Book: Доктор Данилов в ковидной больнице



Доктор Данилов в ковидной больнице

Андрей Шляхов

Доктор Данилов в ковидной больнице

«Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой….

Что делать нам? и чем помочь?»

А.С. Пушкин, «Пир во время чумы»

«Даже мелкая букашка может погубить благородного мужа, если правильно выберет время и способ»

Конфуций, из неопубликованного наследия

Ясное дело — все события вымышлены, все совпадения случайны, а за их количество автор никакой ответственности не несет и нести не может.

Глава первая

Главное, чтобы костюмчик сидел

— Держите шапочку, Владимир Александрович… Вы хоть поспать-то смогли?

— Ну, вроде того, урвал пару часиков.

— В кабинете нельзя отдыхать, покою не будет. Надо домой, то есть — в гостиницу… Вот респиратор… Даже если через несколько часов сюда, все равно нужно выспаться в спокойной обстановке…

«Ага, в спокойной, — усмехнулся Данилов, прилаживая респиратор на лице. — С такой-то слышимостью выспаться можно только с затычками в ушах, а заведующий реанимационным отделением себе такой роскоши позволить не может, потому что ему в любой момент могут позвонить из отделения».

Сосед справа храпел как беременный слон (выражение из арсенала Полянского, лучшего друга и одного из лучшего диетологов Москвы). Слева и ночью, и днем, это уж как график совпадал, кипели поистине африканские страсти. Данилов дожил до седых волос, многое повидал, но наивно считал, что столь яркая физическая любовь, с такими воплями, стонами и рычаниями, бывает только в порнографических фильмах. Оказалось, что жизнь похлеще любого фильма. И ведь не скажешь же: «эй вы там, давайте потише», и в стенку не постучишь, ведь люди шумят по весьма уважительной причине. Вот уж действительно — не было счастья, да несчастье помогло. Раньше двум врачам восемьдесят восьмой клинической больницы, у которых «кочегарился» служебный роман, приходилось встречаться урывками, потому что у обоих семьи, а сейчас всех бойцов ковидного фронта расселили по гостиницам, чтобы они домой заразу не таскали, в результате чего стало возможным все свободное время проводить вместе, не опасаясь каких-либо осложнений. Медовый месяц, можно сказать, у людей. Только вот хрен заснешь под такое. К храпу еще можно как-то приспособиться, потому что он ритмичный и при определенном настрое даже убаюкивает, а к любовной «серенаде» — никак. Да и мысли определенного свойства в голову лезут под эту «серенаду», жену уже три недели не видел.

— Заодно и прогуляться надо, свежим воздухом подышать… Респиратор в порядке? Тогда надевайте перчаточки…

— Вы, Елена Борисовна, в детском саду никогда не работали?

— Работала, довольно долго. Только не в детском саду, а в психоневрологическом интернате. А почему вы спросили?

— Вы все действия проговариваете, так, обычно, делают те, кто с детьми работает.

— Если вам мешает, Владимир Александрович…

— Нисколько не мешает. Я просто проверил свое предположение. У меня мама тоже так делала, она педагогом была.

— Тогда держите костюмчик…

«Главное, чтобы костюмчик сидел», всплыло вдруг из глубин памяти. Фразу Данилов помнил, а вот откуда она — нет. Что это? Переутомление или начинающаяся деменция? «А вот тебе!» — Данилов мысленно показал деменции кукиш и вспомнил Шерлока Холмса, который принципиально запоминал только то, что нужно для дела.

— Я вот никак понять не могу, — рассуждала Елена Борисовна, — если вирус через кожу не проникает, то зачем вас этим обмундированием мучают? Почему нельзя в робе работать, при очках и респираторе?

— Тогда бы с нас кожа бы слезла, — Данилов мало что ненавидел сильнее, чем защитные комбинезоны, но понимал, что без них не обойтись. — Так мы на выходе костюмы антисептиком обрабатываем, а то бы пришлось им мыться. Ходили бы все в экземе…

Всех выходящих из «красной зоны», где коронавирусы властвовали безраздельно, первым делом опрыскивали антисептиком, запах которого вызывал у Данилова стойкие ассоциации с запахом жидкости для омывателя стекла. Антисептику полагалось содержать не менее семидесяти процентов спирта, а спирт сушит кожу, так что лучше все же работать в костюмах, чем без них. И вообще все познается в сравнении. Когда становилось невмоготу, Данилов вспоминал трехкилометровый кросс, который он пробежал во время институтских военных сборов в общевойсковом защитном комплекте. Июль, жара, на тебе кроме формы надет тяжеленный плащ из прорезиненной ткани, на голове противогаз, на ногах чулки поверх сапог, на руках — перчатки, на шее автомат… И бегом, на время, по пересеченной местности. Вот это был настоящий ад, по литру пота после кросса из каждого сапога выливали, а сейчас… Сейчас, по крайней мере, потеть приходится меньше, да и присесть иногда получается.

— А сейчас все в опрелостях ходят, особенно те, кто памперсы носит, — Елена Борисовна вела себя, как портной во время примерки — и подаст, и надеть поможет, и одернет, и завязочки завяжет, а после отступит на шаг и полюбуется тем, как ладно «костюмчик» сидит. — Это же ужас — под комбинезон еще и памперс!

Памперсы в красной зоне или просто — Зоне, носили многие. А что делать, если во время шестичасовой смены костюм снимать нельзя и выходить из зоны тоже нельзя? Страдали, конечно. Многие не могли приучиться делать «это» в памперс в здравом уме и трезвой памяти. «Идиоты! — смеялась безбашенная доктор Мальцева. — Вы лучше подумайте о том, как отвыкать станете. Засрете и зассыте всю больницу!». «Мы не доживем до того, чтобы отвыкать», отвечал на это доцент Стахович, подразумевая, что пандемия — это почти навсегда.

Если есть какие-то запреты или ограничения, то без глупых шуток не обойдется. Доктору Пак в столовой во время обеденного перерыва кто-то подлил в кофе мочегонного. Памперсов Пак не носит, потому что этот девайс совершенно не увязывается с образом роковой красавицы. Пришлось ей выбыть из строя на целую смену, о чем старшая сестра Гайнулина тут же доложила главному, через голову заведующего отделением. Ход мыслей Гайнулиной Данилову был ясен. Заведующий — временный, на ковидный период, а она — постоянный сотрудник, так что ей за порядком и следить. В принципе — логично, но все равно субординацию нарушать нельзя, так Данилов старшей сестре и объяснил. А Пак «отмазал» от выговора, на которые так щедра местная администрация, всячески пытающаяся сэкономить на выплатах, премиях, надбавках и вообще на чем только можно. Объяснил ситуацию, пообещал найти шутника и вообще «усилить контроль». Дура Пак с какого-то перепугу объяснила это заступничество романтическими чувствами, которые якобы испытывает к ней заведующий отделением, и теперь просто проходу не дает. Хорошо еще, что живет она в другой гостинице, а то ведь… Ой!

Сам Данилов памперсов не носил, а старался перед сменами меньше пить. Ну и вообще работа на «скорой» быстро вырабатывает в человеке сверхтерпеливость, которая сохраняется на всю жизнь.

— Черт! — петелька, которую нужно надевать на средний палец для фиксации рукава, держалась, что называется, «на соплях» и оторвалась сразу же после того, как Данилов за нее потянул.

— Ой-ой-ой! — всполошилась Елена Борисовна. — Снимайте этот костюмчик, Владимир Александрович, я вам сейчас другой дам. Прошу прощения, в первый раз вижу такое. Впредь буду проверять.

— Не надо мне другого, — отказался Данилов, — невелика беда и вообще, переодеваться плохая примета. Вы же верхние перчатки скотчем приматываете к рукаву, такая фиксация куда надежнее, чем этот шнурок.

Вообще-то верхние перчатки на самом деле были средними. В «красной зоне» полагалось работать в трех парах перчаток. Третья, верхняя, пара менялась после каждого пациента, а вторая приматывалась к рукавам комбинезона малярным скотчем, чтобы вирусы не пролезли под перчатки. Точно так же крепились к штанинам бахилы. Короче говоря, надевание и снятие рабочей одежды из простой процедуры превратилось в сложный ритуал, в котором нельзя было обойтись без ассистента, который не только помогал облачаться и разоблачаться, но и следил, чтобы все было сделано правильным образом, чтобы не оставалось ни одной лазейки, в которую мог бы проникнуть подлый коронавирус.

Как и положено, ритуал проводился не абы где, а в особых шлюзах — входном и выходном, которые доктор Мальцева, в зависимости от настроения, называла «вратами ада» или «вратами вечности». Поначалу бережливый главный врач попробовал привлечь в ассистенты волонтеров, но очень скоро от этой идеи пришлось отказаться, потому что волонтеры попадались какие-то ненадежные — постоянно опаздывали, или даже прогуливали свои смены, а то вообще исчезали с концами. Главной медсестре Цыпышевой ежедневно приходилось решать сложнейшую задачу под названием «кем заткнуть дыру на шлюзе?». Одно дело — выделить сотрудников дежурить по графику, в организованном порядке, и совсем другое — срочно снимать человека с одного поста и ставить на другой. Дыра на шлюзе затыкается, но возникает новая дыра в том месте, откуда была взята «затычка»… Короче говоря, тот еще ребус, очень нервный.

После того, как главная медсестра устроила в кабинете главного истерику со слезами и разрыванием халата на своей необъятной груди, главный согласился, что на таком ответственном посту лучше использовать штатных сотрудников, причем не абы кого, а самых ответственных, самых надежных. Правда, и женщинам, и мужчинам теперь помогали одеваться и раздеваться женщины, поскольку медбратьев в больнице было раз-два и обчелся, причем работали они на самых ответственных участках — в «приемнике» да в реанимации. Ничего страшного, медики на это вообще просто смотрят, да и голым перед «одевальщицами» и «раздевальщицами» никто не расхаживал, только в хлопчатобумажной форме.

— А теперь бибики, — этим смешным словом Елена Борисовна называла защитные очки.

Данилов взял очки, по привычке дохнул на пластик, проверяя обработан ли он средством против запотевания. Елена Борисовна так же привычно сощурила глаза — ну разве же я не проверю?

Оставалось последнее па Мерлезонского балета и можно топать в Зону. Елена Борисовна достала из кармана маркер, чтобы написать на спине Данилова его имя, фамилию и должность. Иначе же друг друга не опознать, в очках и респираторе все на одно лицо. Доктор Пак в придачу к надписи носила спереди свою фотографию формата «а-четыре», распечатанную на цветном принтере и вставленную в пластиковый файл. В ее шкафчике хранилась стопка таких фотографий, потому что на выходе фотография отправлялась на утилизацию вместе с костюмом. «Я хочу, чтобы пациенты видели во мне человека», говорила Пак. Злые языки утверждали, что она не хочет упускать ни одного шанса на перспективное в смысле брака знакомство. Сегодня — пациент, завтра — муж, пуркуа не па?

Не успел маркер коснуться спины, как дверь распахнулась и в шлюз ворвалась старшая медсестра первого реанимационного отделения Гайнулина. Эта суперэнергичная женщина не входила, а именно что врывалась, говорила громко, двигалась быстро и обожала делать замечания окружающим, вплоть до заместителей главного врача. Исключение делалось только для главного и главной медсестры.

— Вот вы, Владимир Александрович, снова мобильник в кабинете оставили, а мне за вами бегать! — в карих глазах Гайнулиной было столько укоризны, будто она бежала к заведующему из соседнего корпуса, а не из расположенной по соседству комнаты сестры-хозяйки, в которой пересчитывала чистые бельевые комплекты.

— Вам, Альбина Раисовна, пора бы уже привыкнуть к тому, что я не беру телефон в Зону, — сухо сказал Данилов. — Подсказки в интернете я смотреть не собираюсь, посторонние разговоры вести тоже, а по работе можно по внутренней линии спокойно поговорить…

«Да и не каждому аппарату соседство с мобильником на пользу», добавил он про себя.

Мобильники в Зону вносились в водонепроницаемых чехлах, потому что на выходе их полагалось обрабатывать антисептиком, по сути дела — поливать им. Чехлы существенно затрудняли пользование телефонами, тыкать в экран приходилось с большей силой. Доктор Мальцева однажды ткнула так, что экран треснул. С диким воплем мобильный был брошен на пол и растоптан вдребезги. Нервная женщина, или, если точнее — буйная психопатка. В обычной ситуации Данилов такую к пациентам на километр бы не подпустил, но сейчас, когда на передовую шлют всех подряд, от студентов до профессоров и каждая пара рук на счету, отказаться от нервного реаниматолога невозможно. Тем более, что со своей работой Мальцева справляется хорошо, к пациентам относится очень трепетно. Да и жаль ее, чисто по-человечески. Она же не всегда была такой, а «двинулась шарнирами» после того, как отравилась грибами и четверо суток пролежала в коме. Здесь же, в родном отделении. «А ведь такой хороший человек был, — сетовала Гайнулина после каждой выходки Мальцевой. — Тихая, вежливая, добрая, слова плохого от нее никто никогда не слышал…». Сейчас же с Мальцевой даже главный врач остерегается связываться, понимает, что любой контакт может закончиться большим репутационным ущербом. Смолчал даже тогда, когда она во время утренней конференции на весь зал удивилась: «Вот интересно каким м…ком надо быть, чтобы по инфекционной больнице с бородой расхаживать?». Главный сделал вид, что сказанное к нему не относится, хотя из всех присутствующих мужчин только он был с бородой, а на следующий день явился на работу гладко выбритым. Мальцева, конечно, права, потому что бороду под маску полностью не спрячешь и мыть-обрабатывать постоянно не станешь, но форму выражения своих мыслей выбирать надо, да и место тоже.

Почему главный врач так держался за свою бороду, Данилов понял после того, как увидел его без бороды — выражение лица из солидно-решительного стало каким-то мягким, женственным, совершенно не начальственным. Подбородок нисколько не волевой, да еще и с ямочкой, нижняя губа выпячена в стиле «ой, сейчас наш малыш расплачется». Правда, самого главного никто никогда плачущим не видел, а вот подчиненных он запросто мог довести до слез.

— Давайте не будем терять время на пустые разговоры, Владимир Александрович! — нахмурилась Гайнулина. — Раздевайтесь. Вас Валерий Николаевич ждет. Срочно!

— Что случилось?! — опешил Данилов. — Пожар? Или какой-то козел снова больницу заминировал? И почему мне во время пятиминутки ничего не сказали?

Вопросы были глупыми и вырвались они машинально, из-за удивления. Ясное дело, что при пожаре или сообщении о заложенной бомбе события разворачивались бы иначе. Да и Гайнулина начала бы с самой важной новости. Что же касается утренней административной видеоконференции, которую Данилов привычно называл «пятиминуткой», то ее сегодня проводила заместитель по медицинской работе, а не главный врач.

— Нет, насколько я поняла, вопрос касается вас лично. И еще я поняла, что Валерий Николаевич сильно рассержен.

«Трианон вывесил очередное дацзыбао», обреченно подумал Данилов, добавив к этой мысли несколько нецензурных слов.

Некий сотрудник больницы, скрывавшийся под псевдонимом Юлиан Трианонов, публиковал на своей странице в Фейсбуке репортажи о жизни восемьдесят восьмой клинической больницы, в том числе и о борьбе с короновирусной инфекцией. Репортажи были живыми, что называется «с огоньком» и содержали много инсайдерской информации. Трианонов откровенно писал о всех косяках и недочетах, смело критиковал начальство всех уровней, но при этом не выходил за рамки дозволенного. Сведений, перечисленных в обязательстве о неразглашении служебной информации, которое приказали подписать всем сотрудникам в самом начале борьбы с коронавирусом, Трианонов не указывал и ничьих фамилий не называл, только должности. Все персонажи у него фигурировали под прозвищами, весьма, надо сказать, меткими. Данилов сразу же узнал себя в Железном Дровосеке и оценил руку мастера, точнее — глаз и язык. Он действительно был на работе Железным Дровосеком, неутомимым, правильным и лишенным эмоций.

Данилову повезло — прозвище ему досталось необидное. Роковую женщину доктора Пак Трианонов назвал Мадам Грицацуевой, корпулентную главную медсестру Анну Геннадьевну — Тетей-Ледокол, а главного врача — Минотавром. Так и писал: «и повели его на расправу к Минотавру» или «и вызвал его Минотавр, чтобы сожрать живьем». Тоже метко. Главный врач имел могучую стать, а когда гневался, то мог издавать звуки, похожие на рычание. Ну чем не Минотавр?

Все узнавали себя сразу, а директор Департамента здравоохранения без труда узнал в «Больнице Два Кренделька» восемьдесят восьмую больницу. Или ему объяснил кто-то знакомый с народными названиями бочонков в русском лото, что восемьдесят восемь — это «крендельки» или «два кренделька», они же «матрешки», они же «снеговики». В департаменте репортажи Трианонова читали и делали выводы, не очень-то благоприятные для главного врача. Вдобавок главному сильно не нравилось прозвище «Минотавр» и то, в каком свете его выставлял Трианонов. К гневу примешивалась и зависть. Подлый Трианонов имел в Фейсбуке впятеро больше подписчиков, чем главный врач, который от своего имени рассказывал в Фейсбуке о том же — как работает в сложных условиях возглавляемое им учреждение. Но рассказывал официально, то есть — сухо и неинтересно. А опусы Юлиана Трианонова хотелось читать и перечитывать, настолько хорошо они были написаны. Ну и вообще, все скандально-инсайдерское привлекает больше, чем официальное.



Себя «эта подлая мразь» (выражение главного врача) никак не называла, только «я» да «мне», и вообще строила свои репортажи таким образом, что нельзя было определить ничего — ни должности, ни места работы, ни прочей конкретики. Трианонов описывал то, что происходило по всей больнице, причем так, словно работал всюду.

Главный был уверен, что Трианонов работает врачом, но Данилов не исключал и того, что кто-то из медсестер или, к примеру, сотрудниц бухгалтерии, решил уйти из медицины в большую литературу и зарабатывает таким образом популярность. Сотрудники же общаются друг с другом, обмениваются информацией, да и на конференциях, реальных и виртуальных, все мало-мало выдающееся обсуждается. Все всё про всех знают.

Главный врач дошел до того, что несколько вечеров подряд просиживал в своем кабинете над историями болезни, пытаясь опознать Трианонова по сходству стиля. Бесполезная затея — у врачебных дневников и описаний стиль единый, казенно-шаблонный, один на всех. Состояние стабильное, кожные покровы бледные, частота дыхательных движений… и так далее. Пушкин, Толстой и Достоевский никак бы не проявили свою творческую индивидуальность в медицинской документации.

Данилов, на месте главного, поступил бы иначе — выделил бы из общей массы хороших рассказчиков, людей с хорошо подвешенным языком, и присмотрелся бы к каждому. Так бы было результативнее. Данилов любил решать логические загадки, он и медицину полюбил за ее загадочность, но сейчас, когда приходилось жить в режиме «отработал — упал, встал — начал работать» ему было не до логических упражнений. С пациентами так надумаешься — болезнь же новая, неизученная, «сюрпризная», как выражается Мальцева — что после работы хочется читать Чейза или смотреть индийские фильмы, на что другое интеллектуальных усилий не хватает. Кстати, в Мальцевой Данилов был уверен на сто пятьдесят процентов — не она. Если бы Мальцева начала описывать больничную жизнь, то в этом описании цензурными были бы только предлоги.

Главный попробовал обратиться в компетентные органы, но там ему дали от ворот поворот. Распространения заведомо ложной информации об опасных для жизни и здоровья населения обстоятельствах нет? Нет. Клеветы нет? Нет. Разглашения врачебной и служебной тайны нет? Читайте и наслаждайтесь, а у нас своих дел по гланды.

Трианонов публиковал опусы трижды в неделю и после каждой публикации главный требовал от заведующих отделениями «прекратить наконец-то это безобразие». А как прекратить? К гадалке обратиться? Так вроде бы все магические салоны на время карантина закрыты.

— Передайте Валерию Николаевичу, что я зайду к нему во время обеденного перерыва или вечером, — сказал Данилов. — Сейчас не могу, пациентами заниматься надо. Если что-то срочное, то мы можем обсудить это по телефону.

— С главным врачом так нельзя, — Гайнулина посмотрела на Данилова так, будто он сделал что-то крайне неприличное. — Когда он зовет срочно, то нужно идти срочно.

— Извините, Альбина Раисовна, но там у меня пациенты, за которых я отвечаю, — металлическим голосом ответил Железный Дровосек. — Елена Борисовна, подпишите меня пожалуйста, не будем время терять.

Гайнулина пожала плечами — тебе жить, начальник — и ушла.

— Напрасно вы так, Владимир Александрович, — мягко пожурила Елена Борисовна, — он теперь вам жить спокойно не даст. В отделении Дерун и Макаровская, на них вполне можно положиться.

— Я не люблю спокойную жизнь, — ответил Данилов. — Любил бы — пошел бы в статистики.

Сказал машинально, без задней мысли, а получилась заочная шпилька в адрес главного врача. Заочные шпильки были совершенно не в характере Данилова, так что он даже немного смутился. Но ободряющий хлопок по спине (так добрая Елена Борисовна «на счастье» благословляла всех после подписания защитного комбинезона) прогнал прочь все мысли, кроме тех, что напрямую касались работы.

* * *

Юлиан Трианонов

** апреля 2020 года.


Для начала, кукусики мои, у меня для вас задачка. Представим, что вы врач и у вас есть три пары перчаток, а пациентов, которых нужно осмотреть — четверо. Сможете ли вы осмотреть всех четверых без риска заразить себя и кого-нибудь из пациентов? Думайте, думайте, а пока что вот вам свежие новости из Больницы Два Кренделька.

«Кому война, а кому мать родна» — знакомо ли вам это выражение?

Знакомясь со статистикой и всячески при этом ужасаясь, имейте в уме следующее — за каждого выявленного больного с коронавирусом, больница получает хорошие деньги, толика от которых перепадает врачам. А реанимационная койка, если кто не в курсе, стоит много дороже обычной, что вполне естественно. Поэтому нет ничего удивительного в том, что наш уважаемый Минотавр вознамерился переделать в реанимационное отделение (четвертое по счету!) пустующий операционный блок. Это же выгодно, а все, что выгодно — полезно.

Однако, как говорят в Одессе: «бордель — это не только койки, но и девочки». Расставить в оперблоке койки и оборудование — это половина дела, нужно же еще и персонал обеспечить. А где его взять, если у нас и так незаткнутых дыр куча? Но для гениев нет неразрешимых задач! (Потому-то они и гении, а мы с вами, кукусики мои, можем только восхищаться и аплодировать). «Зачем в смене нужно несколько реаниматологов? — спросил Минотавр. — Вполне достаточно одного, которого станет подстраховывать заведующий отделением. Недаром же у человека одна голова и две руки. Один опытный реаниматолог может спокойно руководить компашкой приданных ему врачей, давать им указания и контролировать их исполнение. Учитесь у доктора Хауса, господа. В конце концов, отдельные гении в одиночку стационарами руководят — и ничего!».

Если кто не знает, то с переводом Двух Крендельков на «корону» в общереанимационные отделения были перепрофилированы неврологическая и кардиологическая реанимации, так что на данный момент имеется три совершенно одинаковых реанимационных отделения, в которых работает целая куча народу. Одним отделением руководит Железный Дровосек, другим — Мамочка, а третьим — Карапуз. Если взять понемногу сотрудников от каждого из трех отделений, то их хватит на четвертое. С большой натяжкой, конечно, но в наше героическое время иначе и не работают.

И пошел тут великий стон и плач по Двум Кренделькам, ибо даже работая по двое-трое реаниматологи к концу смен с ног падали, а тут в перспективе вся эта нагрузочка вдвое возрасти могла. Мало того, что треть персонала, как минимум, в новое отделение заберут, так люди же еще и заболевают. Как от коронавируса не защищайся, он, гад такой, найдет куда пролезть. На этой неделе у нас выбыло из строя три врача плюс пять медсестер, и это только начало. Заболеваемость среди персонала не смогли остановить даже решительные меры, предпринятые Минотавром, который пообещал лишить всех заболевших надбавок, если выяснится, что заразились они по собственной небрежности (и почему-то мне кажется, что это непременно выяснится, ибо Великие слов на ветер не бросают).

И пришли к Минотавру подданные, разрывая на себе одежды скорби и посыпая головы пеплом несбывшихся надежд. И возопили они: «Смилуйся, господин, или же покинем мы эту юдоль скорби, потому что терпению нашему пришел окончательный конец». И, узрев такую решительную решимость, понял Минотавр, что лучше будет врубить задний ход. «Идите с миром, дети мои, — сказал он. — Я передумал, довольно с нас и трех реанимационных отделений, все равно в них часть пациентов приходится не по делу закладывать, чтобы дорогущие реанимационные койки не пустовали». И ушили они осчастливленные, размазывая по лицу слезы умиления вперемешку с соплями радости.

А задачка, кукусики мои, решается так — после осмотра третьего пациента, вы, не снимая перчаток, надеваете на них пару использованных, вывернув ее наизнанку. Но — тссс! Боюсь даже представить, что будет со мной, если я попробую сделать такое в нашем трижды благословенном отделении… Или Железный Дровосек зарубит меня своим топором, или же Минотавр растерзает (и неизвестно, что хуже). А может Мамочка поставит меня в угол, коленями на сырую гречку или же вредный Карапуз отберет у меня все мои игрушки. Так что не выдавайте меня, кукусики мои стойкие, ладно?

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава вторая

Конь на переправе

Главный врач восемьдесят восьмой клинической больницы Валерий Николаевич Тронов по основной своей специальности был врачом-статистиком. В лечебной работе он разбирался плохо, но зато умел работать с цифрами и составлять отчеты, а это для главного врача важнее всего. Главным врачом Валерий Николаевич стал в тридцать восемь лет. Однако дальнейшая карьера забуксовала, вместо ожидаемых трех лет он сидел в главных врачах седьмой год. В начале 2020 года Валерию Николаевичу наконец-то удалось подготовить почву для перехода в департамент, причем не кем-нибудь с конца последним, а начальником управления организации стационарной помощи. Однако проклятый коронавирус спутал все планы. Коней не меняют на переправе, а главных врачей — во время борьбы с пандемиями и эпидемиями. Другой бы расстроился, но Валерий Николаевич считал себя умным человеком, а умный человек должен извлекать пользу из всего, в том числе и из поражений. «Черт с ним, с департаментом, — сказал себе Валерий Николаевич. — Наберу очков побольше и перейду в министерство, начальником департамента, а то и заместителем министра…».

Валерий Николаевич верил в свою счастливую звезду.

Надо признать, что у него на то были основания.

После окончания Саратовского медицинского института юный доктор Тронов приехал в Москву, где у него не было ни зацепок, ни покровителей. Но в активе были два сокровища — холодный аналитический ум и кипучий энтузиазм человека, которому нужно как можно больше и как можно раньше. Ну и удача тоже наличествовала, не без этого. Удача устроила Валере чудесное случайное знакомство с дочерью декана экономического факультета МГУ. Бедная девочка въехала на своей новенькой «тойоте» в стоящий на обочине самосвал и разбила нос о рулевое колесо. Произошло это прямо напротив ворот больницы, в которой тогда тянул статистику доктор Тронов. Он проходил по коридору приемного отделения и вдруг увидел ее — молодую, стройную, дорого одетую и, возможно, симпатичную (разобраться в этом вопросе мешал окровавленный платок, которые она прижимала к носу). Ее слегка подтряхивало. Она пыталась чего-то добиться у охранника, который монотонно бубнил:

— Подождите, гражданка, сейчас придет доктор и разберется.

Валеру как иглой в одно место кольнули — действуй! У него случались такие озарения. Он подошел, представился, опустив совершенно ненужное в данном случае слово «статистик», организовал девушке срочную и очень качественную консультацию ЛОР врача, а затем отпросился с работы и отвез ее домой на такси… Спустя полгода они поженились. Валера был доволен. К триединой мечте провинциала — жена-москвичка, квартира в Москве и дача в Подмосковье — бонусом прилагался очень влиятельный тесть, не чаявший души в своей единственной дочери. И если бы этот золотой человек был бы сейчас жив, то Валерию Николаевичу не пришлось бы сидеть столько лет в главных врачах. Он, конечно, и сам не дурак, но хороший толчок в нужный момент много значит… А тесть, царствие ему небесное, умел и подтолкнуть, и нажать, и смазать где нужно.

Времена настали хоть и сильно шебутные, но, вместе с тем, очень перспективные. В больницу дважды наезжал с визитами столичный мэр, и Валерий Николаевич оба раза показал себя и свое учреждение с самой лучшей стороны. Градоначальник остался доволен и в последний раз сказал, что редко кто умеет так хорошо работать. Валерий Николаевич в глубине души надеялся на визит Самого, но Сам выбрал для посещения больницу в Коммунарке. Валерий Николаевич сначала искренне расстроился, но после того, как у тамошнего главного врача выявили коронавирусную инфекцию, трижды перекрестился: «Уберег Господь!». Не дай Бог у Самого тоже эту пакость обнаружат и подумают, что он мог заразиться от главного врача во время своего визита. Они же там беседовали без масок, руки друг дружке жали… Рискованный момент!

Рискованных моментов Валерий Николаевич боялся больше всего на свете, ну разве что после онкологии и инсульта с тетраплегией.[1] Карьеры выстраиваются годами, а рушатся в один миг. Каждый рабочий день начинался с вдумчивого анализа сложившейся обстановки — где надо соломки подстелить? Многие считали Валерия Николаевича самодуром, потому что он мог принудить сотрудника к увольнению без какой-то явной причины. Приглашал в кабинет, говорил «к сожалению, мы с вами не сработались» и предлагал написать заявление «по собственному желанию». Все писали, потому что выбор у них был тухлый — или уйдешь достойно-принудительно или вскоре тебя уволят по инициативе администрации с сильно подмоченной репутацией. Но Валерий Николаевич не был самодуром. И увольнять людей он не любил, потому что замена сотрудника наносит ущерб стабильности, пусть и небольшой, но ущерб. А стабильность — это наше все, основа основ любой благополучной карьеры. Однако, если чувствуешь, что человек потенциально способен создавать проблемы, от него лучше избавиться сразу и навсегда, невзирая на его ценность. Так хирурги при гангрене отрезают конечность для того, чтобы спасти человека.

В настоящее время Валерию Николаевичу очень хотелось уволить, причем с треском и шумом, так, чтобы другим неповадно было, двух человек — тварь, прятавшуюся под псевдонимом Юлиан Трианонов и Ольгу Никитичну Хореву, заместителя главного врача по медицинской части. В том, что за Трианоновым стоит она, сомнений у Валерия Николаевича почти не было. По этому вопросу мнение логики совпадало с мнением интуиции. Эта сорокалетняя амбициозная валькирия решила воспользоваться моментом. В былые времена ей не было никакого резона подсиживать Валерия Николаевича, потому что она не обладала потенциалом, необходимым для того, чтобы занять его место. Ну, максимум, в течение месяца-другого пробыла бы исполняющей обязанности, не более того. А потом не факт, что сработалась бы с новым главврачом. Так что до начала всей этой коронавирусной заварушки Валерий Николаевич от Ольги Никитичны никаких подстав не ожидал. Но сейчас все изменилось. Если он слетит со своего места в столь сложный и ответственный период, то со стороны на замену вряд ли пришлют кого-то. Не то нынче время, чтобы новый руководитель мог бы постепенно-неторопливо входить в курс дела и брать бразды правления в свои руки. Да даже если и торопливо, то три недели на изучение и вникание уйдет точно, будь ты хоть семи пядей во лбу, и в департаменте это прекрасно понимают. Три недели больница может обойтись без крепкой начальственной руки в обычное время, а не в такой фронтовой обстановке, как сейчас. Коней на переправе не меняют, это так. Но если конь сдохнет его постараются заменить привычным к переправам конем! Так что решение может быть только одно — после Тронова трон (Валерий Николаевич обожал «обкаламбуривать» свою звучную фамилию) займет Ольга Никитична. И если она хорошо себя проявит — а уж она-то проявит, можно не сомневаться! — то после ее уже никуда не уберут, оставят в главных врачах, да еще и орденом наградят за старание.

«Нет, какая же она все-таки сука! — думал Валерий Николаевич, в глубине души прекрасно понимая, что сам он на месте своего начмеда действовал бы точно так же — ловил бы возможность, пока она в руки дается. — Какая же сука! И какой точный расчет, какая гениальная идея! Привлечь к внутрибольничным событиям общественное внимание, а потом взорвать бомбу — раздуть из какой-нибудь оплошности шухер вселенского масштаба».

Без общественности Ольге Никитичне никак нельзя было обойтись, потому что все, кроме пожара с жертвами, можно замять-пережить, при условии, что сор не будет вынесен из избы.

Валерий Николаевич хорошо умел заминать дела и гасить недовольство пострадавших или их родственников. Иногда приходилось откупаться в самом что ни на есть прямом смысле, доставая деньги из собственного кармана. Какой-то идиот на дежурстве перелил плазму не той группы, а расплачивается за его ошибку главный врач — ну разве это справедливо? А что делать? Это в старые добрые времена недовольные писали жалобы в минздрав и получали в ответ стандартные отписки. Сейчас недовольные высказываются в интернете с призывным кличем: «Прошу перепоста!». Нет уж, лучше откупиться, чем читать в том же Фейсбуке: «В восемьдесят восьмой московской больнице врачи-убийцы перелили пациенту не ту кровь! Трое детей остались без отца!..».

Количество подписчиков проклятого Юлиана Трианонова росло быстрее, чем количество зараженных коронавирусом. Вчера их было семьдесят две тысячи… И это только подписчики! Но читают его пасквили не только они… И хуже всего, что их читают в департаменте и министерстве. Директор департамента Соловей вчера пошутил на совещании: «Валерий Николаевич может не отчитываться, я и так в курсе, Фейсбук читаю». Валерий Николаевич попробовал отшутиться: «Я в Фейсбуке всего не пишу», но тут же получил щелок в нос, в переносном смысле, конечно. «А не вас имел в виду, а вашего Трианонова», ответил Соловей и все присутствующие ехидно заулыбались.



После того, как знакомый майор, занимавшийся преступлениями в сфере информационных технологий, объяснил, что по закону «прижать» Трианонова не удастся, ибо его пасквили не попадают ни под одну из статей кодекса, Валерий Николаевич решил найти гадину самостоятельно. То есть, не совсем самостоятельно, а с помощью какого-нибудь компьютерного гения, умеющего читать виртуальные следы. По наводке знакомых гений отыскался быстро. За три часа работы содрал три штуки баксов (ну у них и тарифы!), однако же распутал зашифрованный след. Оказалось, что Трианонов отправляет свои пасквили из одного мюнхенского отеля.

Из мюнхенского отеля — вот кто бы мог подумать?

Валерий Николаевич посулил гению втрое против прежнего за то, чтобы тот нашел обратный след, тянущийся из отеля в Москву. Должны же быть какие-то технические возможности, ведь в фильмах постоянно говорят о том, что любое действие оставляет след во Всемирной Паутине. Однако честный юноша объяснил, что это бессмысленно. Тот, кто так страхуется, не будет слать письма из Москвы прямиком в отель, потому что осторожные люди глупых поступков не совершают.

— Письма отправляются не в отель, и вообще не на устройство, подключенное к сети отеля, а куда-то в другое место. Была бы это какая-нибудь маленькая деревенька в горах, еще можно было бы попытаться. Но Мюнхен — огромный город. Жизни на него не хватит.

— Почему именно в горах? — спросил Валерий Николаевич, всегда вникавший в мелкие детали.

— В смысле — изолированная, труднодоступная, — пояснил гений. — Чтобы знать наверняка или хотя бы с уверенностью предполагать, что отправитель не приехал из какого-то другого населенного пункта.

Если бы дело происходило в обычное время, то Валерий Николаевич мог бы и частного детектива в Мюнхен отправить, благо средства, нажитые праведным и неправедным образом, позволяли ему такое «удовольствие». Но сейчас, когда границы закрыты… Эх, да что тут говорить!

Проблемы поодиночке не приходят. Сегодня утром, когда Валерий Николаевич сел в машину, чтобы ехать на работу, ему позвонил знакомый журналист из «Московского сплетника». Позавчера какого-то родственника этого журналиста, не то свекра его сестры, не то брата его матери, госпитализировали в первое реанимационное отделение. Журналист звонил, волновался, просил «обратить внимание».

Знакомство было случайным, да и сам журналист был не из известных, но Валерий Николаевич предпочитал дружить со всеми представителями второй древнейшей профессии, независимо от их рангов и мест работы. Как говорила бабушка Анна Васильевна: «мал комарик, да кусач». Любой журналюга может испортить человеку репутацию, особенно если он работает в такой скандальной газете, как «Московский сплетник». Поэтому Валерий Николаевич справился о пациенте Громове, перезвонил журналисту, успокоил и благополучно забыл об этом.

— Валерий Николаевич! — вибрировал в телефоне взволнованный голос. — Тут такое случилось… Сестра и все ее домашние просто в шоке!

— Соболезную! — сочувственно произнес Валерий Николаевич. — Держитесь!

Поздравлять он любил многословно, потому что кашу маслом не испортишь, а соболезнования выражал скупо, чтобы не провоцировать ненужных истерик. Да и на работу пора уже было ехать. Опаздывать Валерий Николаевич не любил, а опаздывающих просто ненавидел.

— Что? — голос вдруг стал тихим. — Уже?.. Вы это серьезно?.. Когда?..

— Я не знаю! — немного раздраженно ответил Валерий Николаевич. — Я еще не успел доехать до работы, а вчера после обеда уехал в департамент и пробыл там допоздна.

«Да что это я ему объясняю? — подумал он, раздражаясь все сильнее. — Как будто оправдываюсь! Перед кем? Да ну его к…».

— Простите, но мне сейчас некогда, — тоном, не допускающим возражений, сказал он. — Я очень спешу.

— Одну минуточку! — голос снова завибрировал. — Вопрос жизни и смерти! Сестра боится обращаться в полицию… Впрочем, если вы говорите, что Михаил Петрович умер, то…

Упоминание о полиции переключило Валерия Николаевича с режима «я очень спешу» в режим «я вас внимательно слушаю».

Оказалось, что вчера вечером на домашний телефонный номер Михаила Петровича позвонил мужчина, который представился врачом первого реанимационного отделения, но фамилию свою не назвал. Врач сообщил, что состояние у пациента Громова тяжелое и он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Однако аппаратов сейчас гораздо меньше, чем нуждающихся, а лет пациенту Громову семьдесят пять, так что в любой момент заведующий отделением может распорядиться отключить Громова от аппарата для того, подключить к нему кого-то помоложе и с лучшими перспективами. Особая инструкция Минздрава разрешает такое. Но если до восьми часов утра родственники положат в указанное им место семьдесят тысяч рублей, Михаил Петрович будет пребывать «на аппарате» столько, сколько потребуется по его состоянию. Время пошло…

— Детский сад какой-то! — взахлеб тараторил собеседник. — И место закладки указали странное, будто в плохом детективе — урна на школьном стадионе. Но сестра склонна была поверить. Больница на особом режиме, к врачам реанимации доступа нет, передать деньги можно только так! Я уговорил ее подождать, пока не свяжусь с вами, но вы со вчерашнего вечера были недоступны…

Как и положено главному врачу крупной больницы, Валерий Николаевич имел два мобильных телефона — общий и для узкого круга. Общий он выключил вчера еще перед началом совещания в департаменте, а включил сегодня утром, когда спускался в лифте в подземный гараж.

— Вы можете помочь?! Если, конечно, Михаил Петрович еще жив?

— Разумеется! — заверил Валерий Николаевич. — Вы можете быть совершенно спокойны, даю вам слово. Я сейчас же позвоню в больницу, узнаю о состоянии вашего родственника, отдам необходимые распоряжения и сразу же перезвоню вам, договорились? С полицией пока погодите. Это явная афера, к которой наши врачи не имеют никакого отношения, я в этом уверен. А оперативники будут трепать нервы мне и моим сотрудникам, отвлекать нас от работы в такое сложное время…

— О том, что Михаила Петровича госпитализировали, знали только близкие, — сказал собеседник. — Ну, может кто-то из соседей видел, как его в машину грузили, но откуда они могли узнать номер больницы и номер отделения? Сестра у меня не очень общительная, а муж ее — тем более, он в службе исполнения наказаний работает, там все — молчуны…

«Господи! — обреченно подумал Валерий Николаевич. — Ну почему эти негодяи не попытались развести какую-нибудь семью попроще, а выбрали родственника журналиста и папашу сотрудника ФСИН? И почему это должно было произойти именно в моей больнице?»

Пациент Громов оказался жив и к аппарату искусственной вентиляции легких его вообще не подключали. Валерий Николаевич обрадовал журналиста, заодно объяснив ему, что аппаратуры в больнице много, никакого дефицита нет, а особой инструкции Минздрава тоже не существует, выдумки это. Вопрос надо было решить окончательно и насовсем, поэтому Валерий Николаевич пригласил журналиста к себе, чтобы спокойно поговорить про родственника и вообще пообщаться.

Журналист, газетная душа, заодно захотел взять интервью. Да без проблем, всегда рады. Договорились на три часа дня. До встречи с журналистом Валерий Николаевич собирался переговорить с заведующим первой реанимацией Даниловым, разузнать у него о Громове и дать ценные указания. Пусть он побеседует с каждым из врачей с глазу на глаз и предупредит, что повторная подобная выходка добром не закончится. Мо̀лодцы с Петровки найдут «шалунов» и обеспечат каждому изоляцию лет этак на пять, если не на семь. Если же и сам Данилов решил поиграть в такие игры, то тем лучше — получит предупреждение из первых, как говорится, уст. Нет, какие же все-таки придурки! Положите деньги в урну на школьном стадионе! Да этот стадион засадами окружить можно запросто. Впрочем, расчет у них был на то, что родственники пациента в полицию не обратятся, но как можно быть уверенным в этом, не зная обстановки в данной конкретной семье?

Взять, хотя бы, самого Валерия Николаевича. Ради своего добрейшего и суперполезного тестя он бы никаких денег не пожалел бы, ибо это был тот самый случай, когда любые вложения окупались с лихвой, да и человек был приятный. Но за свою тещу Нину Семеновну, эту старую суку, он бы и копейки не заплатил — пусть подыхает поскорее. Судьба зла — милый тесть давно уже умер, а теща-ведьма жива-здорова и каждый день сношает по телефону мозги своей дочери, объясняя ей, какую великую ошибку она совершила, выйдя замуж за «безродную шваль». Сама, можно подумать, княгиня Белосельская-Белозерская, дочь сапожника.

Неладно начавшийся день так же неладно и продолжался. Приехав в больницу, Валерий Николаевич выслушал короткий рапорт начмеда Ольги Никитичны и попросил секретаршу Катерину срочно вызвать к нему заведующего первым реанимационным отделением.

Через четверть часа Катерина вошла в кабинет и доложила, что доктор Данилов отказался идти к главному врачу под тем предлогом, что ему нужно осматривать пациентов.

— Я не могла ему дозвониться и передала информацию старшей сестре Гайнулиной, — лепетала Катерина, — а она не смогла эту информацию правильно донести…

Валерию Николаевичу нравилось в Катерине все, начиная с ее трепета перед обожаемым начальником (ах, только бы не разочаровать его!) и заканчивая перманентной готовностью к скоротечным сексуальным контактам в рабочее время, которые никогда не сопровождались намеками на что-то более серьезное. За это Катерине можно было простить некоторую небрежность в работе и отсутствие эталонных внешних данных. Личико скуластое, глаза узковаты, челюсти слегка выступают вперед и фигура плоская, но с лица, как говорится, воду не пить, а фигура при скоротечных контактах не так уж и важна. И вообще, в неглавных вопросах Валерий Николаевич придерживался мудрого принципа: «используй то, что под рукою и не ищи себе другого».

— Ничего, ничего, — ответил Валерий Николаевич, старательно подавляя раздражение. — Пациенты важнее всего и это не обсуждается. Позвони Владимиру Александровичу и попроси его зайти, когда он закончит срочные дела.

Когда подчиненные отказываются повиноваться, выражать недовольство нельзя, это Валерий Николаевич усвоил накрепко в самом начале своей профессиональной деятельности. Надо сделать вид, что все правильно, а затем тихо-четко избавиться от строптивого сотрудника. От Данилова же и избавляться не требовалось. Как только вся эта коронавирусная свистопляска завершится, Данилов вернется на свою кафедру, ради которой отказался от какого-то там поста в Минздраве. Странный, конечно, мужик. После должности директора департамента здравоохранения Севастополя, между прочим — города федерального значения, равного по статусу Москве и Питеру, вернулся в кафедральные ассистенты. Не иначе как предложенная реальность не оправдала ожиданий. Или же это какая-то многоходовочка, смысл которой так сразу не понять. Иной раз многоходовочки бывают очень запутанными…

В свое время, лет этак двадцать назад, Валерию Николаевичу, только что приехавшему в Москву, рассказали анекдот из жизни о чуваке, который имея высшее образование по специальности «технология питания» и определенный стаж работы, вдруг в возрасте Христа пошел учиться на фельдшера. Валерий Николаевич тогда поудивлялся и забыл анекдот. Вспомнил его через пятнадцать лет, когда главный врач станции скорой помощи на банкете по случаю Дня медика, поделился с окружающими радостью — наконец-то, мол, избавился от язвы-фельдшера, который донимал меня многие годы. Представляете — от своей первой профессии, весьма, надо сказать, хлебной, отказался, выучился на фельдшера, устроился на скорую… И все ради чего? Ради того, чтобы независимый профсоюз организовать и кровь мою пить литрами. Валерий Николаевич сразу же вспомнил давнишний анекдот и восхитился красотой игры — ну надо же! Ему всегда нравились такие хитрованские выверты.

Звонить заведующему с требованием срочной явки пред начальственные очи было бы неразумно и бесполезно. Ответит, что занят, и нанесет тем самым дополнительный ущерб репутации главного врача. Одно дело — отказать старшей сестре, которая передает распоряжение, полученное от секретарши, и совсем другое сказать «нет!» лично главному врачу. А потом, чего доброго, положит трубку и скажет сотрудникам: «Что-то наш главный совсем сбрендил, работать не дает». Нельзя такого допускать, пусть уж приходит, как сможет и пусть с ним общается Катерина. А мы все запомним. Память у Валерия Николаевича была замечательная. Он помнил все, кроме того, что хотел поскорее забыть.

Согласно вселенскому по закону подлости, заведующего задержали какие-то дела, и явился он уже после ухода журналиста. Ничего страшного, информацию о пациенте Громове Катерина получила от старшего реаниматолога смены, а во время интервью Данилов бы только мешал. Неприятный человек, хотя специалист отличный и организатор замечательный, о таком заведующем реанимационным отделением можно только мечтать.

На досуге Валерий Николаевич любил поразмышлять о том, что по какому-то странному правилу, установленному непонятно кем, хорошие специалисты чаще всего бывают неприятными в общении людьми, а приятные в общении люди оказываются хреновыми специалистами. Взять того же Данилова — сухарь и бука, недаром же его Трианонов Железным Дровосеком прозвал. А вот Катерина вся из себя милая-премилая и отзывчиво-покладистая, но при этом дура-дурой. На шее амулет носит, предохраняющий от заражения коронавирусом — мешочек с какой-то травой и не снимает его даже во время любовных забав. И это выпускница биофака МГУ! Куда катится этот мир?

— Вот вы не пришли утром, а дело было очень важное, — ласково попенял строптивцу Валерий Николаевич, а затем вывалил на него свежие новости, слегка их при этом приукрасив — пусть знает, как главный врач его от неприятностей спасал.

Дав Данилову немного времени на осмысление информации, Валерий Николаевич спросил:

— И что вы собираетесь делать?

Ожидался ответ «не знаю», после которого Валерий Николаевич велел бы переговорить по отдельности с каждым сотрудником и строго-настрого предупредить, чтобы ничего подобного больше не было. Иначе — дорога дальняя, казенный дом. Но вместо этого неприятный человек сказал:

— Это кто-то посторонний, имеющий доступ к информации о госпитализации пациентов, но не знающий о их текущем состоянии. Я собирался перевести Громова в отделение еще вчера и отложил перевод только из-за того, что были свободные койки, а ему, все-таки, семьдесят пять лет. Но решение это я принял уже после того, как был написан переводной эпикриз и взято место во втором отделении. Перед уходом из отделения в районе трех часов, я распорядился задержать Громова до восьми, до моего возвращения… Вы улавливаете, к чему я клоню?

— Улавливаю, — кивнул Валерий Николаевич. — Окончательное решение было принято вечером, примерно в то же время, когда был сделан звонок с требованием денег. Но звонили явно не из отделения…

— Однозначно, — подтвердил Данилов. — К тому же, в полусмену «двадцать — два» у нас, кроме меня, работало только двое мужчин, которые явно ничем подобным заниматься не стали бы…

— Кто именно? — быстро спросил главный врач.

— Доцент Стахович и доктор Жаврид.

— Соглашусь, пожалуй.

Стахович, доцент кафедры факультетской хирургии и ведущий абдоминальный хирург больницы, никогда бы не опустился до столь гнусного вымогательства, в этом Валерий Николаевич был уверен на сто процентов. У Стаховича были свои источники доходов и жена, владевшая сетью салонов красоты. Станет такой человек заниматься явной уголовщиной? Да никогда в жизни. А у реаниматолога Жаврида имелся выраженный дефект речи — он одновременно заикался и картавил. С непривычки трудно было понять, что он говорит, особенно при телефонном общении.

— Звонить домой пациенту, которого уже перевели или вот-вот переведут в отделение неразумно, ведь родственники обычно узнают об этом быстро, — продолжил Данилов. — Или пошлют куда подальше, или в полицию сообщат… Кстати говоря, если утечка сведений от родственников исключена, то надо трясти приемное отделение или отдел госпитализации. Интересно, а по другим стационарам такие звонки были? Если — да, то приемное можно отбросить…

— Ну вы прямо Эркюль Пуаро, — поддел главный врач.

— Можно подумать, что только он один умел рассуждать логически, — парировал Данилов.

«Вот и нашел бы Трианонова с помощью своей логики», неприязненно подумал Валерий Николаевич, но озвучивать свою мысль не стал, прекрасно зная, что собеседник ответит на это какой-нибудь резкостью в стиле «делать мне больше нечего».

* * *

Юлиан Трианонов

** апреля 2020 года.


«В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань»

А. С. Пушкин, поэма «Полтава».


«Доброго вам времени суток, кукусики мои драгоценные!

Видели ли вы в натуре, как Давид побеждает Голиафа? Сомневаюсь, ибо дело было очень давно… А вот я, представьте себе, видел, не далее, как сегодня.

Но сначала нужно объяснить, как в военно-коронавирусное время устроены реанимационные отделения в передовых стационарах (слово «передовые» означает «те, которые находятся на передовой», а не «самые продвинутые»).

А устроены они следующим образом.

На условном Олимпе, то есть над всеми, находится заведующий отделением, который отличается от Зевса-громовержца, властителя истинного Олимпа, тем, что молнии обычно мечут в него. Впрочем, так было всегда и везде. Нет в медицине креста тяжелее, чем заведование отделением. Особенно — реанимационным, особенно — в особых условиях.

Каждую смену возглавляет старший реаниматолог, который отвечает за все, что происходит в его дежурство и принимает ключевые решения. Помимо старшего реаниматолога в смену должны работать еще три врача-реаниматолога, правда, это в лучшем случае. Бывает, что вместо трех выходит на работу один — кто-то болеет, а кем-то заткнули дыру в другом реанимационном отделении. Тогда заведующему приходится работать не только за себя, но и за недостающего врача. Железный Дровосек сносит это стоически, ни словом, ни жестом не показывая, как его все задолбало. Мамочка время от времени горько вздыхает и жалеет вслух о том, что она не пошла учиться в консерваторию. А Карапуз говорит всякие разные нецензурные слова (он у нас вообще считается первым матерщинником).

Реанимационные отделения при перепрофилировании больницы «на корону» развернули большие — каждое на двадцать четыре койки плюс четыре резервных, которые в больничной статистике не учитываются, но могут быть задействованы в случае перегрузки. Ясный пень, что три или четыре реаниматолога не потянут двадцать четыре реанимационные койки, на которых лежат по-настоящему тяжелые пациенты с новой, неизученной патологией, чреватой всяческими сюрпризами. При обострении ситуации часть пациентов рискует остаться без врачебного внимания, а этого в реанимации допускать нельзя. Опять же, помимо «настоящей» реанимационной деятельности, врачам приходится выполнять много другой работы, начиная с ведения медицинской документации и заканчивая онлайн-консультациями в других отделениях.

Хорошо бы, конечно, иметь в смену восемь квалифицированных реаниматологов, да только откуда их взять? Потребность резко возросла, а предложение осталось прежним. Поэтому четыре врачебные ставки в каждую смену «заткнулись всяким г…ом», как выражается доктор Чтоб Все Сдохли, то есть — приданными врачами самых разных специальностей и самого разного уровня, от ординаторов до профессоров.

Легко ли профессору или доценту, работать условным «мальчиком на побегушках» наравне с ординаторами, которым он еще в прошлом или позапрошлом году читал лекции? Разумеется — нелегко. Легко ли человеку, многого добившемуся в своей профессии, заполнять истории болезни и обходить пациентов для списывания показаний с мониторов? А ведь временами «старшие» коллеги нет-нет, да подпустят шпильку — ну как вам наша настоящая врачебная работа? Или с ехидной усмешкой предложат подключичный катетер поставить, а для этого относительно простого действия надо набитую руку иметь. Короче говоря, много ума и терпения нужно ферзю или ладье для того, чтобы отбыть свое в пешках, не создавая при этом проблем ни себе, ни окружающим.

Но вот у «приданного» доцента Фон Барона не было ни ума, ни терпения. И навыка в постановке подключичных катетеров тоже не было. А еще не было желания обращаться за помощью к старшему реаниматологу, потому что это означало потерю престижа и несмываемый позор на благородные доцентовы седины.

Вообразите, кукусики мои несравненные, такую картину. Навис Фон Барон над пациентом, аки коршун над кроликом, весь трясется от усердия, а дело не ладится. И тут мимо проходит ординатор первого года Шприц, салага, можно сказать, который пару лет назад трепетал перед Фон Бароном на экзамене. И что делает салага? Отодвигает плечом уважаемого человека, в секунду мгновенную ставит катетер (навострился, поганец) и небрежно так роняет: «Обращайтесь, если что, Барон Батькович». И это на глазах у постовой медсестры, главной сплетницы Двух Крендельков, которую главная медсестра прозвала «Нашим Радио». Разумеется, с Фон Бароном случилась истерика, принявшая вид гипертонического криза. Он досрочно покинул Зону и обратился за помощью к доктору, которого посадили возле выхода для оказания помощи чересчур нежным сотрудникам. После оказания медицинской помощи наивный Фон Барон попытался искать сочувствия у Железного Дровосека. И в самом деле, негоже салаге-ординатору доцента плечом двигать без каких-либо «простите пожалуйста, могу ли я вам помочь?». Но искать сочувствия у Железного Дровосека, это все равно что пытаться узнать мое настоящее имя (если кто не в курсе, то Юлиан Трианонов — это псевдоним). «Я считаю, что методикой катетеризации центральных вен должен владеть каждый уважающий себя врач», — сказал Железный Дровосек и на этом инцидент был исперчен.[2]Обращение Фон Барона к Минотавру не помогло. Минотавр мудро предпочел не снисходить до подобных мелочей.

Ну нельзя же, в самом деле, сводить в одной упряжке доцентов с ординаторами! Кто это придумал, тому незачет. Доцентов с профессорами нужно назначать помощниками главных врачей и прочих руководителей, а не ставить приданными врачами в реанимационные отделения. Почему никто не заботится о руководителях? Им же тоже сейчас трудно приходится.

С вами был я, ваш светоч, луч справедливости в мире мрака.

До новых встреч!».

Глава третья

Один день Владимира Александровича

Самым непривычным в новой работе для Данилова был график. Вместо обычных суточных смен дежурные сотрудники отрабатывали двенадцатичасовые, которые разбивались на две полусмены по шесть часов. Заступил в восемь утра — в два часа дня сдаешь пациентов сменщику и отправляешься на шестичасовой отдых. В восемь часов вечера принимаешь пациентов у сменщика и ведешь их до двух часов ночи. В два часа ночи снова сдаешь всех сменщику и на этом смена заканчивается… По идее, логике вещей и трудовому законодательству после двенадцатичасовой смены полагается сутки отдыхать, но у особого режима особые условия, поэтому очень часто сотрудникам приходилось выходить на новую смену спустя шесть часов после завершения старой. Что же касается заведующего отделением, то у него выходных не было по умолчанию, то есть, в табеле они присутствовали, иначе получится нарушение трудового законодательства, но в реальной жизни Данилов с восьми утра до глубокой ночи работал, потом спал несколько часов в кабинете или в гостинице и все начиналось снова. Ничего, втянулся и привык, человек ко всему привыкает, если понимает, что так надо.

Официальный рабочий день заведующего отделением был восьмичасовым. Решай самостоятельно, сколько времени проводить в красной зоне, то есть в реанимационном зале, а сколько в чистой — в своем кабинете. Главное, чтобы в отделении был порядок. Но Данилов сразу же решил подстроиться под дежурства сотрудников, так было правильнее. Отработав в Зоне с восьми утра до двух дня (по факту обычно получалось до трех), он до восьми вечера занимался делами в своем кабинете, а в восемь часов снова шел в Зону и оставался там «по потребности». В лучшем случае — часов до одиннадцати, но чаще всего отбывал полную смену до двух часов ночи, потому что по вечерам были большие поступления. Так уж устроены люди — с утра они терпят, успокаивают себя мыслью о том, что «может все и обойдется», а ближе к ночи вызывают «скорую». Правило это нарушается только один день в году — тридцать первого декабря, когда вечером вызовов бывает ничтожно мало. Но зато после двух часов ночи они обрушиваются лавиной.

В семь утра телефон хрипел сердитым голосом: «Вставай лежебока!», но Данилов к тому моменту успевал проснуться и обдумать план действий на ближайшие шесть часов. На большее загадывать не стоило, да и в ближайшие планы жизнь постоянно вносила коррективы. Коронавирус, издалека казавшийся чем-то вроде гриппа, при ближайшем рассмотрении оказался той еще бякой. Помимо легких, он поражал другие органы, портил стенки сосудов, выводил из строя эритроциты, нарушал свертываемость крови и делал все это не по-джентльменски. Если при пневмониях, вызванных другими возбудителями, состояние пациентов ухудшалось постепенно, то коронавирус буквально обрушивал состояние. Лежит пациент спокойно, разговаривает, дышит самостоятельно, но вдруг вздрогнет, закроет глаза и перестанет дышать… Все, приехали. Реанимационное пособие в девяти случаях из десяти оказывалось неэффективным.

— Восемь врачей на двадцать четыре койки? — удивилась Елена в самом начале работы мужа в больнице. — Хорошо живете!

— По-хорошему надо было бы двенадцать, — ответил Данилов. — Опять же, хорошо, если из этих восьми хотя бы половину составляют реаниматологи, а то ведь бывает так, что спецов всего трое, если и меня посчитать, а остальные — с бору по сосенке, кто из неврологической ординатуры, кто из приемного покоя, но хуже всего, если инфекционисты.

— Хуже? — переспросила Елена. — Или я ослышалась.

Данилов общался с женой по скайпу из своего кабинета, за дверью которого кипела шумная больничная жизнь, поэтому разговаривать можно было свободно — из коридора никто не подслушает, это вам не гостиница. Так что можно было выразить свое мнение об инфекционистах без купюр, что Данилов и сделал.

— Будь моя воля, я бы двух инфекционистов менял бы на одного непрофильного ординатора, — сказал он. — Инфекционисты считают, что они тут самые главные — заболевание-то инфекционное. Но далеко не каждый инфекционист хорошо разбирается в вирусологии. Если человек двадцать лет проработал в отделении кишечных инфекций, то что он может понимать в лечении вирусных пневмоний?

— Ничего.

— Вот и я о том же, но он же дает советы, вмешивается в назначения, спорит, пытается что-то доказать. Он же — инфекционист! Профи! А даже если и вирусолог, то что с того? Заболевание-то совершенно новое, неизученное, все рекомендации сырые. Ориентируемся на текущий момент и додумываем на ходу. Никакой вирусолог, будь он даже семи пядей во лбу, не может дать точный прогноз по пациенту. Но он же вмешивается… Короче говоря, я установил в отделении диктатуру, которую один товарищ назвал «культом личности». Самый главный — это я и все мои распоряжения в Зоне выполняются беспрекословно. Обсуждения, разъяснения, дискуссии — это после смены. На втором уровне стоит старший реаниматолог смены. Его распоряжение могу отменить только я, остальные должны повиноваться. Третий уровень — это врачи-реаниматологи, распоряжения которых обязательны для приданных врачей.

— А что реально делают приданные врачи?

— Я ж тебе только что объяснил! — усмехнулся Данилов. — Выполняют распоряжения старших товарищей. Наблюдают за пациентами, ассистируют при манипуляциях, общаются с отделениями, заполняют документацию… Мне повезло, — Данилов изобразил пальцами двух «зайчиков», символизирующих кавычки, — среди приданных врачей есть доцент-хирург, золотой скальпель нашей больницы, инфекционист с тридцатилетним стажем и бывший заведующий приемным отделением, которого сняли с должности накануне перевода больницы «на корону». Оцениваешь?

— Сочувствую, — Елена вздохнула и покачала головой. — А с реаниматологами все о’кей?

— Да, с ними все о’кей, — соврал Данилов, чтобы не расстраивать жену и не чувствовать себя нытиком.

С реаниматологами тоже хватало сложностей. Данилов представлял себе свою «фронтовую» жизнь немного иначе. Он думал, что ему дадут руководить каким-то новым реанимационным отделением, которое будет создано в дополнение к уже имеющимся. Но вышло иначе. Незадолго до принятия решения о перепрофилировании восемьдесят восьмой больницы на лечение пациентов с коронавирусной инфекцией, заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии по-крупному разругался с заместителем главного врача по анестезиологии и реаниматологии. Формальным поводом считались какие-то рабочие проблемы, но настоящей причиной была заведующая лабораторией Анна Алексеевна Богуславская, первая красавица больницы. У Богуславской был длительный служебный роман с бывшим заведующим отделением Симирулиным. Роман уже выходил на новый уровень — заведующий развелся с женой и сделал Боуславской официальное предложение — когда в больнице появился новый заместитель главного врача по аэр, сорокалетний, симпатичный и одинокий. Он сразу же обратил внимание на Богуславскую, а она на него. Заведующий остался, что называется, на бобах — одну семью потерял, другую не обрел. Разумеется, по уму ему следовало бы обижаться на Богуславскую, которая сподвигла любовника на такой ответственный поступок, как развод, не будучи уверенной в крепости своих чувств к нему. Но заведующий обиделся на своего нового начальника и начал воспринимать в штыки все его указания, а на любые замечания отвечал в стиле: «вы бы лучше на себя посмотрели бы». Дело закончилось увольнением Симирулина по собственному желанию.

Уволившегося заведующего обычно замещал доктор Дерун, которого и назначили исполнять обязанности, но потом заменили на Данилова. Данилов к этим кадровым хитросплетениям никакого отношения не имел. Он подал в департамент заявление, в котором выразил желание на время борьбы с пандемией работать в практическом здравоохранении, и пошел туда, куда его назначили. А получилось так, что вроде бы сместил Деруна, работавшего в этом отделении с момента окончания ординатуры. Поговорили при знакомстве друг с другом вроде бы хорошо, по-мужски, но Данилов чувствовал, что осадочек у Деруна все же остался, и оттого чувствовал себя неловко.

Боевой клич, брошенный департаментом по всем медицинским учреждениям столицы, привел в отделение доктора Пак, знойную тридцатипятилетнюю женщину, которая когда-то давно начинала в этом отделении, но, как она выражалась, не прельстилась прелестью реанимационной работы. Пак переквалифицировалась в маммологи и ушла в коммерческое здравоохранение. С началом карантина центр, в котором она работала, закрылся и оставшаяся не у дел Пак вернулась туда, откуда когда-то ушла. Как специалист она была так себе — ни рыба, ни мясо, но на фоне приданных врачей выглядела очень хорошо, особенно в такой ситуации, когда приходится работать по принципу «не до жиру — быть бы живу». Данилова беспокоило другое. На лбу у Пак большими огненными буквами было написано «ХОЧУ ЗАМУЖ» и любого дееспособного мужчину, который оказывался в ее поле зрения, она рассматривала как кандидата в мужья. Наличие у кандидата семьи не смущало — долго ли развестись? К Данилову Пак прониклась особо сильно и буквально изводила его игривыми намеками и прочими проявлениями любви. То прижмется, вроде бы невзначай, то декольте предъявит на обозрение, то скажет: «лучше бы обняли, вместо того, чтобы поучать», то присядет за стол к Данилову в столовой и начнет рассказывать о своих достоинствах, да так откровенно, что уши краснеют.

— Ты, Ирка, ведешь себя как последняя б…дь! — сказала однажды Пак доктор Мальцева. — Вешаешься на всех без разбора, смотреть противно!

— Противно — отвернись! — огрызнулась Пак. — У меня, может, сейчас последний шанс и лебединая песня. В маммологии с женихами также плохо, как у тебя с приличными манерами.

О состоянии пациентов по телефону полагается отвечать лаконично. Лежит или выбыл, состояние такое-то. Все остальное — при личной встрече с близкими родственниками пациентов, после проверки документов, подтверждающих родство. Абы кому информацию медицинского характера закон разглашать запрещает. Но если звонил перспективный мужской голос, то есть — не старик и не подросток, доктор Пак вываливала о пациенте подробную информацию, несмотря на неоднократные замечания Данилова. И еще оправдывалась — я, мол, поступаю так из чистого гуманизма. Встречи родственников с врачами сейчас сведены к минимуму, а люди же беспокоятся. «П…да твоя беспокоится!», комментировала оправдания Пак доктор Мальцева. Данилов не вредничал, он просто соблюдал закон о сохранении врачебной тайны.

А еще Пак, несмотря на многократные предупреждения администрации и подписанное обязательство о неразглашении служебных тайн, самовольно дала интервью своей подруге, работавшей в газете «Резоны и казусы». Много лишнего не наговорила, но Данилов по этому поводу имел неприятный разговор с главным врачом (с самой виновницей главный встретиться не пожелал — не его уровень), а Пак устроила ему истерику.

— Я не сделала ничего плохого, — рыдала она. — Люди должны знать правду, которую от них скрывают!

Данилов и сам не любил, когда ему указывали на то, что можно говорить, а что нельзя за рамками соблюдения врачебной тайны, но понимал, что сейчас, когда из любой мелочи раздувают слона и пугают им людей, информационные потоки лучше ограничить, во избежание паники и ее последствий.

Закончив рыдать, Пак ринулась в атаку.

— Вы все время ко мне придираетесь, я же вижу. Зачем? За что? Если я вам нравлюсь, так и скажите, не мучайте меня!

«Кто кого мучает — это еще вопрос», подумал Данилов, но крик истерзанной женской души оставил без ответа.

С безбашенной доктором Мальцевой Данилов несколько дней пытался найти общий язык, а потом махнул рукой — бесполезно. Чтобы Мальцева не комментировала все происходящее в своем уникальном стиле, ее нужно было усыпить. Увещевания и объяснения по поводу того, как важен хороший микроклимат в коллективе, на Мальцеву не действовали. Больной человек, ну что с нее взять. Сотрудникам, которые жаловались ему на Мальцеву, отвечал: «Я терплю и вы терпите, не обращать внимания — лучший вариант». Но не всегда же получается не обращать внимания, если тебя, врача высшей категории, во всеуслышание «рукожопым пентюхом» называют потому что ты пациента не смог заинтубировать с первой же попытки. Кстати говоря, по части манипуляций Мальцева была корифеем, мастером высшего дана. Толстякам с короткой шеей вставляла трубки в трахеи, что называется, «с размаха», точно также ставила катетеры и делала все остальное. Оттрубив несколько смен подряд, выглядела как огурчик. Но самым большим ее достоинством было врачебное чутье — умение видеть, помноженное на опыт. Все знали, что если Мальцева против перевода пациента в отделение, то пациента надо задержать еще на сутки и понаблюдать, потому что Мальцева зря не скажет. Вот еще бы вместо «эй вы, му…лы грешные, оставьте Коростылева до утра» говорила «дорогие коллеги, давайте отложим перевод Коростылева»…

После обдумывания плана на ближайшее будущее, Данилов приводил себя в порядок и готовил в прихваченной из дома кофеварке кофе, который выпивал, подписывая бумажки, принесенные старшей медсестрой. Ночевать в кабинете было выгодно и тем, что получалось поспать на полчаса больше.

Дав старшей сестре необходимые указания, Данилов звонил в отделение и узнавал от старшего реаниматолога свежие новости. После этого начиналась административная видеоконференция, которую проводил главный врач или кто-то из его заместителей. Данные по городу, данные по больнице, данные по отделениям, планируемые переводы… Как говорится — пусть мир рушится, а сводки должны быть составлены и отправлены.

У особых условий было одно веское преимущество перед условиями обычными — врачей ничто не отвлекало от работы. Не было проверок, сменяющих друг друга, не было учений, не было субботников и разного рода собраний-заседаний, практическая ценность которых близка к нулю.

После видеоконференции Данилов отправлялся в отделение. По дороге мог вывесить какую-нибудь информацию на доске объявлений. В нынешних условиях, когда собрать всех сотрудников вместе невозможно, письменный способ передачи информации стал у Данилова главным, несмотря на то, что раньше он предпочитал устный.

Сложный, если не сказать — вредный характер старшей медсестры Гайнулиной гармонично сочетался с невероятными административными способностями. Гайнулина все подмечала, всех строила, все у нее было как положено и все делалось вовремя. Данилова это невероятно радовало потому что при такой медсестре заведующий может заниматься только своим главным делом — организацией лечебной работы, не отвлекаясь на тысячу сопутствующих дел. Он был уверен, что Гайнулина стоит в резерве на главную медсестру и сильно удивился, узнав, что это не так.

— Анька меня не любит, — объяснила Гайнулина, имея в виду главную медсестру больницы Анну Геннадьевну Цыпышеву. — Конкуренции боится. Поэтому и придирается ко мне больше, чем к другим. Да и что толку в этом резерве? Замещать на время отпуска ставят из резерва, а назначают на должность совсем по другим соображениям.

Появившись в отделении, Данилов первым делом оценивал обстановку — все ли на месте, а затем сразу же приступал к обходу. Медлить было нельзя, поскольку утренний обход заведующего совершался с участием тех, кто уже отработал свое, а шесть часов в Зоне, да еще — ночных, да еще «второсменных», это не шутка. Люди еле стоят на ногах и мысли у них сейчас только о душе, туалете, холодной питьевой воде и сне.

Обходы Данилов проводил по своему методу, за который на кафедре ему бы вкатили выговор, потому что по правилам во время обхода должна кратко излагаться информация о пациенте. Возраст, диагноз, лежит такой-то день, ночь провел спокойно, состояние такое-то, сегодня готовится к ультразвуковому исследованию органов брюшной полости, получает такие-то препараты… Данилов же требовал доклада по сокращенной программе — о новых только самое важное, а о «старожилах» только то, что изменилось за ночь, если ничего не менялось, можно сказать «стабилен» и пойти дальше. По завершении этого обхода, который правильнее было бы называть «облетом», Данилов благодарил отработавших и отпускал их. Затем начинался новый обход — обстоятельный, с подробным разбором каждого пациента, коррекцией лечения, если таковая требовалась, и определением кандидатов на перевод. В первое же свое дежурство доктор Пак с таким видом, будто предлагала нечто невероятно умное, предложила разбить восемь врачей на пары и дать каждой паре по четыре койки (три основных и одну резервную), чтобы врачи могли «как следует вникать» в своих пациентов. Данилов на это ответил, что вникать надо в каждого пациента отделения и что практика предложенного разделения в корне порочна. В реанимационном отделении все врачи занимаются всеми пациентами, равномерно распределяя нагрузку между собой. Короче говоря, если тебе в начале дежурства поручили наблюдать за четырьмя пациентами из двадцати четырех, то это не означает, что ты освобождаешься от других дел. Если в соседнем отсеке возник аврал, а у тебя все спокойно — изволь помогать, если сосед принимает пациента у скорой — бери его койки на себя. Разумеется, некое изначальное распределение коек присутствовало, но проводилось оно иначе. Старший реаниматолог смены отвечал за все отделение. Другие реаниматологи условно делили между собой койки, а приданные врачи использовались «вкруговую» по всему отделению, без разбивки по участкам.

Еще до начала поступления пациентов, во время первого и единственного общего собрания, Данилов сказал врачам:

— Я прекрасно понимаю, что многим из тех, кто придан нам для усиления, реанимационные навыки на профессиональном уровне в дальнейшей жизни не пригодятся. А еще я знаю, что для приобретения этих навыков на более-менее сносном уровне нужно, как минимум, полгода практики. Так что, давайте договоримся следующим образом. Кто хочет что-то освоить — милости просим упражняться под чутким руководством старших товарищей. Все покажем и всему научим. Кто не хочет, пусть занимается другими делами — принимает, описывает, наблюдает, переводит. Если приданный врач не владеет методикой какой-то манипуляции, он должен без стеснения звать на помощь реаниматолога, а реаниматолог должен без ворчания эту помощь оказать. Приданных буду карать за то, если они полезут делать то, что не умеют и причинят пациентам вред, а реаниматологов — за отказ помочь или же за проявление недовольства при этом. Всем все ясно?

— Мне одно неясно! — сразу же встряла Мальцева. — Мы теперь как будем называться? Первое реанимационное отделение или детский сад имени Мери, мать ее, Поппинс?

— Я бы посмотрел на вас в операционной! — взвился доцент кафедры факультетской хирургии и ведущий абдоминальный хирург восемьдесят восьмой больницы Стахович. — Вы же аппендэктомию нормально провести не сможете, не говоря уже о чем-то более сложном!

— Засуньте вашу хирургию в ж…у поглубже, здесь реанимация!

— Коллеги, давайте жить дружно, — попросил доктор Дерун.

— А что она сразу про детский сад?! — Стахович, что называется, вошел в раж. — Почему она позволяет себе такие намеки?!

И тут доктор Мальцева сделала то, чего от нее никто не мог ожидать. Она приветливо улыбнулась Стаховичу и столь же приветливым тоном спросила:

— Не кажется ли вам, уважаемый Владимир Князевич, что говорить о присутствующих «он» или «она» не очень-то вежливо?!

Даже у Данилова, считавшего себя человеком, которого трудно чем-то удивить, нижняя челюсть слегка отвисла. Стахович же смотрел на Мальцеву так, будто она превратилась в Медузу Горгону — лицо окаменелое, взгляд остекленевший.

— Если же вы, Владимир Князевич, забыли, как меня зовут, — столь же елейно продолжала Мальцева, — то могу напомнить, что я — Светлана Евгеньевна. Ты понял, козел колченогий?

Последнюю фразу Мальцева произнесла своим обычным нагловато-вызывающим тоном. Стахович, который слегка прихрамывал на левую ногу, побагровел и пригрозил:

— Я на вас в суд подам, за оскорбление чести и достоинства! В свидетелях недостатка не будет!

— Как можно оскорбить то, чего нет?! — деланно пожала плечами Мальцева.

После «большого» обхода врачи начинали заниматься пациентами, а Данилов брал истории болезни наиболее тяжелых пациентов, садился где-нибудь в уголке и еще раз «прогонял информацию» через мозг, пытаясь найти ошибки и недочеты. Тяжелые пациенты в большинстве своем находились на инвазивной искусственной вентиляции легких, то есть вентиляция проводилась через трубку, вставленную в трахею. Вентиляция же через маску называется неинвазивной. Кроме этого, кислород можно подавать и через вставленные в нос трубочки, но при низком насыщении крови кислородом, от трубочек в носу пользы не будет — нужна более интенсивная подача в плотно прилегающую к лицу маску.

В отделении было десять аппаратов искусственной вентиляции легких и пять «наркозников» — наркозно-дыхательных аппаратов, которые можно было использовать как для дачи наркоза, так и для вентиляции. «Наркозники» пребывали в резерве, поскольку они были менее удобными в работе, чем обычные аппараты ИВЛ.

Данилов часто вспоминал, как во время одной из утренних конференций, главный врач призвал заведующих реанимационными отделениями «в обязательном порядке обеспечивать нагрузкой» всю дыхательную аппаратуру, а то, чего доброго, простаивающие без дела аппараты могут и в другие стационары перекинуть.

Обычно Данилов пропускал изрекаемые начальством глупости мимо ушей, но это была не просто глупость, а суперглупость. Что значит «в обязательном порядке обеспечивать нагрузкой»? Подключать к аппаратам тех, кто не нуждается в искусственной вентиляции легких? Даже врач-статистик должен понимать абсурдность подобного требования. Как-то неловко вступать в дискуссию с главным врачом во время общей конференции, да и время поджимает — в отделение идти нужно. Но в свободную минуту Данилов позвонил заведующему третьим реанимационным отделением Домашевичу и поинтересовался, как тот собирается выполнять указание главного врача.

— Шеф избегает говорить прямо о скользком, — объяснил Домашевич. — Вы же ежедневно отчитываетесь о том, сколько пациентов у вас на ИВЛ? Вот и пишите по числу аппаратов, максимум — за минусом двух. Вам без разницы, а шефу приятно. Его же тоже понять можно. Департамент одной рукой дает, а другой отбирает.

Данилов махнул рукой и первый раз в жизни начал сознательно искажать статистику. В Севастополе, во время руководства станцией скорой помощи и департаментом здравоохранения ни разу ничего подобного не делал и от подчиненных требовал не «жонглировать» цифрами. А тут уступил. Чем черт не шутит — вдруг и вправду заберут несколько аппаратов? Нет уж, мы лучше цифрами пожонглируем, чем людскими жизнями.

Но вот требование главного врача о постоянном стопроцентном заполнении реанимационных отделений Данилов наотрез отказался выполнять. Главного и тут можно было понять — реанимационные койки самые дорогие, то есть за лежащего в реанимации пациента больница получает от страховой компании больше денег, чем за пациента, находящегося в обычном отделении. Но здесь в первую очередь нужно учитывать интересы самих пациентов и специфику работы реанимационных отделений.

Пациентам, находящимся в сознании, тяжело пребывать в реанимационном отделении. Здесь не только шумно и неуютно, но и страшно. Смотришь, как на соседней койке умирает человек и думаешь: «а ведь и со мной такое может случиться». Так что, как только пациент дозревает до перевода в обычное отделение, его сразу же нужно переводить. Пусть долечивается в отдельной палате с небольшим количеством соседей, пусть ночью спит, а днем смотрит телевизор, ну и вообще пусть возвращается к нормальной жизни. Это первое. И второе — новые пациенты продолжают поступать. «Скорая» привозит, из отделений переводят. Если искусственно держать все койки, включая и резервные, занятыми, то при каждом поступлении придется срочно организовывать чей-то перевод в отделение, чтобы высвободить койку для новичка. К чему осложнять себе и пациентам жизнь такими авралами? Новичку оказывают помощь прямо на каталке, потому что его некуда положить, а старожила экстренно собирают в дорогу… Нет, лучше уж делать все, как положено. Главный сказал, что его удивляет отсутствие административного мышления у человека, который руководил департаментом здравоохранения крупного города, но настаивать на своем не стал. По-разному бывало. Иногда на двадцати восьми койках тридцать пациентов лежало (приходилось со склада кровати привозить и ставить их на проходе), а иногда и четырнадцать. Нагрузка — это лотерея.

Закончив обдумывание тактики ведения тяжелых пациентов, Данилов начинал «сеансы психотерапии», так его общение с пациентами называла доктор Мальцева, и спасибо, что так, а не как-нибудь хуже.

Удушье — пугающее состояние. Испытывая нехватку воздуха, человек впадает в панику. Даже тот, кто внешне спокоен, в глубине души паникует. Вдобавок, вокруг ходят не обычные люди, а какие-то условные «инопланетяне» в комбинезонах, очках и респираторах. Пациент, который находится на инвазивной «трубочной» вентиляции, усыпляется, потому что с трубкой в трахее в сознании лежать очень тяжко, а при неинвазивной «масочной» вентиляции пациент пребывает в сознании, все видит, все слышит и все понимает… И, конечно же, сильно нервничает. Хорошо бы вколоть ему что-нибудь успокоительное, да вот беда — практически все успокаивающие и усыпляющие препараты оказывают угнетающее воздействие на дыхательную функцию. Когда в трахею вставлена трубка, тут уж, как говорится, деваться некуда, да и дыхание уже получается полностью искусственным, насильственным, осуществляемым аппаратом. А «масочники» дышат самостоятельно. В плане отдаленных последствий «масочная» вентиляция предпочтительнее «трубочной» — меньше проблем решать приходится, но «масочники» требуют больше внимания. С ними нужно поговорить, приободрить, сказать что-то обнадеживающее, анекдот рассказать, наконец. Перспективы пациентов зависят не только от их физического состояния, но и от психического. Иной раз дело доходило до того, что пациент срывал маску, вскакивал и пытался куда-то убежать. Во избежание подобных случаев Данилов советовал сотрудникам побольше общаться с пациентами и всячески их успокаивать, а сам подавал пример. Когда же однажды доктор Пак сказала про пациента: «Я его перевела с маски на трубку потому что он меня достал», Данилов с несвойственной ему резкостью ответил, что при повторении подобного он переведет Пак в приемное отделение, потому что она его тоже достала. Трубка в трахее — это всегда травма, а естественное дыхание с добавлением кислорода более благоприятно, чем искусственное… Если же ты, ради своего спокойствия, готова причинить пациенту ненужный вред, то иди-ка куда подальше — в приемный покой или куда-то еще.

Общение с пациентами осложнялось тем, что почти все они лежали на животе, в так называемой прон-позиции, относительно которой вот уже сорок с лишним лет шли споры — улучшает она насыщение крови кислородом или нет? Считалось, что улучшает, но вот научное объяснение этого улучшения подвергалось критике. Великий и ужасный коронавирус расставил все по местам — пациенты с выраженным поражением легких сами выбирали положение лежа на животе, потому что так им было легче дышать.

Стоя с тем, кто лежит на животе, разговаривать неудобно, поэтому Данилов брал стул и присаживался рядом с койкой. Если посмотреть со стороны, то впечатление было странное — работа кипит, все заняты делом, а заведующий отделением пациентам байки травит. Но смотреть со стороны было некому. Руководство предпочитало не соваться в реанимационные отделения, в которых коронавирусы властвовали безраздельно. Даже в защитном обмундировании начальству в Зоне было неспокойно. Непосредственный начальник Данилова — заместитель главного врача по аэр Бутко — появился в Зоне только в первый день работы, а дальше осуществлял руководство из кабинета. Надо сказать, что Данилова и других заведующих реанимационными отделениями такое положение дел полностью устраивало. Начальство должно создать условия для работы, обеспечить всем необходимым и не мешать работать. Если же заму по аэр захочется посетить какое-то отделение, то пусть лучше в лабораторию сходит, с любимой женщиной пообщается.

Высоких гостей, вроде столичного мэра или директора департамента по реанимационным отделениям тоже не водили. Их вообще не заводили в Зону, а когда один из заместителей министра здравоохранения пожелал сказать пару слов журналистам в палате и пообщаться с пациентами («глядите, какой я смелый — я на передовой!»), палату в два счета организовали в холле главного корпуса. Прикатили четыре койки, на которые самоотверженно улеглись заместитель главного врача по гражданской обороне Болбатовский и три находившихся поблизости охранника. Из мониторов и аппарата ИВЛ создали нужный фон, а заместитель главного врача по организационно-методической работе Яковлев блестяще сыграл роль лечащего врача, который дополнял ответы «больного» Болбатовского на вопросы заместителя министра. Красота-лепота, Тарантино бы оценил.

Общаясь с пациентами Данилов то и дело поглядывал по сторонам — наблюдал обстановку, в глубине души радуясь тому, что работа в его отделении организована правильно, без суеты. Поднимающие настроение анекдоты Данилов рассказывал только пациентам, но один анекдот рассказал сотрудникам на первом общем собрании, ради создания правильной рабочей обстановки в отделении.

Зовет султан вечером главного евнуха и велит привести к нему из гарема одну из наложниц. Евнух бежит в гарем, волнуется, суетится, приводит наложницу в надлежащий вид и ведет к султану. Спустя час султан требует другую наложницу, еще через час — третью и так до самого утра. Явившись за последней наложницей, евнух, от усталости едва стоящий на ногах, видит султана бодрым и нисколько не утомленным. «О, великий султан, — удивляется евнух. — Вы полны сил, несмотря на то, что всю ночь занимались делами, которые утомляют. А я раз в час бегал туда-сюда, но при этом невероятно устал…». «Устают не от работы, а от суеты», ответил на это султан.

Немного суеты, несмотря ни на что, создавала доктор Семенова, инфекционист с тридцатилетним стажем, которой специализация по кишечным инфекциям не мешала замечательно (по ее собственному мнению) разбираться в вирусологии и ковидной инфекции. Но у взбалмошной Марины Георгиевны имелось одно ценное качество. Она всю жизнь проработала в больнице, славившейся на всю Москву царившим там бардаком. Менялись главные врачи и заведующие отделениями, социалистический строй сменился капиталистическим, кризисные периоды сменялись тучными годами и наоборот, но бардак оставался. Каждый анализ, каждое исследование, каждую консультацию лечащим врачам приходилось выбивать с боем — звонить, просить-умолять, требовать-угрожать. Если просто напишешь заявку, не предприняв никаких дополнительных мер, будешь ждать исполнения до морковкина заговения. Проработав тридцать лет в таких условиях Семенова стала Мастером-выбивателем с большой буквы, демоном, ввергавшим в трепет нерадивых, неторопливых и забывчивых. Услышав раз, как Семенова разговаривает с заведующей лабораторией Богуславской по поводу затерявшегося где-то анализа, Данилов по окончании смены пригласил ее в свой кабинет, угостил чашечкой кофе и проникновенно сказал:

— Я не восхищен, а просто потрясен вашим умением строить все больничные службы, Марина Георгиевна. Мне невероятно повезло с вами. Могу ли я попросить вас взять на себя взаимодействие со службами?

Семенова растаяла и согласилась. «Какой ты Вова молодец! — хвалил себя Данилов. — Прямо Макиавелли какой-то. Одним выстрелом двух зайцев убил — не только нейтрализовал взбалмошную дуру, но и к делу пристроил».

Отделаться от Семеновой отговорками вроде «у меня много дел» или «подождите, не все же сразу» было невозможно. Если ей не давали требуемого сейчас же, она звонила на ступеньку выше, постепенно доходя до начмеда Ольги Никитичны. Как-то раз Ольга Никитична отчитала Семенову за то, что она своими «пустяками» отвлекает высокое начальство от важных дел. Спустя полчаса Ольге Никитичне позвонили из департамента и поинтересовались, почему она не предпринимает никаких мер по устранению недостатков в работе больничной лаборатории. Ольга Никитична взъярилась настолько, что не стала вызывать Данилова и Семенову к себе, а сама явилась к Данилову, которой в тот момент находился не в Зоне, а в своем кабинете.

Пожелания разгневанной Ольги Никитичны колебались между строгим выговором и увольнением по инициативе администрации. Данилов дал ей выговориться и отдышаться, а затем посоветовал применить меры к заведующей лабораторией Богуславской, внешние данные которой совершенно не коррелировали с умственными и административными способностями. Семенову же лучше оставить в покое, иначе завтра позвонят из Минздрава, а послезавтра — из Администрации Президента. Да и как вообще можно уволить сотрудника, тем более, приданного в помощь во время пандемии, за то, что она старательно выполняет поручение заведующего отделением? Ольга Никитична, будучи женщиной умной, согласилась с Даниловым.

Юлиан Трианонов в своих опусах называл Семенову «Гарпиевной». Метко, ничего не скажешь. В последние дни Данилову почему-то начало казаться, что под псевдонимом Трианонов скрывается доктор Пак. Даже мысль какая-то по этому поводу вертелась в голове, но ловить ее за хвостик и додумывать не было ни времени, ни желания.

До десяти часов утра непременно случалось какое-то чепе, это уж к гадалке не ходи. Коронавирус оказался не просто коварным, а невероятно коварным. Ты уже мысленно записал пациента в выздоравливающие, компьютерная томография показала обратное развитие воспалительного процесса в легких, пациент с живота перевернулся на спину, дышит хорошо, насыщение крови кислородом близко к нормальному, как вдруг монитор начинает тревожно верещать и показывает прямую линию — остановка сердца. При более мягком развитии событий «выздоравливающий» вдруг начинал задыхаться и его снова приходилось переводить на искусственную вентиляцию легких.

Первое сегодняшнее чепе устроил идиот Стахович. «Масочный» пациент захотел выпить воды. Вместо того, чтобы напоить его через трубочку от капельницы, просунутой под маску, Стахович позволил пациенту перевернуться с живота на бок и снять маску. Пациент тут же начал задыхаться, впал в панику, пришлось втроем его придерживать, чтобы надеть маску и сделать инъекцию успокаивающего препарата, не очень-то желательного при коронавирусной пневмонии, потому что все, что успокаивает, одновременно, в какой-то степени, угнетает дыхательную функцию. Ну а что поделаешь? Паническое состояние опаснее, чем небольшое угнетение дыхания.

Стаховича Данилов отчитал прямо на сестринском посту, несмотря на то, что это было не очень этично и противоречило даниловским принципам. Врача при сестрах и санитарках не «лечат», чтобы не подрывать его авторитет. Но Стаховичу уже не раз было сказано, что маску без крайней на то нужды снимать нельзя, поскольку у ковидных пациентов сатурация (так по-научному называется насыщение крови кислородом) падает моментально. Он же ходит по отделению и видит, как пациенты тянут через трубочки воду или питательный раствор… Почему же он позволил пациенту снять маску? На самом деле даже не просто позволил, а спровоцировал на снятие, поскольку протянул «масочнику» бутылочку со снятой крышечкой, а не трубочку, конец которой опущен в бутылочку. Может, выговор, сделанный на глазах у сестер, подействует на Стаховича? Вот уж ситуация, так ситуация — «ни в ум привести, ни уволить, ни расстрелять», как говорит жена.

Снова ничего не вышло, потому что Стахович относился к людям, которым хоть кол на голове теши — они будут гнуть свое.

— Я считаю всю эту вашу затею с трубочками крайне негигиеничной, — отчеканил Стахович с такой яростью, что слова его разнеслись по всему отделению, несмотря на заглушающий речь респиратор. — Пока вы просовываете трубочку под маску, ее конец загрязняется микробами, находящимися на коже. Особенно интенсивно микробы размножаются на участке прилегания маски к коже. Такой, с позволения сказать, «помощью» вы только провоцируете вспышки кишечных инфекций! Кишечная палочка, к вашему сведению, обитает не только в толстой кишке, но и на коже. Вот Марина Георгиевна не даст соврать!

— Обитает, дрянь такая, обитает, — охотно подтвердила Семенова. — Где она только не обитает!

Свояк свояка видит издалека. Стахович и Семенова сразу же прониклись симпатией друг к другу, словно два аристократа, волею судьбы-злодейки оказавшиеся среди плебеев.

— Давайте, Владимир Князевич, продолжим этот разговор после смены в моем кабинете, — предложил Данилов.

— Я думаю, что по этому важному вопросу нужно устроить собрание, — не сдавался Стахович. — Если пациент не может даже полминуты обойтись без маски и если ему вообще нельзя двигаться, то он должен переводиться на полноценную ИВЛ! На полноценную, с интубацией трахеи, парентеральным питанием[3] и внутривенным введением жидкости! Надо делать все правильно, на не выдумывать «способы»!

«Какой ты умный! — «восхитился» Данилов. — Настоящий доцент!».

От раздражения в области затылка начала разливаться ноющая боль, следствие давней травмы, полученной во время работы на «скорой». «Коронавирус пришел из Китая, и по голове меня ударил тоже китаец», нетолерантно подумал Данилов. А что толку раздражаться? Сам виноват — нарушил неписаное правило, сделал подчиненному выговор при зрителях и при зрителях же получил сдачи. Неписаные правила, в отличие от писаных, никогда не бывают глупыми, потому что их создает жизнь.

Друг Полянский как-то объяснил Данилову, почему у англичан не принято разговаривать с попутчиками. Даже не то, чтобы не принято, а просто запрещено светскими правилами. Причина не в пресловутом английском снобизме, как можно подумать, а в том, что разговоры с незнакомыми людьми в небольшой стране, где все знакомы друг с другом через одно-два рукопожатия, неизбежно выльются в поиск общих знакомых и в сплетни о них. Сплетни же могут стать причиной порчи отношений. Ты сказал, а ему передали. Обида, вызов на дуэль, пуля в сердце или шпагой в печень… А началось все с невинного: «Не правда ли сегодня хорошая погода, сэр?».

Стахович, явно сказал не все, что хотел сказать, но Данилова спасла Пак. Она подхватила доцента под руку и сказала:

— Владимир Князевич, миленький, нам с вами пора на контрольный обход.

Контрольные обходы пациентов проводились каждые два часа. Данилов следил за этим строго и того же требовал от старших реаниматологов. Не жди, когда монитор начнет верещать или когда пациент вскочит с койки и побежит в никуда. Хороший врач предотвращает осложнения, а плохой их купирует. Подойди к пациенту, посмотри на него и на монитор, проверь, не слетел ли с пальца «пульсик»,[4] запиши на листочке основные показатели. И не надейся, что за тебя это сделает медсестра, у медсестер своих дел хватает.

Две «скорых», приехавшие одна за другой, сгладили неприятное впечатление от общения со Стаховичем. Работа — лучшее лекарство от раздражения и головной боли. Осматривая мужчину, которого привезли вторым, Данилов краем глаза заметил, как качает головой постовая медсестра. После выяснил, что ее удивила фамилия врача в сопроводительном талоне — Могила.

— А я с ним вместе работал, представьте, — сказал Данилов. — Давным-давно, на шестьдесят второй подстанции.

— Вот ведь времена настали, — вздохнула медсестра. — Встретишь коллегу и не узнаешь его, все на одно лицо стали. Интересно, сколько это будет длиться, Владимир Александрович? Одни говорят — месяц, другие — полтора или два года.

— Мне одна очень квалифицированная гадалка сказала, что все закончится к двадцатому июля, — серьезно сказал Данилов.

— Вот уж никогда бы ни подумала, что вы гадалкам верите! — удивилась медсестра.

— Это особый случай, Света, можно сказать — исключительный.

Гаданием с недавних пор увлеклась дочь Маша. Разорив родителей на кругленькую сумму, она обзавелась целой полкой книг по гаданию и пятью наборами гадательных карт. Теперь все свободное время проводила не у компьютера, а за книжками. Почитает — разложит пасьянс, почитает еще — разложит другой.

— Когда я советовал больше читать, я имел в виду совсем другое, — сказал жене Данилов. — Откуда вообще у нее эта тяга к мистике в нашей насквозь материалистической семье?

— Ну ты уж совсем того… — удивилась Елена. — Неужели не понятно, что девочка влюбилась. Какой же вы недогадливый, папаша.

— В наше время романы начинались класса с восьмого, а теперь — уже в начальной школе, — проворчал Данилов. — Куда катится этот мир?

На днях, во время общения по скайпу, Мария Владимировна с очень серьезным видом заявила, что три великих гадания дали одинаковый ответ — к двадцатому июля эпидемия самоликвидируется, все ограничения будут сняты и двадцать второго числа любимый папочка сможет отпраздновать свой день рождения в кругу семьи.

В полдень Данилов вместе с Деруном, старшим реаниматологом смены, осмотрели шестерых пациентов, которых планировали перевести в отделение. Все шестеро были стабильными и среднетяжелыми, то есть целиком и полностью готовыми к продолжению лечения в обычных отделениях. Двое настолько хорошо себя чувствовали, что пообещали отблагодарить, если их переведут в отдельные палаты. Данилов объяснил, что такой роскоши, как отдельные палаты, в настоящее время в больнице нет. Большинство палат двухместные, трех или четырехместные — редкость. И вообще, распределением по палатам занимаются отделенческие врачи.

— А вам, выходит, все равно, что с нами будет дальше, — резюмировал один из потенциальных благодетелей. — С глаз долой, из сердца вон.

Что-что, а с демагогами Данилов умел управляться.

— Именно так, вы совершенно правы, — ответил он и оставил пациента осмысливать услышанное.

«Потом еще была уха и заливные потроха», как выражается доктор Мальцева. В смысле — началась кутерьма по принципу «все сразу». Одна пациентка «уронила» давление, другая выдала остановку сердца, из второго отделения привезли невероятно тучного мужчину с низкой сатурацией и в придачу к этому доктор Пак, бежавшая к пациентке, поскользнулась и упала, да так неудачно, что у нее треснули «пуленепробиваемые» защитные очки.

Треснувшие очки — повод для удаления с поля, то есть — из Зоны. Выходи, разоблачайся, обрабатывай глаза и лицо… Данилов строго-настрого предупредил Пак, чтобы та непременно показалась бы «персональному» врачу и два часа пробыла бы под его наблюдением. Удар головой о пол, даже и без потери сознания, чреват разными неприятными осложнениями.

«Персональными» называли врачей, оказывавших помощь тем сотрудникам, которым стало плохо в Зоне. Каким бы хорошим ни был защитный комбинезон, в нем все равно жарко и влажно, словить тепловой удар можно запросто, особенно на фоне повышенной физической активности. Давление может подняться или упасть, травма легкая может произойти. Если что серьезное, то сотрудника госпитализируют без вопросов, а для оказания амбулаторной помощи возле выходных шлюзов сидит два «персональных» врача, которым всегда есть, чем заняться.

Пак поклялась, что будет паинькой, и ушла, сопровождаемая постовой медсестрой, которую Данилов попросил довести ее до шлюза. Вдруг голова закружится, и она еще раз упадет.

Выйти из Зоны в два часа дня Данилов не смог, потому что из четвертого отделения привезли тридцатипятилетнюю женщину, резко ухудшившуюся по неясной причине. С причиной удалось разобраться к четырем, когда все мысли были только о душе, туалете и двухлитровой бутылке с водой, которая дожидалась его в персональном холодильнике, стоявшем в кабинете под рабочим столом, там, где по уму положено было стоять тумбе с ящиками. А что прикажете делать, если после перекройки больницы на «корону» заведующему достался совсем крошечный кабинетик? Стол встал, шкаф встал, диван встал, а для холодильника места уже не было — или на проходе его ставь, или под стол прячь. Данилов выбрал второе, тем более, что тумба с тремя ящиками была ему совершенно не нужна.

Разумеется, Стахович, покинувший Зону ровно в два часа дня, не стал дожидаться встречи с заведующим отделением — ушел в свой кабинет, находившийся на другом конце корпуса двумя этажами выше. Там можно отдохнуть с комфортом, в тишине и покое. Вот же счастье человеку — всю больницу перекроили сверху донизу, а его кабинет не тронули и остался он в чистой зоне незанятым. Данилов подозревал, что без вмешательства высших сил здесь не обошлось. Поговаривали, что главный врач ценит Владимира Князевича не только как блестящего хирурга, но и как благодарного человека, который, в обмен на покровительство, ежемесячно выплачивает главному дань. Слухам можно было верить, потому что Стахович демонстрировал уровень благополучия явно превышавший официальные возможности доцента кафедры факультетской хирургии — ездил на новеньком лексусе джи-икс, носил на запястье золотые часы, стоившие около миллиона рублей, а костюмы его стоили не менее ста тысяч. Эту калькуляцию Данилов узнал от Мальцевой, когда та на всю столовую разъясняла Пак, каким завидным женихом является доцент Стахович. А Пак возражала — кто его знает, может все благосостояние идет от салонов красоты, принадлежавших жене Стаховича? Но возражала как-то вяло, явно хотела, чтобы ее переубедили. Данилов поразился всеядности Пак. Ну как можно иметь матримониальные виды на такого м…ка, как Стахович? Лучше уж в одиночестве, чем с таким «подарком судьбы».

Утолив жажду, Данилов раскрыл толстую тетрадь, лежавшую на его столе, и записал туда несколько наблюдений, сделанных за смену. Ковидная инфекция — заболевание новое, неведомое, изучаемое на ходу, в процессе работы. Каждый делился с коллегами тем, что ему удалось заметить. Впоследствии можно будет, объединившись с коллегами, написать руководство по «ковидной» реаниматологии.

Дневной «междусменок» тратился на обязательные для заведующего отделением дела — подписание очередной порции бумажек, общение с другими заведующими и заместителями главного врача, составление объяснительных… Сегодня, например, начмед потребовала объяснений по поводу того, почему первое реанимационное отделение израсходовало за прошедшую неделю больше тоцилизумаба, чем два других реанимационных отделения вместе взятые. Почему-почему, по кочану. Потому что сложилась такая ситуация, потому что было много тяжелых пациентов, которым был показан этот препарат. В историях болезни каждое назначение обосновано «от и до», но этого мало. Изволь объяснять начальству в письменном виде, что ты не верблюд и не крадешь из отделения дефицитные лекарственные препараты. Да и кому он нужен, этот тоцилизумаб, за пределами реаниматологии?

Объяснительную Данилов писал то и дело улыбаясь, поскольку вспомнил шухер, устроенный в Зоне доктором Семеновой по поводу тоцилизумаба. Этот препарат, подавляющий иммунную систему, при ковидной инфекции применяют в тех случаях, когда возникает опасность неадекватной, чрезмерной стимуляции иммунной системы, приводящая к распространению воспалительного процесса из легких по всему организму. Заканчивается это дело фатально. О том, как, когда и почему нужно назначать тоцилизумаб, объясняли во время онлайновых лекций, писали в методических указаниях, а сам Данилов вывесил на доску объявлений предельно ясный алгоритм применения этого препарата, который сам и составил. Битую неделю все только и делают, что обсуждают применение тоцилизумаба, как вдруг к появившемуся в Зоне Данилову подбегает доктор Семенова и вопит на все отделение, потрясая историей болезни:

— Смотрите, Владимир Александрович, что делают эти вредители — они снижают иммунитет у пациентов, вместо того, чтобы его повышать!

Когда люди, облаченные в защитные одежды, начинают смеяться, со стороны это выглядит не очень-то красиво — будто трясучка на них напала. Лиц-то не видно, эмоции непонятны, а звуки приглушаются респираторами. Да и вообще не положено медикам устраивать на глазах у пациентов «групповые посмехунчики» (выражение доктора Пак). Но что делать, если сдержаться невозможно?

Закончив с объяснительной, Данилов решил выпить кофе, но тут желудок напомнил о себе и пришлось двинуть в столовую. Придя туда, Данилов понял, что надо было последовать первому желанию и сначала выпить кофе. Тогда бы не пришлось встречаться с доктором Пак, которая в момент появления Данилова уже вставала из-за стола. Разумеется, увидев любимого начальника, Пак взяла себе салат, уселась напротив и начала рассказывать о том, как она «извращается в кулинарном смысле» по выходным дням. Чтобы прервать эту нудную саморекламу, Данилов поинтересовался, как Ирина Романовна чувствует себя после падения. Вот лучше бы слушал про кулинарные извращения, потому что Ирина Романовна, нисколько не смущаясь тем, что находится на людях, обнажила плечо, чтобы продемонстрировать синяк — единственный ущерб от падения (если, конечно, не считать треснувших очков). «Вот так и создаются легенды, — обреченно подумал Данилов, кося глазами по сторонам. — Завтра вся больница станет говорить о том, что у меня с этой дурой роман, а через неделю эта благая весть докатится до Елены».

За десять минут до начала второй полусмены к Данилову явился Стахович.

— Хочу сообщить, что на написал на вас докладную на имя главного врача! — торжественно объявил он. — Мы с вами явно не сработались, но я не намерен каждый день выслушивать незаслуженные упреки и глупые поучения. Тем более — на людях. Пусть лучше Валерий Николаевич разберется, кто из нас прав.

— Пусть разберется, — согласился Данилов, думая о том, что теперь-то он вправе требовать, чтобы Стаховича перевели в какое-нибудь другое отделение.

Вторая полусмена отличалась от первой лишь тем, что никто из пациентов не переводился в отделение. Большинство сотрудников считало, что вторую часть дежурства отрабатывать тяжелее, чем первую, а у Данилова все было наоборот — во вторую полусмену он, можно сказать, отдыхал, потому что основная часть дневной работы была уже сделана, а если вечер выдавался относительно спокойный, то можно было уйти пораньше. Сотрудники часто говорили:

— Владимир Александрович, шли бы вы спать, ей-богу, у вас же график другой…

Доктор Мальцева выражалась куда прямее:

— И что вы тут маячите перед глазами, как хрен с бугра? Ни днем, ни ночью покоя от вас нет! Идите уже домой, дайте нам слегка расслабиться.

«Домом» Мальцева называла гостиницу, расположенную в километре от больницы, в которой жила часть сотрудников, включая и ее саму.

При таком графике, как у Данилова, жить рядом с работой было счастьем. Прошелся по бульвару десять минут — и ты «дома». А еще у гостиницы был небольшой внутренний дворик, уютный и зеленый с беседкой в центре и скамейками по периметру. На площадке, выложенной тротуарной плиткой, находилась зона барбекю, которая поначалу привела новых постояльцев-медиков в неописуемый восторг. Все представляли, как они после дежурств будут жарить здесь колбаски да шашлычки, пить холодное пиво и вообще наслаждаться жизнью. Однако же с «пирами во время чумы» не сложилось. Люди уматывались на работе так, что сил на тусовки у мангала не оставалось. Максимум, что можно было себе позволить — это посидеть на скамейке и полюбоваться на звезды. Данилов пару раз так на скамейке и засыпал.

* * *

Юлиан Трианонов

** апреля 2020 года.


Добрый день, кукусики мои драгоценные!

Здоровы ли вы? В порядке ли ваши анализы?

Анализами в Двух Крендельках занимается лаборатория, которую возглавляет очаровательнейшая Белоснежка. Эта красавица не побеждает на конкурсах красоты исключительно потому, что не принимает в них участия из-за своей великой занятости. Руководить лабораторией крупной больницы, да еще и в наше непростое время — это вам не пряники с халвой кушать.

Нагрузка на лабораторию с недавних пор невероятно возросла, а вот количество сотрудников осталось прежним, да и реактивами, если уж на то пошло, лаборатория снабжается не так, как хотелось бы милой Белоснежке. Кто ж их запасал, эти реактивы-то? Скажите, положа руку на сердце — ну кто в январе месяце этого года осознавал, что Первая Мировая Коронавирусная Война уже началась и надо срочно начинать рыть окопы и накапливать резервы?

Несчастная Белоснежка много раз просила Минотавра добавить ей сотрудников и обеспечить их нужным количеством реактивов. Заламывала свои прекрасные руки, лила слезы из очаровательных глаз, трясла своими золотыми локонами и спелыми грудями, но бесчувственный Минотавр не обращал внимания на ее мольбы.

В результате, в Двух Крендельках стало сложновато с анализами. Не все делалось вовремя, а на что-то не хватало реактивов.

И пошел по больнице стон великий, и докатился он до ушей самого Пана Директора, возглавляющего департамент здравоохранения. Пан Директор дал нахлобучку Минотавру, а Минотавр половину от той нахлобучки передал Белоснежке со словами: «Выкручивайся как знаешь, но чтобы все анализы были готовы в срок, иначе я сожру тебя с потрохами!».

Бедной Белоснежке очень не хотелось такого исхода, тем более, что недавно в ее жизни появилась Настоящая Любовь — большое и светлое чувство. Но она никак не могла найти выход из сложившейся тупиковой ситуации. Хороший совет подал ей Прекрасный Принц, герой ее нового романа. «Прикажи, любимая моя, подчиненным, — сказал он, — чтобы они писали то, что не смогли или не успели сделать, «из головы». То есть, пускай они пишут в бланках, что им на ум взбредет. Так и Минотавр будет доволен, и Белоснежка моя ненаглядная цела останется».

Обрадованная Белоснежка внедрила это ноу-хау в своей лаборатории и примерно с неделю все было хорошо, но вдруг противный Карапуз начал жаловаться на то, что результаты анализов не соответствуют состоянию пациентов. За Карапузом подтянулись другие и теперь очаровательная Белоснежка занимает свою должность с унизительной приставкой «и.о.», которая расшифровывается как «иди отсюда». Как только Минотавру пришлют кого-то на замену, он сожрет Белоснежку, как и обещал, с потрохами. И одной красивой женщиной в мире станет меньше (а ведь их и без того очень мало).

Грустно мне, кукусики мои. Хочется напиться кофе до полного забвения. Или лучше выпить водки? Буду думать над этим.

Берегите себя!

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава четвертая

Печальный привет из прошлого

— Звонила секретарь главного врача! — доложила доктор Семенова. — Велено срочно проверить все окна, хорошо ли они закрыты и принять меры к тому, чтобы никто из пациентов близко к окнам не подходил!

Ради такой чуши можно было бы и не прерывать осмотр нового пациента, но у Семеновой свое мнение о приоритетах. Данилов посмотрел на часы, висевшие над сестринским постом. Половина одиннадцатого утра, однако. Рановато для подобных выходок… Или главный прямо с утра начинает проводить внутреннюю дезинфекцию своего организма крепкими напитками?

— Заодно проверьте розетки, — сказал он Семеновой. — Не торчат ли оттуда оголенные провода или чьи-то обугленные пальцы?

— Будет сделано! — по-солдатски ответила Семенова и повернулась, чтобы идти выполнять распоряжение заведующего.

— Марина Георгиевна! — остановил ее Данилов. — Я пошутил! Возвращайтесь к своим делам. С окнами у нас все в порядке.

— Вы уверены, Владимир Александрович?

— Уверен. Я, к вашему сведению, во время обходов не только на пациентов смотрю, но и по сторонам.

Семенова кивнула и ушла к телефону, чтобы продолжить обзвон «должников».

— А ведь это неспроста, — тихо сказал доктор Дерун, осматривавший новичка вместе с Даниловым. — Я, конечно, искренне желаю ошибиться, но сдается мне, что у нас кто-то выпал из окна. Скорее всего — санитарка, во время мытья.

— Да у нас же все окна внутрь открываются, — напомнил Данилов. — Это для мытья рам старого образца приходилось из окна высовываться, но таких рам давно уже не осталось. По крайней мере, в московских медучреждениях.

— Значит — суицид.

— Зачем сразу так мрачно, Олег Сергеевич? Может, какой-то придурок удрал из отделения через окно…

Прав оказался Дерун. Медсестра-раздевальщица, дежурившая у выходного шлюза, рассказала Данилову, что из окна пятого этажа соседнего корпуса, выпала пациентка шестого отделения. Обстоятельства неясны, потому что в момент падения она была в палате одна, но скорее всего — причиной стало расстройство психики.

— Стало быть, коронавирус и головной мозг поражает, — вздохнула медсестра, — вот уж пакость, так пакость.

У Данилова были определенные подозрения на этот счет, но в реанимационном отделении трудно понять, что именно привело к психическим нарушениям — интоксикация, недостаток кислорода или же непосредственное действие вируса на нервные клетки и сосуды, питающие головной мозг.

По поводу происшествия главный врач назначил внеочередную онлайновую «административку» — совещание больничных начальников.

— Все и так все знают, — сказал Валерий Николаевич, — так что обойдемся без предисловий — сразу к делу. Полине Дмитриевне я уже сказал все, что думаю по этому поводу, но повторю для всех. Да — мы не можем посадить дежурную медсестру в каждую палату, у нас и без того медсестер не хватает. Но мы можем внимательнее присматриваться к нашим пациентам и можем воспрепятствовать несанкционированному открытию окон…

— Да нормальная она была, нормальная! — перебила главного заведующая шестым отделением Лахвич. — Полностью в своем уме! Я сама с ней за полчаса до этого разговаривала во время обхода и ничего странного не заметила. А уж внимание я ей уделяла, коллега как-никак. Она не в помрачении сознания из окна выбросилась, а намеренно-осознанно…

Лахвич через слово всхлипывала, но глаза у нее при этом были сухими, видимо эмоции продолжали бушевать, а слез уже не осталось.

— Те, кто намеренно-осознанно с собой кончают, Полина Дмитриевна, обычно оставляют предсмертные записки, — строго сказал главный врач. — «В моей смерти прошу никого не винить…» и так далее. У вас такой записки нет, насколько мне известно.

— Может ее ветром сдуло с подоконника! — затряслась Лахвич. — Или она забыла ее написать, ну мало ли что… Но я вам жизнью своих детей клянусь, что она была нормальная, в своем уме!

— Господа! — вмешался заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии Бутко. — Что мы так неуважительно — «она» да «она»? У покойницы имя есть…

В этот момент в кабинет ворвалась Гайнулина.

— Владимир Александрович! — взмолилась она, падая на стул. — Подействуйте, пожалуйста, на Семенову! Мне сейчас «томографическая» сестра Вера пожаловалась, что Семенова ее «тупой п…ой» обозвала. Так же нельзя! Она против нас всю больницу настроит, и никто никогда ни в чем нам навстречу не пойдет! Я понимаю, что она пробивная, как танк и никого не боится, но вы лучше поручите общение со службами кому-нибудь другому. Лаской же больше добьешься, чем угрозами и оскорблениями, это общеизвестно. Завтра вы захотите кому-то срочно томографию сделать, а вам откажут, потому что у них очередь и всем надо срочно! Я с этой кутляк попробовала поговорить по-хорошему, так она меня к вам отправила. Мне, говорит, Владимир Александрович важное дело поручил, и я его делаю как могу.

— Хорошо, Альбина Раисовна, — мягко сказал Данилов, — я с ней сегодня же поговорю. Как следует. Дело делом, а оскорблять людей нельзя. Если у вас все, то прошу прощения — у меня административка. Кстати, а что означает «кутляк»?

— Ой, я этого не говорила, а вы не слышали! — ответила Гайнулина и быстро вышла из кабинета.

Данилов вернулся к совещанию в том момент, когда главный врач давал ценные указания.

— …сделать так, чтобы окна нельзя было открыть самовольно. Я не знаю, как вы это обеспечите, и знать не хочу, но окна должны открываться только в присутствии медперсонала! Вентиляция у нас работает хорошо, так что в постоянно открытых окнах нет никакой необходимости. А проветривание можно производить одновременно с уборкой помещений.

— Ручки с окон можно открутить, — вставила главная медсестра Цыпышева. — Пришла, вставила ручку, открыла окно, проветрила, закрыла, ручку унесла с собой.

— Анна Геннадьевна дело говорит, — одобрил главный. — Пусть старшие сестры организуют снятие и хранение ручек.

«Что они там курят, в административном корпусе? — тоскливо подумал Данилов. — Как они себе вообще все это представляют на деле. И что ж теперь, человеку в палате нельзя самостоятельно окно приоткрыть? А если, к примеру, сосед воздух испортил? Медсестру звать для проветривания, которая и без того с ног валится? О, мать моя женщина! И вообще, если человек всерьез решил покончить с собой, то снятая оконная ручка его не остановит. Можно повеситься в туалете или вены вскрыть. Нет, мы этой фигней заниматься не станем. Надо Альбине сказать, чтобы ручки не трогала. У нас — реанимация, пациенты свободно не шастают и вообще всегда на виду».

Как только административка закончилась, Данилов отправился на поиски Семеновой. Долго искать не пришлось — Семенова, как он и ожидал, смотрела телевизор в «чистой» ординаторской. Кажется, кроме нее, никто из врачей этим не занимался, предпочитая на досуге пялиться на экраны смартфонов и ноутбуков. У Семеновой же телефон был старинным, кнопочным. Смартфонов она не признавала, считая их вредными для здоровья — уж очень много волн излучают. Здесь же Данилов с ней и переговорил, благо в ординаторской кроме них никого не было. Похвалил для начала за рвение, а затем строго предупредил, что в любой ситуации общение должно быть предельно корректным и порекомендовал извиниться перед медсестрой, записывавшей пациентов на компьютерную томографию.

— Да я и сама извинилась бы, сразу же, — сказала Семенова, — но Верочка трубку бросила. Мне и самой стыдно, Владимир Александрович. Характер такой дурацкий — ляпну иногда, не подумав, а потом корю себя.

— Давайте уж сначала будем думать, а потом говорить, ладно? — Данилову было неловко поучать женщину, которая была на десять с гаком лет старше его, но что поделать. — Будем дружить со всеми и все у нас будет хорошо.

— Будем, будем! — Семенова трижды кивнула. — Я завтра прямо с утра позвоню Верочке, а если она меня слушать не станет, то через их старшую свои извинения передам.

Из ординаторской Данилов отправился в кабинет старшей сестры, чтобы поскорее предупредить ее о ручках, пока эта женщина-метеор их не поснимала.

— Да я и не собиралась! — фыркнула Гайнулина. — И вообще никто не собирается такой ерундистикой заниматься. Вы просто плохо знаете Валерия Николаевича. Он должен отреагировать, дать указания и принять меры. Если же он всерьез хочет снять ручки, то пусть разгружает отделение, закрывает его, ставит на обработку, а потом присылает сюда мастеров. Ни я, ни кто-то из девочек, ручки с окон снимать не умеем. Да и вы, я уверена, тоже не умеете.

— Конечно не умею, — улыбнулся Данилов. — Это же работа, требующая специальных навыков, высокого профессионализма и большого опыта. Чуть что не так сделаешь — испортишь дорогое окно. Кстати, Альбина Раисовна, а вы не знаете подробности? Что там вообще произошло, а то на «административке» толком ничего не сказали? Сначала Лахвич оправдывалась, а потом указания пошли.

— Знаю, как не знать. Во всех подробностях, потому что мы с Яной, старшей из шестого, подруги — не разлей вода, — Гайнулина потерла друг о друга указательные пальцы, демонстрируя степень близости. — Да вы присядьте, Владимир Александрович, рассказ длинный…

Данилов сел на стул и приготовился слушать «длинный рассказ», прекрасно зная, что быстрая не только на дела, но и на слова Гайнулина, уложится в три минуты, если не в две.

— Женщина эта заведовала станцией скорой помощи в Ретуеве, знаете такой городок? Я, когда в Москву приехала, на первых порах там комнату снимала. Удобно — электричкой до центра Москвы полчаса ехать. Я и подстанцию эту помню, на улице Ленина, потому что собиралась туда устроиться, у меня же фельдшерский диплом, да не сложилось. Простите, отвлеклась. Так вот, когда началась вся эта коронавирусная заваруха, заведующую обвинили в халатности — якобы по ее вине восемь сотрудников станции словили вирус. Как это у нас обычно бывает — ничем не обеспечат своевременно, а потом спрашивают по полной программе. Что она, на свои деньги им СИЗы[5] покупать должна и антисептик для обработки машин? А потом к восьми «скорикам» еще и дюжина сотрудников больницы добавилась, которые, якобы, заразились от «скориков» при приеме у них пациентов. Ясное дело — главный врач больницы вовремя мер не принял, а потом стал искать, на кого бы свою вину свалить. Все примерно разом заболели — как тут разберешься, кто от кого заразился? Она и сама, заразилась, болела тяжело, потому ее к нам и госпитализировали. Но уже, вроде бы, на поправку шла. В физическом смысле. А вот душевное состояние у нее было аховое, потому что в Ретуеве на нее организовали травлю. Вай-вай, сволочь этакая, устроила нам тут эпидемию! В соцсетях ее помоили, в квартире все окна перебили, а что хуже всего — уголовное дело завели. Карьере конец, репутации конец, да еще и срок светит, причем не условный, а реальный. Вот она, бедная, накрутила себя и вышла в окно. Я вам точно говорю — Лахвич тут не при чем, и вообще персонал не при чем. Это она сама так решила. Янка мне сказала, что она в последний день нормально себя вела, позавтракала, с девчонками шутила, а перед тем, как это сделать, постель свою убрала. Вот просто идеально убрала, ни складочки, ни морщинки…

— А фамилию ее вы не знаете? Я раньше на «скорой» работал в Выхино, это же совсем недалеко от Ретуева, может и пересекались когда.

— Знаю, как не знать. Рогачевская ее фамилия, а зовут Людмилой Георгиевной, как нашу заведующую пульмонологией, по новому — вторым отделением.

— Рогачевская? — выдохнул Данилов. — Неужели? Вот те на!

— Знаете ее? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Гайнулина.

— Очень хорошо, — ответил Данилов, мысленно добавив «с плохой стороны», — работали на одной подстанции.

— Каких только совпадений в жизни не бывает, — Гайнулина покачала головой. — Я сейчас живу на одной лестничной площадке с сыном моей классной руководительницы. В разное время разными дорожками из Нижнекамска в Москву переехали — и соседями оказались…

В свое время доктор Рогачевская вместе со старшим фельдшером шестьдесят второй подстанции Надеждой Казначеевой пытались выжить новую заведующую подстанцией — жену Данилова Елену, которая тогда еще не была его женой. Пытались очень активно, вплоть до организации такой подставы, как дача взятки. Но в конечном итоге уйти пришлось им, а не заведующей.[6] Казначееву вроде бы ушла администратором в салон красоты, (точно Данилов за давностью лет и отсутствием интереса не помнил), а про Рогачевскую говорили, что она устроилась выездным врачом где-то в Ближнем Подмосковье, потому что на московскую «скорую» после всего, что произошло, путь ей был заказан. Значит, она работала в Ретуеве и доросла там до заведующей…

Ощущения у Данилова были необычными. На застарелую и довольно глубокую неприязнь накладывалось искреннее сочувствие. На Данилова не раз обрушивались несправедливые нападки начальства, и он прекрасно понимал, насколько обидно, когда тебя обвиняют в том, в чем ты не виноват. И то, насколько оголтелым в своей несправедливости может быть общественное мнение, он тоже знал. В бытность свою директором департамента здравоохранения Севастополя пережил две очерняющие кампании, да и во время руководства станцией скорой помощи ему тоже доставалось. Ничего — выжил. Но он — это он, а Рогачевская — это Рогачевская. Женщины вообще более ранимы, да и возможное действие коронавируса на головной мозг тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Мысли о Рогачевской вертелись в голове до окончания рабочего дня, которое произошло ровно в полночь. Данилов понял, что сегодня он в кабинете заснуть не сможет. Нужно прогуляться по улице, подышать свежим воздухом, посидеть во дворе гостиницы, возможно, что и с бокальчиком чего-нибудь крепкого. В крепком недостатка не было. По новым правилам, в ковидных стационарах встречи лечащих врачей с родственниками пациентов не проводились, даже при выписке. Те, кто приезжал забрать выписавшегося родственника, не пропускались дальше вестибюля, в котором происходила «выдача живых тел на руки» (выражение доктора Мальцевой). Но если человек хочет выразить благодарность, то он ее выразит. Периодически на имя Данилова и других врачей в больницу приходили посылки, доставляемые курьерами различных служб. Так что при желании можно было побаловать себя и коньячком, и текилкой, и джином, и бехеровкой, только вот желание отсутствовало. А сегодня прорезалось.

Елене Данилов решил пока что ничего не рассказывать. Как-нибудь потом, когда жизнь «войдет в берега», как выражался Есенин. Сейчас нужно подбадривать близких хорошими новостями, а не расстраивать плохими.

Неторопливо шагая по ночному бульвару, Данилов вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится такая Москва — пустынная, не шумная, с чистым воздухом. Так, чего доброго, станешь скучать по карантину, когда его отменят… «Ты уж, Володя, совсем!», строго одернул себя Данилов и стал думать о том, какой напиток скрасит одинокий вечер размышлений, точнее — одинокие ночные посиделки. Выбрал, конечно же, коньяк, потому что текилу за ее сивушность не любил и пил редко, за компанию или, что называется, «по приколу», а для джина не было тоника. Можно было бы и бехеровки выпить, но она по вкусу и запаху отдаленно напоминает лекарственную настойку, а для посиделок вне больничных стен хотелось чего-то, совершенно не связанного с медициной.

Налив в хайбол коньяку на два пальца, Данилов немного подумал и налил еще немного. Дежурный администратор, сидевшая в холле на первом этаже у выхода во двор, покосилась было на стакан, поскольку посуду и прочее гостиничное имущество из номеров выносить не полагалось, но Данилов пообещал принести стакан обратно, в целости-сохранности.

— Взяли бы пластиковый, — проворчала администратор.

Лица ее под маской и бликующим защитным щитком толком разглядеть было нельзя, но голос был молодым, звонким.

— Вам не идет быть строгой, — ответил Данилов. — Вы же милая. А из пластикового стаканчика пить коньяк невкусно.

— Ах, коньяк, — подобрела администратор. — Тогда понятно.

«Видела бы Елена, как я тут по ночам флиртую с юными девами», подумал Данилов, толкая вперед тяжелую дверь (неужели в вправду дубовая?).

Одиноких посиделок не получилось, потому что на ближайшей к двери скамейке сидела доктор Мальцева, у которой сегодня, то есть — вчера, был выходной. Данилов деликатно сел на соседнюю скамейку.

— Здравия желаем, товарищ заведующий! — энергично, но тихо сказала Мальцева. — Коньячком балуетесь?

— Ну у вас и обоняние! — позавидовал Данилов.

— Как у собаки, — похвасталась Мальцева. — Людей по запаху распознаю, правда если они без комбинезона.

— Вам принести? — предложил Данилов. — Не стесняйтесь, у меня этого добра достаточно.

— Кто бы сомневался! — хмыкнула Мальцева. — Спасибо, но откажусь. Я если ночью выпью, утром бываю не в себе. Голова тяжелая и все раздражает. Мое «питьевое» время — с четырех до восьми, и я его использовала с толком. Устроили с девчонками небольшой междусобойчик.

Немного помолчали. Данилов снял с лица маску, ношение которой за пределами собственного номера было обязательным, сделал небольшой глоток, подержал немного коньяк во рту, а затем проглотил. Внутри сразу же потеплело, но не так, чтобы очень, поэтому он отпил еще немного и поставил бокал на скамейку.

Два светильника в стиле ретро, что висели над дверью, и еще один, стоявший у зоны барбекю светили тусклым сиреневым светом.

— Сиреневый туман над нами проплывает… — сказал Данилов, ни с того, ни с сего.

— Сейчас эта песня звучит иначе, — тут же откликнулась Мальцева. — Естественный отбор над нами проплывает, и светит всем давно вселенская п…да. Кондуктор не спеши, твой поезд отменяют, но все равно велят прощаться навсегда. Ты смотришь мне в глаза и кнопку нажимаешь…

— Умоляю, Светлана Евгеньевна! Только не это, — попросил Данилов, догадавшись, что речь идет о кнопке выключения аппарата ИВЛ. — Давайте поговорим о чем-нибудь отвлеченном.

— Я с мужиками могу говорить только о двух вещах, — сказала Мальцева, снимая свою маску. — О медицине и о сексе. Поскольку мы работаем вместе, а вы, к тому же, еще и мой начальник, разговоры о сексе категорически исключаются. Так что остается только медицина. Или же давайте помолчим, я не против. Но лучше расскажите мне какой-нибудь случай из практики, не относящийся к нашей текущей работе. Говорят, у вас была насыщенная профессиональная жизнь. Вы даже департаментом в Крыму руководили? Или врут?

— Не врут, руководил. Правда недолго, около года.

— А чего ушли? — бесцеремонно поинтересовалась Мальцева. — Или это вас ушли?

— Сам ушел, — усмехнулся Данилов, вспомнив перипетии своей руководящей жизни. — Не мое это. Мне на кафедре лучше, да и жить вдали от семьи тоскливо.

— Большая семья?

— Жена, взрослый сын, дочь школьница. Впрочем, сын давно уже живет отдельно.

— Так чего же жена с дочерью в Москве остались?

В другое время Данилов бы сразу пресек подобные расспросы. Он вообще не любил разговаривать о семье и семейных делах с посторонними. Но сейчас ему было приятно говорить о семье. Коньяк тому причиной? Или просто соскучился? Да и Мальцева вела себя суперкорректно — ни разу еще матерного слова не сказала, если не считать того, что прозвучало в переиначенной песне про сиреневый туман. Но из песни, как известно, слова не выкинуть.

— У жены работа, она не могла ее оставить.

— Кем же она работает, что рискнула отпустить от себя такого видного мужика?

— За комплимент отдельное вам спасибо, Светлана Евгеньевна, — Данилов подумал, что мать, считавшая правильную речь одним из высших человеческих достоинств (преподавателю языка и литературы иначе и нельзя), убила бы его за выражение «отдельное вам спасибо». — Кстати, мою маму тоже Светланой звали, только Викторовной. Что же касается жены, то она замглавврача московской «скорой».

— Ну да, — кивнула Мальцева. — Такую работу не бросишь. А вас такая разница в статусах не угнетает? Вы — отделением заведуете, а жена — заместитель руководителя самой крупной медицинской организации в стране?

— Нисколько не угнетает. А почему должно угнетать?

— Не знаю, — Мальцева, кажется, немного смутилась. — Ну, так принято считать… Впрочем, это неважно. Простите, если не то ляпнула. Я же дура, мне можно.

Данилов не поверил своим ушам. Доктор Мальцева сказала «простите»? Рассказать кому, так не поверят.

— Расскажите что-нибудь, — повторила Мальцева, — желательно с детективной подоплекой.

— Можно и с детективной, — Данилов пригубил коньяк и начал рассказ. — Дело было так. Приезжаем мы с фельдшером Димой однажды на вызов. Повод стандартный: «мужчина, тридцать восемь лет, плохо с сердцем». Пятница, время к полуночи. Ясное дело, думаем мы, перебрал мужик. На месте же оказалось, что с сердцем действительно плохо. Иначе и быть не может, если его острой половинкой портновских ножниц проткнуть. Картина та еще, даже мы, ко всему привыкшие немного удивились. Дима — точности, с которой был нанесен удар, а я тому, что в левой руке покойник сжимал кружевную салфетку. Жена рыдает, юная дочь ее успокаивает и параллельно рассказывает нам суть семейной драмы. Мы с расспросами не лезли, только спросили, кто нанес роковой удар, но в такие моменты людей часто пробивает на откровенность.

— Я в курсе, — кивнула Мальцева, — примерно, как на выходе из наркоза.

— Муж-дальнобойщик всячески тиранил жену и шестнадцатилетнюю падчерицу, — продолжил Данилов. — И, вдобавок, жил с обоими в прямом смысле этого слова. Причем жил крайне непристойно, принуждая свободную партнершу к роли зрительницы, а занятую в процессе к различным унизительным непотребствам. И все это — на фоне побоев и прочих издевательств.

— Вот же … … …! — не сдержалась Мальцева.

— Вы не спешите с оценками, — предостерег Данилов. — Слушайте дальше. Это пока что версия, которую изложила дочь и подтвердила мать. Женщины все переносили молча и тихо, без выноса эмоций на люди. Вообще старались не кричать, потому что стеснялись соседей. Снаружи семейка выглядела вполне благополучной. Отдыхали бедные женщины только тогда, когда монстр был в рейсе. Жена шила на дому, она была востребованной мужской портнихой…

— Кто сейчас костюмы на заказ шьет? — удивилась Мальцева.

— Люди с нестандартными фигурами, которым хочется хорошо выглядеть. Но дело было в конце девяностых, после дефолта, когда сшить на заказ было дешевле, чем купит. Что же касается дочери, то она училась в училище на повара. Вернувшись из очередного рейса, мужик прямо с порога набросился на жену с кулаками, то ли она дверь ему не сразу открыла, то ли тапочки не так подала. Дело было на кухне, жена там шила, потому что стол был удобный. Отоварил ее пару раз по голове, а затем схватил нож и замахнулся. Жена, в свою очередь, схватила ножницы, которые были у нее под рукой и попыталась ими защищаться. Да так удачно защищалась, что завалила мужа с одного удара. Мой циничный фельдшер по этому поводу шутил: «Ей бы забойщицей на мясокомбинат». И все это случилось на глазах у дочери. Мы с фельдшером заключили пари на приговор. Серьезное, на две бутылки хорошего коньяка. Это максимальная ставка, позволяющая спорщикам сохранять дружеские отношения. Фельдшер считал, что убийце лучше напирать на самооборону, а я возразил, что аффект в данном случае куда уместнее. Удар по голове, убийство подручным предметом… Все как по нотам, умный адвокат непременно сведет дело к аффекту. Самооборона — это условный срок в лучшем случае, а аффект — «чистое» оправдание. Район свой, в суде тоже знакомые были, так что приговор мы узнали сразу же после того, как он был вынесен.

— Аффект? — угадала Мальцева.

— Проиграли оба, — усмехнулся Данилов, — ее осудили за умышленное с отягчающими, а дочь как соучастницу. Оказалось, что мама была не портнихой, а путаной с большим стажем, а легенду про портниху придумала для того, чтобы объяснить соседям частые визиты посторонних мужиков. Муж догадывался, но терпел, потому что сам в рейсах тоже грешил, да и денег в дом жена приносила гораздо больше, чем он. Так и жили. Однако, когда жена приспособила к делу свою дочь, муж возмутился — ей же всего шестнадцать! — и потребовал прекратить бардак. Бардак временно ушел в глубокое подполье, а женщины стали думать над тем, как им избавиться от мужа и отчима. Развод не годился, потому что он означал потерю трехкомнатной квартиры весьма удобной для бизнеса — все комнаты изолированные. Решили убить вроде бы как при самозащите, придумали легенду, ждали удобного случая, а тут мужик, можно сказать, сам напросился — вернулся домой раньше ожидаемого, застал падчерицу под клиентом и устроил скандал, последний в его жизни.

— Как их удалось расколоть, если свидетелей не было?

— Сцену ссоры, закончившейся трагедией, обе выучили так, что от зубов отскакивало. Ну и все прочие обстоятельства, вплоть до постельных привычек «монстра», тоже заштудировали накрепко, чтобы не было расхождений. Мамаша знала, как допрашивают. Она по молодости привлекалась за спекуляцию, но обошлось, так что дочь смогла натаскать хорошо. Но не идеально…

Данилов, как и подобает хорошему рассказчику, сделал паузу на самом интересном месте.

— Давайте, рассказывайте! — поторопила его Мальцева. — Или вы все наврали, а концовку пока не придумали?

— Вот ни капли не наврал, чтоб мне всю жизнь в карантине провести, — подтверждая серьезность клятвы, Данилов провел оттопыренным большим пальцем по горлу. — Для того, чтобы выставить мужика совершеннейшим монстром, факта принуждения юной падчерицы к сексу им показалось мало. Они добавили к этому «торту» вишенку — «когда он одну из нас имел всяко-разно, другая должна был на это смотреть, прикованная наручниками к трубе отопления». Надо сказать, что наручники у них имелись, и не только наручники. Богатый арсенал, предназначавшийся для забав с клиентами, был предъявлен в качестве подкрепляющей улики — «вы только посмотрите, что этот извращенец дома держал». Но они не предполагали, что следователь станет допрашивать их порознь по сексуальным эпизодам. Думали, что хватит ему и рассказа в общих чертах, это же не обстоятельства убийства. А следователь попался дотошный, из таких, которые во все вгрызаются и до всего докапываются. Когда это было в последний раз? С кого он начал? Что заставил делать сначала? Быстро ли достиг оргазма? Сколько раз ударил? Говорил ли что-то в процессе?.. Ну и так далее. Дамы сразу же «поплыли» и вскоре раскололись. Дальше все было, как в индийских фильмах — мать брала всю вину на себя, желая выгородить дочь. Но осудили обеих.

— Интересная история, — похвалила Мальцева. — А вы, оказывается, азартный. Вот уж никогда бы не подумала.

— Почему? — удивился Данилов. — А-а, из-за пари с фельдшером? Ну так надо же чем-то развлечься на дежурстве двум молодым остолопам. Мы не из азарта спорили, а пытались доказать друг другу, кто из нас лучше знает жизнь и лучше разбирается в людях.

— В людях вы разбираетесь плохо, это я уже заметила, — выдала Мальцева. — Если бы разбирались, то сразу бы избавились от этой гниды Стаховича. Ему же только в «цирке на сцене» работать, больше он ни на что не годен.

— При чем тут цирк?

— Это у меня от дедушки, — голос Мальцевой ощутимо потеплел. — Он в цирке работал, правда не артистом, а бухгалтером. В старое время самые плохие артисты объединялись в труппы и ездили по деревням. Выступали не на арене, как положено цирковым, а на сценах деревенских клубов. И называлось это дело «цирком на сцене». Если дедушка хотел сказать, что из человека специалист, как из г…на пуля, то говорил: «ему только в «цирке на сцене» работать».

— А сейчас, представьте, такое тоже есть, — вспомнил Данилов. — И не где-то там, а в Москве. Мы ходили с дочкой в позапрошлом году, ей понравилось, да и мне, в принципе, тоже, хотя я и не большой знаток.

— В Москве все по-другому, — усмехнулась Мальцева. — Столица все-таки. Дедушка говорил о периферии. Там же как — совершенно без разницы, кто выступает и какого качества номера. Все зависит от администратора. Он приезжает заранее, расклеивает афишы, рассказывает детям и взрослым, какой замечательный столичный цирк к ним приедет, называет пару громких имен, например — Юрия Никулина или Игоря Кио, был такой знаменитый иллюзионист. Короче говоря — заводит население. Ну а после выясняется, что Никулина срочно вызвали на съемки, а Игорь Кио отравился сосисками и выступать не может. Но народ-то уже завелся, он приходит и смотрит, что ему показывают. Дали два представления и умотали дальше. Кстати, Владимир Александрович, вы со Стаховичем будьте осторожнее. Знаете, что он на вас докладную главному написал?

— Он мне сам сказал.

После написания докладной Стахович вел себя, как и раньше, но новых косяков пока не упарывал. Данилов же старался вообще с ним не общаться, благо поводов для этого не было. Деятельностью Стаховича руководили старшие реаниматологи смен. Главный врач за четыре дня на докладную никак не отреагировал, видимо не хотел устраивать «бурю в стакане». Впрочем, черт его знает, загадочного Валерия Николаевича. Может он копит компромат, чтобы потом посильнее ударить? Но зачем ему это? Когда короновирусная заваруха закончится, они разойдутся в разные стороны и не будут друг другу докучать.

— Держу пари, что он вам не все сказал, — усмехнулась Мальцева. — Одной докладной Князевич не ограничится, не такой он человек. Он еще и в департамент накляузничает. То есть — уже накляузничал, я в этом не сомневаюсь.

— Через голову главного? — усомнился Данилов. — Да Тронов его за это сожрет с потрохами! Создаст жизненно невыносимые условия и вынудит перейти на другую кафедральную базу…

— …В результате лишится звездного хирурга, — продолжила Мальцева, — ежемесячной дани, которую ему выплачивает Князевич, и наживет смертельного врага. Вы еще не поняли, что такое Стахович, а главный это хорошо знает. Может вы не в курсе, но Тронов давно пытается перейти в департамент, засиделся он в главных, дальше расти хочется. А с таким врагом, как Князевич, он не только никуда наверх не уйдет, но и на своем месте не усидит. Так что не переживайте за Стаховича, ничего ему главный не сделает. О себе лучше подумайте и сплавьте этого м…ка пока не поздно во второе или в третье отделение. С глаз долой — вражде конец.

— А разве возьмут? — Данилову не верилось, чтобы кто-то из заведующих реанимационными отделениями согласится взять к себе Стаховича бесполезного врача с вредным характером.

— Виноградова согласится, — уверенно сказала Мальцева, имея в виду заведующую вторым реанимационным отделением. — Ее дочь в будущем году в медицинский поступает, а у Князевича большие возможности. Он же не только враждовать умеет, но и дружить. С нужными людьми, конечно. Он же изначально к ней в отделение и собирался… Давайте я лучше по порядку расскажу. Когда приняли решение о переводе нашей богадельни на «корону», Стаховичу, как хорошему хирургу, предложили временно перейти в двадцатую больницу, которая продолжала работать в обычном режиме, чтобы он там пока оперировал.

— Разумное решение.

— Единственно разумное. В реанимации от него толка нет, а хирург он очень хороший. Но Князевич отказался. Не захотел работать в незнакомой больнице с незнакомыми людьми, да еще и забесплатно.

— Забесплатно? — переспросил Данилов. — Почему?

— Владимир Александрович! — Мальцева всплеснула руками. — Вы как с Луны свалились, честное слово! На что, по-вашему, Князевич так шикует? На доцентскую зарплату? Не будьте ребенком! А за что он главному ежемесячно отстегивает кругленькую сумму? У него в первой хирургии была организована частная клиника на базе государственной больницы. Несколько палат, переобороудованных в отдельные, считались его личными палатами. Там все на высшем уровне, не хуже, чем в «кремлевке». Даже еду ресторанную курьеры привозили. В порядке общей очереди Стахович никогда никого не оперировал, только своих. Заведующий отделением перед ним в струнку тянулся, а заведующий оперблоком сначала с ним согласовывал все изменения в графике операций, и только потом ставил в известность зама по хирургии. Короче говоря — Князевич у нас на княжеском положении. А в двадцатой его поставили бы к столу и загрузили условно бесплатной работой по самые гланды. Оно ему нужно? Разумеется — нет. Поэтому он отказался. Решил пересидеть «корону» в родной больнице и попросился в отделение к Виноградовой. Там он даже в Зону бы не ходил, а сидел бы в «чистой» ординаторской и занимался какой-нибудь бумажной работой, Виноградова это бы устроила. Дочка у нее единственная, она ее родила довольно поздно и души в ней не чает.

— Почему же тогда он оказался в нашем отделении? — Данилов так увлекся рассказом Мальцевой, что забыл про коньяк.

— А это ему Бутко устроил. В отместку. Прежний наш зам по аэр у Князевича из рук кушал, а Юрий Иваныч, который до вас нашим отделением заведовал, держал у себя княжеских клиентов до тех пор, пока Князевич разрешение на перевод в отделение не даст. А у Юрия Иваныча с Бутко свои терки были — они никак Богуславскую, заведующую лабораторией, поделить не могли…

«Как оно тут все запутано… — подумал Данилов. — Болливуд отдыхает. А ведь надо было в самом начале поговорить с Мальцевой или с тем же Жавридом по душам, собрать основную кулуарную информацию. Глядишь — и работать легче бы было».

Если бы Данилов пришел в восемьдесят восьмую больницу на постоянную работу, то он бы постарался как можно скорее разобраться в хитросплетениях отношений между сотрудниками. Но сейчас он пребывал здесь временно, да и работы с самого начала навалилось столько, что не продыхнуть.

— Нагрянул однажды Бутко к нам в отделение в субботу, — продолжала Мальцева, — как раз мы с Деруном дежурили, вставил Деруну как старшему за то, что двое пациентов находятся в реанимации без показаний и велел срочно перевести их в отделение. Дерун ему попытался объяснить, что по просьбе Стаховича мы не переводим тех, кого он оперировал на выходные…

Просьба была логичной. В выходные дни в отделениях находятся только дежурные врачи и внимания пациентам уделяется меньше. Лучше полежать в реанимации, под пристальным присмотром, до понедельника и тогда уже отправляться в отделение. Это — с одной стороны. А с другой стороны, реанимационные отделения не резиновые и в выходные дни тоже поступают пациенты. Короче говоря, вопрос оставления кого-то из пациентов в реанимации на выходные дни очень тонкий и должен решаться полюбовно-дипломатично исходя из сложившейся ситуации.

— Бутко на это прямо сказал: «а мне нас…ать, я тут главный» и пришлось нам быстро катать переводные эпикризы. Но это было только начало. В хирургии медсестры, привыкшие к тому, что блатных в выходные не переводят, заложили обоих в четырехместные палаты и кормили обычными обедами. Мужики, конечно, начали возмущаться, но сестры отвечали, что никаких распоряжений они не получали, так что уймитесь, а то швы разойдутся. А дежурный врач был вообще не в теме — сторонний совместитель, которым в выходные дыры затыкали. Князевичу пациенты дозвониться не могли, потому что по выходным он по полдня торчит в фитнес-центре, форму рабочую поддерживает. Телефон, разумеется, с собой в это время не таскает. Только часов в пять им удалось с ним переговорить. Он сразу же позвонил нам, наорал на Деруна, со мной связываться не рискнул, а в понедельник имел неприятный разговор с Бутко. В общем, поссорились они крупно. Бутко тоже с гонором и тыл крепкий имеет, у него брат в Минздраве департаментом науки заведует, имейте в виду, кстати. Фамилии у них разные, потому что они от разных отцов, но отношения самые что ни на есть братские…

— О сколько нам открытий чудных! — подумал вслух Данилов.

— А вы приходите в гостиницу почаще и почаще выходите во двор, — посоветовала Мальцева. — Я каждую ночь здесь сижу, дышу перед сном свежим воздухом и голову проветриваю. Признаюсь честно, мне здесь лучше. Дома у меня мама и тетя, они меня постоянно жизни учат, так что каждый день заканчивается скандалом. Простите — съехала с темы. Когда Князевич попросился к Виноградовой, Бутко назло засунул его в наше отделение, чтобы жизнь медом не казалась. Так вот все и произошло.

— Спасибо, Светлана Евгеньевна, вы мне открыли целый мир, неповторимый и прекрасный, — Данилов церемонно поклонился, не вставая со скамейки. — Но если Бутко намеренно отправил Стаховича к нам, то он вряд ли согласится на его перевод во вторую реанимацию.

— Может и согласиться, — хмыкнула Мальцева. — Ради вашего и своего спокойствия. Во-первых, он вас очень уважает, а, во-вторых, если коса нашла на камень… Впрочем, я могу предположить, что проблема присутствия Князевича на днях решится сама собой. Он выждет немного времени, чтобы его болезнь не выглядела бы демонстративной, и плотно сядет на больничный. Месяца этак на три, если не на четыре. А за это время нас распрофилируют обратно.

— Ой ли? — усомнился Данилов. — Я, признаться, раньше тоже думал, что все это на месяц-два, но чем дальше, тем больше начинаю сомневаться в своем оптимистичном прогнозе. Опять же, надо учитывать и то, что часть перепрофилированных стационаров останется в таком виде даже после того, как схлынет первая волна эпидемии. В ожидании второй волны…

— Наша больница вторую волну ждать не станет! — сказала, как отрезала, Мальцева. — Это говорю вам я, вещая Кассандра. Тронов приложит все усилия для этого, а уж он умеет эффективно прикладывать усилия, поверьте.

— Зачем? Чтобы жилось спокойнее?

— Чтобы уйти в департамент, куда он давно собирается. Дело почти сладилось в марте, но тут грянул гром, нашу больницу «назначили» ковидной, а в момент перепрофилирования никто руководителя менять не будет. Так Коляныч и застрял. А дело совсем на мази было, нам уже нового главного врача подбирали. Так-то вот.

— Позволю себе спросить — откуда у вас такая информация?

Внутрибольничные дела ни для кого не секрет (за исключением отдельных заведующих отделениями, чересчур поглощенных своей работой), но информация о подборе нового главного врача — дело другое.

— Что, думаете Мальцева после комы фантазеркой стала? Нет. У меня деликатность исчезла, уступив место повышенной раздражительности, а вот врать не тянет нисколько. Вы Жмурову Таню, завстатистикой, знаете? Мы с ней живем в одном доме и дружим. Когда мамулек с тетульком меня сильно достают, я к Тане ночевать ухожу, она одна живет. А двоюродная сестра Тани работает в департаменте, в кадровом управлении. Так что обо всех перестановках я узнаю одной из первых. Только никому об этом не треплюсь, а вот с вами что-то разоткровенничалась. Умеете вы очаровывать, Владимир Александрович, опасный вы человек!

— Вот уж чего за собой никогда не замечал, так это умения очаровывать, — усмехнулся Данилов. — Скорее наоборот.

— Да не скромничайте вы, я же без всякой задней мысли сказала. Или вас Ирка так уже достала, что вы в каждой незамужней женщине видите охотницу на женихов? — Мальцева встала. — Однако, спать пора. Спокойной вам ночи!

— И вам тоже, — Данилов подумал о том, что происходит в соседних номерах, дежурит ли сегодня Храпун и что делают влюбленные за стенкой? — Спасибо за приятную и познавательную беседу.

После ухода Мальцевой он посидел еще немного, обдумывая полученную информацию и допивая коньяк, а затем отправился к себе.

Хорошо начавшийся «вечер» так же хорошо и завершился. В номере было тихо, с обеих сторон не доносилось ни шороха. Данилов заснул как только щека его коснулась подушки.

* * *

Юлиан Трианонов

** апреля 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои дорогие!

Жизнь ежедневно такие финты выкидывает, каких ни один писатель, даже если он специализируется на фантастике, выдумать не сможет. В Двух Крендельках сегодня произошло невероятное, а последствия его оказались еще более невероятными.

Вы заинтригованы? Усаживайтесь или укладывайтесь поудобнее и читайте дальше.

В одном из отделений (мужском, прошу запомнить!) процедурной медсестрой работает Ромашка, вся из себя такая юная, тонкая, светленькая, очень симпатичная, но не очень-то умная. Ромашка — классический пример того, что если природа одного качества отсыплет с горкой, то на другое поскупится.

Работа у процедурной медсестры, прямо скажу, не сахар, хотя постовые медсестры считают иначе. Но это уж, как говорится — у соседа всегда все лучше. Раньше, в мирной довоенной жизни, процедурные сестры приходили в палаты только к лежачим пациентам, а ходячие сами являлись в процедурный кабинет на уколы. Теперь же все изменилось — больница на особом режиме, а особый режим предусматривает максимальное ограничение передвижений пациентов. Поэтому процедурные медсестры, как савраски, носятся всю смену по палатам. Если кто не знает, то это постовая медсестра может загрузить тележку таблетками для всего отделения и переходить из одной палаты в другую. Процедурная медсестра так поступать не может, слишком много хозяйства придется тогда на тележку грузить. У нее же ампулы, лотки, шприцы-салфетки… Тележка загружается на одну-две палаты, а потом изволь вернуться в кабинет, выбросить использованное и загрузить новое. Ну и инъекции в палатах делать не так удобно, как в своем родном кабинете.

А тут еще всю эту производственную гимнастику приходится делать в защитном обмундировании. Компрене-ву, кукусики мои золотые? В конце смены сотрудники, сами того не желая, скидывают килограммчик, а то и больше, потому что пот льет с них ручьем. Если кто не верит, то может приобрести защитный комбинезон, респиратор, защитные очки, две пары перчаток и бахилы (высокие бахилы, похожие на сапоги), надеть это все на себя и побегать по квартире (на лестничную площадку лучше не выбегать, чтобы не возбуждать соседей). Только не забудьте, что верхняя пара перчаток и бахилы должны быть «загерметизированы» — примотаны к рукавам и штанинам малярным скотчем. Поразвлекайтесь в таком одеянии, сколько выдержите, только учтите, что сотрудники ходят в нем не менее шести часов, а часто и более того.

Под защитный комбинезон полагается надевать робу — хэбэшные рубаху и штаны. Ромашка, страдавшая от постоянного перегрева ее юного организма, решила надеть вместо робы бикини, легкий, необременительный купальник — все же не так жарко-то будет.

Решила — и надела. Надевание защитного снаряжения, кукусики мои, это целый ритуал, который помогают выполнять специально обученные люди из числа младшего и среднего медицинского персонала. Самостоятельно по всем правилам не оденешься и сам не проверишь, надето ли все так, как нужно, не образовалась ли где-то щелочка, в которую сможет пролезть (и обязательно пролезет!) вредный коронавирус. В «одевалке» (так называется помещение перед входным шлюзом в Зону) нет окон, а лампы укреплены на потолке, поэтому там не было видно, что у Ромашки под костюмом «вольная» одежда. И в коридоре отделения лампы тоже светят с потолка, а в своем процедурном кабинете Ромашке было не до того, чтобы смотреться в зеркало. Да и чего в него смотреться, скажите на милость? На что смотреть? На очки и респиратор? Но стоило только Ромашке появиться в палате, как выяснилось, что комбинезончик замечательно просвечивается и все детали того, что под ним находится, очень хорошо видны. А отделение, как уже было сказано — мужское.

Пациенты не жаловались на то, что Ромашка явилась к ним в таком виде! Отнюдь! Они были всем довольны, только задавали ей слишком много вопросов про уколы, которые она им делала. Это естественно, ведь всем хотелось задержать Ромашку в палате подольше, чтобы как следует на нее налюбоваться. А вот злючка-заведующая отделением рассердилась на ни в чем не повинную Ромашку и наябедничала на нее Тете-Ледоколу, Главнокомандующей Медсестре Больницы Двух Крендельков. А к устной ябеде приложила вещественное доказательство — фотографию Ромашки, стоящей у окна. (У меня, кукусики мои дорогие, эта фоточка есть, но я ее не выложу ни за какие коврижки, ибо это было бы непорядочно по отношению к Ромашке, у нее есть аккаунт на Фейсбуке и только она, если пожелает, вправе опубликовать этот шедевр фотографического искусства).

Под шипение заведующей отделением Ромашка доработала смену до конца — не оставлять же отделение без процедурной медсестры? — а после смены отправилась к Тете-Ледоколу, давать объяснения и получать нахлобучку.

Те из вас, кто знаком с больничной кухней, сейчас спросят — а разве заведующая отделением сама не могла дать Ромашке нахлобучку? Могла бы, могла, и формально право такое у нее есть, но… (как говорил Нед Старк или кто-то еще: «значение имеет только то, что сказано после «но»). Но с медсестрами в Двух Крендельках всегда было напряженно, а сейчас стало еще напряженнее, так просто, что хуже некуда. Поэтому Минотавр запретил заведующим объявлять сестрам выговоры и вообще как-то их наказывать без согласования с Тетей-Ледоколом. «Хорошо вы устроились, — сказал он. — Доведете медсестру до увольнения, а потом требуете у Тети-Ледокола замену. А где вам она замену возьмет? Так что — ша! Сами чтоб ни-ни и ни жу-жу, все проблемы с медсестрами и санитарками решаются через Главнокомандующую Медсестру! Кто не понял, тому башку оторву!». Разумеется, все поняли.

Если сравнивать по объему, то Тетя-Ледокол в семь раз крупнее Ромашки. Эта корпулентная особа не во всякую дверь может прямо пройти, порой приходится и боком протискиваться. Найти на нее защитный костюм невозможно, так что у нее, единственной из всей больничной администрации, есть четкая отмазка для нехождения в Зону (прочие ссылаются на нехватку времени). В гневе Тетя-Ледокол страшна так же, как и Минотавр — тот сожрет, а эта затопчет и неизвестно, что хуже. Все ожидали, что Ромашка выйдет из начальственного кабинета бледнее обычного и в слезах, но она вышла довольная, с абсолютно сухими глазами и легким румянцем на персиковых щечках. А вот Тетю-Ледокола пришлось отпаивать каплями (коньячными), настолько она разволновалась.

«Я ей прямо сказала, — поведала Ромашка подругам, — что она и наша заведующая бесятся от зависти. Заведующая если купальник под комбинезон наденет, то во время ее обхода пациенты разбегаться начнут, потому что на ее сухопарые мощи и кривую спину без содрогания смотреть невозможно. А Главнокомандующая наша в бикини будет выглядеть как свинья-копилка, перевязанная двумя ленточками. Она как про свинью услышала покраснела и стала орать, что уволит меня за развратные действия на рабочем месте. Увольняйте, говорю, хоть за стриптиз, мне пофиг. Я даже не стану в инспекцию труда на несправедливое увольнение жаловаться. Я в Следственный комитет сообщу, как вы с деньгами казенными обращаетесь, как с графиками химичите и какие дела с заведующей аптекой делаете. И про комбинезоны тоже сообщу. Они в последнее время какие-то другие, больше похожие на тех, в которых маляры работают. Она сразу сдулась и рукой махнула — убирайся прочь с глаз моих. Хорошо, говорю, я пошла, трудовую книжку высылайте на домашний адрес по почте. А она мне на это: «Работай где работала, только купальник под комбинезон больше, пожалуйста, не надевай». Кто-то из вас хот раз «пожалуйста» от Главнокомандующей слышал?».

Подруги поаплодировали храброй Белоснежке и разнесли по всем Двум Кренделькам подробности ее разговора с Главнокомандующей.

Я бы вам про больничную аптеку много чего рассказал, кукусики мои драгоценные, но боюсь, что эта скучная информация утомит вас настолько, что вы все дружно от меня отпишетесь. Да и знания специальные требуются для того, чтобы понять всю красоту аптечной «кухни». Скажу только одно. Заведующая аптекой — истинная Царица Тамара, одевается она роскошно, красоту свою подчеркивает изысканными драгоценностями, машины меняет, словно перчатки (и каждая новая — дороже предыдущей), отдыхать предпочитает на Ибице или на Багамах, и вообще производит впечатление женщины, купающейся в золоте. Это никого не удивляет, поскольку все знают, что муж Царицы Тамары — крупный бизнесмен и что чуть ли не половина фруктов, съедаемых москвичами, проходит через его руки. Но я-то знаю, что муж на самом деле художник, непризнанный гений, шедевральные полотна которого не продаются. Такой вот парадокс… Или лучше сказать — «казус»?

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава пятая

Светлые личности — самые радиоактивные

Утром радостное известие: «Владимир Александрович, Стахович заболел» уравновесилась плохой: «К нам идет Ольга Никитична». Обе новости Данилову сообщила старшая медсестра. Первую — в коридоре, громко, а вторую — в кабинете и тихо, потому что была она получена по тайным каналам. Официально начмед о своем визите извещать не стала.

Благодаря «санпросвету», который устроила ему Мальцева, Данилов без труда проник в потаенную суть ситуации. Ольга Никитична хочет нагрянуть внезапно, следовательно, намерения у нее недобрые. Это раз.

Зная характер отношений между Стаховичем и замом по аэр Бутко, главный врач поручил разобраться с докладной начмеду, потому что не хочет, чтобы дело было спущено на тормозах. Ясно же, что Бутко постарается выставить Стаховича кляузником, а Данилова праведником, тем более, что он сам несет ответственность за все происходящее в реанимационных отделениях, как заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии. Стало быть, несмотря на периодическую демонстрацию показного расположения, главный врач негативно относится к заведующему первым реанимационным отделением. Это два.

И третье — начмед собралась нанести визит только сегодня, потому что появления в Зоне она всячески избегает. То ли пыталась перепоручить инспекцию кому-то другому, то ли просто тянула, надеясь, что главный забудет о поручении, но главный не забыл. Явно придет раздраженная и будет, как выражается Гайнулина, «в курином яйце волосы искать». И ведь найдет, потому что в реанимационном отделении всегда найдется к чему докопаться. Потому что, когда авралы идут один за другим, приходится расставлять приоритеты — самое важное делать сейчас, а не самое важное откладывать на потом. Это, собственно, ни для кого не секрет и даже отражено в должностных инструкциях и прочих документах, регламентирующих работу медицинского персонала. Так, например, после фразы «Назначение наркотических средств и психотропных веществ оформляется записями в истории болезни и на отдельном листе назначений, где указывается наименование препарата, лекарственная форма, дозировка и количество», уточняется, что «в экстренной ситуации допускается оформление документации после введения наркотического средства или психотропного вещества».

Но «после введения» — понятие растяжимое. Через минуту? Через пять минут? Через полчаса? Через час? Иногда и через час приходится оформлять, потому что раньше никак не получается. А такое опоздание уже может расцениваться контролерами как серьезное нарушение — мухлюете с документацией, используете препараты строгой отчетности не по назначению. Срок реальный за это получить можно, не то, чтобы выговор.

Возьмем более простой вариант — грязь на полу. Санитарок в смену дежурит две. Одна помогает медсестре перекладывать с каталки на койку нового пациента. Это же не просто — раз и переложил. Человека нужно удобно устроить, подключить к монитору, надеть на палец сатуратор, укрыть одеялом (лежат-то все в реанимации голышом, так положено). И бросать это занятие на середине никак нельзя. Другая санитарка срочно перестилает постель после выбывшего пациента, потому что каталка с новым, переведенным из отделения, стоит возле сестринского поста. На одной койке идет реанимация, на другой подключают к аппарату искусственной вентиляции легких через трубку, на третьей пациенту меняют подключичный катетер… Короче говоря, все врачи и сестры заняты неотложными делами, а про санитарок уже было сказано. Если в такой ситуации, кто-то из «сознательных» пациентов случайно смахнет со стола открытую бутылочку с водой, то воду с пола подотрут не сразу, а немного позже, когда кто-то из сотрудников освободится. Но если в этот момент в отделении появится пристрастный проверяющий (ключевое слово — «пристрастный»), то выговор заведующему и старшему врачу смены за «грязный пол в реанимационном зале» обеспечен. И крыть нечем, потому что у проверяющего будет фотография лужи на полу, и время на фотографии этой будет проставлено.

Сарафанное радио — великое достижение прогресса. О том, что к нему в отделение идет начмед, Данилову сообщили и «одевальная» медсестра, и старший врач новой смены, и постовая медсестра, и доктор Семенова… От административного корпуса до отделения идти было минуты четыре, но Ольга Никитична, сопровождаемая заместителем главного врача по организационно-методической работе Яковлевым, явилась примерно через полчаса после сообщения Гайнулиной. Этого и следовало ожидать, ведь ни один начмед не может и двух шагов по больнице сделать без остановки. То сотрудники пристанут со срочными вопросами, то сама какой-то непорядок заметит и станет кому-то выговаривать.

«О, комиссия! — подумал Данилов. — И без Бутко. Ой что-то будет!».

— Работайте как работали, а на нас с Сергеем Павловичем, внимания не обращайте! — объявила с порога начмед. — Мы походим, посмотрим, а потом уже поговорим.

Пройдя по залу взад-вперед, гости взяли на посту стопку историй болезни и прошли с ней в ординаторскую, где доктор Семенова терроризировала по телефону больничные службы. Спустя полминуты Семенова вышла из ординаторской, закрыв за собой дверь, которая прежде никогда не закрывалась, прошла к сестринском посту и начала звонить оттуда. Все ясно, высокое начальство хочет изучать истории болезни в тишине… Или же хочет сохранить секретность.

Начмед провела в ординаторской около сорока минут. Яковлев за это время дважды выходил, чтобы отдать на пост изученные истории и взять новые. Данилов, понимая, что по окончании инспекции, ему сразу же будет устроена головомойка, поспешил отдать старшему врачу смены все необходимые распоряжения. И не ошибся, потому что, выйдя из ординаторской, Ольга Никитична подошла к нему и тоном, не допускавшим возражений, сказала:

— Нам нужно многое обсудить, Владимир Александрович! Прямо сейчас. Но не здесь, а в вашем кабинете.

В кабинете, так в кабинете. На выход из Зоны ушло двадцать минут. Надо же не только защитный комбинезон снять, но и душ принять, потому что мокрым с ног до головы становишься уже в первый час. Данилов оценил значимость ситуации — ради него аж два заместителя главного врача подвергли себя риску посещения Зоны и «пытке» защитным костюмом. Без строгого выговора дело явно не обойдется, а вот об увольнении речи точно не пойдет. Как говорили в одном фильме про войну: «Я бы тебя расстрелял, комбат, да заменить некем».

В кабинете сидели без масок, начмед первой сняла свою, а мужчины последовали ее примеру. «Совместное нарушение установленного порядка способствует установлению контакта», всплыло откуда-то из глубин памяти. Не иначе, как от сына Никиты слышал, других психологов в круге общения не было. От предложенного кофе начальники отказались. Данилов приготовил кофе себе и стал слушать, что ему предъявят.

В лучших традициях ментального айкидо Ольга Никитична начала с похвалы. Самые лучшие показатели среди реанимационных отделений, хорошая организация работы, порядок в зале… Еще бы ему не быть, ведь там и так все путем, а после предупреждения Гайнулиной медсестры с санитарками «все пылинки руками поснимали» (выражение доктора Семеновой).

— Однако истории болезни ведутся плохо, — нахмурилась Ольга Никитична. — Назначения, а в некоторых случаях и диагнозы, обосновываются небрежно. Вот, например… — она достала свой смартфон, с которым ходила в Зону, и стала рассматривать сделанные фотографии, — …у пациента Диасамова заражение не подтверждено, анализ на вирусную РНК отрицателен, но вы выставляете диагноз на основании клинической картины, контактов с вирусоносителями в анамнезе и результатов компьютерной томографии. Однако же томографическое заключение весьма хм… туманно. В нем не говорится о характерных ковидных изменениях в легких. Лаборатория отрицательная, томография отрицательная, откуда же тогда взялась ковидная инфекция? Вы знаете, куда страховая компания отправит такую историю болезни? В Следственный комитет, потому что налицо «натягивание» более дорогого диагноза, налицо хищение государственных средств!

Ольга Никитична сдвинула брови еще ближе, поджала и без того тонкие губы и смотрела на Данилова очень неодобрительно.

«Мельчает народ, — подумал Данилов, вспомнив свою бывшую начальницу, Эллу Аркадьевну Масконову, руководившую департаментом здравоохранения города Севастополя. — Масконова бы такой глупости никогда бы не сделала. Прежде, чем придираться, прочла бы историю болезни от корки до корки. Что ж, напросилась — получи».

— Вы явно не прочли само обоснование диагноза, — сказал Данилов, глядя прямо в холодные голубые глаза Ольги Никитичны. — Посмотрели только анализ и заключение катэ.

— Почему вы так решили? — голос Ольги Никитичны из строгого стал злым, а глаза сверкнули, будто у Медузы Горгоны.

— Потому что то, что я вам сейчас скажу, записано в истории болезни Диасамова. Да, анализ у него отрицательный и томографическая картина в легких не соответствует классическому коронаровирусному поражению. Но мы имеем близкий и длительный контакт с двумя вирусоносителями в семье и характерную для ковидной инфекции симптоматику. У лабораторного теста достоверность никак не выше семидесяти процентов, так что на него полностью полагаться нельзя. А нехарактерная томографическая картина обусловлена наложением бактериальной пневмонии на вирусное поражение легких. Дедушке-то, дай ему Бог здоровья, восемьдесят четыре года. В таком возрасте без сопутствующей бактериальной пневмонии дело не обходится практически никогда.

Яковлев согласно кивнул, явно машинально, потому что тут же настороженно посмотрел на Ольгу Никитичну и нахмурился точно так же, как и она. Ольга Никитична слушала Данилова молча, не перебивая. И то хлеб — можно разом сказать все, что нужно, и на этом закончить.

— У меня в отделении, — продолжал Данилов, — все диагнозы всегда обоснованы должным образом. Я требую врачей подтверждения каждого слова. И если под диагнозом стоит моя подпись, значит с диагнозом все в порядке, раз даже я не нашел к чему придраться.

Ольга Никитична неодобрительно хмыкнула — ну ты и наглец! — но от комментариев воздержалась, ждала, что Данилов еще скажет.

— То же самое и с назначением препаратов, — продолжил нахваливать себя Данилов. — Если назначение обосновано плохо, я с ним не соглашусь. У меня в отделении действует правило ППС — показания, противопоказания, сочетаемость с другими назначенными препаратами. Если хотя бы одно требование не учтено, препарат назначен не будет. Так что, если у вас есть еще какие-то замечания по ведению историй болезни в моем отделении, то они явно окажутся необоснованными. Стоит ли время терять?

Лицо Ольги Никитичны побагровело и скривилось в раздраженной гримасе — симпатичная с виду женщина окончательно превратилась в фурию.

— Вы ведете себя так, будто вы тут самый главный! — сказала она голосом, грозившим сорваться на крик. — Что вы о себе вообще возомнили? Если вы когда-то были директором департамента где-то в провинции, а сейчас подвизаетесь на кафедре, то это не дает вам права…

— Севастополь, да будет вам известно, наряду с Москвой и Петербургом является городом федерального значения, — спокойно сказал Данилов. — Провинцией можно назвать Малую Вишеру, но не Севастополь. Это первое…

Малую Вишеру Данилов приплел не случайно, а со злости — то был родной город Ольги Никитичны. В отличие от многих «понаехавших» Ольга Никитична не строила из себя коренную москвичку, предок которой чертил проектный план города для Юрия Долгорукого. Напротив, он часто упоминала о своих корнях в стиле: «я из Малой Вишеры в Москву приехала не для того, чтобы ваш бред слушать!». По уму не стоило, конечно, делать столь прямые намеки, это недостойно благородного мужа и не способствует установлению взаимопонимания, но Данилов не смог удержаться. «Подвизаетесь на кафедре» переполнило чашу его терпения.

— …И второе, Ольга Никитична. На кафедре я не «подвизаюсь», а работаю. Потрудитесь выбирать выражения.

— Владимир Александрович! Ольга Никитична! — вмешался Яковлев. — Что-то наш разговор не туда зашел… Ольга Никитична, вы позволите мне вкратце объяснить Владимиру Александровичу ситуацию?

Ольга Никитична молча кивнула.

— Доцент Стахович… кстати, а он сегодня дежурит?

— Он заболел.

— Ясно… Так вот, доцент Стахович написал на имя главного врача докладную, в которой сообщил о некоторых недостатках в работе вашего отделения, Владимир Александрович. В числе прочих значилось и некачественное ведение историй болезни. Эту тему я пока предлагаю отставить в сторону. Когда быстро просматриваешь истории болезни, да еще и в этом комбинезоне проклятом, можно что-то и пропустить, я с этим полностью согласен. Лучше будет изучить истории болезни тех пациентов, которые уже выбыли от вас. Изучить спокойно, не торопясь, а потом уже делать выводы. Все согласны с моим предложением?

Данилов и Ольга Никитична кивнули.

— Замечательно! Идем дальше. Следующий недостаток, а точнее — нарушение, мы сегодня видели своими глазами и сделали несколько фотографий. Вот, пожалуйста, Владимир Александрович, полюбуйтесь… — Яковлев достал из кармана халата смартфон.

— Если вы про трубочки от капельниц, Сергей Павлович, то фотографии не требуются, — сказал Данилов. — Я и без них признаю̀, что у нас в отделении они активно используются для того, чтобы пациенты, находящиеся на неинвазивной ИВЛ, могли бы пить воду или питательный раствор, не снимая маски. Можно сказать, что те, кто без маски и минуты провести не может, должны быть переведены на полноценную инвазивную вентиляцию, но такой способ имеет гораздо больше негативных последствий. Если вам нужно, я могу прочитать развернутую лекцию по этой теме. Если нет — то просто скажу, что врачам гораздо проще один раз заинтубировать пациента и подключить к аппарату, чем держать его на маске, потому что «масочники» требуют гораздо больше внимания. Но чего только не сделаешь для блага пациента.

— Дело не в том, что лучше или хуже, а в том, что можно и чего нельзя, — сказала Ольга Никитична, лицо которой успело разгладиться и изрядно побледнеть. — Эти ваши трубочки — чистая самодеятельность. Кто их стерилизует? Как долго они используются? Как они утилизируются?

— Могу рассказать, — миролюбивым тоном предложил Данилов. — Стерилизовать их не требуется, поскольку берутся они от стерильной упакованной системы и сразу же используются. Используются они одноразово. Утилизируются вместе со шприцами и системами.

— Где это прописано? Покажите мне документ!

— Если уж на то пошло, то я могу прямо сейчас расписать весь регламент, — предложил Данилов.

— Не трудитесь! — Ольга Никитична криво усмехнулась и переглянулась с Яковлевым. — Ни я, ни Валерий Николаевич, ваш регламент не утвердим, потому что такое утверждать нельзя. А к нарушению, которое чревато внутрибольничными вспышками кишечных и не только кишечных инфекций, у нас добавляется нецелевое расходование систем для внутривенного введения. И это в то время, когда департамент чуть ли не ежедневно напоминает нам о бережливости!

— У меня есть предложение, которое устроит всех, — сказал Данилов. — Я сам был руководителем и прекрасно представляю, какая пропасть может пролегать между инструкциями и реальным положением дел. Я также понимаю, что из-за этих несчастных трубочек вы, Ольга Никитична, и Валерий Николаевич могут пострадать больше моего. Я за свое временное заведование не держусь. Я его и не добивался, был согласен рядовым врачом работать. И если вы меня сегодня с заведования снимите, я не расстроюсь нисколько. Даже обрадуюсь, потому что тогда между сменами смогу отдохнуть несколько часов. Но пока я заведующий, я от трубочек не откажусь. Не из принципа, а потому что так лучше для тех, кого мы лечим. Поэтому предлагаю вам следующее — я сейчас пишу объяснительную на имя главного врача, в которой обязуюсь немедленно прекратить эту порочную практику и забыть о ней навсегда. Если будет какая-то проверка из департамента, вас никто ни в чем упрекнуть не сможет. Вы приняли меры, а наглец-заведующий выждал некоторое время и взялся за старое, и в первый же день его накрыли на горячем. А я, в свою очередь, приму меры к тому, чтобы меня не застали врасплох.

— Какие меры? — поинтересовалась Ольга Никитична.

— Проверяющие же не телепортируются в зал, — усмехнулся Данилов. — Они идут по коридорам, одеваются в шлюзе. Один звонок — и мы мгновенно убираем все трубочки с глаз долой.

Ольга Никитична недовольно поморщилась.

— Я считаю, что Владимир Александрович говорит дело, — сказал Яковлев. — Разумеется, этого разговора между нами не было.

— Конечно же не было, — заверил Данилов, мысленно ставя себе пятерку за дипломатичность.

Возникла пауза. Данилов и Яковлев смотрели на Ольгу Никитичну, а та смотрела на потолок, будто пыталась прочесть на нем подсказку.

— Хорошо, — наконец сказала она, посветлев лицом. — Пусть так. Но постарайтесь, чтобы это ваше «ноу-хау» не распространилось на второе и третье отделения.

— Оно давно уже стало общим, — честно признался Данилов. — Мы с Виноградовой и Домашевичем регулярно обмениваемся наблюдениями и разными «ноу-хау». Без этого никак, болезнь-то новая, неизученная.

Объяснительную Ольга Никитична ждать не стала, попросила прислать ее вместе с другими документами, которые ей ежедневно относила Гайнулина.

«Я молодец, — радовался Данилов, выстукивая на клавиатуре свое «покаянное письмо». — Ну и Никитична тоже молодец, не такая уж она и дура, какой иногда кажется».

Данилов и представить не мог, какой ценный подарок он сегодня сделал Ольге Никитичне, намеревавшейся подсидеть главного врача в «коронный» период. Докладную Стахович написал на имя главного врача и объяснительная Данилова тоже на имя главного врача. Если проверка из департамента придерется к трубочкам, крайним окажется главный врач, который неспособен навести порядок в своем учреждении. Хорошо зная доцента Стаховича, Ольга Никитична не сомневалась в том, что докладной на имя главного врача он не ограничится — просигналит заодно и в департамент, если не в министерство. История явно будет иметь продолжение.

Яковлева Ольга Никитична взяла с собой потому что между ними царило полное взаимопонимание, уходившее своими корнями в давний студенческий роман, бурный, длительный, серьезный. Она пообещала Яковлеву сделать его своим заместителем по медицинской части, а взамен попросила поддержать ее в нелегкой подковерной борьбе с главным врачом. Когда понадобится, милый друг Сережа подтвердит, что заведующий первым реанимационным отделением творил, что ему вздумается, при полном попустительстве главного врача и его заместителя по аэр.

Ольга Никитична была очень серьезным человеком, не склонным к шуткам даже в быту, не говоря уже о работе. Но, тем не менее, в ее кабинете над столом висел шуточный плакатик с изображением горящей лампочки и надписью: «Светлые личности — самые радиоактивные». Чем сильнее нравился Ольге Никитичне человек, тем настороженнее она к нему относилась. Данилов ей нравился, даже очень, в иной ситуации можно было бы позволить себе влюбиться в него, уж больно штучный экземпляр и, вдобавок, бука, а Ольга Никитична любила суровых мужчин. Но то в иной воображаемой ситуации, а в нынешней реальной Данилов Ольгу Никитичну раздражал. Хорошо, что он не держится за свое заведование, потому что долго ему на этом посту не усидеть — слетит вместе с главным.

* * *

Юлиан Трианонов

** апреля 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои дорогие!

Заботятся ли о вас ваши начальники так, как заботится о своих сотрудниках наш глубокоуважаемый Минотавр?

Со вчерашнего дня в Двух Крендельках работаетЧрезвычайная и ПолномочнаяКомиссия по проверке соблюдения сотрудниками на рабочем месте правил личной безопасности, длинное название которой сразу же сократили до Комбеза. Возглавляет Комбез Мальвина, самая умная девочка в Больнице Двух Крендельков, правая рука Минотавра и начальник всей больничной медицины.

Если вы, кукусики мои наивные, подумали, что члены Комбеза будут ходить по Двум Кренделькам и подвязывать сотрудникам завязочки на комбинезонах, утирать им сопли и проверять, правильно ли надеты очки, то вы сильно ошиблись. У членов столь ответственного органа нет времени на подобные пустяки. Да и вообще не царское это дело — коров доить. Комбез создавался совершенно с иной целью…

Как известно, все медики, словившие на фронтах Первой мировой коронавирусной войны ковидное заражение, имеют право на великие компенсации и всякие прочие плюшки. Оно и верно — те, кто со шприцами и ларингоскопами наперевес борются с подлым интервентом, должны знать, что в случае чего, ни они сами, ни их родственники не будут нуждаться. Крепкий тыл и уверенность в завтрашнем дне — залог победы! Вы согласны с этим, кукусики мои? Предполагаю, что согласны. А тот, кто не согласен, пусть отписывается и топает читать то, что пишет в Фейсбуке Минотавр.

Компенсации компенсациями, но не все так просто. У некоторых сотрудников, недальновидных и легкомысленных, но при всем том алчных, может возникнуть искушение заразиться коронанвирусной инфекцией ради обещанных плюшек. Дело-то недолгое и нетрудное. Сними на пару-тройку секунд в Зоне очки, да потри глаза, не сменив перчатки после осмотра пациента — и дело сделано. Дождись окончания инкубационного периода и предъявляй свои справедливые требования.

«Предъявить» не означает «получить».

Каждый случай заражения подлым коронавирусом при исполнении служебных обязанностей будет рассматриваться Комбезом. Заслуживает ли претендент обещанных плюшек или нет? А может он заразился по своей вине, по небрежности, а то и намеренно? Давайте разберемся…

А уж разбираться Мальвина умеет, поверьте знающему человеку. Мимо нее мышь не прошмыгнет незамеченной, и муха не пролетит. Одному ли мне кажется, что всякий дерзнувший истребовать положенных ему плюшек, будет немедленно изобличен в несоблюдении предписанных правил и отправлен восвояси? Наверное, не только мне. Особенно с учетом того факта, что великие премии за экономию заработной платы и прочих выплат, получает не только главный врач, но и его заместители по медицинской части и финансовой работе.

Странно, конечно, получается, кукусики мои любопытные. Когда в 2016 году на ремонт неработающего пищеблока было потрачено пятнадцать лямов, ни у кого из больничной администрации это не вызвало негодования, несмотря на то, что якобы отремонтированный пищеблок, не работает до сих пор — питание больница получает со стороны. Но как только речь заходит о выплатах сотрудникам, Минотавр и его приспешники сразу же начинают проявлять великую рачительность, если не сказать — голимое скопидомство. Но я лично этому совершенно не удивляюсь, поскольку понимаю, что сотрудник не принесет Минотавру в клювике часть полученных им выплат, в отличие от подрядчиков, лихо освоивших пятнадцать лямов (причем — только на бумаге, кто не верит, тот может полюбоваться на руины пищеблока, в которых впору апокалиптические фильмы снимать).

А еще Минотавр издал приказ «ни шагу назад!», согласно которому любой сотрудник, оформивший в этот сложный период больничный лист, лишается всех премий — и месячной, и квартальной, и годовой. И это, скажу я вам, кукусики мои любопытные, абсолютно правильно. На премии може рассчитывать лишь тот, кто отвоевал свое на передовой от звонка до звонка. Сачкам и симулянтам — фигу с маслом, а не премии!

И попробуй только кто вякни, в смысле — попытайся выразить недовольство. Искусство увольнения по инициативе администрации в Двух Крендельках освоено на высочайшем уровне. «Мама дорогая» сказать не успеешь, как вылетишь на улицу впереди собственного визга. А потом нигде в Москве на работу не устроишься, ну разве что кассиром в супермаркет (туда же всех без разбору берут).

Мне часто пишут в личку: «дорогой наш Юлиан, ну почему же вы продолжаете работать в Двух Крендельках, почему не найдете себе лучшего места?». Эх… Нашел бы — давно ушел бы, да что-то вот не нахожу. Ладно, давайте не будем о грустном. Вот вам анекдот в одну фразу: «Если школы будут закрыты долго, родители найдут вакцину от коронавируса раньше ученых».

Берегите себя, кукусики мои несравненные и не забывайте, пребывая на карантине, периодически примерять джинсы, ибо пижамы коварны.

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава шестая

Одноколейный разум

— Иваньшин мужик неплохой и врач толковый, только в паре с ним никто дежурить не хотел, — рассказывала доктор Макаровская доктору Семеновой и ординатору-невропатологу Гаджиарсланову. — Более того, несколько дежурств подряд в паре с ним считались наказанием. Виноградова так народ и пугала: «Смотрите у меня, а то до конца года будете с Иваньшиным дежурить!».

Данилов, заглянувший в «чистую» ординаторскую в поисках доктора Пак, задержался послушать очередную байку, до которых Макаровская была великая охотница.

— Дело в том, что Иваньшин в редкие минуты затишья звонил в отдел госпитализации, где у него все диспетчеры были знакомыми, и просил прислать ему что-нибудь сложное, настоящий отек легких или трансмуральный инфаркт, а то скучно что-то стало…

— Ну это нормально, — вставил Гаджиарсланов. — Врачу практика нужна.

На Гаджиарсланова Данилов нарадоваться не мог — вот все бы приданные врачи были бы такими. Будучи невропатологом, Гаджиарсланов реанимационными навыками особо не владел, но быстро всему научился под руководством старших товарищей. Если у человека есть желание, все остальное приложится. Три-четыре дежурства — и трубки в трахею вставляться сразу станут, и катетеры в вену входить сразу будут, и плевральную пункцию можно будет самостоятельно проводить.

— Али, я тебя умоляю! — скривилась Макаровская. — Какая, к чертям, практика, ее и так до кучи. Врачу нужно с дежурства живым уйти, а не уползать полудохлым. Погоди, вспомнишь еще мои слова. Иваньшин же не только себе жизнь осложнял, но и всей смене. В отделе госпитализации запомнят, что доктор Иваньшин из кардиореанимации восемьдесят восьмой больницы просит тяжелых пациентов, и пришлют не одного, а целых пять! В результате вся смена выматывалась вусмерть. Настал день, и сотрудники поставили Виноградовой ультиматум — или Иваньшина убираете, или мы все уходим. Виноградова пошла к главному. Тот спросил: «Есть за что уволить?», а она отвечает: «Совсем не за что. Идеальный сотрудник, хоть и идиот. Работает хорошо, не опаздывает и не прогуливает, на дежурствах пьет только чай, со всеми вежлив и деньги не вымогает…

— Такого можно убрать только через повышение, — сказал Данилов. — Другого выхода нет.

— Владимир Александрович! — Макаровская укоризненно посмотрела на заведующего отделением. — Ну что это такое? Весь рассказ мне испортили, концовку смяли. Никакого удовольствия. А я собиралась еще историю про кровавую руку рассказать, но теперь не расскажу.

— Каюсь, Арина Егоровна, — улыбнулся Данилов. — И прошу наказать только меня одного, потому что Марина Георгиевна и Али Гафарович не должны расплачиваться за чужие грехи. Я ухожу, а вы рассказывайте. Кровавая рука — это же так интересно!

«А не Макаровская ли выступает под псевдонимом Юлиан Трианонов?», подумал Данилов, закрывая за собой дверь ординаторской. С одной стороны, стиль изложения у Трианона совсем другой, но стиль ведь можно изменить, а вот байки травить в отделении никто, кроме Макаровской, не любит. И на главного врача у нее зуб, чего она и не скрывает — обещал в прошлом году отправить учиться на нефролога, мурыжил-тянул, но не отправил — работайте там, где работали. Макаровская врач хороший и возраст у нее далеко не пожилой — всего тридцать пять лет, но работа в реанимационном отделении стала ее тяготить, захотелось спокойной работы в отделении. Ну — относительно спокойной, потому что полное спокойствие можно обрести только в патологоанатомическом отделении. Такое нередко случается — перегорают люди. И если человек перегорел, то умный администратор пойдет ему навстречу, поможет сменить специальность. Опять же главный врач ничего не терял — вместо дефицитного анестезиолога-реаниматолога он получал столь же дефицитного нефролога. Однако же вот — обломал Макаровскую почему-то. А толку? Она после этого налево глядеть начала. Выбьет себе специализацию в другом стационаре и сделает ручкой, не крепостная чай.

Во всех привычных местах, начиная с ординаторской и заканчивая столовой доктора Пак не было. Мобильный телефон ее был отключен. Данилов уже начал волноваться — ну куда мог пропасть сотрудник в дневном перерыве между сменами? Домой Пак уехать вряд ли могла — она жила далеко от больницы, в «Гранд Отеле» на «Белорусской». Данилову тоже предлагали номер в «Гранд Отеле», однако он выбрал гостиницу попроще, но зато расположенную рядом с больницей. Какая разница? Одно дело, когда ты на отдыхе и совсем другое — сейчас.

Вопрос был срочным — из завтрашней смены выбыло сразу два врача, реаниматолог Завалишин и приданный ординатор Харитонов. Ординатор словил вирус и засел дома на карантин, а на Завалишина ночью напал таксист, который вез его домой из больницы, так, во всяком случае, сообщил дежурный врач из двадцатой больницы, куда Завалишина госпитализировали по «скорой». Подробности выяснить не удалось, коллега сказал, что сам их не знает, а с пациентом эту тему пока обсуждать не хочет, чтобы не волновать его попусту. Странная какая-то история — зачем таксисту нападать на пассажира, у которого при себе практически ничего ценного нет? Денег сотрудники брали на работу по-минимуму, потому что деньги были не нужны. «Наступил долгожданный коммунизм», шутила доктор Мальцева. Кормили на дежурстве бесплатно, такси от дома до работы и обратно оплачивала мэрия, бутилированной водой снабжала администрация, кулеры из санитарных соображений убрали. На что тратить деньги при таком раскладе? Опять же таксист не «с обочины», а по вызову, данные его известны… Может, они поссорились по дороге и ссора перешла в драку? Но характер у Завалишина был спокойный, а после смены — тем более. Сильная усталость вообще располагает к спокойствию, на споры, ссоры и прочие способы выяснения отношений сил попросту не остается, хочется только одного — спать, спать и еще раз спать.

Самым простым решением проблемы мог стать выход Пак в завтрашнюю смену. Не очень-то это правильно, но что делать, если положение аховое? Тем более, что для отдыха между сменами у нее будет двенадцать часов… Можно было, конечно, отложить разговор до начала второй полусмены, но если Пак откажется, то придется срочно возвращаться из Зоны в кабинет и перекраивать график на ближайшие дни, а это та еще морока и сделать все надо будет в срочном порядке, чтобы всех заранее оповестить.

Пак явилась в кабинет в тот момент, когда Данилов разговаривал по скайпу с женой, и с порога сказала своим сочным звучным голосом:

— Вла-а-адимир Алекса-а-андрович, мне передали, что вы по мне соскучились…

«Соскучились» — еще ладно, но интонация была настолько кокетливой, что Елена иронично прищурилась. Кто это у тебя там, дорогой муженек?

— Прости, ко мне пришла сотрудница, — быстро сказал Данилов и отключился.

— Так соскучились или нет? — Пак села на стул, повернулась вполоборота и сняла с лица маску, чтобы Данилов смог полюбоваться ее красивым профилем. Профиль был очень даже ничего — высокий лоб, небольшой аккуратный нос, чувственные губы. Да и анфас у Пак был очень даже ничего, а фигура так просто идеальная, как говорил друг Полянский «где нужно — там много, а где не нужно — там ничего».

— Безумно соскучился, — в тон ей сказал Данилов. — Только вы можете меня спасти, если выйдете завтра во вторую смену. Там минус два.

«Минус два» означало — выбили сразу два врача.

Разумеется, Пак выдержала паузу, давая понять, что согласие потребует от нее пожертвовать какими-то важными личными планами, а затем согласилась «только ради любимого заведующего». На «любимого» Данилов внешне никак не отреагировал, но про себя отметил коварство Пак, немедленно воспользовавшейся его просьбой для сокращения дистанции. Хорошо еще, что когда заявилась не назвала его «любимым», тут уж Елена точно бы насторожилась, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

«Любимым» Пак не ограничилась. Поблагодарив ее, Данилов сразу же внес изменения в график дежурств и отправил новый вариант Гайнулиной и начмеду. Пак полагалось бы уйти, но она продолжала сидеть на стуле. Только позу поменяла — повернулась к Данилову, закинула ногу на ногу и стала рассказывать о том, как славно она сейчас прогулялась по больничной территории, любуясь ясным небом и зелеными листочками. Любовь к природе и умение видеть красоту в повседневном входят в обязательный перечень качеств романтической личности, которой Пак себя считала.

«Ага, заливай, небом ты любовалась и листочками, — подумал Данилов. — И телефон при этом вырубила…». Он не сомневался, что на самом деле Пак уединилась в укромном уголке с кем-то из сотрудников. То-то лицо у нее такое довольное, как у сытой кошки.

Выставлять из кабинета человека, который только что тебя выручил, было неловко, а точить лясы с Пак у Данилова не было ни желания, ни времени. «Хоть бы кто позвонил или пришел», подумал он и тут же, словно по заказу, затренькал настольный телефон.

— Данилов.

— Владимир Александрович, в восемнадцать часов будет срочная онлайновая «административка»! — сказал строгий девичий голос. — Валерий Николаевич сказал, чтобы все заведующие были. Никакие отговорки не принимаются.

— Кого мы ждем на этот раз, Катерина Сергеевна? — спросил Данилов. — Мэра? Президента? Министра?

На его памяти срочные вечерние административки объявлялись только по случаю приезда высоких гостей, которые обычно оповещают о своем визите накануне, во второй половине дня.

— Неприятностей мы ждем! — сухо ответила секретарь главного врача и отключилась.

Неприятности — это не новость, Данилов их ждал постоянно.

— Вы не знаете, Ирина Романовна, что сегодня произошло в больнице? — спросил он.

— Да ничего особенного, — пожала плечами Пак. — Разве что один придурок пытался сбежать из отделения по пожарной лестнице, но внизу был принят охраной. Ни о чем другом я не знаю.

— Пойду Альбину Раисовну спрошу, — сказал Данилов, выбираясь из-за стола.

Собственно, старшей медсестре можно было бы и позвонить, но хотелось избавиться от Пак таким образом, чтобы не обидеть ранимую девушку. А то еще, чего доброго, передумает и откажется выходить завтра во вторую смену.

Гайнулина тоже ни о чем чреватом неприятностями не слышала.

— Наверное, главный получил очередной суперважный приказ из департамента, — предположила она. — Они бы так комбинезоны нам слали, как приказы.

— А что, проблемы с комбинезонами? — удивился Данилов.

— Проблем нет, но большой запас всегда хочется иметь, — ответила Гайнулина. — Когда всего много, спишь спокойно.

— Ага, — усмехнулся Данилов. — Нахватаем всего-всего и много-много, а потом не будем знать, что со всем этим делать, когда пандемия закончится.

— Владимир Александрович, о чем вы? — Гайнулина всплеснула руками. — Человечество вступило в эру контролируемых пандемий. Это навсегда! Сейчас — коронавирус, потом — собачий грипп какой-нибудь, потом — снова коронавирус. Я мужа своего несколько лет подряд пилила, чтобы кладовку от хлама освободил, а сейчас в кладовке чисто, стеллаж новый стоит, и продукты на всех полках. Даже до моего мужа дошло, что жизнь изменилась!

Муж Гайнулиной в рассказах жены представал личностью загадочной и неоднозначной. То она говорила «с этим даже мой муж не справился бы» или «этого даже мой муж не знает», то «даже до моего мужа дошло».

От мысли о эре контролируемых пандемий Данилову стало грустно. Он вернулся к себе в кабинет и до начала «административки» занимался бумажной текучкой.

Настроение главного врача считывалось моментально. Если Валерий Николаевич сидит, откинувшись на спинку своего кресла, значит он пребывает в благостном расположении духа. Если же он подался вперед и обе руки лежат на столе, значит — чем-то рассержен. Ну а если подбородок кулаком левой руки подпер — жди грозы.

Сейчас главный не только подпирал кулаком подбородок, но и желваки на скулах катал.

— Всем добрый вечер! — прорычал он. — Если он, конечно добрый. Не знаю, как у вас, а у меня новое чепе. Спасибо Полине Дмитриевне, снова удружила…

Губы главного врача машинально-беззвучно «произнесли» матерное слово.

— Подробности вам расскажет Ольга Никитична, — сказал главный и отключил свою камеру.

Считалось, что главный врач настолько занят, настолько дорожит своим временем, что работает с документами даже во время административных совещаний, одновременно слушая, что говорят сотрудники. Но злые языки поговаривали, что Валерий Николаевич отключает камеру тогда, когда хочет выпить-закусить для улучшения настроения. Оно и к лучшему — пусть успокоится.

— Событие чрезвычайное и, что хуже всего, резонансное, — начала Ольга Никитична. — Сегодня из шестого отделения, после совместного осмотра заведующей Лахвич и дежурным врачом Корсун, была выписана домой пациентка Скурмажинская Анна Анатольевна, сорока пяти лет, поступившая позавчера по направлению терапевта второй городской поликлиники с подозрением на двустороннюю коронавирусную пневмонию. Диагноз при выписке: «Хроническая обструктивная болезнь легких, преимущественно бронхитический тип, категория «бэ», фаза обострения». В тринадцать сорок Скурмажинская была отправлена домой, по месту прописки, на социальном такси. Что именно произошло, мне неизвестно, но в четырнадцать сорок пять на «скорую» поступил вызов по адресу: Фруктовая улица, дом одиннадцать, лавочка у третьего подъезда. Это, коллеги, дом, в котором жила Скурмажинская. Повод к вызову — женщина пятьдесят лет, без сознания. Приехавшая бригада констатировала смерть и увезла тело в морг. В сумке была найдена выписка из нашей больницы, поэтому о случившемся сразу же сообщили мне. Смерть во дворе жилого дома средь бела дня, скорая, полиция… Разумеется все сразу же попало в интернет. Сын покойной уже успел дать интервью журналистам. По его словам, он ничего не знал о том, что мать сегодня выписали из больницы. Пришел домой во время перерыва, чтобы пообедать, он сантехник в тамошнем ЖЭКе, и узнал от соседей печальную новость. Из департамента мне по этому поводу пока еще не звонили, но можно не сомневаться, что позвонят еще сегодня. А журналисты просто замучили звонками. У меня пока все. Полина Дмитриевна, прошу вас!

— Ну за что мне такое наказание! — начала Лахвич. — То одна из окна выпрыгнет, то другая возле подъезда помрет!

— Давайте без эмоций! — одернула ее начмед. — К делу. Что вы ей сделали?

— Да как обычно, Ольга Никитична — общий и биохимический анализ, анализ мочи, мазки взяли, мокроту тоже на исследование отправили, кардиограмму и томографию. Томография показала хронический бронхит и ничего больше. Я вообще не понимаю, с какого перепугу врач поликлиники сочла нужным ее госпитализировать. Кашель? Если с пятнадцати лет по пачке в день выкуривать, то кашель непременно будет…

— Хотелось бы узнать жалобы при поступлении, — вмешался заведующий третьим реанимационным отделением Домашевич.

Домашевич всюду лез с вопросами, которые казались ему умными — показывал себя с лучшей стороны перед начальством.

— Кашель с мокротой, слабость, субфебрильная температура по вечерам в течение трех последних дней.

— Слабость? — переспросил Домашевич.

— Да — слабость! — огрызнулась Лахвич. — И не стройте из себя самого умного, Станислав Рудольфович! Если бы вы пили так, как она, у вас тоже была бы слабость!

— Алкогольного опьянения при поступлении не выставляли, — заметила начмед.

— Не выставляли, — кивнула Лахвич. — Но вид у нее был соответствующий и она не отрицала, что систематически злоупотребляла спиртным. С ее слов — одну-две бутылки пива вечером, но лицо говорило другое…

«Что сказал пациент, умножай на три», вспомнил Данилов старое правило наркологов.

— Поставьте себя на мое место, — продолжала Лахвич. — Отделение забито под завязку, еще чуть-чуть и начнем коридоры закладывать…

— Я вам заложу! — главный врач включил свою видеокамеру и появился на экране. — Вот только попробуйте кто-нибудь положить в коридоре хотя бы одного больного! Уволю с таким шумом, что придется сортиры на вокзале мыть, потому что больше никуда не возьмут. Говорил же вам сто раз — ставьте дополнительные кровати в палаты, но ни в коем случае не в коридор! Что, забыли, в какой больнице работаете?!

Изображение разгневанной физиономии главного врача исчезло.

— Меня интересует другое, — сказал заместитель главного врача по организационно-методической работе Яковлев. — Почему ее оставили у подъезда и почему сын был не в курсе насчет выписки?

— У подъезда ее оставили потому что социальное такси ходячих до квартир не доводит! — ответила Лахвич. — А с сыном нам незачем было созваниваться, потому что у нее были ключи от дома. Я сама их видела! Ей надо было просто подняться в свою квартиру…

— И умереть там! — сказала главная медсестра Цыпышева, бывшая с Лахвич в натянутых отношениях.

— Да! — голос Лахвич задрожал. — Именно так! Если бы она умерла дома, столько шума бы не было.

— Но неприятные последствия все равно были бы, — назидательным тоном сказала Ольга Никитична. — Когда человек умирает сразу же по возвращении из больницы, это всегда вызывает вопросы. Ладно, давайте не будем копаться в деталях, это все равно ничего не изменит. Полина Дмитриевна, как по-вашему, что может дать вскрытие?

— Инфаркта не будет, это точно! — уверенно заявила Лахвич. — Я подписала выписной эпикриз только после того, как увидела ее сегодняшнюю кардиограмму. Ни ишемии, ни аритмии, ни чего другого. Вы же знаете, Ольга Никитична, что я без свежей кардиограммы никого не выписываю. Наступила однажды на эти грабли, мне хватило. А если на вскрытии обнаружится что-то еще, то это не наша печаль. Поликлиника в направлении указала только пневмонию под вопросом, сама пациентка ни о каких хронических заболеваниях, кроме бронхита, не сообщила и никаких «посторонних» жалоб не предъявляла. О чем мы могли еще думать при таком раскладе? Что могли искать? Ничего. А все, что полагалось по диагнозу, мы сделали, в полном объеме.

— Ваше счастье, что сделали, — сказала Ольга Никитична. — Теперь давайте выработаем общую стратегию поведения. В больницу, сейчас, слава Богу, журналистам не пролезть, но вот в гостиницах они непременно появятся и начнут приставать с расспросами. Вежливо отвечайте «никаких комментариев». Вежливо! Помните, что было с заведующей приемным отделением из пятидесятой больницы? Намеренно спровоцировали на аффект и крутили потом по всем каналам репортаж о том, как медицинский руководитель кроет всех на камеру последними словами. Не повторяйте этой ошибки, умоляю вас. Если будут сильно приставать — отправляйте ко мне, можете мой городской номер давать. Мне все равно придется выступить, но только после того, как будут результаты вскрытия. Всех сотрудников предупредите и напомните о том, что они подписывали обязательство о неразглашении служебной тайны. Полина Дмитриевна, Корсун особо предупредите. Ее фамилия в выписке указана, поэтому ее будут атаковать настойчиво. Она в какой гостинице живет?

— Дома она живет, Ольга Никитична.

— Это хорошо, что дома. Предупредите, чтобы отключила городской телефон и вообще… Кстати, я прослушала — а сатурация какая у нее была?

— Я, наверное, не сказала, простите. Девяносто шесть процентов. Дай Бог каждому.

— Если вдуматься, то нас никто ни в чем обвинить не сможет, — сказал Яковлев. — Ну мало ли что могло случиться за час? Она могла выпить какой-нибудь денатурат…

— Которым ее угостил таксист! — поддел заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии Бутко.

— А почему бы ей не иметь пузырек при себе, Юрий Семенович? — спросил Яковлев. — А может ее собутыльница какая угостила? А может ее кто-то по голове ударил? От нас она выписалась в удовлетворительном состоянии. Это и таксист, который ее вез, подтвердит. Да и сам факт того, что ее взяло на перевозку социальное такси, свидетельствует в нашу пользу. Если бы с ней что-то было не так, таксист ее бы не повез, сказал бы — вызывайте скоропомощную перевозку. Журналисты могут думать, что хотят, но оснований для критики в наш адрес у них не будет.

— Это смотря по тому, каким будет заключение патологоанатома, — сказала заведующая вторым отделением.

— Судмедэксперта, а не патологоанатома, Людмила Георгиевна, — поправил Яковлев. — Умерла-то она на улице, по неясным причинам. Но я уверен, что с заключением все будет в порядке.

Последняя фраза была сказана таким тоном, что всем стало ясно — в этом направлении уже предприняты определенные меры, тем более, что к судебно-медицинским экспертам подходов искать не приходится — в одних и тех же вузах учились, в одних и тех же аудиториях штаны протирали. Явно главный врач или кто-то из замов договорились о том, чтобы в заключении не было ничего «лишнего». Судмедэкспертам, в сущности, все равно какие ненасильственные причины смерти указывать, их насильственные причины интересуют.

— Кто-то хочет добавить что-то еще? — спросила Ольга Никитична.

— Я хочу! — сказал Данилов.

— Пожалуйста, Владимир Александрович, но только если по теме. Все остальные вопросы…

— Строго по теме, Ольга Никитична, — заверил Данилов. — Я, собственно, помалкивал, потому что надеялся, что вы скажете это за меня. Так нельзя работать, коллеги! Женщина поступает вечером, проводит, по сути, в отделении один полный день и выписывается толком не обследованной …

— Вот этого не надо! — взвилась Лахвич. — Мы ее обследовали так, как положено. Возьмите последний вариант методички и прочтите, если раньше не читали!

— Методичку я наизусть давно выучил, Полина Дмитриевна, но у человека, кроме коронавирусной инфекции могут быть и другие заболевания, вы с этим согласны?

— Согласна! А вы согласны с тем, что у нас ковидная больница?

— Согласен, но главное слово в этом словосочетании — «больница», а не «ковидная». Выписывать домой нужно не после того, как бывает снят диагноз коронавирусной пневмонии, а после того, как станет ясно, что человек не нуждается в стационарном лечении, — у Данилова возникло ощущение, будто он проводит практическое занятие со студентами. — Все осознают разницу между этими двумя понятиями? Или особые условия работы дают нам право на халатность?

— Где вы увидели халатность?! — Лахвич уже не говорила, а кричала. — Вы даже историю в руках не держали!

— Не держал, — согласился Данилов. — Но лично у меня вызывает сомнения диагноз. Слишком уж он… хм… лаконичный. Неужели у сорокапятилетней женщины, злоупотреблявшей алкоголем и выглядевшей на все пятьдесят…

— Вы ее не видели!

— Зато я слышал, как Ольга Никитична назвала повод к вызову скорой — женщина пятьдесят лет, без сознания. Я с трудом могу допустить, что у нее был только лишь один хронический бронхит. Скорее всего там были и другие заболевания — гипертензия, панкреатит…

— Она ни о чем больше не говорила!

— Может вы ее не очень обстоятельно расспрашивали? — предположил Данилов.

— Да кто вы такой, чтобы давать оценку моим действиям?! — возмутилась Лахвич. — Вы такой же заведующий, как и я! Ольга Никитична, я официально прошу оградить меня от нападок!

— Действительно, Владимир Андреевич, — согласилась начмед. — Если у вас есть, что сказать по существу, то говорите, а критиковать и вообще оценивать действия Полины Дмитриевны не нужно, это не в вашей компетенции.

— Давайте я скажу в общих чертах…

— И кратко! — Ольга Никитична подняла левую руку и постучала указательным пальцем правой руки по циферблату часов — время, мол, дорого.

— И кратко, — пообещал Данилов. — Нельзя снимать «профильную» пневмонию и сразу же вышвыривать человека из больницы. Надо разбираться, наблюдать немного дольше, и вообще уделять каждому пациенту столько внимания, сколько нужно. Мы же не в теннис играем, где задача — быстрее отбить мяч, а с больными людьми работаем. Клиническое мышление — это не одноколейная дорога и разум у нас не одноколейный. Мы не должны зацикливаться на одной лишь коронавирусной инфекции. Medice, cura aegrotum sed non morbum,[7] разве не так? Спасибо, что выслушали, у меня все.

— И вам спасибо, Владимир Александрович, — сказала Ольга Никитична с ноткой иронии в голосе. — Вообще-то я считала, что на административных совещаниях не нужно каждый раз напоминать насчет cura aegrotum sed non morbum и всего прочего, здесь же не студенты присутствуют, а опытные врачи, руководители. Но, повторение — мать учения, разве не так?

«Разве не так?» было явным передразниванием Данилова, интонация совпала точь-в-точь. Данилов мысленно упрекнул себя за то, что полез «метать бисер перед свиньями». Пора бы уже избавляться от идеализма, не мальчик… Но, может, идеализм — это самое лучшее его качество?

Сразу же после того, как Ольга Никитична объявила совещание закрытым, раздался звонок настольного телефона. «Полина Дмитриевна, — подумал Данилов, — к гадалке можно не ходить». Он не ошибся, действительно звонила Лахвич.

— Я не знаю, какие правила там, откуда вы к нам пришли, — звенящим от ненависти голосом сказала она, — но у нас в больнице так поступать не принято! Я вам никогда ничего плохого не делала, а вы меня публично обос…ли! За что?!

Данилов рта раскрыть не успел, как в трубке раздались короткие гудки.

— Ты бы, Вова, деньги так наживать научился, как врагов, — сказал вслух самому себе Данилов. — Давно бы миллионером стал, домик у озера купил, орхидеи в теплице выращивал…

Сказал и тут же ужаснулся. Домик у озера? Орхидеи в теплице? Что за стариковские мечты? Может, еще, кресло-качалку у камина и теплый плед? Фу, пакость какая!

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои дорогие!

Сегодня я начну с важного сообщения, которое имеет отношение не только к Двум Кренделькам, но и ко всем столичным ковидным больницам, а также к родственникам госпитализированных пациентов.

Прочтите и сделайте перепост, это реально важно. Вы же знаете, кукусики мои замечательные, что я никогда не прошу перепоста. А сейчас не только прошу, но и настоятельно требую.

То там, то здесь, в разных районах Москвы, родственникам пациентов, находящихся в реанимационных отделениях ковидных стационаров, звонят люди, которые представляются врачами-реаниматологами, но фамилий своих не называют (однако могут назвать фамилию заведующего отделением для того чтобы подтвердить свою осведомленность о внутрибольничных делах). Эти люди сообщают, что пациент такой-то или пациентка такая-то, в тяжелом состоянии подключена к аппарату ИВЛ. Но аппаратов в больнице не хватает (на самом деле их вполне достаточно) и потому вашего родственника или родственницу могут в любой момент отключить от аппарата, чтобы подключить к нему кого-то более перспективного. Но если вы быстро-быстро положите в указанное вам место столько-то тысяч рублей, то можете спать спокойно. Никто вашего любимого родственника с аппарата не снимет, невзирая ни на какую очередь.

Знаете — некоторые ловятся на эту примитивную удочку и их нельзя осуждать за легковерие. Во-первых, люди переживают за своих родственников, о которых им ежедневно дают по телефону крайне скупую информацию. Во-вторых, какой только дятел не написал о нехватке аппаратов ИВЛ и о том, как врачи решают, кого снять, а кого подключить.

Вы знаете, кукусики мои правдолюбивые, насколько откровенен я с вами и насколько я честен. Если в Двух Крендельках что-то идет не так, я сразу же рассказываю миру об этом. Но знайте, что какова бы ни была нагрузка в нашем отделении, и сколько бы нуждающихся в искусственной вентиляции легких в нем ни было бы, как минимум два аппарата ИВЛ всегда стоят свободными. Ну и вообще, золотые вы мои, сами подумайте о том, как вся эта затея с закладкой денег в урны и под скамейки выглядит со стороны. Если бы я вдруг пожелал бы повысить свое благосостояние столь подлым образом, то я открыл бы «левый» банковский счет (для сведущего человека это не сложно) и просил бы переводить деньги туда. Это гораздо безопаснее, чем забирать сверток с деньгами из урны на глазах у доблестных сотрудников полиции. Одного факта изъятия закладки достаточно для осуждения.

Так что действовать нужно следующим образом — обещайте положить деньги туда, куда вам скажут, и немедленно обращайтесь в полицию. За родственников своих любимых не переживайте, ничего с ними не случится, потому что к реанимационным отделениям эти мерзавцы никакого отношения не имеют. Имеют они доступ к информации о госпитализации пациентов, не более того. Искренне надеюсь на то, что в ближайшем будущем все они будут изолированы должным образом на предусмотренные Уголовным кодексом сроки.

А теперь, дорогие мои кукусики, я хотел бы рассказать вам о нюансах внутрибольничной статистики. В наше непростое время много и со вкусом рассуждают о том, как искусственно снижается заболеваемость ковидной инфекцией, о том, что большинство случаев заражения не учитывается, а в стационарах вместо коронавирусной пневмонии выставляют какую-нибудь «атипичную».

За всех не поручусь — может, в какой-то из сопредельных стран именно так и происходит. И за тех, кто статистические данные публикует, тоже не поручусь. Возможно, что у них имеются какие-то свои резоны. Но вот про больницы скажу вам прямо, со всей присущей мне откровенностью. За каждого пациента с ковидной инфекцией больнице из Фонда обязательного медицинского страхования выделяется от 100 000 до 200 000 рублей, в зависимости от тяжести состояния пациента и ряд иных особенностей. В особо сложных случаях, например — когда требуется экстракорпоральная мембранная оксигенация, выплаты могут возрастать до полумиллиона. Экстракорпоральная мембранная оксигенация — это когда кровь выводят из организма, очищают от углекислого газа, насыщают кислородом и возвращают обратно. Осуществляется эта процедура при помощи аппарата, называемого мембранным оксигенатором, и я вам всем желаю, кукусики мои драгоценные, чтобы вам этот девайс никогда в жизни бы не понадобился.

Но вернемся к нашимбаранамрасчетам. Вы прекрасно понимаете, что главной и основной целью любого менеджера является повышение прибыльности бизнеса. Главные врачи не составляют исключения из этого правила — с них за прибыльность спрашивают и ой как спрашивают. Чем больше денег творя больница получила из Фонда обязательного медицинского страхования, тем крепче твои позиции и тем светлее твое будущее. Поэтому любой главный врач, если, конечно, он не полный идиот, но такие обычно главными врачами не становятся, а «сгорают» по пути, будет стараться сделать каждого пациента как можно более «дорогостоящим». Поскольку на сегодняшний день лечение коронавирусной пневмонии оплачивается гораздо дороже, чем лечение пневмонии иного происхождения, в больнице скорее несуществующий коронавирус у пациента обнаружат, чем станут замалчивать существующий. Вы, надеюсь, со мной согласны?

На каждом совещании наш уважаемый Минотавр требует от подчиненных «ответственного отношения к выявлению коронавирусной инфекции» и «тщательного долечивания». Иначе говоря, как выражается одна из наших врачей: «не будь вороной, лепи кругом «корону» и держи на койке, пока не посинеет». В смысле — долго держи, чтобы койки не простаивали пустыми. За пустую койку ведь ничего не заплатят. А дороже всего, кукусики мои дорогие, стоят реанимационные койки. Если в реанимационном отделении все койки заняты, то на отделение буквально изливается золотой дождь. Поэтому от заведующих реанимационными отделениями Минотавр требует стопроцентной загруженности коек, которую нужно сочетать с готовностью к приему всех прибывающих пациентов, которых не только скорая помощь приводит, но и из отделений переводят при ухудшении состояния. Как они, бедные, ухитряются исполнять два взаимоисключающих распоряжения, я не знаю, но как-то ухитряются, за что им респект огромный и уважуха безграничная. Один только Железный Дровосек пропускает мимо ушей все распоряжения и поступает так, как считает нужным. Минотавр его особо не трогает, боится об железо клыки свои обломать. А вот Мамочке и Карапузу приходится нелегко. Если кто-то из вас, кукусики, умеет достоверно предсказывать ближайшее будущее, то можете предложить им свою помощь. Требуется немногое — предсказывать утром точное количество поступлений в ближайшие сутки, чтобы Мамочка и Карапуз понимали, сколько человек им нужно перевести в отделение. Так и койки будут заняты, и нервы целы.

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава седьмая

Не сегодня!

Бывали дни невеселые, когда Данилов ненавидел себя, медицину, себя в медицине и медицину в себе. В такие дни хотелось играть на скрипке и думать о том, что напрасно, наверное, в свое время не пошел по музыкальной стезе. Но скрипка осталась дома, да и где бы он смог сейчас музицировать? В кабинете невозможно и несообразно, а в гостинице и без его музыки слуховых раздражителей хватает — кто спит, а кто любится. И вообще — нефиг расслабляться и думать о том, как могла бы сложиться жизнь, если бы все сложилось иначе. Фарш невозможно провернуть назад и мясо из котлет не восстановишь. Ешьте скорее свои котлеты, Владимир Александрович, и ступайте работать!

Елена угадывала настроение мужа даже на расстоянии, по изображению на экране, несмотря на то, что Данилов перед началом каждой онлайновой встречи старался придавать лицу бодро-жизнерадостное выражение. Но, видимо, плохо старался, потому что сразу после обмена приветственными фразами, Елена участливо спрашивала:

— Опять?

— Опять, — сухо отвечал Данилов и спешил сменить тему, благо поговорить всегда было о чем.

К домашним новостям добавлялись новости от сына Никиты, который формально приходился Данилову пасынком, и рабочие скоропомощные новости Елены. Скоропомощной жизнью Данилов интересовался постоянно — первая любовь никогда не ржавеет. Правда мысли все равно продолжали вертеться вокруг этого проклятого «опять». Данилов снова и снова прокручивал в уме каждое свое действие и пытался понять, допустил ли он какую-то ошибку…

С ковидными пациентами работать было гораздо труднее, чем с какими-то иными. Труднее как физически, так и морально. «Сюрпризы» сыпались на каждом шагу, болезнь пока еще оставалась во многом непонятной, и сами пациенты производили угнетающее впечатление. Именно что угнетающее и это с учетом того, что Данилов многое повидал и одно время считал, что его ничем удивить невозможно. Поначалу, в первые дни работы в Зоне, он не понимал, что его так угнетает, списывал все на непривычные условия работы. Потом дошло, что дело не в условиях работы, а в особенностях короновирусной пневмонии. Вроде бы уже и порадовался за пациента — вытянули все-таки! — а пациент возьми и умри. От этого возникали ощущения обреченности и бессилия. Данилов привык к другому — если уж он твердо говорил Смерти «не сегодня!», то Смерть отступала, понимая, что здесь и сейчас ей ничего не светит. В Зоне Смерть вела себя иначе — отступала на шаг и вдруг с размаху ударяла косой, да так ударяла, что ничего с этим нельзя было поделать. Неэффективность реанимационного пособия была другой угнетающей особенностью коронавирусных пневмоний. Нормальных врачей эта неэффективность побуждала относиться к пациентам с утроенным вниманием (хотя, казалось, больше внимания уделять уже невозможно), а дураков расхолаживала. Впрочем, дураки всегда работают спустя рукава и ищут любой повод для того, чтобы оправдать свою нерадивость.

Доктор Каренин, бывший заведующий приемным отделением, которого разжаловали в рядовые врачи именно за нерадивость, сказал однажды Данилову, пытавшемуся вернуть к жизни очередного «уходящего» пациента:

— Давайте заканчивать, все равно ничего не выйдет.

Хорош ассистент — вместо того, чтобы помогать и подбадривать, советует бросить реанимацию через пять минут после начала как заведомо бесперспективное дело!

— Работай, …! — сказал Данилов, никогда не позволявший себе обращения к подчиненным на «ты» в рабочей обстановке. — … … …!

— Ой, как хорошо Владимир Александрович русским языком владеет! — громко, на весь зал, восхитилась доктор Мальцева, ставившая «подключичку»[8] переведенному из второго отделения мужчине. — А я-то думала, что я одна такая словесница на все отделение.

В другом случае Данилов непременно извинился бы перед сотрудником за «тыканье» и «матерную» брань, причем сделал бы это публично, но перед Карениным он извиняться принципиально не стал, потому что есть поступки, точнее — проступки, на которые иначе и не отреагируешь. Да и Каренин повел себя единственно правильным образом, сделал вид, что ничего особенного не произошло. Многие врачи, когда что-то у них не ладится, энергичные слова употребляют. Та же доктор Мальцева такие затейливые конструкции выдает, что хоть записывай и в Институт русского языка отправляй. Почему заведующий отделением должен быть исключением из этого правила?

Идиот Каренин не знал того, что случай был особый, иначе бы вообще не совался бы с советами. Да, представьте, что даже у врачей, которые ко всем пациентам относятся с предельным вниманием и участием, бывают «особые случаи»…

В карму и прочую мистику Данилов никогда не верил — сказки все это. Он считал, что от плохих поступков нужно воздерживаться по убеждению, а не из-за страха перед каким-то последующим возмездием. Убеждения — штука надежная. Если они искренние и крепкие, то против них не попрешь. А когда останавливает страх возмездия, хоть в этой жизни, хоть в следующем перерождении, если таковое существует, то в голове всегда будет свербеть пакостная мыслишка: «а может пронесет?». И иногда люди, надеясь на то, что пронесет, делают первый шаг по скользкому пути, затем — второй и так далее. Слупил с пациента или его родственников первую взятку — пронесло, слупил вторую — тоже пронесло, но на …надцатой возьмут с поличным, это уж вне всяких сомнений. А если не берешь взяток принципиально, то и с поличным тебя никогда не возьмут, ибо не за что.

Но иногда причудливые нити судьбы сплетаются так причудливо, что хочется верить в астральное воздаяние и причинно-следственную связь событий, которые никак не могут быть связаны между собой. «Бывают странные сближенья…», сказал Александр Сергеевич Пушкин, узнав о том, что пока он запоем писал поэму ««Граф Нулин», в столице произошло выступление декабристов. А еще бывает так, что жизнь сталкивает лбами людей, которые давно расстались, не рассчитывая на встречу в будущем.

Годы сильно меняют внешность, а болезнь изменяет ее до неузнаваемости, но глаза остаются прежними.

«Наваждение какое-то!», подумал Данилов и на мгновение закрыл глаза, давая наваждению возможность исчезнуть. Ничего удивительного. Перед тем, как заснуть, он подумал об Ольге, травматологе из Склифа, с которой когда-то был близок. Ладно, если уж говорить прямо — с которой когда-то изменял жене. Сошлись на почве общей любви к музыке — и увлеклись. Девизом Ольги было: «Мы с тобой всего лишь весело проводим время, не более того», но на самом деле отношения грозили вырваться за рамки веселого времяпрепровождения. И чуть было не вырвались. И хорошо, что не вырвались, так, во всяком случае, считал Данилов.

После расставания они с Ольгой больше не виделись. Иногда, правда очень редко, и в основном в последние годы, Данилов спрашивал про Ольгу у Всезнающего Гугла и тот всякий раз отвечал, что она по-прежнему работает в Склифе. Соблазн позвонить подавлялся легко. Ну — позвонил, а что дальше? Да и перед женой неловко. Вроде бы давно пережили, делаем вид, что забыли, а нет-нет да прорежется намек и внутренний голос тут же упрекнет: «Ну и свинья же ты, Вова!».

Например, в прошлом году дочь Маша узнала о том, что мама до выхода замуж за папу была замужем за другим мужчиной, от которого родила брата Никиту. Ребенок очень расстроился и упрекнул Елену: «Ну как ты могла так поступить, мама?! Вот папа же так не делал!». Елена едва заметно усмехнулась — у папы, мол, тоже рыльце в пуху. Данилова больно кольнуло, но жену-то колет больней.

Открыв глаза, Данилов увидел, что наваждение никуда не исчезло. На койке перед ним действительно лежала Ольга, сильно осунувшаяся, но вполне узнаваемая. Бледная, часто дышит, жалуется на нехватку воздуха, кашель и слабость. Состояние тяжелое, но в сознании. Коронавирус не любит сознание «отключать», такая вот у него «фишка». Привезли из дома. Больна седьмой день. Сначала все было терпимо и даже в какой-то момент показалось, что пошла на поправку, но сегодня утром начала задыхаться и вызвала «скорую». Живет одна, информацию о состоянии здоровья можно передавать заведующему отделением из Склифа, он будет звонить.

Сатурация при поступлении была аховая — шестьдесят четыре процента, поэтому расспросы проводились не сразу, а после того, как она поднялась до восьмидесяти процентов, и были предельно лаконичными. Но в конце дневной полусмены Данилов выкроил пять минут для того, чтобы пообщаться. Он говорил, а Ольга кивала или отрицательно качала головой. Рассказал коротко о себе, приободрил — состояние хоть и тяжелое, но неопасное, пообещал присматривать за ней, пока она будет в больнице. Ольга взяла его за руку и крепко сжала, вроде как сказала «спасибо».

«Значит, нету разлук, существует громадная встреча», вспомнилось вдруг. Захотелось постучать по дереву, потому что дальше у Бродского шло про то, как «полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою». Только вот беда — дерева в реанимационном зале не было, кругом один пластик. Отойдя от Ольги, Данилов символически постучал себя костяшками пальцев по лбу и сразу же нарвался на дружелюбный комментарий доктора Мальцевой:

— Бом! Бом! Бом!

Хорошо, что никто, кроме Данилова, не понял, к чему она это сказала. Удивительный человек — даже когда плотно занимается пациентами, видит все, что происходит вокруг. Уникум. Феномен.

Перед тем, как уйти из зала в кабинет, Данилов внес Ольгу в «особый список» на сестринском посту. Так назывался перечень пациентов, требовавших к себе повышенного внимания. Медсестры же не участвуют во врачебных обходах и не знают разных нюансов, а им тоже надо понимать, что к чему. Раньше ведь все было проще и понятнее. Кто с трубкой в трахее — тот самый тяжелый, а кто в сознании — тот не очень. Коронавирус же спутал все карты и представления. Про себя Данилов называл коронавирусные пневмонии «удивительными», потому что они удивляли на каждом шагу.

Ольга попала в «особый список» не по знакомству, а совершенно заслуженно — по тяжести своего состояния. Томографическая картина была на «троечку», то есть показывала пневмонию третьей степени тяжести, то есть среднетяжелую. Но с учетом того, что сегодня состояние резко ухудшилось, среднетяжелая пневмония могла запросто перейти в тяжелую.

«Пусть у нее все будет хорошо, вот пусть у нее все будет хорошо, пусть у нее все будет хорошо…» твердил про себя Данилов. Теперь он хорошо понимал состояние людей, которые в ответственный момент дают какие-то обеты. Сам бы тоже дал — только вот что обещать или от чего отказываться? Был бы взяточником, пообещал бы взяток не брать, а если бы кого-то несправедливо обидел, то попросил бы прощения. Самому кого-то простить? Так он, вроде бы и не злопамятный. И не потому, что гуманист, а психического здоровья ради — если все плохое помнить, да постоянно внутренне переживать заново, то недолго и с ума сойти.

Видимо что-то такое было написано на лице, потому что доктор Пак, подсевшая к Данилову в столовой, вместо того, чтобы нести обычную свою пургу, вдруг озабоченно поинтересовалась:

— Владимир Александрович, у вас все в порядке? Вы не заболели? На вас лица нет.

— Да вроде бы лицо на месте, — ответил Данилов, касаясь скулы указательным и безымянным пальцами.

— Не такой вы, как всегда, — сказала Пак, но больше с расспросами не приставала.

На следующие сутки Ольге стало лучше. Она периодически переворачивалась с живота на спину. Попыталась, было, снять маску при появлении Данилова, чтобы пообщаться с ним, но Данилов эту попытку решительно пресек.

— Хорошего понемножку, — сказал он. — Не балуй.

Ольга покачала головой — не буду, мол и громко вздохнула.

— Что-то беспокоит? — спросил Данилов и начал перечислять. — Дышать трудно? Голова кружится? Болит? Сердце? С животом что-то?

Ольга всякий раз отрицательно качала головой, а потом сделала ею круговое движение.

— Обстановочка не ахти какая, — согласился Данилов. — Но что поделать — реанимация. Отдохнешь в отделении, я передам тебя в хорошие руки и буду навещать.

Он уже решил, что переведет Ольгу в третье отделение, которым заведовала доктор Воробьева. В восемьдесят восьмой больнице ее прозвали «доктором Хаусом», однако прозвище это подходило Воробьевой только наполовину. Подобно Грегори нашему Хаусу, она считалась лучшим диагностом больницы, но при том была приятным в общении человеком, а не отмороженной социопаткой.

Ольга снова покачала головой, давая понять, что она имела в виду не обстановку. Посмотрела выразительно на Данилова, провела ладонью по своей груди, а потом ткнула в него указательным пальцем. «Мне неприятно лежать здесь в таком виде перед тобой», перевел Данилов.

— Какие глупости! — мягко сказал он. — И вообще это хорошо, что ты попала к нам, а ни куда-то еще. У нас отделение хорошее, мы тебя вытянем, не сомневайся.

Ольга улыбнулась и кивнула — верю.

На третий день ей стало еще лучше. Сатурация поднялась до девяноста процентов, лицо посвежело, кашляла меньше, появился аппетит. Назавтра Данилов назначил контрольную томографию. Он уже уяснил, что при лечении коронавирусных пневмоний нужно в первую очередь ориентироваться на то, что показывает томография, а не на общее впечатление от пациента.

Просвечивание легких показало отсутствие динамики, что можно было трактовать двояко. Оптимист сказал бы: «хорошо, что среднетяжелый процесс не перешел в тяжелый». Пессимист сказал бы: «плохо, что нет обратного развития». Данилов, как врач, был скорее пессимистом, но сейчас порадовался — хорошо, что нет ухудшения, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Ольга чувствовала себя настолько хорошо, что захотела поговорить по телефону с подругой, тоже работавшей врачом в Склифе. Вообще-то в реанимационном отделении пациентам не полагается давать телефоны, но Данилов смотрел на этот запрет сквозь пальцы. Одно дело, если пациент часами болтает по телефону, и совсем другое, если он коротко переговорит с кем-то из близких. От таких разговоров и у пациентов настроение повышается, и близкие успокаиваются, меньше названивают в ординаторскую.

Одежда и обувь пациентов хранились на складе приемного отделения, который назывался «гардеробом», а ценные вещи, деньги и документы — в сейфах отделенческих старших сестер. Гайнулина всякий раз при выдаче телефонов ворчала, что доктора слишком уж балуют пациентов. Досталось и Данилову.

— Одной дадите, следом десять попросят, — сказала она. — Может вообще раздать телефоны им всем? Место в сейфе освободится.

— Вообще-то это хорошая мысль! — одобрил Данилов. — Завтра же и раздадим.

Гайнулина настороженно поглядела на него — ты, в своем ли уме начальник? Поняв, что Данилов пошутил, отшутилась в ответ:

— Давайте, давайте, а я сейчас у Цыпышевой чехлы водонепроницаемые выпишу! Триста штук хватит для начала?

— Мне бы один, Альбина Раисовна, — попросил Данилов. — У меня их нет, я же свой телефон никогда на ту сторону не беру.

Вместо одного получил три. Хорошо, когда старшая медсестра пребывает в благостном расположении духа. И хорошо, когда старшая медсестра запасливая, когда у нее есть все — и то, что входит в официальные перечни, и то, что не входит.

— А я всегда знала, что мы с тобой еще встретимся, — сказала Ольга, возвращая Данилову телефон. — Не в том смысле, что отношения будут иметь продолжение, а просто встретимся. А у тебя не было такого предчувствия?

— Что-то такое было, — соврал Данилов.

— Очень хочу увидеть, какой ты сейчас, — улыбнулась Ольга. — Сфотографируйся моим телефоном и завтра покажи мне, ладно? Код у меня простой — четыре нуля.

— Давай лучше я тебе живьем покажусь, когда тебя переведут в отделение, — предложил Данилов. — Приду проведывать и разыграю интермедию «Фантомас снимает маску». Знаешь этот анекдот?

— Нет.

— Умирающий шведский король говорит своим придворным: «Очень хочется увидеть настоящее лицо Фантомаса. Объявите о моем желании. Я все равно скоро умру и унесу эту тайну в могилу», — бойко начал Данилов, как вдруг до него дошло, что умирающего короля сейчас лучше было бы не упоминать, но было уже поздно — слова вылетели. — Объявили, Фантомас откликнулся, привели его к королю. Фантомас снял маску, король посмотрел на него, вздохнул и сказал: «Да, Петька, раскидала нас с тобой жизнь».

— Очень смешно, — сказала Ольга, но даже не улыбнулась.

Данилов мысленно обозвал себя идиотом.

— Кстати, а почему ты меня не переводишь? — спросила Ольга. — У меня что-то не так?

— Все так, но я хочу убедиться в этом на сто процентов. И вообще мне приятно тебя видеть.

— Такую? — удивилась Ольга. — Уходи подлый врунишка!

Она надела на лицо маску и демонстративно отвернулась.

Покойная мама (кстати, анекдот про Фантомаса и шведского короля был ее любимым) как-то сказала шестнадцатилетнему сыну, что отношения с женщинами у него будут складываться непросто, ввиду полного отсутствия такта. «Да я же вроде воспитанный буратинка!» удивился сын. «Воспитанный, — согласилась мать, приложившая для этого много усилий. — Но слишком уж прямолинейный».

В четыре часа утра, когда Данилов спал в своем кабинете, состояние Ольги резко ухудшилось. Сатурация упала до шестидесяти процентов, Ольга начала задыхаться, впала в панику, пыталась сорвать с лица маску. Доктор Макаровская попыталась было успокоить ее успокаивающим укольчиком, но это не помогло и тогда Макаровская перевела Ольгу с неинвазивной вентиляции на инвазивную — погрузила в медикаментозный сон и подключила к аппарату через трубку.

— Я знаю, как вы это не любите, Владимир Алексндрович, — оправдывалась она, — но у меня не было другого выхода. Я сначала попробовала седатировать ее дексдором и оставить маску, но ничего не вышло.

— Возбуждение было сильное, — подтвердил Гаджиарсланов. — Такое впечатление, что это не просто дыхательная паника была, а что-то мозговое.

— Вполне возможно, — согласился Данилов. — Интоксикация или гипоксия.

— У меня вообще-то складывается впечатление, что коронавирус обладает нейротропностью…[9]

«Не вирус, мать его так, а какая-то шкатулка с сюрпризами!», подумал Данилов. У него вдруг появилось предчувствие, что с аппарата Ольгу уже не снимут, но Данилов тут же отчитал себя за малодушие. Какие, к чертям собачьим предчувствия? На прошлой неделе перевели в третье отделение восьмидесятидвухлетнюю бабулю, которая шесть суток провела на инвазивной вентиляции. Переводили с великой опаской, ждали, что бабуля скоро вернется — ну возраст же какой! — однако, судя по сообщениям Воробьевой, пациентка чувствовала себя хорошо.

— Я решил по коронавирусным поражениям ЦНС[10] диссертацию писать, — продолжал Гаджиарсланов. — Пока работаю у вас, как раз немного материала наберу и вообще тема интересная.

— Не вздумайте! — предостерег Данилов. — Я вам это не как заведующий говорю, а как сотрудник кафедры. По такой скользкой, то есть — плохо исследованной теме вы замучаетесь защищаться, десять раз диссертацию переделывать придется, если не двадцать. Защититесь, Али Гафарович, по чему-то привычному, хорошо знакомому, а после занимайтесь коронавирусными поражениями нервной системы сколько вам захочется. Надо понимать, что защита кандидатской — это не судьбоносный прорыв в науке, а ритуал, подтверждающий, что соискатель может заниматься научными исследованиями.

Спустя три часа у Ольги произошла остановка сердца. Вдруг. Данилов проводил реанимацию сорок семь минут. Последние десять минут действовал чисто автоматически. Разум понимал, что все кончено, а руки никак не могли остановиться.

Придя в кабинет, Данилов достал из шкафа телефон Ольги, который не стал сразу же возвращать старшей медсестре — вдруг еще понадобится, и долго держал его в руке, вспоминая код. Память от пережитого отшибло начисто. Наконец, вспомнил — четыре нуля. Как четыре буквы «о» — Ольга, Ольга, Ольга, Ольга…

Когда телефон ожил, Данилов вошел галерею и обнаружил там шестьдесят два снимка. Снимки были самые разные, начиная какой-то китайской грамоты, наверное — лекарственной инструкции, и заканчивая городскими пейзажами. Но ни одного селфи и вообще ни одной фотографии с Ольгой в памяти телефона не было. Данилов подумал, что на каком-нибудь облачном сервисе, в который можно войти с телефона, фотографий будет гораздо больше, но ничего больше предпринимать не стал. Ему и за заглядывание в галерею было неловко, а шарить по чужим файлохранилищам — это уже явный перебор. Да и зачем ему понадобились фотографии Ольги? На этих фотографиях будет другая женщина, непохожая на образ, который запечатлелся в душе.

«Тебе не фотографий хотелось, — сказал внутренний голос. — Тебе хотелось просто растянуть момент прощания с Ольгой, отодвинуть подальше черту, за которой уже никогда ничего не будет. Когда растягиваешь и отодвигаешь, кажется, что болит не так сильно, но это же самообман».

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои любимые!

Сегодня я расскажу вам историю о Ромео и Джульетте или, если сказать иначе — историю о жертвенной любви в пандемическую эру. Именно эру, милые вы мои, и простите, если я кого-то расстроил. Эта бодяга надолго… Но ничего — приспособимся и преодолеем. Наши далекие предки пережили извержение вулкана Тоба на Суматре, случившееся около 75 000 лет назад. Пепел, выброшенный вулканом в атмосферу, поглощал животворящие солнечные лучи, поверхность планеты стала нагреваться хуже и наступила вулканическая зима… В то время люди еще не умели строить теплые жилища и шить теплую одежду. У них не было Всемирной организации здравоохранения (нет, вы только представьте) и средств массовой информации (ужас, ужас, ужас!). Ученые считают, что этот ужасный катаклизм смогли пережить около двух тысяч людей. Вы только подумайте — когда-то нас на планете было всего две тысячи… Но ничего — пережили и расплодились. А тут — всего-то коронавирус какой-то. Даже сравнивать стыдно.

Но вернемся кнашим оленям.Юный Ромео (32 года в наше время нестареющих и вечно молодых можно считать юностью) работал врачом приемного отделения в Двух Крендельках, а юная Джульетта, о возрасте которой я деликатно умолчу, поскольку женщинам всегда столько лет, на сколько они выглядят, работала в том же приемном отделении медсестрой. Любовь их ни для кого секретом не была и добрая Старшая Сестра (старшая медсестра приемного отделения) ставила Джульетту дежурить в одну смену с Ромео, что было очень ценно.

Если вы сейчас подумали о адюльтере на рабочем месте в рабочее время, то очень сильно ошиблись. Во-первых, никакого адюльтера не было, поскольку Ромео и Джульетта не были связаны брачными узами. Во-вторых, во время дежурства в приемном отделении Двух Крендельков у персонала и в былые спокойные времена не оставалось времени на шуры-муры, не говоря уже о нынешнем костюмно-маскарадном периоде. Да и как вы вообще представляете себе Любовь в средствах индивидуальной защиты? (Кто все же смог это представить, тому апокалиптическую фантастику писать нужно — успех вангую невероятный).

Все дело в графике. Раньше наши влюбленные дежурили сутки через двое. Представьте, что их поставили порознь. В понедельник Ромео дежурит, Джульетта тоскует. Во вторник Ромео, ни способный ни на что, кроме поспать, отсыпается после дежурства, Джульетта весь день тоскует, ночью отоспавшийся Ромео дарит ее любовью, но дарит скупо, потому что Джульетте надо выспаться перед дежурством. В среду Джульетта дежурит, Ромео тоскует. В четверг Ромео дежурит, Джульетта днем отсыпается, а ночью тоскует. В пятницу бывает то же самое, что во вторник. В субботу повторяется среда. В воскресенье — четверг. Представили? Ужаснулись? То-то же! Но это еще были цветочки. Сейчас в приемном отделении врачи и медсестры дежурят восемь часов, а затем сутки отдыхают (график свиданий влюбленных, дежурящих в разные смены, составьте сами).

При таких раскладах у влюбленных только один выход — дежурить в одну смену. Вместе устали — вместе отоспались — налюбились-намиловались — вместе отправились дежурить.

У Ромео, скажу вам со всей присущей мне прямотой, при множестве достоинств, был один недостаток — склонность к употреблению успокаивающих напитков в рабочее время. Нельзя винить в этом лишь его одного. Тяжелая работа в приемном покое превращает желание выпить из прихоти в насущную потребность. Но Ромео вел себя правильно, так, чтобы и ему было хорошо, и работа бы не страдала. Глотнет из фляжечки, поработает пару часиков, сделает следующий глоточек… С одной стороны, доктор практически трезвый, а с другой — ему хорошо. А когда доктору хорошо, тогда и пациентам неплохо, это аксиома.

С наступлением костюмно-маскарадного периода жизнь Ромео сильно осложнилась. В Зоне не снимешь респиратор для того, чтобы хлебнуть коньячковского. Страшновато — концентрация вируса в воздухе высокая, да и камеры кругом понатыканы (и в том месте, о котором вы подумали, они сейчас тоже есть, и не спрашивайте меня почему). Работать же без подогрева оказалось не просто тяжко, а невыносимо тяжко. Дошло до того, что Ромео своими придирками довел до слез Джульетту.

Если нельзя подогреваться во время работы, то почему бы не раскочегариться перед работой? Ромео попробовал — вроде бы ничего. Однако с приемом крепких напитков в больших дозах нужно быть очень осторожным, ведь малейшее отклонение от обычного режима, например — плохо позавтракал или плохо выспался, чревато серьезными осложнениями.

Персонал приемного отделения нынче распределен по отсекам, которые называются «боксами». У каждой бригады, состоящей из врача и медицинской сестры — свой бокс. В идеале в каждом боксе должна быть еще и санитарка, но санитарки обслуживают по нескольку боксов.

В тот злосчастный день Ромео заснул во время дежурства, да так крепко, что его невозможно было разбудить. Сидел на стуле, писал что-то в истории болезни — и вдруг свалился на пол. Джульетта и так его тормошила, и сяк, а он ни в какую.

А до окончания дежурства — целых шесть часов!

А у нового заведующего приемным отделением на Ромео был во-о-от такой зуб, как-то сразу они не сработались. Джульетта понимала, что ее возлюбленному светит увольнение за появление на работе в состоянии опьянения (статья 81 Трудового кодекса РФ, пункт 6, подпункт «б» — знаком ли кому-то из вас, кукусики мои драгоценные, этот зловещий шифр?).

Любовь, как известно, творит чудеса. Джульетта решила спасти любимого от увольнения, благо что условия для проведения спасательной операции в тот день были самые что ни на есть благоприятные — незадолго до начала смены влюбленных, где-то что-то коротнуло и камеры наблюдения по всему приемному отделению отключились. По пути в Зону влюбленные слышали, как заведующий отделением ругался по этому поводу с больничным инженером. Заведующий требовал, чтобы камеры включили немедленно, потому что без постоянного контроля руководить таким сложным отделением, как приемное, невозможно, а инженер, по своей привычке посылал заведующего куда подальше — вас много, а я один. Заведующий очень сильно нервничал. В былые времена контролировать можно было и без камер — знай, ходи себе по отделению, да заглядывай во все кабинеты, а сейчас лишний раз в Зону соваться не хочется, неуютно там и в комбинезоне жарко. Я лично его понимаю. Но и инженера тоже понимаю — он обычный человек, а не многорукий индийский бог Шива.

Уютно пристроив любимого в укромном уголке, Джульетта пригласила в бокс санитарку и попросила о небольшой услуге. Санитарка с готовностью согласилась помочь, потому что сама тоже любила (ну а кто не любил хоть раз в жизни?). Она смочила ватный тампон спиртосодержащим антисептиком и стерла должность и фамилию Джульетты с ее спины. В очках да респираторах все медики на одно лицо, поэтому для того, чтобы можно было их различать и ненароком не поручить главному врачу вынести судно (шучу я, шучу, ведь Минотавр в Зону не заходит) на спине пишут маркером ФИО и должность. Затем добрая санитарка написала на спине у Джульетты должность и фамилию Ромео.

Ромео среднего роста, а Джульетта — высокая женщина, так что реальный рост у них совпадал. Что же касается вторичных половых признаков, то он у Джульетты не настолько резко выражены, чтобы проявлять себя через защитный комбинезон. Для того, чтобы никто ничего не заподозрил, от Джульетты требовалось только одно — говорить баритоном, но это было нетрудно. Опять же респиратор настолько искажает голоса, что узнавать людей по ним становится невозможно.

«Превратившись» в Ромео, Джульетта села на его стул и в течение четырех (четырех!) часов работала за врача и за медсестру. Осматривала пациентов, которых привозила «скорая», ставила диагнозы, заполняла все необходимые бумажки… короче говоря, делала все, что положено делать врачу. А что такого? Насмотрелась, как врачи работают, научилась всему на практике. При этом Джульетта и сестринскую работу выполнять успевала, ну будто многорукий Шива в нее вселился. Вот какие чудеса, кукусики мои милые, способна творить любовь.

Потом Ромео проснулся и все вернулось на круги своя, только вот изменить надпись на своей спине Джульетта на радостях забыла. И один скоропомощной врач обратил внимание на то, что в боксе работают два совершенно одинаковых (по ФИО) врача. Садясь в машину, он громко (привык орать в машине) сказал водителю: «Ты прикинь, что у них там творится…». И надо же было такому случиться, что эти слова услышал заведующий приемным отделением. У него вообще невероятно замечательный слух, злые языки поговаривают, что он по шуршанию купюр точно определяет сумму полученной взятки.

Заведующий предупредил медицинских сестер, которые обрабатывают антисептиком выходящих из Зоны, о том, чтобы те обращали внимание на надписи на комбинезонах… Влюбленные дружно стояли на том, что ошиблась медсестра, которая помогала им надевать комбинезоны. Не спешите упрекать их в стремлении переложить вину с больной головы на здоровую. Учтите сначала, что им обоим грозило увольнение, а медсестре-одевальщице заведующий кроме устного замечания ничего бы сделать не смог. Ну ошиблась, бывает, не то написала на автомате… Не нравится? Становись на мое место и сам работай!

Ромео заведующий все же уволил, потому что выхлоп от него был очень ароматный. Честно говоря — и правильно сделал. Шутки шутками, а пить во время работы нельзя, тем более врачу. А Джульетте заведующий ничего предъявить не смог. И это справедливо, ведь ее не наказывать, а награждать нужно. В трудный момент приняла нестандартное решение, организовала работу так, что не было простоя, в общем — спасла положение.

Джульетта пока работает на прежнем месте. Ромео устроился в приемное отделение другой, не ковидной, больницы. Хочется верить, что он сделал нужные выводы из случившегося и что в скором времени влюбленные снова будут работать вместе.

Самое прикольное в этой ситуации то, кукусики мои удивительные, что вредина-заведующий вместо ожидаемого поощрения за бдительность получил от Минотавра строгую нахлобучку. «Я тебя на заведование поставил, чтобы ты в приемном порядок навел, а ты развел еще больший бардак! — сказал Минотавр, гневно сверкая очами. — Гляди у меня — сожру с потрохами!».

Такие вот удивительные дела, кукусики мои, происходят в Двух Крендельках.

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава восьмая

Доктор Аднилов

— У нас арестовали старшего врача отдела госпитализации Корабельскую. Она собирала информацию о госпитализированных с коронавирусной пневмонией в реанимационные отделения…

— А потом звонила родственникам и вымогала деньги за гарантированное подключение к аппаратам ИВЛ, — докончил Данилов.

— Тебя это тоже коснулось? — спросила Елена.

— Да так, краем-боком, — усмехнулся Данилов. — Кто-то из знакомых озадачил главного, а тот попытался озадачить меня. Я так и предположил, что балуются люди, то есть — гады, имеющие доступ к информации о госпитализации. Фамилия Корабельская мне незнакома. Откуда она?

— Когда-то была врачом на центральной подстанции, стала старшим врачом, а потом перешла в отдел госпитализации. Дружила с Берсеневой, нынешней заведующей отделом. Теперь Любовь Андреевна волосы на голове рвет — такая подлянка от близкой подруги. Главный ее снимает и сказал, что вообще не хочет видеть ее на «скорой». А куда она пойдет в пятьдесят четыре года?

— Она как-то замешана в этом?

— Вроде как нет, — пожала плечами Елена. — Огребла за плохой контроль. Если была бы замешана, то ее тоже арестовали бы, как Корабельскую с мужем и сыном.

— Семейная банда?

— Выходит так. Корабельская добывала информацию, а муж с сыном работали с родственниками пациентов. Говорят, они очень широко закидывали свои сети, по всей Москве успели наследить. Сына взяли, когда он забирал деньги из условленного места. Он был волонтером на своем автомобиле, пенсионерам и инвалидам продукты-лекарства развозил. Очень удобное прикрытие, можно круглые сутки по всему городу ездить, и никто ничего не заподозрит. Я удивляюсь, Вова. Корабельская не бедствовала, зарплата у нее была очень хорошая и премии она регулярно получала солидные. Муж ее занимался бизнесом, что-то связанное с оптико-волоконными сетями, сын в МГУ учился… Нормальная семья, не уголовники какие-нибудь. И на тебе! Получат минимум по пять лет, если не больше. На условный срок могут не надеяться. В департаменте все на ушах стоят — такой удар по репутации столичной медицины! Соловей на все рычаги нажмет, чтобы их наказали примерно-показательно, так, чтобы другим неповадно было.

— Департамент всегда на ушах стоит, это его обычное состояние, — проворчал Данилов.

— У вас тоже что-то случилось? — насторожилась Елена. — И ты к этому причастен?

— Ну, как сказать… Отчасти. Вообще-то комиссия явилась из-за женщины, которая умерла на скамейке около дома через час после выписки из больницы, но и мне немного досталось.

— За что?

— Мы поспорили из-за несогласия по одному богословскому вопросу, — попытался было отшутиться Данилов.

— Вова! — одернула жена. — Я серьезно, так что оставь свою любимую присказку! Что у тебя не так?

— Да у меня все так! Это у них не так с головами. Докопались до трубочек, через которые мы поим пациентов, находящихся на неинвазивной вентиляции. Люди не могут маску снять даже на короткое время — сразу же начинают задыхаться. Трубочки очень выручают. Но они же от капельниц, самопальное усовершенствование, стало быть — нарушение. Проверяющие представляют дело так, будто нам лень проводить инвазивную вентиляцию, поэтому мы используем трубочки. Халатность плюс риск вспышек внутрибольничных кишечных инфекций.

— Это как? — удивилась Елена. — Вы что, используете эти трубочки повторно?

— Нет, конечно, достаем из стерильной упаковки после надевания на руки третьей пары чистых перчаток и выбрасываем сразу же после однократного использования. Но в тот момент, когда кончик трубочки просовывается под маску, на него могут попасть микробы, обитающие на коже у пациента…

— Которые пациент и без вашей трубочки может языком с губ слизать.

— Вот и я об этом! Еще мы виноваты в том, что капельницы используем не по назначению…

— Кстати, по поводу инвазивной вентиляции, тебе может пригодиться. Я как раз сегодня статью читала в «Журнале Американской медицинской ассоциации», так там было сказано, что в Нью-Йорке смертность у пациентов с коронавирусными пневмониями, которые находились на инвазивной вентиляции, составила восемьдесят восемь процентов с хвостиком. Сейчас ссылку тебе скину…

— Не надо, я такие доводы использовать не собираюсь.

— Почему? — удивилась Елена. — Это же очень убедительно и журнал солидный.

— Это — спекулятивная демагогия, — ответил Данилов. — Разумеется, смертность среди пациентов, находящихся на инвазивной вентиляции будет высоченной, потому что при коронавирусных пневмониях через трубку подключаются только самые тяжелые. Это логично, но не может служить доводом в пользу «масочной» вентиляции. Все равно что сказать: «среди тех, кто госпитализирован по «скорой» смертность выше, чем среди тех, кто госпитализирован в плановом порядке поликлиническими врачами, поэтому старайтесь госпитализироваться планово».

— Не поняла твоей логики, но это не важно. Переубеждать не стану, ибо знаю, что бесполезно. Скажи лучше, а как ты собираешься оправдываться? И второй вопрос. Трубочки — это единственная придирка?

— Я тебе копию своей объяснительной пришлю, когда она будет готова, — пообещал Данилов. — Если у тебя все, то я отключаюсь, дел невпроворот.

— Вова! — строго сказала жена. — Ты не ответил на второй вопрос!

— Не единственная. Они явились около полудня, попали на аврал и повели себя очень грамотно. Пока один фотографировал нарушения в зале двое занялись наркотой… Разумеется, нашли израсходованное, но пока еще не вписанное, потому что руки не дошли.

— Много?

— Две ампулы.

— Чего?

— Лен, я тебе и вторую объяснительную пришлю! — раздраженно сказал Данилов. — Вместе с поминутным расписанием действий персонала, которое мы подпишем всей сменой. Я как раз сейчас над этим работаю.

— Не злись, пожалуйста, я же за тебя волнуюсь.

— А что со мной может случиться? Ну — дадут выговор. Ну — снимут с заведования. Переживу, не впервой огребаю ни за что. Пока.

Про третью придирку Данилов рассказывать жене не стал, потому что она была не просто идиотской, а маразматической. «Одевальщица» Елена Борисовна машинально вместо «Данилов» написала на защитном комбинезоне «Аднилов». Кроме департаментских чиновников на это никто и внимания не обратил, потому что случай был не единственный, как минимум раз в неделю кого-то подписывали с ошибками. Ничего страшного, всем и с ошибками понятно кто есть кто. Но предводитель проверяющих сфотографировал спину Данилова и написал в акте: «находился в реанимационном зале с чужой фамилией на комбинезоне». Маразматический маразм! Мама, скорее иди сюда, мы шпиона поймали! Данилов потребовал добавить: «но имя, отчество и должность были указаны правильно». Предводитель покочевряжился, но дописал…

Валерий Николаевич не знал, кого ему рвать на мелкие кусочки и куда эти кусочки швырять. Господи, да что же это такое?! Шесть с половиной лет руководить больницей, сделать из того г…на, которое она собой представляла в тринадцатом году, настоящую конфетку, тщательно просеять кадры, держать всегда руку на пульсе, подготовить переход в департамент и получить такой удар!

Удар мог оказаться роковым, и Валерий Николаевич прекрасно это сознавал. Громкий скандал, а оправдаться нечем — кругом виноваты.

Дура Лахвич поторопилась избавиться от пациентки, у которой не подтвердился диагноз коронавирусной пневмонии. Она ее и не смотрела толком и уж, тем более, не расспрашивала. Глянула на томографическое заключение и подписала выписной эпикриз. А пациентка взяла, да умерла возле собственного подъезда спустя час после выписки.

Дураки концы в воду прятать не умеют. Он их так прячут, что концы на метр из воды высовываются. Разумеется, Лахвич в первую очередь подумала о инфаркте или инсульте, как о наиболее вероятных причинах внезапной смерти. Разумеется, никакой кардиограммы в день выписки не снимали — зачем ее снимать, если пациентка не жалуется на сердце? Довольно и вчерашней, которую сняли при поступлении. Разумеется, Лахвич решила подстраховаться. Сбегала к заведующей отделением функциональной диагностики Кирсановой, подруге своей закадычной, попросила у нее нормальную кардиограмму и вклеила эту кардиограмму в историю болезни Скурмажинской, как снятую в день выписки. Задним числом вписала назначение и через функциональную диагностику провела. А вот показать подруженции своей настоящую кардиограмму Скурмажинской, чтобы та подобрала что-то максимально похожее, Лахвич не догадалась. Схватила первую попавшуюся, идиотка этакая. Это бы еще ладно, всегда можно сослаться на то, что медсестра перепутала фамилии, когда подписывала кардиограммы. Может же человек ошибиться, особенно при большой нагрузке. Но конец неприятной истории оказался много хуже ее начала.

Тело Скурмажинской увезли в тринадцатый судебно-медицинский морг. Заместитель по организационно-методической работе Яковлев пообещал Валерию Николаевичу «решить вопрос с моргом в положительном ключе». Какие-то у него там друзья имелись. Поклялся, мерзавец, что если насильственной причины смерти судмедэксперт не найдет, то укажет в заключении внутричерепное кровоизлияние вследствие разрыва аневризмы артерии. Замечательная причина, снимающая все вопросы к больнице. Аневризма небольшого кровеносного сосуда никак не проявляет себя до тех пор, пока не произойдет разрыв с кровоизлиянием. Тут, как говорится, взятки гладки — трагическое совпадение. С таким же успехом аневризма могла разорваться и неделей раньше, и десятью годами позже. Чтобы Яковлев старался активнее, Валерий Николаевич намекнул ему на то, что по уходе в департамент порекомендует его на свое место. Пусть радуется, дурачок, тешит себя несбыточными надеждами. «Дурень думкою богатеет», гласит известная украинская пословица. Как раз про Яковлева, таким только думками и богатеть, поскольку больше нечем.

Но у дурня что-то сорвалось или просто не заладилось. В результате тело вскрывал не тот, кто должен был это делать. Согласно заключению эксперта, причиной смерти послужила острая сердечно-сосудистая недостаточность, развившаяся на фоне инфаркта миокарда в ишемической стадии. Самый «свежачок», первые сутки процесса. Однако, не первый час, потому что в пораженной зоне успели произойти изменения, которые появляются примерно через шесть часов после нарушения кровоснабжения сердечной мышцы. Получается, что Лахвич выписала пациентку со свежайшим инфарктом, который обязательно проявился бы на кардиограмме…

Поскольку дело получило широкую огласку, директор департамента здравоохранения назначил повторное комиссионное исследование тела под руководством главного патологоанатома Москвы. Заключение судмедэксперта полностью подтвердилось. Валерий Николаевич понимал случившееся правильно — директор департамента не захотел вытаскивать его из дерьма (а ведь мог бы, если бы захотел!), стало быть дела совсем плохи. Почему именно не захотел, даже думать не хотелось, слишком уж тягостными выходили думы. Да и что толку в мотивах? Важен же результат.

Кардиограмма, якобы снятая в день выписки, вызвала наверху большой интерес. Ее сравнили с той, что была снята накануне, а также с теми, которые были в амбулаторной карте Скурмажинской и обнаружили подлог — «выписная» кардиограмма оказалась чужой. Подлог детектед! Ату его, ату!

Вся эта история разворачивалась на глазах у общественности, которую информировали пронырливые журналисты. Все сумели раздобыть, сукины дети — и копию заключения судмедэксперта, и копию отчет комиссии, и копию выписного эпикриза… Даже интервью у «нашего источника в департаменте здравоохранения, пожелавшего остаться неизвестным» взяли. Источник так рьяно обличал порядки в восемьдесят восьмой больнице, что в нем явственно угадывался претендент на троновский трон.

На Лахвич и Корсун тут же завели уголовные дела. Обе дружно сели на больничный, как будто это могло бы их спасти от другой, более серьезной, «посадки». А Валерий Николаевич получил личную благодарность от директора департамента Соловья. Тот так и сказал: «Спасибо тебе, Валерий Николаевич, удружил так удружил. Век не забуду!». И на следующий же день прислал в больницу комиссию.

О переходе в департамент можно было уже не мечтать — хрустальная мечта разбилась вдребезги. Усидеть на своей должности Валерий Николаевич тоже не надеялся, потому что прекрасно понимал, что Соловей должен принести его в жертву, чтобы успокоить общественность. Начмедом тут не отделаешься, нужна фигура покрупнее — уж очень громкое дело. Вопиющая, ужасающая халатность, осложненная фальсификацией медицинской документации.

Сейчас Валерий Николаевич желал лишь одного — уйти по собственному желанию. Трудовая книжка, не запятнанная «принудительным» увольнением, давала возможность устроиться главным врачом в какую-нибудь из областных больниц. Соловей не вечно на этом посту сидеть будет, им сильно недовольны, что в министерстве, что в мэрии. Слабый он руководитель, да и организатор никудышный. Мэр ему уже говорил об этом, в глаза и при свидетелях. Так что через годик-другой, когда эта история полностью забудется, можно будет вернуться в Москву. Только для того, чтобы вернуться на хорошее место, нельзя «снижать планку» — нужно возвращаться с должности главного врача, чтобы не карабкаться снова по однажды пройденным ступенькам.

Зацепки в министерстве здравоохранения Московской области у Валерия Николаевича имелись, но не настолько свойские, чтобы закрыть глаза на пятно в послужном списке. Валерий Николаевич никогда не думал, что ему может понадобиться «место для отсидки» в Подмосковье и потому и не развивал тамошние связи должным образом. Если без пятна уйти не удастся, то о должности главного врача можно и не мечтать. Максимум — начмедом возьмут, причем далеко не в самое хорошее место.

В свою очередь, Валерий Николаевич сказал «спасибо» Яковлеву, добавив к саркастичной благодарности вереницу матерных слов. Уволить бы этого подонка, пока есть такая возможность, да нельзя в столь ответственный момент плодить недовольных. Это он пока в заместителях ходит язык за зубами держит, а как уволишь начнет интервью налево и направо давать и кляузы в министерство строчить. Вот же урод! Кто его, спрашивается, за язык тянул? Зачем обнадежил? Валерий Николаевич и сам бы мог найти подход к тринадцатому моргу, да еще бы и проконтролировал все надлежащим образом, чтобы избежать срывов.

Валерий Николаевич сказал секретарше, что его нет ни для кого, кроме директора департамента, и для пущей надежности запер изнутри дверь кабинета, а то некоторые сотрудники имели привычку вламываться к главному врачу, не спросив дозволения. Умыв лицо холодной водой, он подумал о том, что теперь будет можно снова отпустить бороду (вряд ли дальше придется работать в ковидной больнице) и от этой мысли на душе малость полегчало. Вообще-то Валерий Николаевич нравился самому себе всегда, но с бородой нравился больше, чем без нее.

— Мы еще посражаемся, команданте! — сказал Валерий Николаевич своему отражению в зеркале. Патриа о муэрте! Венсеремос!

Валерий Николаевич окончил испанскую спецшколу имени Пабло Неруды и очень уважал Эрнесто Че Гевару, человека, который всегда делал то, что считал нужным, не спрашивая ни у кого позволения. Опять же — коллега, врач.

Далее Валерий Николаевич провел сеанс аутопсихотерапии. Достал из холодильника запотевшую от холода бутылку водки, нежно-розовое, с прожилками сало, банку с солеными огурцами и черный хлеб. Минутой позже на рабочем столе была накрыта аккуратная «поляна». Из крепких напитков Валерий Николаевич пил только водку, справедливо считая, что ректификаты наносят меньше вреда здоровью, нежели дистилляты. Закуску предпочитал простецкую, без новомодных вывертов. Народ — не дурак. Если на протяжении нескольких столетий народ создает закусочный канон, то в этом каноне окажется самое наилучшее, самое подходящее к водке. А ветчинными рулетиками с рукколой или креветками пускай хипстеры гламурные закусывают, которые водку двадцатимиллилитровыми шотами пьют.

Валерий Николаевич хипстером не был и водку пил по-народному — стограммовыми порциями, а иногда и целыми стаканами. Опрокинешь — и благодать! Сейчас душа требовала стакана, одного-единственного, потому что большего на работе позволять себе было нельзя.

— Венсеремос! — повторил Валерий Николаевич перед тем, как выпить.

Можно ли представить тост лучше, чем «Мы победим!»? Вряд ли.

В то же самое время в «тайной комнате» — небольшом помещении на последнем этаже административного корпуса, предназначенном для курения, шло совещание заговорщиков. Где же еще плести козни с интригами, как не в тайной комнате?

Заговорщиков было двое. Они сидели рядышком на диване и, несмотря на отсутствие других курильщиков, говорили негромко, почти шепотом.

— Расслабляться рано, Сережа, — втолковывала Яковлеву Ольга Никитична. — Ты не забывай, что этот скандал тенью и на меня ложится, я же начмед. Уволить не уволят, крайним Валеру назначили, но могут и не повысить. Бутко сейчас тоже ведь сложа руки не сидит…

— Ну, он же работает у нас без году неделя, Оль, — скривился Яковлев. — Кто его назначит?

— Не забывай, что у него брат в министерстве, — строгим голосом напомнила Ольга Никитична. — И еще не забывай, что он — заместитель главного врача по аэр, а анестезиологам-реаниматологам сейчас кругом зеленый свет, время такое. Оглянись по сторонам, начиная с Коммунарки, и посчитай, сколько их среди главврачей и начмедов.

— Ну…

— Гну! Ты Сережа верный, надежный и милый, но ужасно тупой! — Ольга Никитична рассердилась не на шутку. — Не обижайся на правду, пожалуйста. Ты же знаешь, как я тебя люблю и ценю. Но ты фишку не рубишь, совсем от слова «ничуть». Когда в больнице происходит такое, то в карьерном смысле лучше быть недавно пришедшим замом. Новый человек не при чем, понимаешь? Те, кто будут тянуть Бутко, станут напирать на то, что он — человек новый, ко всему этому бардаку не причастный, ни в чем не замазанный, ни с кем не завязанный, другим миром мазаный.

— Пожалуй, можно и так сказать, — согласился Яковлев. — Но ведь у нас же есть еще один козырь…

— Козырь есть, только им сыграть нужно правильно. Нам крупно повезло, что комиссию возглавил Пульхитудов. Он приятель Стаховича, уже одно это много значит.

— Может, его и не случайно назначили.

— Скорее всего — неслучайно. Стахович настолько ненавидит Данилова, что вполне мог постараться, чтобы в комиссии оказались нужные ему люди. Детский сад, конечно, «ай-яй-яй, он меня обидел, накажите его», но нам этот детский сад на руку. Но Пульхитудова надо переключить с Данилова на Бутко. Надо объяснить, что Бутко станет выгораживать Данилова на всех уровнях, потому что Данилов — его ставленник и вообще темная лошадка, но со связями. В Севастополе сожрал директора департамента и сел на ее место, а там такая акула была, которой палец в рот не клади. Но про акулу и связи не надо, а то напугаешь, говори только про то, что Данилов — человек Бутко. И начинай с того, что Бутко вынудил уволиться бывшего заведующего отделением, хорошего специалиста, проработавшего в нашей больнице много лет. Объясни, что причина была личной — Бутко спутался с Богуславской, которая раньше была любовницей Симирулина, и на этой почве у них начались стычки. Толкового заведующего выжил, привел не поймешь кого, временщика бестолкового, и вообще развалил всю больничную реаниматологическую службу. Дополнительную информацию по этому развалу может дать Домашевич…

— А ему ты что обещала? — ревниво спросил Яковлев.

— Ну что я ему могла обещать? — ласково-укоризненно спросила Ольга Никитична. — Конечно же должность зама по аэр. Он ее давно вожделеет. Короче говоря, Сережа, ты должен внушить Пульхитудову, что за Бутко Данилов как за каменной стеной и потому валить нужно обоих.

— Ты бы лучше сама это сделала, Оль, — Яковлев щелчком выбросил окурок в открытое окно и тут же нарвался на недоуменный взгляд собеседницы — что за быдлачество, пепельница же рядом стоит. — У тебя язык лучше подвешен.

— И не только язык, — уточнила Ольга Никитична, демонстративно гася свой окурок в пепельнице. — Но я не могу, и я тебе об этом уже говорила. Я — лицо заинтересованное, первый кандидат на должность главного врача. Мои слова Пульхитудов станет пропускать через частое сито, а тебе поверит целиком и полностью, потому что у тебя прямого интереса не прослеживается и конфликта с Бутко и Даниловым не было. Ты — идеальный кандидат для слива информации.

Она запустила левую руку Яковлеву в волосы, взъерошила их и сказала:

— Таким ты мне нравишься больше, а то уж больно серьезный. Ты расслабься, Сережа, веди себя естественно и ничего не бойся. Чего тебе бояться? Ты просто хочешь, чтобы в больнице, где ты работаешь, был бы порядок. Это естественное человеческое желание и Пульхитудов тебя поймет.

— А ты меня не обманешь? — спросил Яковлев, пристально глядя в глаза Ольге Никитичны.

— Сережа! — Ольга Никитична вздохнула, показывая, как ей надоело в сотый раз повторять одно и то же. — Ну зачем мне тебя обманывать? Я же только на тебя и могу положиться в этом ср…ом гадюшнике. Ты меня знаешь, как облупленную, и даже голой много раз видел…

— Я бы и сейчас не отказался увидеть, — Яковлев положил руку на колено Ольги Никитичны. — Ты же знаешь, Оль, как я тебя люблю.

— Вот если бы я собиралась тебя обмануть, — Ольга Никитична вернула руку Яковлева обратно на диван, — то с огромным удовольствием закрутила бы с тобой роман. Скажу честно — лучшего мужика, чем ты, Сережа, в моей жизни не было. Но я не собираюсь тебя обманывать и потому не могу с тобой спать. Амуры — помеха совместной работе, а уж амуры между главврачом и начмедом вообще за гранью разумно-допустимого. Но у тебя, Сережа, есть выбор — или мое сладкое тело, или моя нынешняя должность. Тебе чего больше хочется?

Яковлев смущенно улыбнулся и отвел взгляд в сторону.

— Молодец! — одобрила Ольга Никитична, вставая на ноги. — Правильно мыслишь. Чтоб завтра же пообщался с Пульхитудовым! А, может, и сегодня получится. Помни, что время работает против нас.

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои золотые!

Вот вам задачка на сообразительность.

Представьте, что вы заведуете отделением в ковидной больнице. Обычным инфекционным отделением, а не реанимационным. У вас в отделении двадцать двухместных палат и четыре трехместные, всего пятьдесят две койки.

Допустим, к вам поступил ОП — особый пациент, человек состоятельный, привыкший к комфорту и не склонный делить свою палату с кем-то еще. Он прямо заявляет о своем желании лежать в одноместной палате и обещает вас отблагодарить, если его желание сбудется.

Одноместных палат у вас нет, это первое.

Убирать койки из палат на склад вам никто не разрешит, потому что «мощность» вашего отделения — пятьдесят две койки. Это известно начальству и загружать вас будут согласно количеству коек. Если вы просто уберете койку, то кого-то из пациентов вам придется класть на пол (диванчиков и банкеток, к которым мы все так привыкли, нынче в больничных коридорах нет по той же причине, по какой в городах обклеиваются «непущающими» лентами или вообще демонтируются скамейки). Это второе.

Что вы будете делать? И как вы объясните свои действия руководству? Первый вопрос легкий, а второй сложный и требует специальных знаний. Но сообразительные могут догадаться и так.

Уточнение — объяснение должно быть сугубо формальным, на самом деле все всё понимают, но приличия должны быть соблюдены, это святое.

Что вы будете делать, в общем-то, ясно — вы забираете койку из одной двухместной палаты и ставите ее в другую. В результате получаете одноместную и трехместную палату. Сумма та же самая — четыре койки. Первая часть задачи решена.

Один раз такой фокус может пройти незамеченным, второй раз тоже, но подлый коронавирус косит всех без разбора и особых пациентов (или — особых пациенток) в отделении может быть много. Возможно вам придется превратить в одноместные половину двухместных палат, а другую половину сделать трехместными. Воля хозяйская, но у проверяющих, особенно если они будут из департамента или потребнадзора, могут возникнуть вопросы. Серьезные вопросы. А серьезные вопросы могут создавать серьезные проблемы.

На человеколюбие и гуманизм ссылаться бесполезно и нелогично. Получите а-та-та по полной программе с требованием немедленно восстановить статус-кво, то есть — вернуть передвинутые койки обратно. Но вас же уже отблагодарили… Благодарности тоже обратно вернуть? Ну, кукусики мои драгоценные, при таком варианте развития событий профессиональная деятельность теряет всяческий смысл. Надо искать другой выход, надежную отмазку.

Вот вам подсказка, недогадливые вы мои — что общего было у писателя Антона Павловича Чехова, поэта Алексея Васильевича Кольцова, сатирика Ильи Арнольдовича Ильфа и кардинала Ришелье?

Всех их погубил туберкулез, опасное заразное заболевание.

Туберкулезная палочка может поражать практически любые органы, но больше всего она любит размножаться в легких. Заподозрить у пациента с коронавирусной пневмонией туберкулез — дело несложное. А раз уж заподозрил, то пациента нужно изолировать от его соседа по двухместной палате, то есть перевести соседа в другую палату.

Подтверждение или отрицание диагноза туберкулеза — дело небыстрое, особенно в наше непростое время, когда большинство медицинских подразделений борется с коронавирусной напастью. Подробностями грузить вас не стану, скажу лишь одно — неделю или чуть больше таким образом выиграть можно. А там уж особого пациента и выписывать пора, потому что нынче в больницах долго не держат.

Если кто-то где-то удивляется тому, как часто возникают подозрения на сопутствующее туберкулезное поражение при коронавирусной пневмонии, то он просто не понимает особую специфику.

У тех, кто читал в тырнетах о том, что нынче контакты врачей с родственниками пациентов полностью исключается и все общение ведется исключительно по телефону, может возникнуть закономерный вопрос — как врач получает благодарность? Неужели особые пациенты госпитализируются с пачками денег? Или родственники переводят деньги онлайн на банковский счет врача? Или же закладывают деньги в оговоренные места?

Кстати, о закладках. Помните, как я рассказывал вам о звонках на тему: «положите деньги туда-то и тогда у вашего родственника всегда будет доступ к аппарату ИВЛ»? Шайку разоблачили, она оказалась семейным предприятием. Старший врач отдела госпитализации Станции скорой помощи собирала нужную информацию, ее муж обзванивал родственников пациентов, а двадцатилетний сын (между прочим, учившийся в МГУ на юрфаке) занимался сбором денег.

Закладка денег в урны — не вариант, особенно в наше, ограниченное в передвижениях, время.

Банковский перевод — это стремно, ну мало ли какие вопросы могут возникнуть хотя бы у тех же налоговиков. А за что это вам гражданка Хрюнникова семьдесят тысяч перевела? (В среднем, сутки в одноместной палате плюс еще кое-какие бонусы стоят десять тысяч рублей). Извольте объяснить и уплатите положенные налоги!

Курьеры! Проблема решается через курьеров. Деньги пакуются в непрозрачный пакет таким образом, чтобы нельзя было понять, что это купюры, и отправляются с курьером врачу на дом или же в гостиницу, если врач изолировался от семьи. Просто, удобно, надежно. Курьеры спасут мир!

Если у вас, кукусики мои пытливые, возникают вопросы, на которые вы хотите получить развернутые ответы, то пишите об этом в комментариях. Я всегда рад написать очередной пасквиль (так, чаще всего и непонятно почему, называют мои посты в Двух Крендельках).

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!».

Глава девятая

Tabula rasa

В былые времена Данилова вызвали бы для дачи объяснений в департамент, но сейчас председатель комиссии ежедневно приезжал в больницу сам, располагался в кабинете заместителя главного врача по клинико-экспертной работе Гулямовой, ушедшей на больничный накануне перепрофилирования больницы, и вызывал к себе тех, с кем хотел пообщаться. Приходить следовало в перчатках и маске, а сам председатель, которого звали Вениамином Альфредовичем Пульхитудовым, помимо маски, надевал еще и защитный щиток.

Вызывал Пульхитудов деликатно, заранее. Около девяти часов утра секретарь главного врача Катерина получала от него письмо, с перечнем тех, кого он хотел видеть сегодня и указанием периода его присутствия в больнице. Катерина составляла график и сообщала приглашенным, когда им нужно явиться «на ковер». Если сотрудник пользовался расположением Катерины, то она предварительно звонила ему и интересовалась, в какое время с четырех до семи (обычные присутственные часы Пульхитудова) ему удобно будет явиться. Тех, кто расположением не пользовался, назначала сама.

Данилову она позвонила, не иначе как потому, что он всегда называл ее Катериной Сергеевной, а не просто Катериной или Катей. Юные девы ценят уважительное отношение и любят, когда к ним обращаются по имени-отчеству. А вот после сорока приоритеты могут измениться. Так, например, одна из лаборанток в ответ на «Веру Юрьевну» резко сказала Данилову, что она еще не такая старая, чтобы быть Юрьевной. Старая — не старая, а к малознакомому человеку, выглядящему на все пятьдесят, по имени обращаться как-то неловко. Лучше уж огрести за употребление отчества, нежели за неупотребление.

В свое время, после ухода со «скорой», Данилову пришлось довольно долго привыкать к отчествам. На «скорой» нравы простые, там по имени-отчеству зовут только заведующих подстанциями и старших врачей. Ну, может еще и некоторых сестер-хозяек, если они сильно пожилые. А всех остальных — только по именам и ничего обидного в этом нет. Традиции такие, специфика. А в прочих медицинских учреждениях обращение по имени допускается только при наличии каких-то дружеских отношений и только наедине.

К беседе с председателем комиссии Данилов подготовился со всей тщательностью, на которую он был способен. Написал отдельные объяснительные по каждому нарушению, чтобы не переписывать ничего, если вдруг какое-то нарушение в процессе разговора «снимется», составил «хронометраж», показывающий, что у доктора Макаровской и его самого не было возможности сделать своевременно записи о назначениях сильнодействующих лекарственных препаратов пациенту Сидорову, а также собрал «с миру по нитке» информацию о Пульхитудове.

— Он — tabula rasa,[11] — сказала Елена, знавшая департаментские кадры гораздо лучше мужа. — Своего мнения у Пульхитудова нет. Как директор департамента его настроит, так он и действует. Если он у вас землю носом роет, значит — получил соответствующее указание. Но может и наоборот — спустить все на тормозах. Когда ты был в Севастополе, в четвертой инфекционной больнице умерла женщина, которая находилась на лечении с диагнозом «дизентерия». На вскрытии обнаружился инфаркт недельной давности. В инфекционных больницах вообще часто пропускают инфаркты, но умершая была тещей заместителя главного редактора радиостанции «Голос Москвы», так что шум вокруг этого дела поднялся большой, знатный. Но главврач «четверки» — близкий друг Соловья, а Соловей, при всех его недостатках друзей своих в обиду не дает. Он велел Пульхитудову замять дело, что и было сделано.

— Как можно замять такое? — не поверил Данилов. — Явная же халатность, голая и неприкрытая.

— А ты подумай, — предложила Елена. — Ты же человек бывалый, департаментом здравоохранения в Крыму руководил. Вот если бы я так прокололась, то как бы ты меня спасал?

— Даже представить не могу, — признался Данилов. — Особенно с учетом того, что дело осложнилось знатным скандалом.

— Эх ты! — усмехнулась Елена. — Многому тебе еще учиться надо. Патологоанатом, который проводил вскрытие, признался в том, что он спьяну напутал — увидел инфаркт там, где его не было.

— Ничего себе! — изумился Данилов.

— Покойницу две недели назад похоронили, в наличии были только микропрепараты, которые были отправлены на повторное исследование…

— И никакого инфаркта при повторном исследовании не нашли, — закончил Данилов.

— Именно так! — подтвердила Елена. — Патологоанатома уволили по статье, с великим шумом, но он сразу же устроился в девяносто вторую больницу, а спустя год стал там заведовать патологоанатомическим отделением. Человек получил награду за свою понятливость и готовность услужить. Так что понимай, Вова, с каким ловким фокусником тебе придется иметь дело.

— Удивительно, что такой фокусник работает главным специалистом отдела организации стационарной помощи, — сказал Данилов. — Он же далеко не мальчик, ему на вид лет пятьдесят. Давно пора отделом или управлением руководить, а то и заместителем директора стать.

— Соловей его не повышает, боится, что подсидит, — объяснила Елена. — Хвалит, награждает, премиями осыпает, но расти в департаменте не дает. Предлагает время от времени перейти куда-нибудь главным врачом. Пульхитудов от таких предложений пока что отказывается. Не хочет уходить из департамента, да и неспокойно быть главным врачом в наше время.

— Это да, — согласился Данилов. — Самая опасная должность в здравоохранении.

— Самая опасная? — удивленно переспросила жена.

— Заведующий отделением может держать все под контролем, чиновники из департамента, включая директора, крайними никогда не оказываются, а главный врач почти всегда крайний и не имеет возможности самолично все контролировать. Ему приходится полагаться на подчиненных, а они часто подводят.

— Начмеды получают гораздо больше подзатыльников, — возразила Елена.

— Выговоров они больше получают, это так. Но что такое выговор? Сегодня дали, завтра забыли. А вот когда надо кого-то снять, чтобы показать торжество справедливости, снимают главного врача, а не начмеда. У нас сейчас главный ходит как в воду опущенный, а начмед бодра и весела. Небось даже радуется всей этой заварухе, надеется на повышение.

Заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии Бутко пришел к Пульхитудову вместе с Даниловым, но был выставлен за дверь, причем довольно грубо.

— Придете, когда я приглашу, Юрий Семенович, — сказал Пульхитудов. — До свиданья!

— Но я считаю своим долгом… — начал было Бутко.

— У нас тут не отделение полиции, а больница и я приглашаю сотрудников на беседу, а не на допрос! — рявкнул Пульхитудов. — Так что обойдемся без адвокатов!

Бутко благоразумно промолчал. Ушел едва ли не на цыпочках и дверь за собой закрыл тихо.

— Давайте начнем с вашей биографии, Владимир Александрович, — обычным, спокойным тоном предложил Пульхитудов, указывая рукой на стул, который стоял в двух метрах от его стола. — А то ведь в отделении мы так толком и не познакомились.

«Зачем этот цирк? — удивился Данилов, садясь на стул и раскрывая принесенную с собой папку. — Зубы заговаривает или разгон берет? И кого же он мне напоминает?».

Бритая наголо голова, большие оттопыренные уши, холодный взгляд серых глаз… Под маской угадывался квадратный подбородок… Фантомас? Нет, Фантомас был другим. Но явно кто-то из артистов, а не из знакомых.

— Биография моя простая, Вениамин Альфредович, — ответил Данилов, — ясли, детский сад, школа, институт, работа. В данный момент я работаю на кафедре анестезиологии и реаниматологии…

— Про кафедру я знаю, — перебил Пульхитудов. — Меня интересует другое. Вы же сделали неплохую карьеру в Севастополе. Вас приглашали на работу в министерство, но вы вернулись обратно на кафедру. Почему? Вам так нравится преподавать? Или были другие причины?

«Все ясно — прощупывает почву, — догадался Данилов. — Хочет понять, насколько я потенциально опасен и какие у меня связи. Ладно, поиграем в покер».

— Скажу одно, Вениамин Альфредович, выбор я сделал по своему желанию и пока что о нем не сожалею, — сухо сказал он. — Мне нравится лечить и не очень нравится руководить.

— Зачем же тогда вы согласились руководить скоропомощной станцией в Севастополе?

— Вопрос стоял ребром — если не ты, то кто же? Я согласился.

— И технично подсидели директора департамента, — улыбка Пульхитудова была заметна и через маску.

— Давайте будем выбирать выражения, Вениамин Альфредович, — спокойно сказал Данилов. — Я никого не подсиживал, это не в моих правилах. И пора, наверное, перейти к делу. Я написал объяснительные и составил… хм… хронометрированный отчет о том, как происходила реанимация пациента Сидорова. Кроме меня, отчет подписали старший реаниматолог смены Мальцева, врач Макаровская и медсестры Анисимова и Головко. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Он встал, подошел к столу, положил перед Пульхитудовым бумаги и вернулся на свое место.

— Я, надеюсь, вы писали это не в красной зоне? — поинтересовался Пульхитудов.

— Нет, в своем кабинете, — ответил Данилов. — И папка моя в красную зону не вносилась, и перчатки я новые надел перед тем, как идти к вам.

— Это хорошо, — одобрил Пульхитудов, притворившись, что не заметил издевки.

Он пододвинул бумаги к себе и стал читать. Читал долго, иногда возвращался назад и перечитывал заново, Данилов все это время пытался вспомнить, кого из актеров напоминал ему Пульхитудов.

— Что вы на меня так смотрите? — вдруг спросил Пульхитудов.

Данилов пожал плечами и демонстративно уставился в потолок.

— Признаюсь честно, что я ожидал чего-то другого, — сказал Пульхитудов, закончив чтение. — Во-первых, мне не нужно письменное обоснование целесообразности применения этих ваших трубочек. Я требую прекратить их использование.

— Я продолжаю считать это нецелесообразным, — ответил Данилов. — Почему именно, я подробно написал в объяснительной. Если вы со мной не согласны, давайте решать этот вопрос на более высоком уровне.

Вообще-то хотелось послать Пульхитудова по самому известному на Руси адресу и добавить к этому: «делал так, делаю так и буду так делать». Но жизнь научила Данилова сдержанности. Да и надоевшую тему трубочек хотелось закрыть поскорее.

— Посмотрим, — уклончиво сказал Пульхитудов. — Сейчас меня больше интересует ситуация с наркотическими и сильнодействующими препаратами, сложившаяся в вашем отделении. Вы в курсе, что у вас этого добра расходуется примерно на сорок процентов больше, чем во втором и третьем отделениях? И это при том, что коек везде одинаковое количество и загружены они примерно одинаково. Как вы это объясните?

— Ну я никогда над этим не задумывался, — честно признался Данилов. — Могу предположить, что причина в пациентах. Наше отделение — это бывшая общая реанимация, второе — бывшая кардиологическая, а третья — бывшая неврологическая. Везде своя специфика, свои установки и свои взгляды. Коронавирусные пневмонии больше подходят… то есть не подходят, а соответствуют общереанимационному профилю. Условно, конечно, но так считается. Поэтому, по возможности, самые тяжелые пациенты госпитализируются в наше отделение. А на тяжелых пациентов этого, как вы выразились, добра, расходуется больше.

— В других отделениях, значит, пневмонии лечить не умеют. Хм! Интересно.

— Я этого не говорил.

— Но смысл примерно таков!

— Может, нам лучше диктофон включить? — предложил Данилов, — доставая из кармана халата мобильник. — А то как-то странно разговор идет, Вениамин Альфредович.

— Понадобится — и под запись поговорим, — Пульхитудов сделал ударение на первом слове. — А пока не надо. Впрочем, если вы хотите вести запись, я не возражаю. Мне скрывать нечего.

«В отличие от вас», досказал он взглядом.

Данилов молча убрал мобильный обратно в карман.

— Смотрите, что получается, — продолжил Пульхитудов. — Вы говорите, что к вам кладут более тяжелых пациентов, но при этом летальность у вас в отделении самая низкая. Нелогично как-то получается, Владимир Александрович. Больные тяжелее, а летальность ниже. Как вы это объясните?

— Стараемся, — ответил Данилов, прекрасно понимая, к чему ведет Пульхитудов.

— Хорошо стараетесь, — в голосе Пульхитудова зазвучала ирония. — Только вот выше головы не прыгнешь, верно. Как ни старайся, а если человек всерьез собрался помирать, этому помешать невозможно.

— Я придерживаюсь другого мнения по этому вопросу, — ответил Данилов. — Если не секрет, Вениамин Альфредович, какова ваша основная медицинская специальность?

— Социальная гигиена и организация здравоохранения, — с достоинством сказал Пульхитудов. — А что?

— Ничего, — улыбнулся Данилов. — Просто полюбопытствовал. Люблю понимать, с кем разговариваю.

— А вот этого не надо! — раздраженно сказал Пульхитудов. — То, что я — организатор здравоохранения, не означает, что я не разбираюсь в тонкостях реаниматологии!

— Я этого не говорил.

— Но намекнули!

Данилов молча пожал плечами — думай, что хочешь, мне все равно.

— Ладно, оставим пока летальность и поговорим о вашем графике работы, Владимир Александрович. Вы должны работать по восемь часов в день, как заведующий отделением. Но, насколько мне известно, вы ежедневно, включая и выходные дни, отрабатываете двенадцатичасовую смену. Я не говорю сейчас о нарушении трудового законодательства, потому что в такой ответственный период перерабатываем все мы…

«Только вот перерабатываем мы по-разному, — подумал Данилов. — Одни в Зоне пашут до обмороков, а другие в кабинетах беседы задушевные ведут».

Обмороки среди сотрудников стали одной из отличительных черт нового коронавирусного времени. Стоит человек около пациента, делом занимается, и вдруг падает на пол. Или со стула валится — сам в одну сторону, а стул в другую. Причем чаще падали те, кто моложе и крепче — вот такой парадокс.

— …Меня интересует другое. Вот вы пришли с утра, поработали в зале шесть часов, осмотрели всех пациентов, дали указания, проконтролировали работу ваших сотрудников и все такое. Затем вы в зеленой зоне делаете административную работу. Но почему в восемь вечера вы снова идете в зал? Или меня неправильно информировали, Владимир Александрович?

— Информировали вас правильно, Вениамин Альфредович. Практически ежедневно я вечерами торчу в Зоне. Причин тому три. Первое — работы сейчас много и лишние руки всегда найдут себе занятие. Второе — к вечеру ситуация в отделении заметно изменяется. Поступают новые пациенты, все они тяжелые и сложные, требующие внимания, других в реанимацию не привозят. Мне спокойнее осмотреть их вечером, чем откладывать знакомство до утра. Утром же еще больше новичков будет, за ночь кого-то привезут. И третье — ну а чем мне заниматься в нынешнее время, кроме работы? Да и вообще мне без работы скучно, тем более, что я в гостинице живу, а не дома.

— Можно книжку почитать или фильм какой-нибудь посмотреть…

— А в голове мысли постоянно будут вертеться — как там этот, а тот как? И как сотрудники — справляются или падают с ног? Я в гостиницу-то ухожу не часто, преимущественно в кабинете сплю. Мне так спокойнее. Если что, то я рядом.

— Дай вам волю, вы бы поставили в реанимационном зале койку и спали бы там, — поддел Пульхитудов.

— Так бы я делать не стал, — ответил Данилов. — Часов через шесть-восемь костюм надо снимать, иначе никак. А без костюма в Зоне находиться нельзя.

— Можно подумать, что я этого не знаю! — фыркнул Пульхитудов. — Вы что, шуток не понимаете?

— У меня с чувством юмора не очень, тем более, что разговор у нас с вами идет серьезный.

— Очень серьезный, — кивнул Пульхитудов. — Скажите, Владимир Александрович, а вы по вечерам наркотические препараты пациентам назначаете?

— Случается.

— Часто?

— Когда как. Раз на раз не приходится.

— И сами записи в историях болезни делаете?

— Если сам назначаю, то сам и делаю.

— Но вы же формально не имеете права этого делать, Владимир Александрович, — Пульхитудов по-женски всплеснул руками, а затем откинулся на спинку кресла и удивленно поднял вверх брови. — Вы же в это время официально не находитесь на работе!

— Давайте прекратим этот балаган, — предложил Данилов. — Я могу…

— Что вы себе позволяете! — возмутился Пульхитудов. — Следите за словами!

— Я за ними слежу, — на «я» Данилов сделал ударение. — И никаким другим словом происходящее назвать не могу. Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните…

— К чему же?

— Если вы не будете меня то и дело перебивать, я все объясню, — Данилов сделал небольшую паузу, а затем продолжил. — Ваши намерения очевидны. Вы ведете к тому, чтобы обвинить меня в хищении наркотических и сильнодействующих препаратов. Потому и расход по отделениям сравнили. Потому и к графику моей работы при… хм… присматриваетесь. Но я вам на это скажу следующее. Во-первых, у меня, как у заведующего отделением фактически ненормированный день. Во-вторых, я делаю назначения в своем отделении, а не где-то еще, и у меня есть действующий допуск к работе с наркотическими средствами и психотропными веществами. У вас не получится раздуть из мухи слона, Вениамин Альфредович. Стоит вам только заикнуться о наказании за такое нарушение, как вас сразу же на смех поднимут. Это еще хуже, чем к неправильно написанной на комбинезоне фамилии придираться…

В объяснительной по поводу «Аднилова» Данилов написал следующее:

«У медицинской сестры Тороповой, которая надписывала мой комбинезон, характерный почерк. Буква «А» у нее выходит несколько похожей на «Д», а «Д» немного напоминает «А». Но мы все к этому давно привыкли и читаем все правильно». А что еще можно было написать? Ясельная группа детского сада, честное слово!

— В-третьих, ваши, с позволения сказать, «подозрения», ничего не значат, — продолжал Данилов. — Вы меня за руку ловили на выносе наркотиков из отделения? Или, может, вы знаете, кому и почем я наркотики продаю? Какие у вас доказательства? Повышенный расход? Ай, не смешите, вот уж не думал, что в департаменте такие… хм… странные люди работают.

Слово «клоуны» в последний момент удалось удержать на языке, но Пульхитудов сильно обиделся и на «странных людей» — побагровел, запыхтел, глаза сузились в щелочки.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — прошипел он. — Возможно для того, чтобы завести уголовное дело, моих подозрений и недостаточно, но их хватит для того, чтобы серьезно подпортить вашу репутацию. В придачу к тому, что вы систематически нарушаете дисциплину, отказываясь убрать эти ваши пресловутые трубочки…

«С трубочками я, конечно, маху дал, — подумал Данилов. — Решил, что комиссия явилась из-за случая во втором отделении, и потерял бдительность, не сказал медсестрам, чтобы они при появлении кого-то постороннего сразу же убирали трубочки. Впрочем, эти паразиты явились в такой момент, когда всем было не до трубочек… Как нарочно подгадали».

— Репутация — это очень важно, — разглагольствовал Пульхитудов. — А что вина напрямую не доказана, не так уж и важно. Знаете же как говорят: «то ли он украл, то ли у него украли, а осадочек остался». Неблагоприятный для вас осадочек. Взять бы еще истории с вашими назначениями и проанализировать их на предмет обоснованности…

— Анализируйте на здоровье! — за истории болезни Данилов был полностью спокоен.

— И проанализируем! — в голосе Пульхитудова прозвучала угроза. — А пока что я поставлю вопрос перед руководством больницы о снятии вас с должности заведующего отделением.

— Пожалуйста! — с непритворным равнодушием сказал Данилов. — Доработаю до конца эпидемии простым врачом, а затем вернусь на кафедру и постараюсь как можно быстрее забыть про вас.

— Интересно, долго ли вы проработаете на кафедре с таким анамнезом? — Пульхитудов начал успокаиваться, краска понемногу сходила с лица, глаза стали обычными. — Систематическое неисполнение приказов руководства, подозрение на махинации с наркотиками, вымогательство…

— Какое еще вымогательство? — опешил Данилов.

— Ах, простите, совсем забыл! — Пульхитудов сокрушенно покачал головой. — Двое из бывших пациентов вашего отделения написали на вас жалобы на имя главного врача. Вы пытались вымогать у них деньги, когда они у вас лежали. Обещали взамен лечение самыми новейшими препаратами и особые условия в отделении — отдельную палату, право на прогулки по территории…

— Какие к чертям собачьим прогулки?! — вырвалось у Данилова. — Больница же на особом режиме! И как я могу обещать отдельную палату, если это не в моей компетенции?

— Предлог для вымогательства не обязательно должен быть достоверным, — хмыкнул Пульхитудов. — Главное содрать с пациента как можно больше. А там хоть трава не расти… У меня есть копии жалоб. Можете ознакомиться.

От ярости руки Данилова непроизвольно сжались в кулаки, а в висках застучали звонкие молоточки. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем подходить к столу за копиями жалоб, уж очень велик был соблазн дать собеседнику по морде. Вот ведь подонок — ничем не брезгует!

Первую жалобу написал пациент Верниковский, сорокалетний бизнесмен, которого из реанимационного отделения провожали с песнями и танцами, настолько он всех достал. В переносном, конечно, смысле — душа пела, а сердце пританцовывало от радости. Как только Верниковский смог обходиться без маски, он сразу же начал изводить всех рассказами о своей невероятной крутизне, которые сопровождались глупыми вопросами и необоснованными требованиями.

— А что это соседу такое желтое капают? Мне почему-то такого не капали?

— А почему меня не переводят в нормальную палату? Чего вы ждете? Повторную томографию я и в отделении сделать могу?

— Мне срочно нужен ноутбук, с которым я сюда приехал! У меня крупный бизнес, двести человек сотрудников. Я должен работать, а не лежать, как бревно!

В эпоху Великого Интернета врать о себе надо осторожно, потому что все проверяется. Данилов без труда выяснил, что Верниковский был владельцем небольшого пивного бара в Марьино.

«Во время моего пребывания в первом реанимационном отделении заведующий отделением Данилов В. А. неоднократно говорил мне, что за хорошее отношение нужно платить. Если я заплачу, то меня станут лечить самыми эффективными препаратами и лежать я буду в комфортных условиях — одноместная палата с телевизором, холодильником и кондиционером. Возможно, мне даже разрешат прогулки по двору, несмотря на то, что официально это запрещено. Когда я спросил, сколько я должен заплатить, заведующий отделением сказал: «Пятьдесят тысяч мне и столько же в отделении». Деньги нужно было перевести на счет. Я не располагал такой суммой, поэтому отказался платить. После отказа отношение ко мне резко изменилось, дошло до того, что дежурная медсестра Сальникова А. А. ударила меня, когда я обратился к ней с вопросом о моем переводе в отделение. Это видел заведующий отделением, но никаких мер не принял…».

Верниковский ущипнул за попу медсестру Шуру Сальникову, когда та подошла к нему, чтобы измерить температуру. Шура звонко шлепнула его по руке, на этом инцидент был исчерпан. Данилов все видел, но вмешиваться не стал. Делать замечание дураку бесполезно, а Шура никаких замечаний не заслужила потому что поступила правильно — нечего руки распускать. Этот эпизод был единственной полуправдой в жалобе Верниковского, все прочее было наглой ложью. Верниковский сам перед выпиской заикнулся было про одноместную палату, но Данилов притворился, что не слышал этих слов.

«Чем, интересно, Пульхитудов подкупил Верниковского? — подумал Данилов. — Пообещал ему отдельную палату? А толку? Верниковского давно в отделение перевели, ему со дня на день выписываться. Впрочем, такой гнилой человек, как Верниковский может и из спортивного интереса напакостить. Обиделся, что ему ноутбук в койку не принесли — и сводит счеты».

Вторая жалоба была написана пациенткой Эльман, пятидесятилетней истеричкой, к которой Данилов приглашал психиатра. Все то же самое, что и у Верниковского, только немного другими словами и деньги заведующий отделением просил перевести не на банковский счет, а на свой номер телефона, который Эльман запомнила и указала в жалобе. Номер телефона был настоящим. Эльман его, конечно же, знать не могла, а вот Пульхитудов мог узнать спокойно — на столе у секретарши Катерины под стеклом лежал список телефонных номеров всех заведующих отделениями — городской кабинетный номер, внутренний кабинетный номер и номер мобильного.

С Эльман все было ясно — она не могла простить Данилову консультации психиатра. «Разве я сумасшедшая, чтобы ко мне психиатра вызывать?!», орала на весь зал. Однако же, как точно Пульхитудов выбрал кандидатуры, не иначе, как кто-то присоветовал. Скорее всего присоветовал Стахович, и Эльман, и Верниковский лежали в реанимации еще при нем.

— И что вы скажете, Владимир Александрович? — елейным голосом поинтересовался Пульхитудов, когда Данилов вернул ему копии жалоб.

— Все это неправда, — ответил Данилов. — И вы это прекрасно знаете.

— Вам, наверное, будет интересно узнать, — Пульхитудов продолжал говорить так же елейно, — что Эльман дала из палаты видеоинтервью корреспонденту газеты «Московский сплетник». Что вы на это скажете, Владимир Александрович?

— Есть такое выражение, Вениамин Альфредович: «испугал ежа голой задницей», — сказал Данилов, подражая тону Пульхитудова. — Я все это прошел в Севастополе, когда заведовал станцией скорой помощи. Пусть «Московский сплетник» напечатает интервью, если рискнет. Свидетелей у двух этих врунов нет и быть не может, с поличным меня никто не брал, так что я спокойно добьюсь опровержения. А Эльман можете передать, что клевета в средствах массовой информации наказывается штрафом в размере до одного миллиона рублей. Это так, к сведению. На вашем волшебном столе нет, случайно, заявления о том, что я пытался изнасиловать кого-то из пациенток прямо в реанимационном зале? Нет? Тогда я, пожалуй, пойду, работы много. Счастливо оставаться!

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — повторил Пульхитудов в спину Данилову.

«Интересно, что он еще придумает?», подумал Данилов.

Выйдя от Пульхитудова, он прямиком направился в приемную главного врача. Повезло — тот был на месте и сидел в кабинете в одиночестве.

— Знаю, знаю! — оборвал главный, как только услышал о том, что у Данилова состоялся разговор с Пульхитудовым. — Он уже приходил и требовал вас снять. Я сказал, что не буду этого делать, потому что не вижу оснований. Больше, чем на выговор вы не нагрешили, но к этому выговору, по справедливости, нужно дюжину благодарностей за самоотверженный труд приложить. Но вы, Владимир Александрович, особо не радуйтесь, потому что я досиживаю на своем месте последние дни. Меня-то уж точно снимут, уже предупредили, чтобы готовил дела к передаче. А вот кому, пока еще не сказали.

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои дорогие!

Невероятное событие произошло вчера в Двух Крендельках. Один пациент одного отделения, глубокой ночью, когда все, включая и дежурных медсестер, спали крепким сном, открыл канцелярской скрепкой замок в двери кабинета старшей медицинской сестры (скрепку нашли на полу рядом с дверью), переоделся там в медицинскую полевую форму и халат, благо его комплекция примерно совпадала с комплекцией хозяйки кабинета, надел на лицо респиратор, а на голову — шапочку, прихватил с собой волшебную карточку, которая открывает все двери, и был таков.

Он сумел пройти через все преграды, включая и суровую охрану дальнего периметра незамеченным. Он растворился в ночи, словно тень…

И, как по-вашему, куда направился чувак, успешно провернувший столь сложную операцию?

К себе домой, кукусики мои дорогие, где его около полудня благополучно задержали доблестные сотрудники полиции и вернули обратно в Два Кренделька. Ну не идиот ли? Умело сбежал — так и спрячься умело. Выкопай землянку где-нибудь в дебрях Лосиного острова и переходи на нелегальное положение. Никаких контактов с людьми, охота на дичь, собирательство съедобных корешков… Первозданная жизнь!

Знаете, какую причину побега он озвучил? Ванну ему захотелось принять, с солями морскими.

У меня нет слов. И эмоций тоже.

Заведующей отделением, из которого был совершен дерзкий побег, Минотавр объявил выговор. При чем тут заведующая? Скорее уж охране надо было выговоры вешать, но охрана Минотавру напрямую не подчиняется, а руководящую злость на ком-то сорвать нужно.

Возможно, кукусики мои недоверчивые, это был последний выговор, объявленный Минотавром. Если вы следите за событиями, а я уверен, что вы за ними внимательно следите, то вам известно, что сейчас в Двух Крендельках работает Комиссия, присланная паном Директором департамента. Возглавляет комиссию Свирепый Кролик погубитель карьер и сокрушитель репутаций.

Ой, что будет!

А что-то обязательно будет…

Следите за новостями!

С вами был я, ваш светоч в царстве мрака.

До новых встреч!


P.S. Кстати говоря, если бы наш Побегун вместо своей квартиры, в которой он жил один, решил бы спрятаться у друзей или, скажем, в хостеле, то судьба его была бы гораздо более печальной. Открываем Уголовный кодекс и знакомимся со статьей 236, устанавливающей ответственность за нарушение санитарно-эпидемиологических правил.

В случае массовое заражения других людей — штраф в размере от пятисот тысяч до семисот тысяч рублей или ограничение свободы, принудительные работы либо лишение свободы на срок до двух лет.

В случае смерти человека штраф составляет от одного миллиона до двух миллионов рублей, а верхняя планка срока лишения свободы поднимается до пяти лет.

В случае смерти двух или более лиц штрафом уже не отделаться. Или принудительные работы на срок от четырех до пяти лет, или лишение свободы на срок от пяти до семи лет.

Согласитесь, кукусики мои благоразумные, что пара недель в стационаре или на домашней самоизоляции не идет ни в какое сравнение с семью годами (годами!) принудительной изоляции в местах не столь отдаленных. Согласитесь, и не нарушайте режим, чтобы не получить а-та-та по попе».

Глава десятая

Холодное сердце

«Московский сплетник», ** мая 2020 года


Врачи — герои нашего времени.

Весь мир сейчас восхищается их самоотверженностью. Вчера перед 88-ой столичной больницей, в которой сейчас лечатся пациенты с коронавирусной инфекцией, кто-то написал на асфальте огромными буквами: «Спасибо врачам-героям!». Да — героям, иначе и не скажешь. Пока мы с вами отсиживаемся в тылу, то есть — дома, врачи сражаются на передовой.

К сожалению, среди врачей попадаются «паршивые овцы», бросающие тень на славное врачебное сообщество. С одной такой овцой, человеке с холодным сердцем и алчными, загребущими руками, вы сейчас познакомитесь.

Владимир Александрович Данилов заведует первым реанимационным отделением в 88-ой больнице. У него очень интересная трудовая биография. Начав свою профессиональную деятельность на скорой помощи, Данилов сменил множество мест работы, начиная с морга и заканчивая тюремной больницей, а в конце концов осел на кафедре анестезиологии и реаниматологии одного из московских медицинских университетов. Но в 2016 году Данилов становится главным врачом станции скорой помощи города Севастополя! Не правда ли — удивительный поворот судьбы? Не сочтите за намек, но всем известно, что после возвращения Крыма туда, словно мухи на мед, слетались люди, охочие для легкой наживы. Впрочем, к нашему герою это вряд ли относится, поскольку он сделал в Севастополе блестящую карьеру — после непродолжительного руководства станцией скорой помощи пересел в кресло директора департамента здравоохранения города Севастополя!

Многим читателям могут быть неясна медицинская иерархия, поэтому лучше будет переложить карьерный взлет доктора Данилова на военный лад. Ассистент кафедры примерно соответствует майору. Главный врач станции скорой помощи — полковнику. Ну а директора департамента здравоохранения города федерального подчинения можно сравнить с генерал-лейтенантом. За какой-то год — из майоров в генерал-лейтенанты! Какой головокружительный взлет! Так и приходит на ум стремительная карьера Наполеона Бонапарта…

Но самое интересное начинается дальше. Проработав немногим больше года директором департамента здравоохранения, Данилов возвращается в Москву, на ту же кафедру где и работал, на ту же самую должность. Генерал снова становится майором! Причина этого «разжалования» покрыта мраком. Она может стать поводом для отдельного журналистского расследования, которое может состояться в недалеком будущем. Сегодня же пойдет разговор о текущих событиях.

Стоило только коронавирусу добраться до Москвы, как Данилов оставляет кафедру и становится заведующим реанимационным отделением в ковидной больнице. Поступок, на первый взгляд, правильный — где же быть опытному реаниматологу в такое время, как не на передовой? Но на этот переход можно взглянуть и с другой стороны. Кафедра, на которой до недавних пор работал Данилов, сейчас занимается ускоренной переподготовкой врачей других специальностей на реаниматологов. Сейчас здравоохранению в первую очередь нужны инфекционисты и реаниматологи, но где их взять в таком количестве? Приходится проводить переквалификацию. Ассистент Данилов пригодился бы на кафедре, но он предпочел уйти в больницу.

Нельзя сказать, что сейчас важнее — готовить кадры или лечить людей? Наверное, кадры все-таки важнее и это можно доказать с помощью арифметики. Допустим один реаниматолог спасает за день 10 человек. За 3 недели он спасет 210 человек, если будет работать без выходных, как сейчас работают многие врачи и низкий поклон им за то, что они для нас делают. Группа врачей, проходящих переподготовку на кафедре, состоит в среднем из 15 человек и ускоренная переподготовка занимает 3 недели. Работая на кафедре, врач не спасет за 3 недели 210 человек, но зато подготовленные им за это время врачи по завершении обучения станут спасать по 150 человек ежедневно! За два дня своей работы эти 15 врачей спасут больше жизней, чем мог бы спасти их преподаватель. Убедительно? Очень убедительно. Можно предположить, что человек, который занимал высокие руководящие посты, должен уметь работать с цифрами, должен понимать, где он может принести больше пользы. Если, конечно, он хочет приносить пользу, а не извлекать из происходящего личную выгоду. В смысле личной выгоды работа в практическом здравоохранении не может сравниться с переподготовкой врачей на кафедре.

На что можно рассчитывать кафедральному преподавателю? Максимум — на чаепитие с тортом по завершении курса обучения. А вот перед заведующим реанимационным отделением в ковидной больнице перспективы открываются широчайшие.

Но, прежде чем продолжать рассказ о докторе с холодным сердцем, давайте вспомним, что в настоящее время все врачи и прочие медицинские работники, имеющие дело с коронавирусными больными, получают довольно крупные надбавки. Вначале, согласно постановлению Правительства РФ от 2 апреля 2020 г. № 415 врачи могли рассчитывать на надбавку в размере 80 % средней зарплаты по региону. Постановление № 484 от 12 апреля 2020 г. увеличило врачебную надбавку до 80 000 рублей. При этом дополнительные выплаты врачам освобождаются от обложения подоходным налогом. В Москве врачам дополнительно выплачивается надбавка в 70 000 рублей. Таким образом, доктор Данилов, в придачу к своей зарплате заведующего реанимационным отделением, которая в среднем по Москве составляет около 100 000 рублей, получает дополнительно еще 150 000 рублей. Согласитесь, что 250 000 — весьма неплохой ежемесячный доход. Добавьте к этому бесплатное проживание в комфортабельной гостинице и бесплатные поездки на такси, оплачиваемые московской мэрией, а также бесплатное питание во время работы, которое предоставляют врачам московские рестораторы. Скажем прямо — не бедствуют наши врачи. Это правильно. Труд врача, особенно в период борьбы с коронавирусной пандемией, должен оплачиваться надлежащим образом.

Но Владимиру Александровичу мало 250 000 рублей в месяц…

Может, у него большая семья, семеро по лавкам, и он в ней единственный кормилец?

Может, у него на иждивении находятся тяжело больные родственники, нуждающиеся в дорогостоящем лечении?

Отнюдь нет. О тяжело больных родственниках редакции ничего не известно. Семья Данилова состоит из трех человек — его самого, жены и дочери-школьницы. Есть еще старший сын, но он окончил университет, имеет хорошую работу, материально от родителей не зависит и живет отдельно от них. Жена Владимира Александровича работает заместителем главного врача станции скорой помощи города Москвы. Пост высокий, зарплата достойная и премии немалые. Назвать семью доктора Данилова «бедствующей» не повернется язык даже у самого отъявленного лжеца. Дай Бог нам всем так бедствовать.

Рассказывает Игорь В., находившийся на лечении в первом реанимационном отделении 88-ой больницы с 30 апреля по 4 мая 2020 года.

ИГОРЬ. Меня привезла в больницу «скорая». Три дня я болел дома, но, когда начал задыхаться, испугался и вызвал врача. Первые сутки в реанимации я плохо помню, но на вторые сутки мое самочувствие немного улучшилось. Никаких развлечений, кроме как смотреть по сторонам, в реанимации нет, мне не разрешали пользоваться ни мобильным телефоном, ни ноутбуком. Однако, я заметил, что некоторым пациентам медики приносили мобильники и разрешали вести разговоры, лежа на койке. Это был не единственный интересный факт, который я заметил. Там вообще было много неравноправия. Так, например, мне за пять суток моего пребывания в реанимации, поставили капельницу всего один раз, а моему соседу, который выглядел примерно также, как и я, их ставили по два раза в день. Кроме этого, к нему часто подходили медсестры, поправляли подушку и оказывали прочие знаки внимания. А вот когда я задал медсестре вопрос, то вместо ответа получил удар. Да — она ударила меня кулаком по плечу, давая понять, что я должен лежать молча и не отвлекать занятых людей. Это произошло на глазах у заведующего отделением Данилова, который ничего медсестре не сказал.

Данилов очень много времени проводит в реанимационном зале, где лежат пациенты. Не знаю, может оно так и положено, только вот бо̀льшую часть этого времени Данилов занимался не лечением, а разговорами с пациентами. Мне лично было странно наблюдать такую картину — утро, все сотрудники занимаются делом, а заведующий подсаживается к какой-то из коек и точит лясы. Но он не просто болтает с пациентами, он их обрабатывает, вымогает деньги. Когда очередь дошла до меня, он первым делом стал расспрашивать, как я живу, чем я занимаюсь и задавать прочие вопросы, не имеющие никакого отношения к состоянию моего здоровья. Я рассказал ему о своей семье и о том, что я являюсь владельцем небольшого бара в спальном районе. «О, бизнесмен — это хорошо! — сказал Данилов. — Люблю бизнесменов». Затем он начал расписывать, как сейчас перегружена больница, как всего не хватает — аппаратов, медикаментов и вообще всего. Одним пациентам достается все, что положено, а другим нет… Короче говоря, клонил к тому, что если я хочу вылечиться полностью и хочу дальше лежать в хорошей палате, то я должен заплатить врачам. 50 000 — в реанимации и столько же в том отделении, куда меня переведут из реанимации. Он принесет мне телефон, чтобы я позвонил жене, и даст номер счета, на который нужно перевести деньги. Я ответил, что у меня таких денег нет, бар мой сейчас закрыт, а то, что у меня было, я выплатил моим сотрудникам. «Смотрите не пожалейте, что сэкономили на лечении», сказал на это Данилов и больше ко мне не подходил.

КОРР. Скажите, Игорь, а почему вы сразу же не пожаловались на то, что у вас вымогали деньги?

ИГОРЬ. А кому я мог пожаловаться? Телефона у меня не было, никто посторонний в реанимацию пройти не мог. Данилов там — царь и Бог, делает, что хочет. Но после перевода в отделение я написал жалобу на Данилова на имя главного врача. Мне самому уже было все равно, я вырвался из этого ада живым, но другие люди не должны страдать. Таким, как Данилов, не место в медицине. Мне известно, что не только я писал жалобы на Данилова, другие пациенты тоже писали. Надеюсь, что его уже выгнали вон из больницы.

КОРР. А что вы скажете, если узнаете, что Данилов до сих пор работает в больнице? И не только работает, но и продолжает заведовать отделением.

ИГОРЬ. У меня просто нет слов. Волей-неволей поверишь во все то, что рассказывают о медицинской мафии. Рука руку моет…

Часто приходится читать в новостях, как врачей увольняют из-за каких-то незначительных разногласий с больничной администрацией. Наша газета неоднократно писала о таких случаях. А вот вымогательство денег у совершенно беззащитных людей, находящихся на лечении в реанимационном отделении, сходит с рук? Почему? Доктор Данилов настолько ценный кадр, что ему можно простить даже вымогательство денег у пациентов? Или у него крепкие тылы? Или же он умеет не только брать, но и делиться? Предположения можно строить сколько угодно, но нашему корреспонденту так и не удалось встретиться ни с главным врачом больницы, ни с кем-то из его заместителей. По слухам, главный врач В. Н. Тронов дорабатывает последние дни (причиной тому не авантюры доктора Данилова, а совсем другой случай), а его заместители ведут подковерную борьбу за освобождающееся кресло. Но это только слухи, потом что никакой достоверной информации по этому поводу получить не удалось. Хочется надеяться на то, что новый главный врач наведет порядок в первом реанимационном отделении.

В следующем номере нашей газеты будет рассказано о том, как создается дефицит аппаратов искусственной вентиляции легких и о том, какой опасности подвергается жизнь пациентов в первом реанимационном отделении 88-ой больницы.

(Окончание следует)

* * *

ХОЛОДНОЕ СЕРДЦЕ (Окончание)


«Московский сплетник», ** мая 2020 года


Сейчас много говорят об аппаратах искусственной вентиляции легких (ИВЛ), к которым часто приходится подключать людей, чьи легкие поражены коронавирусной инфекцией. Чиновники разных рангов заверяют нас в том, что аппаратов ИВЛ в отечественных больницах достаточно, а вот у пациентов некоторых отделений складывается совершенно иное мнение.

Рассказывает Софья Э., находившаяся на лечении в первом реанимационном отделении 88-ой больницы с 29 апреля по 4 мая 2020 года.

СОФЬЯ. Меня доставили в больницу в ужасном состоянии — мне не хватало воздуха, легкие раздирал жуткий кашель, все тело ломило. Было такое впечатление, будто меня избили, затем накормили иголками, а наголову надели мешок из плотной ткани. Я думала, что я умру и молила Бога только об одном, чтобы меня поскорее бы подключили к аппарату искусственного дыхания. Меня подключили, но как-то не так — надели на лицо маску, в которую подавался кислород, велели лечь на живот и не двигаться. Лежать на животе было неудобно, кислорода мне не хватало, но снять маску я не могла, потому что без нее было совсем уж плохо. Так я промаялась несколько часов, а когда ко мне подошел кто-то из медиков — в костюмах этих они все на одно лицо, я попросила дать мне снотворное и подключить к аппарату нормально. На соседней койке на спине лежала женщина, маска у нее на лице была другая, не такая, как у меня, и она спокойно спала. Но мне сказали, что меня подключили так как надо, а от снотворного мне станет хуже и ничего не дали. Вы представляете? От того, что я посплю несколько часов мне станет хуже? Я кое-как заснула сама, но спала очень плохо, то и дело просыпалась от шума, и свет там был яркий. Утром ко мне подошли несколько человек, один из которых представился заведующим отделением Даниловым. Я снова попросила того же — полноценно подключить меня к аппарату и дать снотворное, но снова получила отказ. Со мной произошла истерика. Я зарыдала и потребовала немедленно меня выписать. Разумеется, никто меня не выписал. Но примерно через час ко мне подошел заведующий (уже один) и сказал, что если я претендую на хорошее отношение, то должна заплатить ему, как он сказал «хотя бы 50 000». Пусть моя дочь переведет ему их на телефон. В отделении официально телефоны больным не оставляют, но периодически врачи приносят их тем, кто согласился дать взятку, чтобы они проинструктировали своих родственников. Я возмутилась и сказала, что так этого вымогательства не оставлю. Тогда заведующий вызвал ко мне психиатра, для консультации. Расчет был ясен — заведующий хотел выставить меня сумасшедшей, чтобы не было веры моим словам. Но я не сумасшедшая и после того, как меня перевели в отделение, я написала жалобу главному врачу и заодно обратилась в редакцию моей любимой газеты «Московский сплетник», потому что хорошо понимала, что без поддержки общественности мне не удастся добиться справедливости.

КОРР. Да, мы с моими коллегами всегда готовы помочь восстановлению справедливости. Скажите, пожалуйста, Софья, много ли аппаратов искусственной вентиляции легких видели вы в реанимационном отделении?

СОФЬЯ. В том отсеке, где я лежала, было всего 2 аппарата, у меня и моей соседки. Когда меня увозили в отделение, я заметила еще парочку. Ну, может где-то еще 1 или 2 аппарата было, не более того.

КОРР. В сумме вместе с «может где-то еще» получается 6.

СОФЬЯ. Да, не более того.

КОРР. А знаете ли вы, сколько аппаратов на самом деле находится в первом отделении 88-ой больницы? Согласно ведомости, их 15! И все в рабочем состоянии!

СОФЬЯ. 15?! Никогда бы не подумала! Большинство нуждающихся в кислороде пациентов получали его через вставленные в нос трубочки. Кислорода им явно не хватало, но ничего другого врачи не предлагали. И вообще избирательное отношение к пациентам просто бросалось в глаза. С одними врачи носились незнамо как, а на других (например — на меня) практически не обращали внимания. А при переводе в отделение меня подвергли настоящим издевательствам. В реанимации все лежат голышом. Перед переводом я попросила принести мне одежду, мою или больничную, все равно. Меня угнетала мысль о том, что я голая, прикрытая лишь простыней, поеду на каталке по больнице. Но мне грубо ответили, что оденусь я в палате. Пока меня везли до палаты я сильно замерзла, потому что в коридорах довольно прохладно. Но это никого не волнует.

Пациенты не все видят и не все понимают. Действия врача в полной мере может оценить только врач. Нам удалось найти среди сотрудников отделения, которым руководит доктор Данилов, врача, согласившегося на интервью при условии сохранения анонимности.

В.К. — врач с тридцатилетним стажем, хирург, доцент кафедры. Когда пришла беда, он по собственному желанию пошел работать рядовым врачом в реанимационное отделение. «Мне хотелось работать на самом ответственном участке», говорит этот скромный человек.

КОРР. Расскажите, как была организована работа в отделении?

В.К. Отвратительно она была организована, не побоюсь этого резкого слова. Данилов сразу же выделил из коллектива нескольких любимчиков, которым позволял делать все, что им вздумается, а всех остальных считал людьми второго сорта. Мнение о пациентах и предложения по их лечению могли высказывать только фавориты заведующего, роль остальных врачей сводилась к роли мальчиков и девочек на побегушках. Заслуженного врача-инфекциониста, проработавшую более 30 лет, Данилов отстранил от лечебной работы, поручив ей созваниваться с лабораторией, компьютерной томографией, функциональной диагностикой и прочими отделениями, то есть практически понизил ее до уровня медицинского регистратора. Врача-инфекциониста, обратите внимание! Единственного инфекциониста в отделении. Но, одновременно, ординатору первого года, не имеющего никакого отношения к реаниматологии, Данилов мог доверить выполнение сложных манипуляций и практически самостоятельное ведение пациентов.

КОРР. А что Данилов поручил делать вам?

В.К. Вы не поверите — я должен был совершать регулярные обходы и списывать на бумажку показатели — частоту сердечных сокращений, температуру, частоту дыхательных движений и т. п. А еще я должен был ассистировать ему во время манипуляций — подавать инструменты, держать лоток, то есть делать то, что обычно делает медсестра. И это при том, что врачей катастрофически не хватало. Нагрузка была и продолжает оставаться очень большой.

КОРР. Как вы можете объяснить такие удивительные действия заведующего отделением?

В.К. Все очень просто — фавориты и сам заведующий непосредственно занимались лечением пациентов. Пациенты видели, что именно эти люди что-то для них делают и испытывали к ним чувство благодарности, которое Данилов и его фавориты постоянно пытались конвертировать, то есть — получить в денежном эквиваленте. Вымогательство в отделении было поставлено на широкую ногу. Я неоднократно был свидетелем тому, как Данилов вымогал деньги у пациентов. У людей, имевших скромный достаток, он обычно требовал 50 000 рублей, но ставки могли доходить и до 200 000, если пациент мог позволить себе такие расходы! Одни зарабатывали, а других к пациентам не подпускали, боялись конкуренции, потому что мерили всех на свой аршин.

КОРР. На что же пациенты могли рассчитывать за такие деньги?

В.К. На хорошее отношение, качественное лечение, беспрепятственный доступ к аппарату искусственной вентиляции легких. По поводу вентиляции хочу сказать отдельно. Существует две разновидности искусственной вентиляции легких — инвазивная, когда вентиляция проводится через трубку, вставленную в трахею, и неинвазивная, когда пациенту на лицо надевают маску и подают в нее кислород. Неинвазивная вентиляция — это, грубо говоря, облегченный вариант, вентиляция-лайт. Она менее обременительна для врачей и медсестер. Не нужно вставлять трубку, не нужно регулярно делать пациенту инъекции седативных препаратов для того, чтобы он спокойно лежал с трубкой в трахее, не нужно регулярно откачивать то, что скапливается в легких, откашляться же с трубкой в трахее невозможно. Также не нужно вводить внутривенно жидкости и питательные растворы. Маска гораздо проще — надел ее на лицо пациента и все. Это если смотреть с точки зрения персонала. А с точки зрения пациента все упирается в нормальное дыхание. Если человек настолько нуждается в кислороде, что и десяти секунд без маски не может провести, то его надо переводить на «трубочную» инвазивную вентиляцию легких. Но Данилову не хочется возиться с теми, кто ему не заплатил. Поэтому в ход идут различные ухищрения. Не можешь снять маску для того, чтобы поесть или, хотя бы, выпить воды? Выход есть — вот тебе трубочка от капельницы. Просунь один конец ее под маску, а другой опусти в бутылку с водой или питательным раствором… Что это за трубочки, и кто ими раньше пользовался, неизвестно. Медсестры достают их из какого-то большого пакета и туда же убирают после использования. Это счастье, что в отделении пока еще не произошло вспышки кишечной инфекции!

КОРР. Неужели все врачи спокойно смотрят на то, что творит заведующий?

В.К. Разумеется, нет. Лично у меня было три конфликта с Даниловым. Первый по поводу того, что он использовал меня, опытного врача, в качестве медсестры. Второй — из-за трубочек. Третий из-за распространившегося в отделении вымогательства. Всякий раз я пытался поговорить с Даниловым спокойно, но он превращал разговор в скандал, оскорблял меня и советовал не совать нос не в свои дела. Во время последнего конфликта я настолько разволновался, что заработал сердечный приступ. Коллеги, которые сейчас занимаются моим лечением, в один голос говорят, что я чудом избежал инфаркта. Я очень рад, что ваша уважаемая газета принимает участие в этом деле. Без вашей поддержки с Даниловым не справиться, потому что у него большие связи.

КОРР. Какие именно? Кто его поддерживает?

В.К. Имен я назвать не могу, потому что не знаю. Знаю лишь то, что до недавних пор Данилов руководил здравоохранением в Севастополе, а на такой важный пост абы кого не назначат. Жена Данилова работает заместителем главного врача московской «скорой», это, надо сказать, высокая должность и человек, который ее занимает, имеет определенный вес. Да и вообще история с назначением Данилова на заведование была очень неоднозначной.

КОРР. Что за история? Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

В.К. Я буду излагать факты и только факты, без домыслов и комментариев. А вы уже делайте выводы. Как говорили древние римляне: «sapienti sat» — «умному достаточно». Не так давно в 88-ой больнице появился новый заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии по фамилии Бутко. К слову замечу, что сводный брат Бутко работает на ответственной должности в министерстве здравоохранения. У Бутко сразу же не сложились отношения с бывшим заведующим реанимационным отделением Ю. И. Симирулиным, который работал в этой должности не первый год и был на хорошем счету. Перед появлением доктора Данилова Симирулин внезапно уволился по собственному желанию. Насколько мне известно, это произошло после очередного разговора с Бутко. Все ожидали, что новым заведующим станет кто-то из опытных сотрудников отделения, но Бутко предпочел человека со стороны, можно сказать — временщика.

КОРР. То есть вы хотите сказать, что должность заведующего отделением была освобождена специально для Данилова?

В.К. Что я хотел сказать — сказал. Sapienti sat. Добавлю лишь одно — не исключено, что на наших глазах происходит какая-то сложная многоходовочная комбинация, которая выведет Данилова в главные врачи или куда-то выше. Этот человек умен, находчив и расчетлив. Директором департамента здравоохранения Севастополя он стал не сразу. Сначала руководил там станцией скорой помощи, а потом вдруг совершил карьерный рывок. Данилова надо остановить. Даже больше — ему надо запретить работать врачом. Таким людям не место в медицине!

Редакция полностью разделяет мнение В.К. Таким людям, как Данилов, в медицине делать нечего. Холодное сердце — прямое противопоказание для занятия врачебной деятельностью!

P.S. Точку в этой истории ставить рано. Если вам есть что рассказать о враче Владимире Александровиче Данилове, то пишите по адресу [email protected]


Денис Холодков, специальный корреспондент.

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои дорогие!

Вы знаете, что я всегда режу правду-матку, невзирая ни на какие опасности. Минотавр хочет меня растерзать, Железный Дровосек грозится зарубить меня своим волшебным топором, Мамочка угрожает оставить меня без сладкого, а Карапуз обещает отобрать мои любимые игрушки. Все они так бы и сделали, если бы знали мое настоящее имя. Но не волнуйтесь за меня, сердобольные вы мои. Я качественно шифруюсь и только одному человеку в мире известно настоящее имя Юлиана Трианонова — мне.

Секретарша Минотавра, миленькая и умненькая девушка, придумала замечательный способ разоблачения меня ненавистного. Проходя по больничным коридорам, она то и дело громко говорит: «Юлиан!» и ждет, чтобы кто-то обернулся на зов. Гениально, не правда ли? Девушке явно не место в секретаршах, ей надо в контрразведку идти, с такими талантами она быстро до генерала дослужится, я уверен. Тем более, что секретаршей ей оставаться недолго. В больнице уже открыто судачат о том, что Минотавра «уходят», а у того, кто займет его место будет своя секретарша, потому что чужим секретаршам как-то доверять не тянет.

Сотрудники, работающие в обычных (не реанимационных) отделениях Двух Крендельков, в один голос жалуются на ультрафиолетовые облучатели закрытого типа, которые установлены в коридорах. Ультрафиолетовые волны, кукусики мои любознательные, убивают вирусы с бактериями так же качественно и неотвратимо, как совместная жизнь убивает любовь. Но эти волны в больших количествах нам с вами тоже наносят вред, поэтому в момент стерилизации помещения кварцевыми лампами, людей и прочей живности в нем быть не должно. Однако в коридорах постоянно кто-то присутствует, поэтому в них используются облучатели закрытого типа, которые не испускают ультрафиолетовые лучи в окружающее пространство. Лучи где-то там, внутри аппарата, обрабатывают воздух, который нагнетается вентиляторами. На выходе воздух получается совершенно стерильным — красота!

Стоит в коридоре такая махина на четырехколесной тележке, размером с небольшой холодильник, только плоская, и ласково мурлычет, то есть — потрескивает. Легкое потрескивание — в порядке вещей. Но время от времени эти махины начинают искрить, что сильно пугает с непривычки.

Сотрудники не раз и не два жаловались главному врачу, начмеду и больничному инженеру на такое неподобающее поведение этих противных облучателей. Всякий раз получали один и тот же ответ: «все в порядке, не волнуйтесь». А как не волноваться, если периодически аппараты устраивают локальный фейерверк? Но вот же.

Ваш покорный слуга задался вопросом — почему же в реанимационных отделениях с облучателями все в порядке. Почему такая несправедливость? Разве те, кто работает и лечится в реанимации не заслужили фейерверков? Проведенное расследование установило, что в реанимационных отделениях стоят аппараты отечественного производства «ДРОНТ-7», надежные, как отечественное здравоохранение. А по всей больнице понаставлены аппараты китайского производства марки «Вэйфэн», что в переводе означает «Свежий ветер». Но при этом в инвентаризационных описях (и не спрашивайте, как мне удалось ознакомиться с этими сверхсекретными документами) значатся не искрометные Вэйфэны, а надежные Дронты.

Спросите у Гугла, что почем, и он ответит вам, что Дронты стоят в три раза дороже Вэйфэней — 14 000 против 4 500. Вы следите за ходом моей мысли? Фирма, которая поставляла в больницу облучатели, получила за Вэйфэны как за Дронты, а часть разницы осела в карманах у кое-кого из больничного руководства.

Когда-то главные врачи больниц держали все закупки в своих мозолистых от пересчета купюр руках. В те благословенные времена батон хлеба для больничной кухни мог закупаться по цене, эквивалентной 3–5 долларам, ну и на все остальное цены тоже завышались нехило. Но позже наверху спохватились и сделали все закупки централизованными, через департамент. Однако же департамент только заказывает и расплачивается, развозом всего заказанного по учреждениям занимаются фирмы-продавцы, а приемкой — кто-то из местной администрации, чаще всего завхоз в компании с бухгалтером. В департаменте-то и не знают, наверное, что вместо надежных Дронтов в Двух Крендельках стоят искрометные Вэйфэны.

Вы спросите — а почему в реанимационных отделениях поставили Дронты? Вэйфэнов не хватило?

Хватило бы, конечно же хватило! Великая страна Китай производит все в таких количествах, что ни о каком дефиците и речи быть не может. Просто в реанимационных отделениях особый характер работы и там не стоит нервировать сотрудников фейерверками, им и без того душевных волнений хватает. А еще в реанимационных отделениях много кислорода, от там по трубам течет и в баллонах хранится. Кислород сам по себе не горит, он только поддерживает горение, но, тем не менее, искры и кислород — это очень опасное сочетание. А Минотавр не глуп, он умеет и ягодами полакомиться, и руки о шипы не исколоть. Потому-то в реанимационных отделениях, а также в административном корпусе, кстати говоря, стоят Дронты.

Скорее всего, это была последняя шпилька, вставленная мною в толстый зад Минотавра. Кто станет следующей мишенью Юлиана Трианонова? Кукусики мои азартные, вы можете устроить в комментариях тотализатор и делать ставки. Только меня к этому не припутывайте, договорились? Я человек не азартный и не могу участвовать в этой забаве наравне с вами, потому что обладаю бо̀льшим количеством информации.

Вот вам наиболее вероятные претенденты на престол (каламбур по достоинству смогут оценить лишь те, кто знает фамилию Минотавра).

Номер первый — Мальвина, заместитель главного врача по медицинской части.

Номер второй — Прекрасный Принц, заместитель главного врача по анестезиологии и реаниматологии.

Номер третий — Свирепый Кролик, чиновник Департамента, который сейчас кошмарит всех в Двух Крендельках своей проверкой.

Номер четвертый — Темная Лошадка, заведующая отделом медицинской статистики.

Номер пятый — Некто иной.

Как вам моя Великолепная Пятерка?

Играйте и угадывайте! Угадывайте и выигрывайте!

А если кто-то захочет меня поблагодарить не только добрым словом, но и денежкой, то переведите вашу благодарность на счет какого-нибудь детского дома. Только, чур — отправляйте деньги конкретным учреждениям, а не благотворительным организациям, которых нынче развелось видимо-невидимо. Далеко не все организации, называющие себя «благотворительными» являются таковыми на самом деле. Многие путают благо общества с личным благом. Увы, кукусики мои сердобольные, наш мир очень далек от совершенства… Но если у вас есть шанс сделать мир лучше, то им непременно нужно воспользоваться!

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!»

Глава одиннадцатая

Романтический ужин при свечах

Приказ о освобождении Тронова от должности главного врача был подписан на следующий день после публикации второй части «Холодного сердца». Надежды Валерия Николаевича не сбылись, причиной увольнения стало «ненадлежащее исполнение обязанностей». Валерий Николаевич в последние дни настолько испереживался, что не очень-то и расстроился, не осталось уже душевных сил на это дело. Ну и вообще, в сорок пять лет жизнь только начинается, а карьеру можно делать не только в Москве. Взять, хотя бы Данилова — в Севастополе директором департамента стал. В Севастополь Валерий Николаевич не собирался, но в какой-то из ближайших к Москве областей можно было бы спокойно отсидеться, если в Подмосковье не получится устроиться так, как хотелось бы. Для дальнейшей карьеры лучше быть главным врачом в Туле или Твери, чем начмедом в Подольске, это аксиома.

Демонстрируя миру свое умение держать удар, Валерий Николаевич бодро провел прощальную онлайновую конференцию, на которой официально представил свою преемницу Ольгу Никитичну, сказал о ней несколько теплых слов (с языка, правда, так и норовили сорваться матерные) и выразил надежду на то, что больше ничего плохого в восемьдесят восьмой больнице не случится — лимит неприятностей исчерпан на многие годы вперед. Для ближнего круга — заместителей, главной медсестры, главного бухгалтера, заведующей отделом статистики и заведующей аптекой — в кабинете главного врача был устроен небольшой фуршет, во время которого каждый из присутствующих удостоился хвалебного спича. Что бы ни случилось, а прощаться надо красиво, эту истину Валерий Николаевич усвоил смолоду. Мало ли где и когда с кем сведет судьба.

Ольга Никитична тоже не подкачала — на прощанье расцеловала бывшего начальника в обе щеки (вопиющее нарушение санитарно-эпидемиологического режима!) и уронила скупую слезу. Со слезами не притворялась, ее в самом деле так и подмывало разрыдаться, потому что победа оказалась Пирровой. Директор департамента во время встречи, которая состоялась позавчера вечером, прямо сказал, что ему хотелось уволить ее за компанию с Валерием Николаевичем, потому что во всех, как он выразился, «косяках» она была виновата больше главного врача.

— Но совсем обезглавливать больницу я сейчас не могу, — сказал Соловей. — Так что пока исполняйте обязанности.

— Я буду стараться, Александр Игоревич! — проникновенно пообещала Ольга Никитична, приложив к груди обе руки в покаянном жесте. — Я буду о-о-очень стараться!

— Знаю я, как вы стараетесь, — проворчал Соловей. — То у вас пациенты из окон выпадают, то со свежим инфарктом выписываются, ну а уж статья в «Сплетнике» — это вообще мрак и ужас. Метили в заведующего, а в результате обос…ли всю столичную медицину!

— Да там вроде бы обобщений не было… — растерялась Ольга Никитична. — Я читала, но ничего такого не увидела.

— Плохо, значит, читали! — рявкнул Соловей. — Идите и еще раз прочтите, может дойдет!

«Ничего, — успокаивала себя Ольга Никитична. — Исполнение обязанностей — это какой-никакой, а шанс. Лучше уж пусть я буду «и.о.», чем кто-то другой главным врачом. Мне бы только маленькую возможность отличиться…».

В первый же день своего правления Ольга Никитична собрала в конференц-зале всю больничную администрацию и предупредила:

— Вот клянусь вам, что любой облажавшийся тут же вылетит к чертям собачьим по восемьдесят первой статье! Никаких оправданий слушать не стану, ничего прощать не буду! Я за ваше разгильдяйство отдуваться не собираюсь! Мне директор департамента поручил навести в больнице порядок, и я его наведу, чтобы мне это не стоило. Я вам не Валерий Николаевич, который покричит да простит. Вы знаете, что я кричать не люблю. Кричать вы будете!

Данилова и Бутко Ольга Никитична попросила задержаться. С ними она разговаривала иначе — мягко и без угроз.

— Я прекрасно понимаю, что эта паскудная статья — ложь от начала и до конца. Стахович — идиот, я ему это в глаза скажу, если понадобится…

— К публикации не только Стахович руку приложил, но и Пульхитудов, — заметил Бутко. — Он же тех, кто жалобы написал обрабатывал.

— Да, конечно, — согласилась Ольга Никитична, не исключавшая того, что Пульхитудов сам мог нацелиться на должность главного врача. — Но главный виновник — Стахович. Без его подтверждения статью бы не опубликовали, а если бы и опубликовали, то можно было бы смело вчинять иск за клевету.

— В принципе, это и сейчас можно, — сказал Бутко. — У них есть две сказки, которые подтверждает один и тот же свидетель, причем — состоявший в натянутых отношениях с Владимиром Александровичем. Кстати, Владимир Александрович, вы сами что собираетесь предпринять?

— Пока не думал об этом, — честно признался Данилов. — Но склоняюсь к тому, чтобы просто не обращать внимания. Что я могу сделать? Дать интервью, в котором расскажу, какой я хороший? Это только масла в огонь подольет. Да и что вообще произошло? Какие-то мерзавцы публично меня охаяли? Здравомыслящие люди понимают, что все это бред. Если бы я вымогал взятки, да еще и так открыто и так активно, то меня давно взяли бы с поличным. Да что там говорить — через неделю об этом все забудут. Опять же — в любой бочке дегтя есть ложка меда. У простого врача жизнь поспокойнее, чем у заведующего отделением и свободного времени больше.

Ольга Никитична удивленно приподняла брови и округлила глаза.

— Ольга Никитична, давайте обойдемся без церемоний, — усмехнулся Данилов. — Я прекрасно все понимаю. Вы не верите тому, что было написано в «Сплетнике», но не можете оставить меня на заведовании. В отделении, я надеюсь, меня оставят?

— Конечно, Владимир Александрович! — поспешно сказала Ольга Никитична. — Вы один из лучших наших врачей и были самым лучшим из заведующих реанимационными отделениями. Но пока шум не уляжется, вам бы лучше уйти в тень. Кого вы порекомендуете на ваше место?

— Деруна, — не раздумывая ответил Данилов. — Олег Сергеевич идеально подходит для заведования отделением. Он опытный, справедливый и хорошо разбирается в людях. Только предлагаю обойтись без «пока». Я на заведование возвращаться не собираюсь и вообще, как все закончится, уйду туда, откуда пришел. Поэтому Олега Сергеевича надо ставить не исполняющим обязанности, а заведующим. Иначе он может обидеться и уйти в другую больницу.

— Так он обидчивый? — насторожилась Ольга Никитична.

— Нет, нисколько не обидчивый, — заверил Данилов. — Просто ситуация складывается такая, что любой обидится. Сами посудите. Освобождается должность заведующего. Самого опытного врача, неоднократно замещавшего заведующего отделением и полностью доказавшего свою состоятельность, на заведование не назначают — ставят исполнять обязанности, а потом сажают заведовать какого-то пришлого «варяга». Потом «варяга» убирают в тень, как вы выразились, а опытного врача снова ставят исполнять обязанности. Это же прямая и открытая демонстрация недоверия, а незаслуженное недоверие обычно расценивается, как оскорбление. Я понятно объяснил?

— Более чем, — улыбнулась Ольга Никитична, переглядываясь с Бутко.

— Я Деруна очень уважаю, — сказал Бутко. — Я, в общем-то и собирался сделать его заведующим, но хотел получше присмотреться, прежде чем принимать окончательное решение. При мне же он заведующего не замещал. А когда я узнал, что департамент направил к нам Владимира Александровича, то решил в полной мере использовать его опыт…

— Использовали, — усмехнулся Данилов.

— На Стаховича я управу найду! — зло сказал Бутко.

— Он кафедральный сотрудник, Юрий Семенович, — напомнила Ольга Никитична.

— Ну и что? — хмыкнул Бутко. — Под одним министерством ходим. Я бы вообще на его месте тему взяточничества не трогал. Чья бы корова мычала, как говорится.

— У меня прямо гора с плеч, — вздохнула Ольга Никитична. — Я так переживала по поводу этого разговора. Честно скажу — очень неловко было. Спасибо вам, Владимир Александрович, за понимание.

Расстались душевно, только не облобызались на прощанье.

Из конференц-зала Бутко увел Данилова к себе — оформлять «разжалование».

— А ведь Никитична тоже внесла свою лепту, — сказал Бутко, когда Данилов писал заявление с просьбой освободить его от обязанностей заведующего отделением.

— Не исключаю, — сухо ответил Данилов, не имевший желания развивать эту тему.

— Вы так, чего доброго, подумаете, что и я к этому причастен, — улыбнулся Бутко.

— Нет, не подумаю, — Данилов подписал заявление и передал его Бутко. — Объяснительные по каждой жалобе отдельные писать или можно объединить?

— Объединяйте, — махнул рукой Бутко. — Разбираться же будем разом и свидетель у нас один. Неужели он и мне подтвердит, что слышал, как вы взятки вымогаете?

— Можете не сомневаться, — заверил Данилов. — Я Стаховича хорошо успел узнать. Для него нет ничего невозможного, в плохом смысле слова.

— Люди как свечи, — вздохнул Бутко. — Одни горят, другие коптят…

— Но все, в конечном итоге, гаснут, — закончил Данилов, пододвигая к себе чистый лист бумаги.

Под занавес Бутко сказал самое важное.

— Я вас прошу работать строго по графику и по звонку. Как пришла смена — сразу же уходите. Я прекрасно понимаю, что вы перерабатываете по делу, а не для того, чтобы вымогать деньги, но ситуация сейчас сложилась неоднозначная. А вообще-то я могу вас отпустить на неделю, хотите?

— Нет, не хочу, — твердо отказался Данилов. — Не то время. Да и с кадрами в отделении напряженно. Стахович на больничном и еще я уйду…

— Оказывается у вас есть чувство юмора! — рассмеялся Бутко.

— Со стороны виднее, — скромно ответил Данилов.

— Чуть не забыл! — спохватился Бутко. — А как у вас на кафедре отреагировали на статью?

— Положительно отреагировали, Юрий Семенович. После публикации первой части мне позвонил завкафедрой и сказал, что… Ну, в общем, поддержал меня.

Передать то, что заведующий кафедрой сказал о журналистике в целом и о «Московском сплетнике» в частности, Данилов не мог, поскольку цензурные слова в этой короткой, но энергичной речи, практически отсутствовали.

После передачи дел Деруну у Данилова образовались свободные сутки, даже не сутки, а тридцать восемь часов. Данилов с тоской подумал о том, что он будет делать все это время в гостинице. Пока времени не хватало, он сожалел, что никак не доходят руки до статьи об особенностях ведения пациентов с коронавирусной пневмонией. Сейчас же в голове был такой сумбур, что за научную работу не стоило и браться. Как Данилов ни хорохорился, а публикация в «Сплетнике» сильно его задела. Было такое ощущение, будто в душу нагадили. Неприятно, а еще хуже то, что вся эта свистопляска неминуемо скажется на работе отделения — явно же будут какие-то проверки, без этого не обойдется. Деруну можно только посочувствовать, впрочем, он справится, не мальчик.

От грустных мыслей Данилова отвлек звонок жены.

— Я в порядке! — бодро доложил Данилов. — Сдал дела новому заведующему, сейчас собираю свое барахло, чтобы отнести его в гостиницу.

— Можешь везти прямо домой, — сказала Елена. — Судя по анализам мы с Машкой переболели бессимптомно. Я только что получила результаты.

Две недели назад у всех сотрудников брали кровь для определения антител к коронавирусу и мазок из носоглотки для определения вирусной РНК. Подавляющее большинство, в том числе и Данилов, узнали, что они перенесли инфекцию на ногах, сами того не заметив. Елена обрадовалась тому, что муж может вернуться домой, но Данилов возвращаться отказался. Вирус неизученный, многое с ним не ясно, а то, что исследование мазка на вирусную РНК дало отрицательный результат, еще не гарантирует абсолютного отсутствия коронавируса в организме, бывают же и ложноотрицательные результаты. Так что спокойнее будет пока остаться в гостинице. Елена посмеялась — не иначе как муженек себе пассию завел и сказала, что сделает анализы себе и дочери, а также посоветует сделать это сыну, который жил отдельно. Если вдруг окажется, что все тоже перенесли инфекцию, любимый муж может спокойно возвращаться домой. Разумеется, ложные результаты бывают, но правильных ответов гораздо больше, так что давайте не будем перестраховываться.

— А Никита? — спросил Данилов.

— Про него пока не знаю, но он все равно к нам не приходит, видимся только в скайпе, — ответила Елена. — Совсем уже заволонтерился. Я спрашиваю: «Мне что, надо заболеть, чтобы ты в гости зашел с лекарствами?», а он смеется: «не хочу вас заражать».

— Но он же прав.

— Прав, но я по нему скучаю, — вздохнула Елена. — И по тебе тоже. Тебя совсем или только разжаловали?

— Только разжаловали, расстреливать не стали, — пошутил Данилов, — и еще запретили перерабатывать. Так что у меня впереди сутки с хвостиком. Короче говоря, буду дома часика через два.

— Ура! — обрадовалась жена. — Сейчас позвоню Машке и скажу, чтобы готовила обед.

— Не смей! — предупредил Данилов. — Я хочу сделать ей сюрприз. А обед мы с ней вместе приготовим, точнее — ужин, ведь пятый час уже. Дома есть из чего готовить или в магазин заехать?

— Дома есть все, что пожелаешь, — заверила жена. — Холодильник набит битком, на балконе все крупами и консервами заставлено. На меня после твоего отъезда напал острый закупочный психоз. Прошел он довольно скоро, но последствия остались надолго.

— Запасливый счастливее богатого, — похвалил Данилов.

В супермаркет он все-таки заехал, за бисквитно-кремовым тортом и заварными пирожными. Как бы ни был набит холодильник, этого добра там точно нет, потому что Мария Владимировна отчаянная сладкоежка. Ну, ничего, пока фигура позволяет, пусть радуется жизни в полную силу.

— А мама вчера плакала! — доложила дочь после объятий и поцелуев. — И позавчера тоже. Из-за этой статьи в «Московском сплетнике».

— Нашла повод! — удивился Данилов. — Вот я лично не плакал.

— Мужчины не плачут, — серьезно сказал ребенок. — Им нельзя. А женщинам можно. Я бы тоже поплакала, но я, когда злюсь, не плачу.

— Вся в меня! — Данилов поцеловал дочь в макушку. — Но я даже и не злюсь. Ну, если честно, то совсем чуть-чуть. Это же пустяки пустяковые.

То же самое он сказал и жене в конце романтического ужина при свечах, на которых настояла Мария Владимировна — чтоб все было как положено. Мария Владимировна к тому времени, прихватив остатки торта, ушла к телевизору.

— Это не пустяки, Вова, — сказала Елена. — Далеко не пустяки. Ты просто не понимаешь…

— Всей трагической глубины произошедшего! — пошутил Данилов.

— Да! — кивнула Елена. — Именно так! И если ты не будешь меня перебивать, я тебе все объясню.

Данилов закрыл рот ладонью, давая понять, что он будет нем, как рыба.

— Дело не в самой статье, как таковой, а в том, какой получился резонанс и в том, что эту статью будут использовать против тебя очень долго. Ты не бываешь в сетях…

Данилов хмыкнул.

— А я там провожу, как ты знаешь, много времени по работе…

Главный врач «скорой» требовал от своих заместителей «держать руку на пульсе общественного мнения», то есть — следить за тем, что пишут о «скорой» в интернете.

— И я тебе скажу, что статья эта распространилась по тырнету со скоростью коронавируса. Тема-то актуальная, живонасущная. Все твои недоброжелатели обратят на нее внимание, а будущие недоброжелатели без труда ее найдут. Погугли потом на себя и убедишься. Ты скажешь — ну и пусть…

Данилов кивнул — именно так и скажу.

— Но ты пойми, что всякий раз, когда ты дашь критический отзыв о чьей-то работе или, к примеру, не поставишь кому-то зачет, эту статью будут вытаскивать на свет и смаковать. Ах, смотрите, а Данилов-то сам каков! Ты еще не представляешь, сколько крови она тебе испортит! Помнишь Летицкую, бывшую заведующую семнадцатой подстанцией?..

Данилов снова кивнул.

— Ее вот такой же статьей до инфаркта довели, но не сразу, а через год.

— Давай не будем сравнивать меня с впечатлительной и ранимой женщиной! — нарушил обет молчания Данилов. — Ты еще Рогачевскую вспомни.

— И вспомню! — сердито сказала Елена. — Случай-то аналогичный — травля. Ты еще просто не вкусил этого «удовольствия» в полной мере. Подожди, все у тебя еще впереди.

— Честно говоря, я как-то иначе представлял себе нашу встречу, — признался Данилов. — Грезилось мне, что ты задушишь меня в объятьях, истерзаешь поцелуями, замучаешь любовью, а ты если чем и мучаешь, то только занудством.

— Данилов, ты неисправим! — простонала Елена. — С виду — взрослый мужик, а на самом деле подросток, которому нужно наступить на все грабли, мимо которых он проходит! Хоть бы раз в жизни послушал бы меня, сделал бы так, как я советую!

— Так ты же ничего не советуешь, — резонно заметил Данилов. — Только пугаешь. Я уже весь дрожу и мне хочется под одеялко. И чтобы кто-то держал меня за руку, гладил по голове и успокаивал.

— Давай серьезно! — одернула Елена. — Эту кляузу так оставлять нельзя. Я разговаривала с одним знакомым адвокатом. Он сказал, что статья, в целом, написана грамотно, но есть несколько моментов, к которым можно придраться. Короче говоря, надо бороться. Он хочет поговорить с тобой, узнать детали.

— Хорошо, — примирительно сказал Данилов. — Как закончится вся эта канитель…

— Вся эта канитель может закончиться в следующем году! — перебила Елена. — Часть стационаров в июне переведут в обычный режим, но примерно десять тысяч коек будут держать до полного окончания пандемии. Давай не будем откладывать это дело в долгий ящик. Поговори с ним завтра, по телефону или по скайпу. Он очень милый дядечка со стальной хваткой. Если будет хоть малейшая возможность, он этого Холодцова…

— Холодкова.

— Да хоть Холодильникова! Он его вместе с редакцией «Сплетника» наизнанку вывернет и распнет…

— А потом затребует такой гонорар, что нам придется продавать квартиру и влезать в долги!

— Не волнуйся, гонорар будет чисто символический, — успокоила Елена. — Алексей Максимович мой старый знакомый, он друг моей ошибки молодости.

«Ошибкой молодости» Елена называла своего первого мужа, адвоката Юрия Новицкого, отца Никиты.

— Можно сказать — родственник, — иронически прокомментировал Данилов, испытывавший к Новицкому стойкую неприязнь.

— Практически — да, — серьезно сказала Елена. — Я тебе дам его координаты и ты завтра с ним свяжешься, договорились?

— Созвонюсь, — уточнил Данилов. — А стану связываться или нет, решу по ходу дела. И давай больше не будем о грустном, ведь я полтора месяца дома не был, душа жаждет праздника и всяческих романтических безумств.

— Безумства — это когда ребенок заснет, — улыбнулась Елена.

— Можете не стесняться, я уже взрослая! — крикнула Мария Владимировна.

— Ничего себе слух! — восхитился Данилов. — Мы же говорим совсем тихо, а там еще и телевизор орет вовсю.

— Какой же ты иногда бываешь наивный! — удивилась Елена. — Она подкралась незаметно и подслушивает из коридора.

— И вовсе я не подкрадывалась! — объявила дочь, входя на кухню. — Я воды попить шла и случайно кое-что услышала. Но я бы, на вашем месте, нанимала бы не адвоката, а киллера!

— Маша! — хором сказали оба родителя, а потом Елена добавила: — Откуда в тебе это? Сериалов насмотрелась?

— Жизнь не только по сериалам изучают, — загадочно ответила Мария Владимировна.

— Как мать и представительница самой гуманной профессии я с тобой категорически не согласна, — сказала Елена, — но как жена человека, которого несправедливо оклеветали… Впрочем, хватит об этом. У нас сегодня праздник.

Данилов подумал, что киллер — это, конечно, перебор, но вот набить морду Стаховичу было бы неплохо. Мысль оказалась настолько соблазнительной, что зачесались руки.

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои любимые!

По поводу тотализатора — все зависло на неопределенный срок. В кресло главного врача усадили Мальвину, но с приставкой «исполняющая обязанности». Нельзя считать, что победили те, кто на нее ставил. Вопрос остается открытым. Мальвина грустит, она, бедняжка, надеялась стать настоящим, полноценным и полноправным главврачом. Но не вышло.

Замена главного врача — событие хоть и важное, но довольно обычное. А вот в реанимационном отделении, которым заведует Мамочка, произошло нечто удивительное, можно сказать — сверхъестественное, мистическое. Среди бела дня исчезла пациентка, юная дева, которую накануне привезла «скорая». Вот лежала-лежала, кажется, даже, спала и вдруг — нет ее, только постель смятая на память осталась.

А из реанимационного зала, который находится в красной зоне, просто так не выйти. Выйти можно только через шлюз, мимо бдительной медсестры, которая опрыскивает антисептиком всех выходящих и помогает им снимать средства индивидуальной защиты. Голую женщину (в реанимации же положено лежать в чем мать родила) бдительная медсестра не пропустит, развернет обратно, да еще и тревожной кнопкой вызовет кого-то с той стороны для сопровождения. Есть еще один вариант побега — через морг, но он сугубо теоретический. В морге умеют отличать живых от мертвых, опять же туда не принято являться без сопровождения. Короче говоря, граница на замке… А пациентки нет! Случился очередной аврал — поступление, два реанимационных пособия, один скандал… Все забегались-закрутились и не заметили, как юная дева телепортировалась куда-то за пределы отделения. Да — кроме как о телепортации больше ни о чем нельзя было и подумать, потому что Мамочка в сопровождении свиты лично осмотрела все помещения и закутки. Даже в контейнеры для мусора и прочих отходов заглядывала, потому что исчезнувшая пациентка была невысокой и субтильной. Но нигде беглянки не было.

Какие будут предположения, кукусики мои проницательные? Как вы разгадаете эту загадку «закрытой комнаты»?

— Если оттуда невозможно выйти, значит она там и ее плохо искали, — сказал бы великий сыщик Шерлок Холмс.

Но представьте себе, как человек, приговоренный к смертной казни, будет искать копию постановления о помиловании для того, чтобы предъявить ее палачу. Примерно так же, если не еще активнее Мамочка и старший врач смены искали исчезнувшую пациентку. Ведь если бы с ней случилось что-то фатальное, они могли бы очень крупно пострадать. Старший врач свободы мог лишиться, кроме шуток.

После третьего по счету осмотра помещений и закоулков, Мамочка рухнула на стул и сказала:

— Господи! Ну что же это такое?! Не сквозь землю же она провалилась!

Провалиться сквозь землю беглянка никак не могла, потому что до земли было несколько этажей — уж кто-нибудь да заметил бы. Ну и дыра в полу осталась бы.

— Надо бы колдуна привести, пусть поля энергетические пощупает, — предложила санитарка, увлекающаяся всяческим оккультизмом. — Вдруг поля искривились и забрали ее…

Ладно, кукусики мои милые, не буду томить вас долго. Нашлась она, нашлась! Примерно через час, когда санитарка-оккультистка начала мыть полы. Сунула швабру под койку, что стояла в углу, а швабра наткнулась на что-то мягкое и стон при этом послышался. Будучи после назначенных ей инъекций не в самом ясном сознании, юная дева встала со своей койки, подошла к соседней, забралась под нее, свернулась калачиком и сладко заснула. А у койки той стояли аппарат ИВЛ и стул. Да даже если бы и не стояли, то забившуюся в угол беглянку можно было увидеть только специально нагнувшись. А под кровати заглядывать никому в голову не пришло.

Все хорошо, что хорошо кончается, кукусики мои неунывающие.

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!»

Глава двенадцатая

Другой день Владимира Александровича

Таксист не понравился Данилову сразу. Лоб серый, дышит часто и лишнего веса килограмм сорок, если не все пятьдесят — группа повышенного риска. Данилов достал из кармана джинсовой куртки телефон, включил секундомер и подсчитал число дыхательных движений. Тридцать, однако, а в норме должно быть не более двадцати. Однако.

— Виктор Николаевич, — мягко и вкрадчиво сказал Данилов, прочитав имя водителя на карточке, что была на переднем щитке. — Я вам одну вещь скажу, только вы со мной не спорьте. Ладно?

— Что случилось? — насторожился таксист.

— Сейчас объясню, — тем же тоном продолжал Данилов. — Я врач…

— Я уже понял, — хмыкнул таксист. — Кто ж еще утром в больницу едет?

— Да мало ли кто, — пожал плечами Данилов. — Волонтеры, санитары, инженеры, охранники.

— У вас на лице крупными буквами написано, что вы врач. И не простой, а, скорее заведующий.

— А вы хорошо разбираетесь в людях, Виктор Николаевич.

— Четверть века таксую, научился. Так что вы хотели мне сказать?

Машина очень удачно остановилась на светофоре.

— Маску вниз опустите, пожалуйста, — попросил Данилов. — Хочу посмотреть на лицо и губы.

Таксист секунду-другую поколебался, но все же выполнил просьбу. Данилов окончательно убедился в том, что он прав.

— У вас, Виктор Николаевич, коронавирусная пневмония, причем в довольно тяжелой форме, — сказал Данилов. — Поверьте, я не ошибаюсь, насмотрелся…

— Я полностью здоров! — перебил таксист. — Вот совсем!

— А дышите так тяжело…

— Я всегда так дышу! Толстый я, как видите, потому и одышка.

— И лицо всегда такое серое?

— А с чего ему румяным быть, если я целыми днями из машины не вылезаю и дышу загазованным воздухом?

— Вы себя успокаиваете, так обычно и бывает. Но в глубине души…

— Вас глубины моей души не касаются! — отрезал таксист. — Не отвлекайте, пожалуйста, от вождения. Сейчас ваша жизнь в моих руках!

— И не только моя, — уточнил Данилов. — Но и ваша, а также жизни тех, кто вокруг. Представьте, что будет, когда вы начнете сильно задыхаться? Впадете в панику, потеряете контроль над машиной и вообще над всеми своими действиями… Последствия разжевывать не стану, раз вы четверть века в такси, сами должны все понимать.

— Видно у вас совсем с пациентами беда, если вы такой агитацией занимаетесь! — таксист иронично покосился на Данилова. — Что — палаты пустые стоят?

— Если бы, — проворчал Данилов. — Все забито, так что агитировать вас мне никакого смысла нет.

— Есть, есть, — уверенно возразил таксист. — Вы что думаете, я не понимаю, что происходит? Под маркой выдуманной пандемии правительства пытаются установить тотальный контроль над населением! Большой Брат хочет контролировать все! А вы, врачи, этому способствуете! Вам выгодно участвовать в этом обмане, потому что бабок вам с этого обламывается немеряно! Скажете, я не прав?

— Вы же мне все равно не поверите, — усмехнулся Данилов. — Ладно, давайте прекратим эту бесполезную дискуссию. Я сказал, что хотел, добавить мне нечего.

— Во-о-от! — укорил таксист. — Как только дело до правды дошло, сразу «давайте прекратим». Что и требовалось доказать!

«Нет, не мэра, который со своей свитой по коридору проходит, надо показывать людям, — думал Данилов. — Им надо показывать зарисовки из реанимационных отделений и из моргов. Это же очень убедительная реальность, хотя и шокирующая. Голой статистики недостаточно, тем более, что такие вот м…ки статистике и не верят, а вот получасовой репортаж из нашего отделения — совсем другое дело».

Впрочем, среди адептов Ордена Отрицателей Коронавируса были отдельные упрямцы, которые не желали признавать существование ковидной инфекции даже во время пребывания в реанимационном отделении. «Да у меня простой бронхит, зачем меня сюда положили?… Покажите мне историю болезни!.. Выпишите меня немедленно!..». Если человек крепко-накрепко во что-то поверил, то это навсегда.

Когда такси остановилось у больничных ворот, Данилов расплатился и попытался выйти из машины, но тут же застонал и обессиленно откинулся на спинку сиденья.

— Что такое? — встревожился таксист. — Вам плохо?

— Спина! — простонал Данилов, изображая лицом великое страдание. — Вступило вдруг, … … … Я вас очень прошу, Виктор Николаевич, подвезите меня прямо к приемному отделению. Меня там на кресло пересадят и на укольчики увезут. Пожалуйста. А это вам за беспокойство.

Осторожно двигая руками и то и дело морщась от боли, Данилов выдал таксисту две сотенные купюры.

— Но нам же нельзя на территорию, — сказал таксист после того, как убрал деньги в поясную сумку.

— Позовите охранника, я договорюсь.

Внимательно сличив фотографию на бейдже с кривой от боли физиономией Данилова (притворяться, так притворяться как следует), охранник махнул напарнику, чтобы тот открывал ворота.

— Вот здесь остановите. Ближе не надо, туда только «скорым» можно заезжать. Меня и отсюда заберут, со скамейки. Помогите мне выйти, пожалуйста.

Обходя машину, таксист на полпути остановился для того, чтобы отдышаться. «Да ты, брат, совсем того», сочувственно подумал Данилов.

Ухватившись за руку таксиста, Данилов быстро и без стонов вылез из машины, примерился и что было силы врезал тому кулаком в челюсть. Бил расчетливо, так, чтобы вырубить, но не сломать челюсть. Старый скоропомощной навык, применявшийся исключительно в целях самообороны, не забылся — удар вышел идеальным. Данилов подхватил оседавшего таксиста, чтобы тот не расшибся при падении, прислонил его боком к колесу и крикнул выглянувшему из приемного отделения охраннику:

— Каталку сюда, живо! Человеку плохо!

В ожидании каталки, Данилов заглянул в бардачок и нашел там копию договора о аренде автомобиля. В реквизитах арендодателя значилось два телефонных номера — городской и мобильный. Данилов обрадовался, потому что вопрос с машиной нужно было решить, как можно скорее, иначе ее эвакуируют на штрафстоянку.

— В первую реанимацию его, — распорядился Данилов, когда Виктор Николаевич силами трех человек (Данилов и два санитара) был уложен на каталку. — Скажите — самотек от доктора Данилова. Я сейчас поднимусь и все объясню.

Сделав звонок по указанному в договоре телефону, Данилов вернул копию на место, проверил, надежно ли зафиксирован ручник, запер машину и, как было велено, спрятал ключ с брелком в условленном месте под днищем автомобиля.

К моменту появления Данилова в реанимационном зале, Виктора Николаевича уже осматривали Макаровская и Гаджиарсланов, привлеченный в качестве невропатолога-консультанта. Данилов в очередной раз подумал о том, как удобно иметь в отделении приданных врачей других специальностей, если, конечно, что они толковые. Невропатолога пришлось бы ждать не меньше часа, и это в самом лучшем случае. А Гаджиарсланов — рядом. И от Стаховича, мать его за ногу, была бы большая польза, потому что подозрение на острую хирургическую патологию у пациентов с пневмониями возникает нередко. Но как сложилось, так сложилось.

— Это я его оглушил, — объяснил Данилов коллегам, понизив голос до громкого шепота (тихий через респиратор не был бы слышен).

— Зачем? — