиков нет, они могут надеяться только на то, что сделали все правильно.

— А напрасно нет! — нахмурился детектив. — Нужно, чтобы были. Подключать его к вене на руке или куда-то еще на некоторое время.

— Это все равно, что перекрывать одну из многих дорог при ловле преступника, — заметил Данилов. — Где гарантия, что воздух пойдет именно по тому сосуду, в который вы установили датчик? С аппаратом проще — там датчик стоит на выходе и контролирует всю кровь, идущую от аппарата к пациенту. Поставить такой датчик на аорту невозможно. Но должен признать, что мне нравится ход ваших мыслей. Для не-врача вы очень глубоко вникаете в медицинские вопросы.

— Если я не буду глубоко вникать в те сферы, которыми приходится заниматься, то буду вынужден податься в охранники, — Анатолий Олегович поморщился, давая понять, что такая работа не по нему. — «И швец, и жнец, и на дуде игрец» — это про нас, частнопрактикующих шерлокхолмсов.

Прощаясь с Даниловым у лифта, Анатолий Олегович сказал:

— До встречи на суде, Владимир.

— Я там быть не планирую, — ответил Данилов. — Незачем, да и светиться не очень удобно, я же отказался от роли эксперта. Результат можно и у адвоката узнать, я с ней знаком.

— А я постараюсь быть, тем более что много времени заседание не продлится.

— Мне почему-то казалось, что оно может растянуться на весь день, — признался Данилов.

— Что вы! — усмехнулся детектив. — Часа два, не больше. В десять начнут, а к полудню закончат.

В понедельник в больнице имени Филомафитского состоялось «учредительное собрание», на котором был утвержден план по перепрофилированию больницы. Данилову очень хотелось увидеть медсестру Шполяк, да и от личного знакомства с профессором Раевским он тоже бы не отказался, но не сложилось — на собрании обоих не было и в кулуарах их тоже не удалось встретить. Идти же к кому-то из них целенаправленно совершенно не хотелось. Одно дело — случайная встреча, и совсем другое — «запрограммированная».

Менчик то ли не захотел обсуждать конфликт Данилова с Шполяк, то ли вообще не знал об этом (вполне возможно, что Раевский погнал «локальную волну» и никому, кроме шефа, о мнимом шантаже не сообщил). С Менчиком Данилов расстался крайне душевно — выпили чайку, в легкую покритиковали департамент, которому лишь бы «осчастливить» медиков очередной инициативой и пообещали друг дружке «держать связь». Данилов был уверен, что в скором времени Евгений Аристархович попросит положительную рецензию на свою свежую статью. А не жалко! По Менчику было видно, что явной белиберды он не напишет и не станет «играть в конструктор», то есть — собирать свою статью из кусков чужих текстов.

«Полезное знакомство, — оценил внутренний голос. — Если фишка ляжет ровно, то тесть передаст ему должность главного анестезиолога Минздрава».

С точки зрения полезности голос прежде никогда знакомства не оценивал. «Попер прагматизм под старость, — с грустью констатировал Данилов. — Чего доброго превращусь в конформиста вроде Савельева».

В среду, в двенадцать часов тридцать пять минут пришло сообщение от Анатолия Олеговича: «Пять лет с лишением ☹».

«Что сказал в последнем слове?», отстучал Данилов.

«Вину не признал, обвинил следствие и суд в предвзятости. Потому и наказание по максимуму. Fiat justitia, pereat mundus»,[53] ответил детектив.

«Не признал, так не признал, — подумал Данилов. — Значит, будет апелляция. Надо будет вечером позвонить адвокату и журналисту».

Жизнь внесла в планы свои коррективы, крайне поганые.

В половине четвертого Данилова вызвали в кардиологическую реанимацию, куда «скорая» привезла пациентку с повторным трансмуральным инфарктом, осложненным отеком легких. Фон у инфаркта был тот еще — декомпенсированный сахарный диабет плюс бронхиальная астма. «Скорики» сообщили, что в последние месяцы шестидесятипятилетняя женщина перестала принимать таблетки и начала лечиться травами. Обычная история. Сколько людям не объясняй, они все равно будут верить в сказки и лечиться шарлатанскими методами, которые гарантируют (ха! гарантируют!) полное исцеление от всех болезней без каких-либо побочных эффектов. А расхлебывать последствия приходится врачам…

Несмотря на все старания, в двадцать часов сорок семь минут пришлось констатировать смерть. Данилов записал в историю болезни свой осмотр, обсудил с дежурными врачами формулировку заключительного клинического диагноза, а затем долго пил крепкий кофе в кабинете, чтобы взбодриться. Пока занимался делом, не чувствовал никакой усталости, а как только закончились реанимационные мероприятия, то сразу же навалилась усталость. Не хотелось ни о чем думать и ничего делать тоже не хотелось, а уж вести серьезные разговоры — так особенно. Мысль о поездке в метро не вдохновляла совершенно. Данилов вызвал такси и медленно поплелся к центральным воротам. Когда он запирал дверь кабинета, висевшие в коридоре часы показывали половину одиннадцатого.

Разговаривать не хотелось, а таксист, как назло, попался словоохотливый — едва тронувшись с места начал рассказывать о старшей дочери, которая отучилась первую неделю в первом классе. Только минут через пять до него дошло, что пассажир не особо-то склонен общаться. Немного помолчав, таксист бросил на Данилова сочувственный взгляд и сказал:

— Не переживайте вы так. Семьдесят седьмая больница хорошая, и врачи там хорошие. Моя мама три года назад туда с инфарктом попала… Думали, что все уже… Совсем все… Родственники из Еревана прилетели прощаться, а маму в тот же день из реанимации в палату перевели. Сейчас с внучками сидит, старшую в школу водит. Говорит, что пока обеих замуж не выдаст, умирать не собирается. И у ваших близких тоже все будет хорошо, вот увидите!

Ну а что еще может подумать таксист, подобрав у больничных ворот в одиннадцатом часу вечера хмурого мужика? Ясное дело — родственник пациента возвращается домой и сильно переживает.

— А у кого-то уже не будет, — сухо ответил Данилов, у которого чужое участие порой вызывало сильное раздражение.

— Извините, пожалуйста, — виновато сказал таксист и больше никаких разговоров не заводил.

Адвокату Инне Ильиничне Данилов позвонил вечером следующего дня, после ужина.

— Вы уже знаете? — вместо приветствия спросила Инна Ильинична.

— О чем?

По голосу собеседницы Данилов понял, что сейчас он услышит плохую новость, но не предполагал, что новость окажется настолько ужасной.

— Сапрошин этой ночью повесился в камере, — сообщила адвокат. — Сделал веревку из своей рубашки… Сокамерники подняли шум, когда он уже окоченел. То ли спали, то ли просто мешать не хотели.

— Ёшкина капитель! — вырвалось у Данилова.

Так в минуты наивысшего эмоционального напряжения могла выражаться мама, бывшая принципиальной противницей сквернословия.

Глава четырнадцатая. Лига справедливости доктора Данилова

В пятницу Данилов крупно повздорил с Еленой. Дискуссии между ними время от времени случались, но до того, чтобы не разговаривать с мужем и вообще демонстративно не замечать его, Елена доходила редко. Вообще-то Данилову такой семейный бойкот не нравился настолько, что он первым делал шаг к примирению, независимо от того, считал ли себя виноватым или нет. Но на этот раз взаимное игнорирование было к месту, иначе бы завелись по новой и неизвестно чем бы все это закончилось.

А начиналось все хорошо, с благих намерений, которые используются для благоустройства сами знаете какой дороги. Насмотревшись прошлым вечером и сегодняшним утром на мужа, который ходил чернее тучи и варил себе в турке такой кофе, в котором стояла ложка, Елена решила устроить небольшой семейный праздник с роллами и тортиком.

— По какому поводу гуляем? — мрачно поинтересовался Данилов.

— По поводу для рождения русского театра! — бодро ответила Елена, которой Гугл не смог подсказать более подходящего повода. — Ровно двести шестьдесят пять лет назад, в 1756 году, императрица Елизавета издала указ об учреждении в Петербурге русского театра для представления трагедий и комедий! И если хочешь знать, то это еще и намек — я забыла, когда ты приглашал меня в театр!

— Приглашу, когда маски отменят, — пообещал Данилов все тем же мрачным тоном. — Для меня маска — рабочий атрибут. Я в маске спектакль смотреть не могу, потому что мне будет казаться, что я в не в театре, а в больнице.

— Это можно прикольно обыграть! — встряла Мария Владимировна, помогавшая матери расставлять на столе японскую снедь. — Надо сходить на спектакль, действие которого происходит в больнице и у тебя получится эффект полного погружения в действие!

— Я в это действие каждый день погружаюсь, — проворчал Данилов. — Без всякого театра. Тут вся жизнь — сплошной театр драмы и трагедии…

Если у Марии Владимировны было хорошее настроение, то ей хотелось, чтобы всем вокруг тоже было хорошо. Но, пребывая в меланхолии, дочь не стремилась портить настроение окружающим, а молча дулась в своей комнате. Правильное поведение.

— Если папе не хочется праздновать день рождения театра, то мы найдем другой повод! — сказала она и метнулась в свою комнату за телефоном.

Пользуясь отсутствием дочери, Елена укоризненно посмотрела на Данилова и покачала головой — не порть ребенку праздник, папаша, да и жене тоже не порть!

— Так, что у нас сегодня?… — послышался из коридора голос дочери. — Всемирный день предотвращения самоубийств…

— Вот это подходит, — сказал Данилов. — Точно в цвет!

— Ну уж нет! — Елена швырнула на стол палочки для еды, которые собиралась разложить возле тарелок. — Это я решила устроить праздник, и я хочу выбрать повод!

— Тем более, что кроме дня рождения театра сегодня и праздновать нечего, — добавила Мария Владимировна. — Ну разве что китайский день учителя… Папа преподаватель…

— …которого китаец железякой по башке огрел, — подхватил Данилов. — Можно сказать — благословил на преподавательскую деятельность. Так что и этот повод вполне подходит…

«Заткнись! — одернул его внутренний голос. — Хочешь выпустить пар — вали в гости к Раевскому и там изгаляйся!».

— Прошу прощения, — сказал Данилов, сменив тон с ернического на покаянный. — Что-то на меня нашло. Не берите в голову, вы тут не при чем, просто неделька выдалась препоганейшая… — не вставая со стула он присоединился к хлопотам по сервировке — взял брошенные Еленой палочки для еды и аккуратно разложил их, а затем стал вскрывать пластиковые баночки с соусами и маринованным имбирем. — Может, действительно в театр сходить? А вместо маски я «трубу» надену, она у меня с работой не ассоциируется.

«Трубу», то есть — шарф-маску с изображением нижней части человеческого черепа, Данилову подарила на день медика дочь. Подарок понравился, но летом надевать его не было повода.

— Можно сходить на «Принцессу цирка»! — предложила дочь.

— Замечательно! — одобрил Данилов. — Моя любимая оперетта. Сам бы не отказался сыграть на скрипке под куполом цирка…

Настроение оставалось прежним, но Данилов настолько хорошо заставлял себя шутить и улыбаться, что смог ввести в заблуждение Елену, которая после ужина попыталась развить успех. Когда со стола были убраны остатки пиршества, а Мария Владимировна ушла к себе, Елена с заговорщицким видом извлекла из «свечки» стройную бутылку с черной этикеткой.

— Эстонское черносмородиновое вино! — торжественно объявила она, ставя бутылку на стол. — Говорят, что нечто невероятное. Составишь компанию?

— Составлю, — кивнул Данилов и взял бутылку в руки, чтобы получше ее рассмотреть. — Откуда такое? Контрабандный товар?

— В Эстонию, между прочим, пускают тех, кто привился «Спутником», — просветила Елена. — Если до Нового года ничего не изменится…

— …то ни в какой Таллин мы не поедем! — Данилов строго посмотрел на жену. — Ты же прекрасно понимаешь, что прививка не гарантирует от неожиданностей. Например — ты топаешь по аэропорту, в куртке и с рюкзаком, немного распаренная и контролер намеряет у тебя тридцать семь и один. Тебя изолируют до получения ответа тестирования, а не мне тебе рассказывать, как велика доля ложноположительных ответов… И что ты получаешь? Вместо веселой новогодней недели — две недели унылого сидения в изоляторе, да еще и за свой счет. Нет, пока вся эта свистопляска не войдет в берега, мы станем развивать внутренний туризм!

— Тридцать семь и один — это запросто, — усмехнулась Елена. — Мы так в детстве развлекались — бегали в пальто несколько раз с первого этажа поликлиники на третий и обратно, а потом шли к врачу за справкой. Тоже в пальто, мол озноб сильный… Иногда проходило.

— Проще йодом, — заметил Данилов.

— Если бы мы тогда знали про йод…

Вино оказалось весьма своеобразным. Вроде бы и вкусное, и терпкое, и аромат чарующий, но третьего глотка делать уже не хочется.

— На любителя, — констатировала Елена и убрала бутылку в шкаф.

Из кухни, однако, она не ушла, а снова села за стол и посмотрела на Данилова внимательным взглядом человека, которому есть, что сказать. Данилов взглядом предложил ей высказаться. Он думал, что речь пойдет о каких-то рабочих проблемах и приготовился сочувствовать и советовать, но оказалось, что сочувствовать собралась Елена.

— Чего только не случается в жизни, — начала она. — Я понимаю твое настроение, Данилов, но и ты пойми, что от тебя ничего не зависело и ты ничего не мог изменить…

— Это очень удобная отговорка! — резко ответил Данилов. — Универсальное утешение! Сказал — и умыл руки.

— Ты реально не мог ничего изменить, — повторила Елена тоном матери, уговаривающей упрямого малыша. — Ты сделал все, что мог…

— Давай начнем с того, что я ничего не сделал! — перебил жену Данилов. — Суетился попусту, терял время и утешал себя тем, что приговор может быть пересмотрен или отменен. Знаешь, почему я злюсь на себя? Потому что я дурак! Я допустил огромную ошибку, считая, что все можно будет исправить. А оказалось, что нельзя! И я должен был предвидеть такую возможность!

— И что бы ты сделал?

— Старался бы лучше! — Данилов стукнул кулаком по столу. — Или, хотя бы, нашел возможность поговорить с Сапрошиным и дать ему понять, что он не одинок!

— Но он же был под домашним арестом, — напомнила Елена.

— Можно было бы найти возможность! — упрямо тряхнул головой Данилов. — В крайнем случае, передать сообщение через адвоката! Лучше уж нарушить режим, чем вот так… — Данилов снова стукнул кулаком по столу, но уже без прежнего энтузиазма. — Сапрошин покончил с собой не от того, что ему дали реальный срок. Он от безысходности и одиночества повесился! Срок — это крупная неприятность, но от неприятностей психически здоровые люди счетов с жизнью не сводят! Человек убивает себя, когда понимает, что жизнь потеряла смысл! И не спорь, пожалуйста! Я в этой теме разбираюсь лучше тебя…[54]

— Мне все-таки кажется, что Сапрошин поторопился, — сказала Елена. — Все могло измениться и примеры тому есть. Неужели он не знал про Мисюрину? В жизни не поверю!

— Знал, конечно, — согласился Данилов. — Но при чем тут Мисюрина? Не путай, пожалуйста, теплое с мягким. Дело Мисюриной вызвало широкий общественный резонанс. Коллеги массово высказывались в ее поддержку. Даже такой г…к, как академик Иволгин, сказал, что она не виновата. Такую волну невозможно было проигнорировать! А Сапрошина никто не поддержал. В Сети его только ругали. Коллеги между собой шушукались, что Сапрошина подставили, но выступить на суде с добрыми словами в его адрес никто не захотел… Ты представляешь, какой это удар? Люди, с которыми ты работал много лет, забыли о тебе в тот момент, когда ты отчаянно нуждался в их поддержке! Жены и детей у него, насколько мне известно, не было. Человек остался совсем один! Оболганный и отвергнутый обществом! Да еще и с сознанием того, что к своей работе он после отбытия срока вернуться не сможет. Представь его положение — выйдет на пороге шестидесятилетия, здоровье на зоне подорвано, совсем один, без профессии и каких-либо перспектив! Хорошо, если какие-нибудь ушлые прохиндеи квартиру не отожмут за время отсидки… Ну и об аффекте тоже забывать не следует — он же впервые в жизни оказался за решеткой.

— Человек мог бы получить условный срок, если бы вел себя иначе. Или я не права? — Елена вопрошающе подняла вверх брови. — Мог бы признать вину, изобразить раскаяние…

— И потерять надежду на оправдание! — Данилов возмущенно посмотрел на жену. — Ты меня прости, но ты рассуждаешь как… хм… как-то странно.

— Я рассуждаю логично! — в голосе Елены проступило раздражение. — Твой Сапрошин вел себя как средневековый самурай — не шел ни на какие компромиссы, не пытался защищаться, а после приговора взял да повесился. Очень правильная линия поведения!

— Ну что ты несешь! — изумился Данилов. — Ты вообще слышишь то, что говоришь? При чем тут самураи? Я тебя не понимаю…

— Я тебя тоже не понимаю! — гневно сверкнула глазами Елена. — Я не понимаю, почему ты тащишь чужую трагедию в нашу жизнь и строишь из себя Зака Снайдера!

Последние слова она не произнесла, а выкрикнула.

— Снайдер-то тут при чем? — заинтересовался Данилов. — Я, вроде как с кинематографом никаких дел не имею…

— При том, что он снял «Лигу справедливости»! — Елена рывком встала и ушла в ванную плакать.

— Что это было? — вслух спросил у внутреннего голоса Данилов.

«Сам догадайся, — ответил голос. — А „Лига справедливости доктора Данилова“ — звучит хорошо. Если попрут с кафедры, откроешь консультативное бюро с таким названием».

Спать Данилов улегся в гостиной, на диване. В спальню, где находилась (и пыхтела) Елена заходить не хотелось, поэтому он одолжил у дочери одну из подушек и кроватное покрывало, заменившее ему одеяло. Как ни странно, но заснул Данилов сразу же, едва положил голову на подушку. Не иначе как в черносмородиновом вине содержалось нечто усыпляющее…

Во время субботнего завтрака оба родителя разговаривали только с Марией Владимировной, не обращая внимания друг на друга. «Тащишь чужую трагедию в нашу жизнь? — продолжал сердиться Данилов. — Ну как можно так говорить? Ничего я никуда не тащу, а живу своей жизнью. Не могу же я, переступая через порог квартиры, превращаться в другого человека! Я остаюсь таким же, каким и был! И вообще зачем ей понадобилось заводить этот разговор? Если хотела отвлечь, могла бы предложить посмотреть какой-нибудь фильм… А Лига справедливости тут совсем не причем, хотя название духоподъемное, что да, то да…».

В половине десятого пришло сообщение от Анатолия Олеговича: «Доброе утро, Владимир! Есть информация, звоните». Данилов решил, что детектив ошибся — отправил сообщение не тому адресату, ведь Данилов сообщил ему о смерти Сапрошина сразу же после разговора с адвокатом и сказал, что тема закрыта. А следом позвонил Жамаракову, но оказалось, что тот уже узнал печальную новость по своим потаенным информационным каналам.

«Доброе утро, Анатолий! Вы, наверное, ошиблись, отправив мне сообщение», ответил Данилов.

«Нет, не ошибся. Звоните», ответил детектив.

Звонить из дома не хотелось — чего доброго жена снова вспомнит про Лигу справедливости. Данилов сказал дочери, что хочет немного прогуляться, быстро оделся и ушел.

Свежий воздух вкупе с отсутствием необходимости куда-то спешить, оказали благотворное, умиротворяющее действие. Мысли сразу же потекли по другому руслу — напрасно я завелся, Елена хотела как лучше, ей неприятно наблюдать мою хандру, и вообще вся эта размолвка отдает детским садом… Данилов настолько увлекся самобичеванием, что позвонил Анатолию Олеговичу не сразу, а где-то на третьем километре своего променада.

— Я привык доводить любое начатое дело до конца, — сказал детектив. — Это психическое, вы, наверное, даже знаете, как оно называется. Так что у меня есть кое-что любопытное. Я вам расскажу, а вы решайте, что вам с этим делать.

Глава пятнадцатая. Люди все абсудют

Считаться с мнением общества Гену Куропятова приучила бабушка, мать отца, в гостях у которой Гена проводил бóльшую часть летних каникул.

— Прежде, чем сделать, подумай, что люди скажут, — наставляла бабушка. — Люди — они глазастые и языкатые. Все заметят и все абсудют. А если о тебе плохая слава пойдет, то ни должности хорошей не получишь, ни девку справную в жены не возьмешь…

Если журналисты спрашивали профессора Раевского о том, что привело его к успеху, то профессор поправлял: «не что, а кто» и вспоминал бабушку Татьяну Васильевну, простую крестьянку из Невельского района Псковской области. Бабушка имела все основания для того, чтобы гордиться своим внуком. Ее образцового Генку, боявшегося, что люди скажут о нем что-то плохое, соседки ставили в пример своим охламонам, и уважительно качали головами: «вот что значит настоящее городское воспитание».

Бабушка же и привила Гене главные жизненные ценности, к которым относились хорошая должность да «справная» жена. В понятие «справная» входили домовитость, хороший характер, уважение к мужу и строгое следование общепринятым нормам, чтобы люди не «абсуждали», а только восхищались и завидовали. Внешнюю привлекательность бабушка за достоинство не считала — с лица воду не пить, красота быстро проходит и вообще мужу незачем, чтобы на его жену другие мужики облизывались.

На пятом курсе хронический отличник и комсомольский активист Куропятов женился на дочери заведующего кафедрой госпитальной хирургии, причем взял фамилию жены, что дало однокурсникам повод для ехидных шуточек. Шуточки были тупые, в стиле: «А чего ты, Гена, двойную фамилию не захотел? Был бы Куропятов-Раевский». Гена вежливо улыбался, а иногда даже хихикал, показывая, что ему смешно, и отвечал: «Хорошая идея, надо будет подумать».

На самом же деле он постарался как можно скорее забыть, что когда-то был Куропятовым, а отцу доходчиво объяснил, что выдающемуся врачу, которым он собирается стать, лучше иметь благозвучную, красивую и хорошо запоминающуюся фамилию. Или, хотя бы, не смешную, чтобы люди не говорили: «опять Куропятов накуропятил».

— Я все понимаю, сынок, — печально сказал отец. — Мне только жаль, что на мне пресечется род Куропятовых…

— Ну почему пресечется, папа? — удивился сын. — Я же передам потомству твои замечательные гены! Дело-то в генах, а не в фамилии!

Гена умел находить убедительные доводы.

Его жена полностью соответствовала бабушкиному канону — флегматичная «серая мышка», обожающая своего красавца мужа. Навыками по ведению домашнего хозяйства она не обладала — не хватало еще единственной дочери членкора и лауреата полы мести! — но домработниц строила виртуозно и подмечала любой, даже самый маленький огрех. В подаренной тестем уютной четырехкомнатной квартире на проспекте Вернадского все сверкало-блестело, а в холодильнике стояли кастрюли со вкусной домашней едой. Если же жену пробивало на хозяйственность, а это обычно случалось после особо бурных ночей, то она собственноручно готовила любимому мужу горячие бутерброды с ветчиной, сыром и помидорами — единственное, что могла соорудить самостоятельно. Мужу нравилось, особенно если сыра побольше положить.

В тридцать шесть лет Геннадий Всеволодович Раевский стал профессором. Останавливаться на достигнутом он не собирался. «Академик Раевский» звучит лучше, чем «профессор Раевский», а заведование кафедрой приносит гораздо больше благ, нежели простое профессорство. Благо и возможности имелись — любимый тесть входил в круг приближенных олигарха Дубровского, которого в девяностые годы вполне заслуженно называли теневым президентом России. При таких раскладах можно было зариться и на министерское кресло. Пуркуа бы не па? «Сталин тоже был из простых крестьян», как говорил тесть, намекая на происхождение зятя.

Себя тесть выдавал за потомка генерала Раевского, героя Отечественной войны 1812 года. Родство подтверждалось двумя реликвиями — золотой табакеркой с витиеватым вензелем «НР» и прижизненным портретом славного генерала, кисти неизвестного художника. Табакерку тесть хранил в банковской ячейке и живьем Геннадий Всеволодович увидел ее только после смерти тестя, а до тех пор был знаком с раритетом только фотографии. Портрет же висел в гостиной, на радость хозяевам и зависть гостям. Супруга оказалась той еще партизанкой. Лишь на пятом году семейной жизни поведала мужу, что портрет новодельный, табакерка неизвестно чья, а красивая фамилия образовалась после того, как дедушка отбросил первый слог от фамилии Караевский. Уж очень ему не нравилось, что окружающие воспринимают его фамилию как производное от слова «карать». Для терапевта такая аллюзия была совершенно неподходящей. Не станешь же объяснять каждому, что фамилия происходит от названия деревни в Иркутской губернии. Проще слегка ее подсократить.

Загад, как известно, не бывает богат, а радужные надежды чаще всего оборачиваются горькими разочарованиями. В начале нулевых зарвавшийся Дубровский в считанные недели утратил все свое влияние и был вынужден спешно эмигрировать на гостеприимные берега туманного Альбиона. Любимый тесть оказался причастным к каким-то неблаговидным делам своего покровителя (приближенные всегда к чему-то да причастны). Тестю удалось остаться на свободе, но с должностью и значительной частью «неправильно приватизированной» недвижимости пришлось расстаться. Тесть так расстраивался, что заработал сначала инсульт, а затем инфаркт, который и свел его в могилу. А на зятя-однофамильца легла тень опалы. В кулуарах Геннадию Всеволодовичу объяснили, что с надеждами на членство в Академии Наук и заведование кафедрой лучше расстаться, чтобы не травить душу попусту.

«Ничего, — решил Геннадий Всеволодович. — Специальность есть и связи имеются. Не пропаду!».

Связи были широкими и довольно крепкими, поскольку Геннадий Всеволодович умел дружить с нужными ему людьми, проще говоря — добросовестно соблюдал принцип «ты — мне, я — тебе» и предпочитал получать плату за свои услуги ответными услугами, а не деньгами, так было гораздо выгоднее.

Со временем былое забылось и похороненные когда-то перспективы снова замаячили на горизонте, но в пятьдесят восемь лет уже нет такой прыти, как в тридцать шесть, да и приоритеты меняются. Заведование кафедрой — та еще головная боль, к тому же придется уходить из ставшей родной больницы, в которой Раевский долго и старательно выстраивал все под собственные нужды и про себя называл ее «Мое Баллантрэ» (Роберта Стивенсона он высоко ценил и часто перечитывал). Членство в Академии — штука неплохая, но как только вспомнишь, сколько телодвижений ради этого придется совершить и какие деньги придется потратить, так сразу же приходит на ум мысль — а оно мне нужно? Корифею отечественной кардиохирургии, «тому самому Раевскому» можно и не быть академиком. Опять же — в последнее время вокруг этого треклятого членства разгорается столько скандалов, что пропадает вся охота его добиваться. Если сами принесут на блюдечке, да с поклонами — тогда еще можно подумать, а так лучше на свободные деньги еще одно строение прикупить.

Страстью к приобретению недвижимости Геннадий Всеволодовичзаразился от тестя. Чем тратить деньги на пустяки, лучше вложить их в нечто доходное и не обесценивающееся. Опять же — на покое хорошо иметь «финансовую подушку». Надо сказать, что «подушка» Геннадия Всеволодовича давно выросла до размеров двуспального матраса. В отличие от тестя, записывавшего всю недвижимость на свою супругу, Геннадий Всеволодович приобретал строения и квартиры на юридические лица, учредителями которых были другие юридические лица, владельцем которых был он. Зачем понадобилось разводить такую канитель? А для того, чтобы люди меньше бы «абсуждали» благосостояние профессора-корифея. Им же, зубоскалам ядовитым, только дай повод…

В тот злополучный понедельник Геннадий Всеволодовичпроснулся с дикой головной болью, вызванной подскочившим артериальным давлением. Иного после бурного семейного скандала ожидать и не следовало — возраст ежедневно напоминал о себе, да и заснуть удалось только в третьем часу, после снотворной таблетки, запитой двумя рюмками коньяку.

Единственная дочь Геннадия Всеволодовича по большой любви и случайному залету вышла замуж за какого-то прохиндея, мало того, что нерусского, да еще и из плебейской семьи (о собственном крестьянско-пролетарском происхождении Геннадий Всеволодовичдавно заставил себя позабыть и, по примеру тестя, считался генеральским потомком). Когда выяснилось, что должен родиться мальчик, дочь сказала, что они с мужем хотят назвать своего первенца Виуленом в честь отца мужа, умершего двадцать лет назад, когда муж и зять учился во втором классе.

— Мало того, что имя корявое, так еще и значение у него аховое! — возмущался Геннадий Всеволодович. — Ты хоть знаешь, как расшифровывается Виулен? Владимир Ильич Ульянов-Ленин! Сто лет назад такое имя было в моде, но сейчас… Я лично содрогаюсь от мысли, что моего внука будут звать Виуленом! А как сокращается это имя? Вилик? Виулик? Или Ленчик?………! Ну что за блажь — давать ребенку имя деда? Если бы все следовали этой нелепой традиции, то на планете жили бы только Адамы Каиновичи и Каины Адамовичи!

— Ну что ты так волнуешься? — пыталась успокоить жена. — Лишь бы мальчик родился здоровый, а как его зовут — это неважно…

— Тебе, может, и неважно, а мне важно! — стоял на своем Геннадий Всеволодович. — Я не хочу, чтобы мой внук страдал от своего дурацкого имени! Хватит с него отчества и фамилии! Хоть имя нормальное дайте ребенку!

Фамилия зятя, а, стало быть, и будущего внука, содержала пять согласных звуков подряд и могла бы использоваться логопедами для диагностики нарушения речевого развития. Однако имя зятя было круче любой фамилии. Его звали Рамзесом… Каково, а? Хорошо еще, что в семейном обиходе Рамзеса превратили в Рому, чтобы фараонское имя не царапало постоянно слух… Но Виулен Рамзесович- это уже перебор. Это имя для персонажа скетча. «Наш директор Виулен Рамзесович…». А дальше можно ничего не говорить, народ и так минут пять ржать будет…

— Мне лично в моем муже нравится все! — заявила дочь. — И имя, и фамилия, и все остальное! И я полностью поддерживаю его желание увековечить память покойного отца! Видимо, отец это заслужил!

Последняя фраза прозвучала как «в твою честь, дорогой папаша, я бы сына сроду бы не назвала».

Слово за слово, слово на слово, слово к слову — и рассорились насмерть. Дочь устроила истерику (беременным полагается), жена устроила сцену, и даже персидский кот Тимофей внес свою лепту в домашний скандал — осквернил, поганец этакий, хозяйские туфли. Причем Геннадий Всеволодович заметил проделку кота в самый неудобный момент — утром, когда обувался на выход. Пришлось менять носки, мыть ноги и надраивать до сияющего блеска другую пару обуви (в отношении чистой обуви и одежды у Геннадия Всеволодовича был пунктик).

Дальше — больше. На ближнем к больнице перекрестке «лексус» Геннадия Всеволодовича подрезал какой-то нахал из породы адских водителей. Машину чуть не вынесло на остановку, на которой, по утреннему времени, стояло человек пятнадцать. Отдышавшись, Геннадий Всеволодович понял, что сегодня он больше рулить не будет. Бросил машину там, где остановился — а пусть даже и эвакуируют, даром что ли отцу гибдэшного замначальника аортокоронарное шунтирование делал? — и потопал в больницу пешком. По-хорошему следовало бы отменить обе назначенные на тот день операции, но Геннадий Всеволодович не любил менять своих планов. Особенно с утра и особенно в понедельник, который налагает отпечаток на всю неделю.

Когда голова раскалывается и вообще не по себе, хочется как можно скорее разобраться с делами. На завершающем этапе операции Геннадий Всеволодович… хм… мягко говоря, слегка поторопился на завершающем этапе операции… Уж очень сильно манила мысль о чашке крепчайшего кофе, обильно сдобренного коньяком (за руль все равно сегодня не садиться). Поспешил — и получил проблему, могущую превратиться в пятно на его белоснежно-сияющей репутации. Положение усугублялось тем, что воздух был запущен в сосуды пациента во время операции по собственному методу. Замечательный повод для поливания грязью не только Раевского-хирурга, но и Раевского-ученого.

Оба ассистента ничего не заметили. Впрочем, в отношении доцента Синявина нельзя быть уверенным на все сто процентов. Илья Львович — хитрый змей; никогда не поймешь, что у него на уме. Может и заметил оплошность, но промолчал. То ли из чистой вредности, то ли с умыслом — а не выйдет ли из этого скандала, который свалит наставника и позволит Синявину стать «первой скрипкой», то есть «первым скальпелем» в больнице? В отношении второго ассистента — отделенческого врача Шихранова, Раевский был абсолютно спокоен. Тот не мог ничего заметить, поскольку в роковой момент смотрел не в рану, а на установленный над столом монитор. Но даже если бы и заметил, то никакой опасности от этого произойти не могло. Шихранов — хирург молодой, да еще и руки у него растут не из того места. Быть ассистентом профессора Раевского, пусть, даже, и вторым, который крючки[55] держит, да «отсосом»[56] орудует, для него великая честь и пик карьеры.

Мысль о том, что все еще может обойтись, успокаивала до следующего дня. Но, если пациент, да к тому же и молодой, после операции не приходит в сознание дольше суток, то тут уже обольщаться нечего. Можно было начинать действовать, но благоразумно-предусмотрительный Геннадий Всеволодович не стал спешить. Кто суетится — тот сам себя выдает. Мало ли что может случиться? Ясное дело, что ничего хорошего ждать не приходится, потому что чудеса бывают только в сказках, но ведь разные возможны варианты. Патологоанатом может увидеть то, что его попросят увидеть, непосредственной причиной смерти может стать тромбоэмболия, а лучше всего, если родители парня заберут тело без вскрытия. Больничная администрация пойдет им навстречу, потому что лишний скандал никому не нужен.

Однако же вскрытие состоялось, причем на нем присутствовал заведующий четвертым реанимационным отделением Горелов, первый больничный правдолюб и вообще в каждую дырку затычка. Мало того, что сам приперся, да еще и анестезиолога Сапрошина с собой притащил. Заведующий патологоанатомическим отделением был многим обязан Геннадию Всеволодовичу, но в такой ситуации «шаманить» постремался, ибо себе дороже.

Если проблему не удалось скрыть, то нужно передать ее другому. Заместитель главного врача по технике Григорий Богданович Цыплящук был у Геннадия Всеволодовича «на крючке». Случайно вышло так, что профессор знал о кое-каких неблаговидных делишках Богданыча — одна из бухгалтерш выпила лишку на последнем доковидном новогоднем корпоративе и распустила язык. Поставленный перед выбором «поможешь или сядешь», Богданыч выбрал первое и виртуозно провернул операцию с починкой совершенно исправного «насоса». Конечно же, и ручонки свои загребущие нагрел, он из тех, кто никогда своей выгоды не упускает. Ну и черт с ним, с хапугой, главное, что дело сделал. Сапрошин, разумеется, трепыхался, пытался оправдаться, качал права, но себе же сделал хуже — дал повод следователю посадить его под домашний арест.

Подарком судьбы, иначе и не скажешь, стала смерть анестезистки Пружниковой, помогавшей Сапрошину во время операции. Умерла она в самый что ни на есть подходящий момент — следствие уже шло, но как-то вяло, и до Снежаны Шполяк у следователя пока еще руки не дошли. Шполяк — та еще щука! Сразу же начала трепыхаться — ой, боюсь-боюсь, за ложные показания сажают! Короче говоря, набивала себе цену, как могла и стребовала за свою практически безопасную ложь шестьдесят тысяч рублей. Вообще-то наглая баба запросила все сто, но Геннадию Всеволодовичу удалось сбить цену. А ведь стольким ему обязана, что могла бы и забесплатно услужить, из чувства признательности. Но признательность, благодарность, благородство и прочие похвальные качества встречаются только у вымышленных художественных героев. Реальные люди — один другого хуже.

Когда до Снежаны докопался доцент Данилов из Первого меда, ушлая баба попробовала содрать с Геннадия Всеволодовича еще двадцать тысяч в придачу к полученным шестидесяти. Устроила в кабинете истерику, хорошо еще, что тихую, лила слезы, заламывала руки и твердила, как заведенная, что ее теперь в покое не оставят. Оставил. Одного звонка его заведующему кафедрой хватило. Геннадий Всеволодович после выговорил Ямрушкову по-свойски — ну зачем понадобилось приглашать в комиссию таких отморозков? Оказалось, что Данилова Ямрушкову буквально навязали вместо другого человека, вменяемого и хорошо знакомого. Заведующий кафедрой, на которой работает Данилов, повел себя как настоящий самодур — того не пущу, пусть лучше этот идет! Впрочем, может он и не самодурничал, а хотел через своего человека помочь Сапрошину… Но что может сделать эксперт, если учесть, что двое других экспертов придерживаются правильной линии. Ничего! Войны выигрываются с помощью правильной стратегии, а не засланных казачков.

Разумеется, «абсудили» эту историю как следует, на всех уровнях, вплоть до ректората и департамента. Думать могли разное, но выстроенная Геннадием Всеволодовичемоборона была крепкой, непрошибаемой. Ради пущей надежности он собирался искать подходы к следователю, но свой человек из системы отсоветовал. Сказал, что нужный результат будет и без стимулирования, так что лучше не переть на рожон. Стимулирует тот, кто сомневается в исходе, а тех, кто сомневается, доят не по-детски. Но вот на суде без стимуляции не обойтись, поскольку судья, при желании, может вывернуть дело наизнанку. Свой человек устроил так, чтобы дело попало к нужной даме и свел с ней Раевского напрямую. Пришлось раскошелиться по-крупному, но спокойствие и репутация стоят любых затрат. Судья поначалу удивила — создалось впечатление, будто она на стороне Сапрошина. Особенное недоумение у Геннадия Всеволодовича вызвало назначение повторной врачебной экспертизы… Зачем усложнять? Но свой человек успокоил, сказав, что результат результатом, а поиграть в объективность нужно обязательно.

Геннадию Всеволодовичу хотелось, чтобы Сапрошина непременно посадили годика на два-три. Так спокойнее — досаждать не будет. Но результат превзошел ожидания — милейшая Лариса Вениаминовна дала упрямому идиоту пять лет, максимальное наказание, предусмотренное за халатность, приведшую к смерти человека. А провидение подкинуло бонус — приговор настолько расстроил Сапрошина, что тот в первую же ночь после суда повесился в камере. Тут уж все ясно без комментариев. Раз покончил с собой, значит — сознавал свою вину. Невиновные не вешаются, они апелляции подают и строчат жалобы во все инстанции.

Недоумки-доброхоты притащили на утреннюю конференцию фотографию Сапрошина в траурной рамке, а рядом поставили зажженную свечу — вот только пожара им не хватало. После того, как все отчитались, лаборантка Солохина (та еще сука) толкнула вдохновенно-проникновенную речь. Невосполнимая утрата… Трагическая смерть… Наша общая вина… Вечная память… И прочие ля-ля-тополя… Как же — невосполнимая! Анестезиологов, слава Богу, в Москве хватает, со всей страны сюда съезжаются. Что же касается личностных качеств, то Кактусом просто так не назовут, это прозвище заслужить надо. Пока жив был — доставал всех своей принципиальностью, а как помер — так стал лучшим из людей…

Отмалчиваться было бы несообразно — как-никак работали бок о бок, не один десяток операций вместе провели.

— Коллеги! — сказал Геннадий Всеволодович, глядя при этом на начмеда Юнакову, свою давнюю приятельницу и очень умную женщину. — Всегда грустно, когда уходят люди, которых мы знали. Что, как да почему, не имеет значения. Важно, что человека уже нет с нами. Светлая ему память!

С непривычки Геннадий Всеволодович перекрестился на католический манер — слева направо, но этой оплошности, кажется, никто и не заметил, настолько всех впечатлила его краткая речь. Скорее, даже, не его речь, а сам факт его выступления. Ну, а что прикажете делать? Как говорила бабушка Татьяна Васильевна: «начались танцы — пускайся в пляс».

В общем, все сложилось если не самым наилучшим, то более-менее сносным образом. По прикидкам Геннадия Всеволодовича месяца за три об этой истории все должны были забыть, а забытого, считай и не вовсе было. Было — да быльем поросло.

Глава шестнадцатая. Unicuique secundum opera eius

— Как говорится «не было счастья, да несчастье помогло», — Анатолий Олегович подмигнул Данилову, давая понять, что слово «несчастье» употреблено им в переносном смысле. — Выполняя ваше задание, я сунулся в поисках информации к бывшим коллегам из ОЭБа, откуда я майором ушел… И что же я узнал?

Анатолий Олегович умолк и вопросительно посмотрел на Данилова.

— Если бы вы не сказали про ОЭБ, то я бы решил, что вы — бывший адвокат, — сказал Данилов. — Голос у вас хорошо поставлен, набор интонаций богатый, паузы в нужных местах делаете…

— Вообще-то я собирался стать актером, — детектив мечтательно закатил глаза. — Руководитель школьного драмкружка называл меня «вторым Смоктуновским» и прочил блестящее будущее на сцене. Но в Щуке мне доходчиво объяснили, что артист из меня, как из слона балерина. Знали бы вы, как я переживал!.. Ну как же так! Обломали крылья «второму Смоктуновскому» мерзавцы этакие, зарубили блестящую сценическую карьеру на корню… Хорошо, что вскоре в армию призвали, там моя хандра быстро прошла. Но до сих пор иногда во сне вижу себя на сцене. Чаще всего — в роли Гамлета.

— Сочувствую, — сказал Данилов. — Я таких драм не переживал, захотел стать врачом и стал им, но могу представить, насколько это тяжело.

— Да будет вам! — Анатолий Олегович улыбнулся, но улыбка вышла какой-то кривой и невеселой. — Обычный переход от детства к взрослой жизни. В драмкружке нас всех захваливали, потому что похвалы побуждают детей к развитию, а в Щуке мои способности оценили всерьез. Лучше в самом начале обломаться, чем в середине жизни. Но давайте вернемся к нашим баранам… Оказывается, мои бывшие коллеги как раз сейчас трясут фирму «Медтехносервис-привилеж», которая производила ремонт интересующего нас аппарата искусственного кровообращения. Причем трясут очень сильно, ибо фирма давно уже была в разработке. Классическая схема — владелец проживает в Израиле, откуда, как известно, выдачи нет, а здесь всеми делами заправляют два молодых энергичных менеджера новой формации — гендиректор и главбух. Проще говоря, два придурка, которые таскают каштаны из огня для того, кто их нанял. Там и прачечная, и…ячечная, и контрабанда, и вообще полное собрание экономических статей Уголовного кодекса.

— Прачечная? — удивленно переспросил Данилов. — Никогда не думал, что это очень прибыльный бизнес.

— Деньги они отмывают, — пояснил детектив. — Потому и прачечная. Но вообще-то ребята хватаются за любую возможность… Если представляется случай срубить бабла влегкую, то разве можно его упустить? Здесь, — детектив постучал указательным пальцем по папке, лежавшей на краю его стола, — кое-какие документы, которые мне позволили сфотографировать на телефон под честное слово, что они дальше меня не уйдут. Но я считаю, что вам можно с ними ознакомиться.

— Вы лучше мне словами растолкуйте, — попросил Данилов. — Насколько я догадываюсь, с ремонтом аппарата не все гладко?

— «Не все гладко» — это слишком мягко сказано, — усмехнулся детектив. — Вы о бухгалтерии хотя бы общее понятие имеете?

— Обижаете, Анатолий, — усмехнулся в ответ Данилов. — В Севастополе довелось руководить станцией скорой помощи, а затем — департаментом здравоохранения. Так что понятие у меня углубленное. Может, баланс и не составлю, но прочесть его с полным пониманием смогу.

— Так это вы — тот самый Данилов? — Анатолий Олегович удивленно округлил глаза. — Я, признаться, сразу же на вас погуглил, это у меня давно в привычку вошло, но подумал, что полный тезка. Данилов — фамилия не из редких…

— И Владимиров Александровичей среди них как собак нерезаных, — закончил фразу Данилов. — Но в Севастополе был я, собственной персоной. Так что там с бухгалтерией?

— Там фокусы, достойные Дэвида Копперфильда, — Анатолий Олегович пододвинул к себе папку и раскрыл ее. — Аппарат искусственного кровообращения «DERAMA San 900» принят в ремонт с соответствующим оформлением. Согласно акту ремонта, — верхний лист бумаги был переложен влево, — произведена замена неисправного роликового насоса марки «OM LP 1000». Также аппарат был оснащен новым детектором пузырьков воздуха «Sonotech UTK-20». И все бы ладно-складно, только вот закавыка какая… — детектив заговорщицки посмотрел на Данилова. — На балансе фирмы не было ни такого насоса, ни такого датчика.

— Замечательно! — вставил Данилов.

— Ладно бы датчик, — продолжал детектив, — его в Москве купить несложно, а если возьмут за жабры, то можно сослаться на нерадивых сотрудников, которые купили нужный товар, но забыли его оформить. Дураки склонны надеяться на то, что подобные отмазки сработают, но я должен сказать, что надежды эти полностью беспочвенны. Слова «забыл» и «не успел» в протоколах писать не принято, вместо них пишут «не сделал» и сразу же интересуются — почему. Но то датчик, мелочь. А вот насос нужно заказывать в Штатах, причем — со стопроцентной предоплатой, я узнавал. Тут вариант «забыли оформить» в принципе невозможен, тем более что деньги не везутся продавцу в чемодане, а перечисляются под контролем банка, это же валютная операция. Если насос не проходит по документам, значит он не приобретался. В закромах «Медтехносервиса» такого насоса не было…

— То есть, на самом деле никакого ремонта не производилось? — зачем-то спросил Данилов, хотя и так все было ясно.

— Выходит, что не производилось, — развел руками детектив. — А раз не было ремонта, значит не было и поломок. Могу предположить, что аппарат вообще не покидал пределов больницы. Погоняли туда-сюда документы, поделили деньги и на этом дело закончилось.

— Получается, что если бы следователь заинтересовалась судьбой аппарата, то Сапрошина могли оправдать, — подумал вслух Данилов. — Если датчик и «насос» были исправными, то вопрос о вине анестезиолога снимается… Ёшкин кот! Как же все неудачно сложилось!

«А вот не надо торопиться, — сварливо сказал внутренний голос. — Особенно — с этим делом…»

— Я никого не собираюсь оправдывать, — мягко сказал детектив, — а просто хочу обратить ваше внимание на то, что следствие проверяет не все факты подряд, а лишь те, которые кажутся заслуживающими проверки. На то, чтобы проверять все-все-все, нет ни времени, ни сил, да и смысла в этом тоже нет. Не судите следователя строго, она играет так, как умеет. Так, как ее научили. Документы оформлены правильно, факт ремонта подтвержден показаниями свидетелей — зачем глубже копать? Чай у нее не одно дело в производстве и не два.

— Но ведь Сапрошин утверждал, что «насос» был исправным! — возразил Данилов. — Это ж основной вопрос, вокруг которого все крутилось! Тут уж надо было, что называется, землю носом рыть, а не прикрываться бумажками! Или я не прав?!

Анатолий Олегович молча пожал плечами.

— Разве это не халатность?! — Данилов заводился все сильнее и говорил все громче и громче. — Халатность! И тоже со смертельным исходом! Если бы Сапрошина не осудили, то он бы не повесился… Получается, что халатность следователя довела человека до самоубийства! Невиновного, прошу заметить, человека!

Здесь до Данилова наконец-то дошло, что он изливает свой праведный гнев совершенно не по адресу.

— Прошу прощения, — сказал он, понизив голос до нормальных пределов. — Увлекся я что-то. Вы тут совершенно не при чем. Вот если бы следователю в лицо все это высказать…

— Не стоит! — строго сказал детектив. — То, что я вам сообщил — это секретная оперативная информация, которую нельзя разглашать. Мой приятель пошел на нарушение ради меня, а я — ради вас, так что давайте на этом остановимся. Если вы приметесь высказывать претензии следователю, она первым делом спросит, откуда у вас такие сведения. Если вы не ответите на этот вопрос, то будете иметь весьма бледный вид. А если ответите — всем нам достанется на орехи. Да и зачем вообще что-то высказывать? Это же ничего не изменит. Следователь будет продолжать работать так, как она привыкла и делать то, что считает нужным…

— Интересная получается петрушка! — в голосе Данилова проступил ядовитый сарказм. — Вы раздобыли весьма важные сведения, сообщили их мне, но я не могу воспользоваться этим знанием. Какой тогда смысл в этом нашем разговоре? Я и так знал, что Сапрошин не виноват!

— Пока не можете воспользоваться, — уточнил Анатолий Олегович. — Но после суда над руководством «Медтехносервиса» — сможете. Добиться посмертного оправдания Сапрошина вряд ли получится, хотя преценденты бывали…

— Оправдать невиновного — это хорошо, — сказал Данилов. — Но Сапрошин уже умер и не сможет порадоваться тому, что его оправдали. Сначала бы хотелось заняться живыми, то есть наказать Раевского. Если аппарат был исправным, значит — Сапрошин невиновен, следовательно — виноваты хирурги. Ветром же воздух в сосуды не надует. Должно быть проведено новое следствие и должен состояться новый суд… — тут Данилов осекся. — Впрочем, я не уверен, что стоит начинать заново…

— Я с вами полностью согласен! — вставил Анатолий Олегович. — Если даже на Раевского и заведут дело, то до суда оно не дойдет. Будет прекращено за отсутствием состава преступления. С юридической точки зрения использование полностью исправного аппарата искусственного кровообращения еще не является доказательством вины хирургов. А вдруг анестезиологи не удалили весь воздух из шприца, прежде чем вводить препарат пациенту?

— Я не это имел в виду, — ответил Данилов. — Поставьте себя на место родителей Виталия. Стоит ли доставлять им лишнюю боль? Им же придется снова проходить через все это, ведь дело может быть возбуждено только по их заявлению… Или я не прав?

— В данном случае — только по их заявлению, — подтвердил детектив. — Несмотря на то, что обвинение в халатности относится к делам публичного обвинения, преследование по которым может осуществляться без заявления потерпевшего.

— Справедливость справедливостью, но… — Данилов не мог подобрать нужных слов — одни казались пафосными, а другие неуместными.

— Но о гуманизме тоже забывать не следует! — подхватил детектив. — Я вас понимаю. Никакая справедливость не вернет родителям умершего сына, а причинять им дополнительную боль, конечно же, не стоит. Но не все так безнадежно, как вам кажется, Владимир. Раевскому достанется с другой стороны. Стоимость липового ремонта аппарата превышает один миллион рублей. Это уже хищение в особо крупном размере. Причем — хищение бюджетных средств, за которое нынче карают с особой суровостью…

— А Раевский-то тут каким боком? — удивился Данилов. — Он же не имеет никакого официального отношения к аппарату и ремонту.

— Следите, пожалуйста, за ходом моей мысли, — попросил детектив. — Итак, мы имеем хищение бюджетных средств в особо крупном размере, да вдобавок еще и совершенное организованной группой, в которую помимо руководства «Медтехносервиса» входили сотрудники больничной администрации. Скажу прямо — худшего расклада не бывает. При неблагоприятном развитии событий можно получить десять лет. Как по-вашему, что первым делом сделают сотрудники больницы, подписавшие липовый акт о неисправности оборудования? Они начнут объяснять, что у них и в мыслях не было обкрадывать родное государство. Боже упаси! Они просто откликнулись на просьбу профессора Раевского… Или же были вынуждены откликнуться, поскольку он им чем-то угрожал. Раевский уже доказал, что он умеет выходить сухим из воды, так что они будут надеяться, что он заодно вытащит и их. Я допускаю, что хороший адвокат сможет отмазать Раевского от отбывания срока, но от соучастия он его вряд ли отмажет. Плюс — сильный удар по репутации. И если кто-то сведет концы с концами и вспомнит о роли неисправного аппарата в деле Сапрошина…

— То всем станет ясно, что Раевский — мразь и подонок! — закончил Данилов. — А у меня, как раз, есть на примете человек, который с удовольствием займется сведением концов!

— Небось журналист какой-нибудь? — предположил Анатолий Олегович.

— Не «какой-нибудь», а настоящий змей, — усмехнулся Данилов. — Мне его супруга порекомендовала после того, как выставила из кабинета со скандалом. История как раз в его стиле… Арсен Жамараков, специалист по медицинским темам. Не приходилось читать?

Детектив отрицательно покачал головой — нет, не приходилось.

На выходе из Петровского пассажа в голову Данилова пришла соблазнительная мысль.

«Не вздумай! — предостерег внутренний голос. — Это чистейшей воды мальчишество, к тому же тебя предупреждали!».

«Елена до сих пор считает, что я не вышел из подросткового возраста, — ответил Данилов. — И, наверное, она права. А предупреждение я принял к сведению и никого не подведу!»

«Вон девушка красивая идет совсем одна, — проворчал голос. — Лучше ей свидание назначь…».

Не обращая внимания на его ворчание, Данилов позвонил Менчику и после церемонных извинений за беспокойство в выходной день получил мобильный номер профессора Раевского. К чести Евгения Аристарховича, нужно отметить, что номер он сообщил без лишних вопросов. Надо, значит надо — получите!

Дозвониться до Раевского удалось с первой же попытки.

— Здравствуйте, Геннадий Всеволодович! — бодро сказал Данилов. — Это доцент Данилов, Владимир Александрович. Вы должны меня помнить, ведь не далее, чем…

— Я понял кто вы, — сухо оборвал Раевский. — Чем обязан?

— Очень хотелось бы с вами встретиться, Геннадий Всеволодович! — Данилов постарался придать голосу как можно больше задушевности. — Могу явиться к вам в понедельник в больницу, но мне почему-то кажется, что вы предпочтете встретиться на нейтральной территории…

— Если вы собираетесь шантажировать меня так же, как Снежану Артемовну…

— Вы можете прийти не один, — также задушевно продолжал Данилов, — и можете записывать наш разговор на камеру или диктофон. Выбор места встречи за вами, только хотелось бы не откладывать ее до позднего времени.

— Ровно через час на Чистых прудах у памятника Грибоедову! — сказал Раевский и отключился.

Место для встречи было выбрано умно — кругом уйма народу, можно не опасаться какого-либо зла от коварного доцента Данилова. Опять же — есть, где присесть, ведь на ходу разговаривать не очень удобно.

Профессор явился на встречу в одиночку и за пять минут до назначенного времени. Данилов уже с четверть часа любовался памятником. Умели же люди раньше делать красиво! Не то что нынешние какашки на Болотной площади…

— Это я вам звонил, Геннадий Всеволодович, — сказал Данилов, подходя к озирающемуся по сторонам Раевскому.

Ничего не ответив, Раевский направился к ближайшей свободной скамейке, уселся на нее и выжидательно посмотрел на Данилова. Данилов сел рядом, но не очень близко.

— Что вам от меня нужно? — нервно поинтересовался Раевский. — Предупреждаю сразу, что шантажировать меня бесполезно! Я, знаете ли, не из тех…

— Боже упаси! — притворно ужаснулся Данилов. — Как можно? Я просто хотел посмотреть вам в глаза…

— Давайте обойдемся без этой ненужной лирики! — потребовал Раевский и демонстративно отвернувшись, стал смотреть на памятник.

— Это не лирика, Геннадий Всеволодович, а суровая правда жизни, — сказал Данилов, уже без наигранного радушия. — Я знаю, что Сапрошин не виноват…

— Вы можете думать все, что вам вздумается! — тихо отчеканил Раевский, продолжая созерцать памятник. — Мне от ваших дум ни холодно и ни жарко!

— Я знаю, что Сапрошин не виноват, — повторил Данилов. — Шполяк врет, а аппарат на самом деле был полностью исправным. Знаете, какую ошибку вы допустили?

Раевский ничего не ответил.

— Вы слишком тщательно прятали концы в воду, Геннадий Всеволодович. И изрядно при этом наследили.

— Что вы имеете в виду? — Раевский обернулся к Данилову и начал сверлить его неприязненным взглядом.

— Я имею в виду затею с ремонтом исправного аппарата, — объяснил Данилов. — Подозреваю, что его ремонт был сделан только на бумаге. Но при этом оплачен живыми бюджетными деньгами… Ай, как нехорошо обкрадывать государство…

Данилов сокрушенно покачал головой и встал.

— Это все, что я хотел вам сказать, Геннадий Всеволодович, — объявил он. — Ответка прилетит, ждите!

«Твою последнюю фразу можно истолковать как угрозу! — тут же забеспокоился внутренний голос. — Мало ли что можно считать ответкой!».

«Я имел в виду „unicuique secundum opera eius“»,[57] — пояснил Данилов, шагая к входу в метро.

«Скажи что-нибудь еще на латыни! — заерничал голос. — Ты же когда-то сборник афоризмов наизусть выучил!».

— Feci quod potui faciant meliora potentes![58] — вслух сказал Данилов.

— Factum est factum![59] — ответила шедшая навстречу девушка.

Москва — город высокой культуры, жители которого владеют не только живыми, но и мертвыми языками.

Глава семнадцатая. Доктор Хайд нашего времени

Из статьи Арсена Жамаракова «Доктор Хайд нашего времени», опубликованной в «Московском пустословце» 11 мая 2022 года:

«…Те, кто застал, хорошо помнят медицину лихих девяностых годов, а вспоминая — всякий раз вздрагивают. Первый в своей жизни гонорар я получил за статью о ныне не существующей 63-ей больнице, в приемное отделение которой однажды самотеком обратился вице-мэр Саранцев, бывший правой рукой Человека в кепке. Утром, когда Саранцев подошел к ожидавшему его служебному автомобилю и открыл дверцу, раздался взрыв. Водитель в это время курил снаружи и потому остался жив (курение, как видите, иногда не убивает, а спасает). Саранцев тоже остался жив, но был контужен и получил кое-какие травмы. Водитель довел его до приемного отделения 63-ей больницы, которая находилась буквально напротив дома вице-мэра.

Представьте такую ситуацию. Вы — врач или медсестра приемного отделения. К вам приходят двое мужчин, пострадавших при взрыве. Одежда в лохмотья, волосы опалены, на коже — ожоги и мелкие раны, нанесенные осколками стекол. Сотрясение головного мозга? Вполне вероятно! Травмы внутренних органов? Очень может быть! Ну а наличие шока не вызывает никаких сомнений… Короче говоря, люди сильно нуждаются в срочной медицинской помощи. И непростые, надо сказать, люди, а правая рука хозяина Москвы и его водитель, он же — телохранитель.

Что с ними сделали и какую помощь им оказали?

(Запишите свой вариант на бумажке и сравните с тем, что прочтете дальше).

Практически никакую. Их уложили на кушетки в приемном отделении и вызвали „скорую помощь“ для перевозки пострадавших в институт имени Склифосовского, потому что в шестьдесят третьей больнице не было ни хирургии, ни травматологии. Весь персонал приемного отделения во главе с заведующим вышел на улицу для того, чтобы посмотреть на искореженные останки автомобиля и обсудить происшествие.

„А помощь оказать?“, спросите вы.

Такой же вопрос задал заведующему отделением пострадавший водитель, который находился в более лучшем состоянии, нежели вице-мэр.

„Сейчас „скорая“ приедет и все сделает“, „успокоил“ тот.

Приехавшая „скорая помощь“ ничего делать не стала. Бригада просто загрузила пострадавших в машину и отвезла в Склиф.

Почему ничего не было сделано? Да потому что до Склифа ехать всего-ничего, три минуты с мигалкой! Какой смысл напрягаться? В Склифе все сделают…

Ну а в Склифе, как всегда, была запарка и длинная очередь в приемном отделении. Разумеется, во время ожидания помощь пострадавшим не оказали — сначала пусть врач осмотрит… Сегодня разговор пойдет о другом, поэтому я не буду подробно перечислять все мытарства людей, которым, по правилам, помощь должна была быть оказана незамедлительно и в полном объеме. Скажу только, что помощь начали оказывать спустя 2 часа 40 минут после обращения в приемное отделение 63-ей больницы. Что тут можно сказать? Я мог бы сказать, что я думаю об этом, но не стал, потому что корректор вычеркнул бы эту полностью нецензурную фразу.

К счастью, времена изменились и с медициной у нас стало получше, во всяком случае — в Москве. Я имел возможность убедиться в этом на собственном опыте, обратившись в приемное отделение 20-ой больницы с травмой голеностопного сустава (упал неподалеку с велосипеда). Мне тут же оказали необходимую помощь в полном объеме, вплоть до обезболивающего укола, и без каких-либо намеков на то, что нужно „отблагодарить“ или „простимулировать“. Впечатления остались самые наилучшие…

Преамбула получилась длинной, но что поделать? Мои постоянные читатели знают, что Жамараков не может писать без разгона, а когда разгонится, то не может остановиться, поэтому статьи у меня длинные, а гонорары высокие (это была шутка). Перехожу к тому, о чем, собственно, и собирался писать. \\ \

В конце марта прошлого года в больнице имени Филомафитского, более известной как 108-ая скоропомощная больница, умер восемнадцатилетний Виталий Хоржик, единственный ребенок своих родителей, с разрешения которых я раскрываю диагноз их сына. Виталий страдал врожденным пороком аортального клапана. Порок был не сильно выраженным, но все же он ограничивал активность молодого человека, которому, по словам родителей, хотелось „жить на всю катушку“. В частности, Виталий бредил горами и мечтал о покорении Эльбруса. Для этого прежде всего нужно было заменить плохо работающий клапан искусственным, что и было сделано хирургической бригадой под руководством известного кардиохирурга профессора Геннадия Раевского.

Протезирование клапана — операция несложная, но на некоторое время, пока хирурги занимаются сердцем, пациент подключается к аппарату искусственного кровообращения, за работой которого следит анестезиолог.

После операции Виталий не пришел в сознание и не мог дышать самостоятельно, несмотря на все усилия врачей. Спустя несколько дней он скончался. На вскрытии было установлено, что причиной смерти стал воздух, закупоривший важные мозговые артерии. Закупорка привела к нарушению мозгового кровообращения. По сути дела, Виталий умер от инсульта.

В норме в наших кровеносных сосудах воздуха нет и быть не может. Вне всяких сомнений, воздух попал в сосуды Виталия по вине медиков. Но по чьей именно? Хирургов или анестезиолога?

По заявлению родителей Виталия было открыто уголовное дело. Следствие проводила следователь по особо важным делам отдела по расследованию ятрогенных преступлений Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации Анна Анатольевна Бибер, известная нашим постоянным читателям по делу гинеколога Звенигородской, о котором много писалось в январе прошлого года.

Следствие установило, что воздух попал в сосуды пациента по вине анестезиолога Юрия Сапрошина, использовавшего аппарат искусственного кровообращения с неисправным датчиком воздушных пузырьков, а также с дефектом трубки насоса, который качал кровь. Произошло фатальное стечение двух обстоятельств — через трещину в трубку засасывался воздух, а датчик, который должен был оповестить о его присутствие в крови, не работал!

Медсестра Ш., принимавшая участие в проведении операции, сообщила, будто слышала, как медсестра-анестезист Пружникова обратила внимание доктора Сапрошина на неисправность датчика, но услышала в ответ: „Обойдусь, не в первый раз…“. Ш. ничего не сказала хирургам, потому что не хотела портить отношения с Сапрошиным, которого она боялась. Надо сказать, что у Сапрошина и впрямь была репутация конфликтного человека. Но стоило ли бояться его настолько, чтобы рисковать жизнью пациента?

Медсестра Пружникова не могла подтвердить или опровергнуть слова медсестры Ш. Она умерла в апреле прошлого года от коронавирусной пневмонии, не успев дать показаний. Доктор Сапрошин категорически отрицал свою вину и утверждал, что аппарат был полностью исправным, а воздух в сосуды попал по вине хирургов. Такая вероятность реально существовала, потому что во время установки искусственного клапана сердечные камеры освобождаются от крови и наполняются воздухом. Однако, после того как клапан установлен, воздух из камер удаляется. А профессор Раевский разработал свою оригинальную методику предотвращения попадания воздуха в кровеносные сосуды. Во время работы хирургов непосредственно с сердцем в операционную рану постоянно подается углекислый газ, который тяжелее воздуха и потому вытесняет воздух из сердца. Углекислый газ не может закупоривать сосуды, потому что, в отличие от воздуха, он растворяется в крови.

Все трое хирургов — профессор Раевский, доцент Илья Синявин и врач Аркадий Шихранов — в один голос утверждали, что операция была сделана в полном соответствии с правилами. Проще говоря — никаких осложнений по вине хирургов возникнуть не могло.

Неисправность аппарата искусственного кровообращения и их устранение подтверждались актами, составленными в больнице имени Филомафитского и в ЗАО „Медтехносервис-привилеж“, выполнявшем ремонт аппарата. Согласно документам, была произведена замена роликового насоса и установлен новый воздушный датчик. Ремонт обошелся больнице в 1 457 380 рублей (запомните сумму, мы к ней еще вернемся).

Дело Сапрошина, обвиняемого по статье 293 УК РФ „Халатность“, рассматривалось судьей Тимирязевского районного суда Ларисой Подолячко. После того, как вина Сапрошина была подтверждена экспертами (экспертиз было две, причем вторая — комиссионная), он был приговорен к пяти годам лишения свободы. Приговор вынесли 8 сентября прошлого года, а между 2 и 4 часами ночи 9 сентября взятый под стражу Сапрошин, прежде находившийся под домашним арестом) повесился в камере следственного изолятора. Ни охрана, ни три сокамерника, не заметили, как он разорвал на узкие полоски свою рубашку, сплел из них веревку и повесился на оконной решетке… Удивительно? Очень! Но это совсем другая тема. \\ \\ \\ \\ \\ \\

Казалось бы, что смерть осужденного за халатность врача поставила точку в этом печальном деле. Самоубийство Сапрошина можно было толковать двояко — то ли чувство вины толкнуло его на этот роковой шаг, то ли отчаяние невиновно осужденного человека.

Подавляющее большинство тех, кто следил за развитием событий, было настроено против Сапрошина. Комментарии сторонних зрителей были пропитаны негодованием и многие из них считали пятилетний срок (максимальное наказание, предусмотренное статьей 293) недостаточным.

А вот в больнице им. Филомафитского считали иначе. Большинство коллег доктора Сапрошина верило в его невиновность, а показаниям медсестры Ш. о якобы услышанном ею разговоре никто не верил (прямо я написать не могу, но догадайтесь сами, кому это могло быть выгодно). Однако же вера в невиновность Сапрошина разбивалась об документы — акт о неисправности аппарата, акт приема-передачи его в ремонт, акт ремонта и т. д. Но…

Но проверка деятельности ЗАО „Медтехносервис-привилеж“, проведенная сотрудниками Управления экономической безопасности и противодействия коррупции ГУ МВД России по г. Москве, выявила множество нарушений, в числе которых был и фиктивный ремонт аппарата искусственного кровообращения „DERAMA San 900“, состоящего на балансе больницы им. Филомафитского. Внимание проверяющих привлекло крайне интересное обстоятельство — ни роликовый насос марки „OM LP 1000“, ни датчик „Sonotech UTK-20“, установка которых подтверждалась актом ремонта аппарата, не проходили по бухгалтерской отчетности фирмы. Такой вот парадокс! Обычно бывает иначе — по документам оно есть, а на самом деле его нет, украл кто-то.

Генеральный директор „Медтехносервиса“ Денис Ашметков попытался объяснить этот „парадокс“ следующим образом: дескать у фирмы в то время не было свободных средств на закупку насоса и датчика, поэтому он приобрел все необходимое для ремонта за собственные деньги. Чего только не сделаешь ради сохранения репутации родной фирмы!

Какая похвальная сознательность! Сразу становится ясно, почему владелец „Медтехносервиса“ Арон Гольдман, постоянно проживающий в Израиле, доверил двадцатисемилетнему Ашметкову пост генерального директора!

Правда, на вопрос „где документы, подтверждающие факт приобретения?“ Ашметков внятного ответа дать не смог. Документы где-то затерялись… С какого именно счета переводилась предоплата за насос в США и как она была оформлена? Ах, не помню, что-то с памятью моей стало (удивительная забывчивость для столь молодого возраста, не так ли?). Главный бухгалтер Ксения Туркина подтвердила слова гендиректора — было, мол, такое дело, я после собиралась все оформить задним числом, да руки не дошли.

Разумеется, проверяющие не поверили в эту наивную сказку. К тому же экспертиза показала, что на аппарате стоит тот же насос, который в свое время установили на заводе и что насос этот полностью исправен. И датчик воздуха тоже оказался не новым, но при том полностью исправным.

Короче говоря, ремонт аппарата произвели только на бумаге. Но при этом за него было заплачено около полутора миллионов бюджетных денег! Налицо хищение бюджетных средств в особо крупном размере (!), совершенное организованной группой по предварительному сговору.

Заместитель главного врача больницы по технике Григорий Цыплящук сначала тоже ссылался на плохую память и происки подчиненных, которые якобы сообщили ему ложные сведения о неисправности аппарата, а он, не проверив лично, подписал акт о неисправности аппарата. Но позже Цыплящук одумался и рассказал, что фиктивный ремонт действительно имел место, только вот был он организован не с целью хищения средств, а по просьбе профессора Раевского… Точнее, даже, не по просьбе, а по принуждению. Ссылаясь на хорошие отношения с главным врачом, Раевский угрожал Цыплящуку увольнением, если тот откажется признать аппарат неисправным с составлением всех необходимых документов. Цыплящуку пришлось уступить, ну а дальше все было по пословице: „коготок увяз — всей птичке пропасть“. Раз признали неисправным, значит надо отправлять в ремонт… Раз отправили, то нужно ремонт оплатить… Все же должно быть сделано правильно, не так ли? Лично меня умилила формулировка, используемая Цыплящуком, который сказал на суде, что расценил сто пятьдесят тысяч рублей, полученные от Ашметкова, как „проявление уважения“. Ничего себе уважение! Но, если вдуматься, то Цыплящука уважили слабо. По негласным стандартам он должен был получить не десять процентов стоимости фиктивного ремонта, а, как минимум, тридцать. \\ \\ \\

Даже в свете недавнего скандала в Минздраве, в очередной раз доказавшего, что врачи — тоже люди и ничто человеческое (в том числе и пороки) им не чуждо, трудно поверить в то, что уважаемый профессор-кардиохирург организовал ремонт аппарата для того, чтобы дать „Медтехносервису“ возможность для хищения бюджетных средств. Цель у Раевского была иная…

Давайте обратим внимание на даты.

Шестого апреля 2021 года в реанимационном отделении умирает Виталий Хоржик.

Седьмого апреля его тело вскрывают и выясняется, что причиной смерти стала закупорка мозговых сосудов воздушными пробками.

Девятого апреля составляется акт о неисправности аппарата искусственного кровообращения, к которому Виталия подключали во время операции. Операции с использованием такой аппаратуры проводятся в больнице имени Филомафитского не каждый день и Виталий был последним из пациентов, подключенных к данному аппарату.

А теперь (если, конечно, вы умеете) призовите, пожалуйста, дух великого сыщика Шерлока Холмса и спросите его мнение по поводу этой ситуации… Если вы не можете общаться с духами, то попробуйте самостоятельно „расшифровать“ то, о чем говорят даты.

— Это же элементарно, друзья мои! — сказал бы великий сыщик. — Узнав причину смерти пациента, хирург принял меры для того, чтобы выставить виновным анестезиолога, якобы использовавшего во время операции неисправный аппарат! \\ \

Сам Раевский во время следствия и суда крепко-накрепко стоял на том, что он не собирался подставлять анестезиолога и не знал за собой никакой вины, а просто хотел подстраховаться, отвести от себя подозрения, которые могли бы возникнуть при разборе этого трагического случая.

Лично мне подобная позиция представляется не очень-то убедительной, особенно с учетом показаний медсестры Ш., которые гармонично сочетались с мнимой неисправностью аппарата и были направлены конкретно против анестезиолога Сапрошина. Но мое мнение — это только мое мнение… Хороший адвокат, выглядящее искренним раскаяние, добровольное досудебное возмещение всего нанесенного ущерба (в полном объеме, обратите внимание!), а также поддержка академической общественности способны творить чудеса. Раевский отделался легким испугом, то есть получил два года лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на два года. А вот Ашметкову, Туркиной и Цыплящуку придется отбывать полученные сроки.

Преступники наказаны, справедливость восторжествовала.

Вот думаю — какой знак поставить в конце этого предложения — восклицательный или вопросительный? Геннадий Раевский ответил только за то, что по его инициативе был организован фиктивный ремонт аппарата, приведший к хищению бюджетных средств. Но давайте вспомним о том, что мнимая неисправность аппарата, подкрепленная показаниями медсестры Ш. послужили основаниями для обвинения и осуждения анестезиолога Сапрошина.

Я не собираюсь никого обвинять, поскольку не наделен такими полномочиями, а просто рассуждаю логически: если аппарат был исправен, значит рассказ Ш. о том, что медсестра Пружникова якобы обращала внимание доктора Сапрошина на неисправность аппарата, не соответствовали действительности, иначе говоря — были заведомо ложными. А за это, если кто не в курсе, статьей 307 УК РФ предусматривается наказание до пяти лет лишения свободы.

Юрия Сапрошина выставили виновным, он был осужден и покончил с собой в камере после суда.

Кто-то должен за это ответить?

Или нет?

Почему следователь Бибер, опытный юрист с восемнадцатилетним стажем работы, не проверила, состоялся ли на самом деле ремонт аппарата искусственного кровообращения? Мне могут сказать, что у нее не было полномочий на проведение аудиторской проверки ЗАО „Медтехносервис-привилеж“, но я на это отвечу, что назначить экспертизу аппарата она могла. Или я ошибаюсь?

Почему следствие и суд поверили медсестре Ш., которая объясняла свое молчание тем, что боялась мести со стороны Сапрошина? Речь же шла не о пустяках, а о человеческой жизни. Ш. не могла не понимать, чем может обернуться использование неисправного аппарата. Да и поводов бояться Сапрошина у нее не было. Что он мог ей сделать? Максимум — высказать свое недовольство в резкой форме, не более того. Как-то не вяжутся у меня концы с концами… А у вас?

Вот еще вопрос — почему Сапрошину было назначено максимальное наказание? За то, что он не соглашался признать свою вину? Но ведь он не был виноват…

Разумеется, если бы Юрий Сапрошин был бы сейчас жив, то его быстро бы „пересудили“, то есть оправдали с учетом открывшихся обстоятельств. Если бы у него были близкие родственники, то они могли бы потребовать реабилитации. Но у Сапрошина никого из близких не осталось. Его однокомнатную квартиру унаследовал внучатый племянник из Новосибирска, который даже не был знаком с ним лично. Однако же мне, совершенно постороннему и непричастному человеку, хотелось бы восстановления доброго имени врача Юрия Сапрошина. И я очень надеюсь на то, что моя статья этому поспособствует.

Из больницы им. Филомафитского профессор Раевский перешел на основную базу своей кафедры, находящуюся в центре сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева. Сам он объясняет это „рабочей необходимостью“, но есть сведения о том, что в больнице Раевский был подвергнут коллективному бойкоту, в котором участвовали даже некоторые заместители главного врача. Что же касается медсестры Ш., то она уволилась из больницы еще в ноябре прошлого года и, как удалось выяснить, сейчас работает администратором в одной из московских косметологических клиник. Общаться с журналистами она категорически отказывается… \\ \

На сайте нашей газеты сегодня стартовало голосование за реабилитацию Юрия Сапрошина. Перед голосованием можно ознакомиться с биографией врача, а также с некоторыми документами, которые мы смогли выложить для ознакомления…»

Эпилог

— Разведка донесла, что профессор Раевский больше не оперирует, — сказал Данилов Елене. — Официальная версия гласит, что нехорошие люди, в том числе и я, грешный, довели корифея отечественной кардиохирургии до того, что у него на нервной почве стали дрожать руки.

— Какие негодяи! — Елена притворно нахмурила брови и осуждающе покачала головой. — Тебе стыдно, Данилов? Ты раскаиваешься?

— Так раскаиваюсь, что кушать не могу! — ответил Данилов и положил себе добавки из стоявшей перед ним кастрюльки. — Ну разве что тушеная печенка в горло лезет, да и то, если ее вином запивать.

— А какова реальная причина его ухода из «большого спорта»? — поинтересовалась Елена.

— Никто из анестезиологов Бакулевки не хочет с ним работать, — усмехнулся Данилов. — Одни прямо отказываются, а другие находят у пациентов противопоказания к операции. Ты же понимаешь, что если анестезиолог не хочет брать пациента на стол, он всегда найдет для этого веский повод…

— В крайнем случае можно шепнуть на ушко что-то такое, от чего сразу подскочит давление, — добавила Елена. — Надо же — какие молодцы! Я приветствую такие проявления корпоративной солидарности.

— Да тут не столько в солидарности дело, сколько в нежелании оказаться на месте Сапрошина, — возразил Данилов. — Как можно работать с хирургом, которому не доверяешь? Но и солидарность тоже присутствует, не без этого. Рассказывают, что Раевский ходил жаловаться к администрации, до самого Кунчулия дошел, но ему хором объяснили, что им проще лишиться одного кардиохирурга с изрядно подмоченной репутацией, чем входить в конфликт со всей анестезиологической службой. Короче говоря, Раевского мягко послали на три веселые буквы. Кстати, осенью ему нужно будет переизбираться и не факт, что он останется на кафедре.

— И тогда ему придется просить милостыню в метро! — вставила Мария Владимировна, с интересом слушавшая разговор родителей и бывшая в курсе всей истории.

— Думаю, что до этого дело не дойдет, — Данилов представил себе Раевского с табличкой «Люди добрые! Помогите не умереть с голоду». — Консультантом в какой-нибудь частный медицинский центр его возьмут охотно.

— Не думаю, что после такого скандала кто-то пойдет к нему за рекомендациями, — Мария Владимировна смешно наморщила нос, что вызвало у родителей синхронные улыбки.

— Скандалы быстро забываются, — сказал Данилов. — Точнее — одни скандалы вытесняются другими скандалами. А специалист он хороший, этого у него не отнять.

— И вот тебе, Маша, очередной пример того, как плохо врать и изворачиваться, — назидательно сказала Елена. — Смотри, что случилось с Раевским после его вранья. Судимость он получил, репутацию свою уничтожил, оперировать прекратил, да еще и выплатил государству полтора миллиона, чтобы оказаться наиболее сознательным из всех фигурантов дела. А моральное состояние? Каким бы мерзавцем ни был человек, ему все равно будет тяжело сознавать, что он погубил своего коллегу, переложив на него свою вину…

— Вот с этим бы я поспорил, но не стану! — сказал Данилов. — Но в целом, Маша, мама права. Если бы Раевский не изворачивался, а признал бы свою вину в смерти пациента, то получил бы те же два года условно. В худшем случае, если бы его признали бы виновным, но могли бы и не признать. Репутация, конечно же пострадала бы, но не была бы полностью уничтожена, как сейчас. И оперировать он бы не перестал, потому что анестезиологи спокойно бы с ним работали. Запиши в свои молескины, что кривые дорожки до добра не доводят.

— Прямые тоже не доводят, — ответила Мария Владимировна, копируя назидательный материнский тон. — Мама не раз говорила, что все твои проблемы происходят от привычки переть напролом, кратчайшим путем.

— Мария, не передергивай! — возмутилась Елена. — Неужели ты не понимаешь разницу между выражениями «идти прямым путем» и «переть напролом»?!

— Траектория одинаковая — значит разницы нет! — стояла на своем Мария Владимировна. — Все остальное — это игра слов, жонглирование идиомами. Если тебе есть, что возразить, то я готова выслушать…

На Восьмое марта в числе прочих подарков Мария Владимировна получила книгу «Как побеждать в спорах. 100 стратегий правильной аргументации», купленную матерью. Теперь Елена ежедневно пожинала плоды своей неосмотрительной неосторожности — дочь оттачивала на ней свое крепнущее мастерство. Тренироваться на Данилове Марии Владимировне было неинтересно — он быстро сдавался, а вот Елена, из педагогических соображений, всякий раз боролась до конца.

От автора, с любовью

Дорогие читатели, почитатели, благодетели и недоброжелатели!

Если кто не знает, то образ жизни я веду, затворнический, в социальных сетях не присутствую, ибо уныло мне там, да и времени не хватает, на звонки отвечаю только знакомым и дверь открываю им же, так что все ваши пожелания, восхищения, неодобрения и прочая, прочая, прочая, вы можете отправлять на адрес: [email protected]

Владелец этого почтового ящика Юлиан Трианонов передаст мне все ваши письма. Он очень ответственный человек, на которого можно полностью положиться. Ответа не обещаю, но внимательно и почтительно прочту все, что вам захочется мне написать.

«A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est», как говорили древние римляне — одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.

Искренне ваш,

Андрей Шляхов, писатель.


Примечания

1

Регионарной анестезией называется разновидность анестезиологического пособия, суть которой заключается в прерывании проведения болевых импульсов от места вмешательства посредством блокады проводящих путей.

2

«Вентилятор» — жаргонное название аппарата искусственной вентиляции легких.

3

Эмболией называется закупорка кровеносных сосудов пузырьками воздуха, тромбами, жировыми частицами и прочими субстанциями, не способными растворяться в крови.

4

Патологическая анатомияи судебная медицина — близкородственные специальности. Академик Алексей Иванович Абрикосов (1875–1955) — основоположник отечественной патологической анатомии.

5

«Насос» — жаргонное название аппарата искусственного кровообращения.

6

Ятрогенный — возникший по вине врача, вызванный действиями врача.

7

Речь идет о судебном процессе над врачом-гематологом, руководителем Гематологической службы ГКБ № 52 Еленой Мисюриной, которая 22 января 2018 года была приговорена Черемушкинским районным судом к двум годам лишения свободы по пункту «в», части 2, статьи 238 УК РФ «Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей, повлекшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью либо смерть человека».

8

«В отсутствие больного» (лат.) то есть — не при больном.

9

Недостаточностью аортального клапана называется патологическое состояние, при котором створки аортального клапана сердца, не закрываются плотно, что позволяет крови течь в обратном направлении — из аорты в левый желудочек. Обратный заброс крови не позволяет сердцу эффективно выполнять свою насосную функцию. В результате у пациента возникает одышка даже при слабых физических нагрузках, развивается быстрая утомляемость, могут возникать приступы головокружения, наблюдаются обмороки.

10

Эндокардит — эндокарда, воспаление внутренней оболочки сердца.

11

АИР — сокращение от «анестезиология и реанимация».

12

ЦРБ — центральная районная больница.

13

Мультимодальное — сочетающее несколько видов (в данном случае — несколько видов обезболивания).

14

О трагикомических обстоятельствах ухода прежнего заведующего кафедрой рассказывается в романе «Расследование доктора Данилова».

15

Персонаж культового фильма Квентина Тарантино «Криминальное чтиво».

16

Если кому интересно, то полностью эта должность называется «Главный внештатный специалист по анестезиологии-реаниматологии Министерства здравоохранения Российской Федерации».

17

МАНПО (полностью — РМАНПО) — Российская медицинская академия непрерывного профессионального образования, занимающаяся послевузовским профессиональным образованием кадров здравоохранения.

18

Начмед — жаргонное название заместителя главного врача по медицинской части.

19

Ф. И. Тютчев. «Нам не дано предугадать…».

20

Лука, 16:10

21

Рицин – белковый яд растительного происхождения, представляющий собой белый порошок без запаха, хорошо растворимый в воде. Чрезвычайно ядовит, в шесть раз сильнее цианистого калия. Содержится в клещевине обыкновенной.

22

Пероральный способ (путь) – способ введения веществ в организм через рот.

23

Вещи говорят сами за себя (лат.)

24

Аппендэктомия – удаление аппендикса (червеобразного отростка слепой кишки).

25

Индекс массы тела показывает степень соответствия массы человека и его роста. Определяется делением веса в килограммах на квадрат роста в метрах.

26

«Эхо» – жаргонное название эхокардиографии, ультразвукового исследования сердца.

27

В данном случае под пароксизмами подразумеваются приступы нарушений сердечного ритма.

28

Цитата из трагедии «Гамлет» Уильяма Шекспира, широко известная в русском переводе Николая Алексеевича Полевого: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

29

Углекислый газ примерно на 50 % тяжелее атмосферного воздуха.

30

«Эпикризом» по-научному называется то, что в быту называется «выпиской», это медицинский инструмент, содержащий основную медицинскую информацию о пациенте. Посмертный эпикриз составляется после смерти пациента.

31

В реанимационных отделениях осмотры пациентов проводятся несколько раз в сутки.

32

Имбецильность – средняя степень слабоумия.

33

«Куст» – жаргонное название регионального объединения скорой помощи.

34

«Девушка по вызову» – жаргонное прозвище диспетчеров оперативного отдела, принимающих обращения от населения по телефону 03.

35

Tempora mutantur, et nos mutamur in illis (лат.) – времена меняются и мы меняемся с ними.

36

Зампохир – сокращенное название заместителя главного врача по хирургии.

37

Третий мед – неофициальное название Московского государственного медико-стоматологического университета (

38

В. С. Высоцкий, «Ах, откуда у меня грубые замашки…».

39

Проведение искусственного кровообращения включает в себя множество факторов, которые не являются физиологичными и могут провоцировать различные патологические процессы, приводящие к развитию системного воспаления, затрагивающего весь организм в целом. К таким факторам относятся длительная ишемия (недостаточность кровоснабжения) жизненно важных органов, контакт клеток крови с чужеродными для организма поверхностями фильтров, трубок и резервуаров, механическое повреждение тканей, обусловленное оперативным вмешательством, применение большого количества анестезиологических препаратов, которые оказывают на организм токсическое действие и пр. Хирурги, производящие операцию, непосредственно не виноваты в развитии системного воспалительного ответа, поскольку его развитие не связано с нарушением правил асептики и антисептики.

40

Впечатление навеяно творчеством Игоря Северянина:

«На северной форелевой реке

Живете вы в березовом коттэдже.

Как Богомать великого Корреджи,

Вы благостны. В сребристом парике

Стряхает пыль с рельефов гобелена

Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена,

Со страусовым веером в руке».

(Стихотворение «В березовом коттэдже»)

41

Алиментарной дистрофией называется болезненное состояние, возникающее в результате длительного неполноценного питания, приводящего к общему истощению организма.

42

О севастопольской «эпопее» рассказывается в книге «Доктор Данилов в Крыму».

43

Гипоталамус – небольшая область в промежуточном мозге, включающая в себя ряд регуляторных центров, в том числе и центр жажды.

44

Гипофиз – железа внутренней секреции (мозговой придаток), расположенная на нижней поверхности головного мозга. Гиппокамп (в переводе с греческого «морской конек») – парная структура, расположенная в височных отделах полушарий головного мозга.

45

Микротом – инструмент для приготовления срезов для оптической микроскопии толщиной от 1 до 50 микрометров.

46

Имеется в виду, что у пациента был компенсированный порок сердца, при котором отсутствуют проявления сердечной недостаточности.

47

Цао Цао (155–220) – китайский военачальник и государственный деятель, главный министр империи Хань и ее фактический правитель. В классическом китайском романе «Троецарствие» Цао Цао выведен как коварный властолюбивый негодяй. Его имя стало у китайцев нарицательным для обозначения злодея.

48

Имеются в виду идиоты в медицинском смысле, то есть люди, страдающие крайней степенью умственной отсталости.

49

Трансмуральным называется инфаркт, при котором повреждается вся толща сердечной мышцы.

50

Рад вас видеть у себя в офисе, сэр (англ.)

51

Эпигастральная область находится непосредственно под нижним концом грудины и соответствует проекции желудка на переднюю брюшную стенку.

52

См. книгу «Расследование доктора Данилова».

53

Да свершится правосудие, хотя бы и погиб мир (лат.).

54

О том, что имел в виду Данилов, рассказывается в книге «Доктор Данилов в дурдоме».

55

Имеются в виду хирургические крючки, которые применяются во время операций для расширения краев раны.

56

«Отсос» – жаргонное название хирургического отсасывателя, предназначенного для отсасывания крови, гноя и прочих жидкостей, а также газов из операционных ран и других полостей тела во время операции.

57

«Да воздастся каждому по делам его» (лат.)

58

«Я сделал все, что мог, пусть те, кто могут, сделают лучше» (лат.)

59

«Что сделано, то сделано» (лат.)


home | my bookshelf | | Ошибка доктора Данилова |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу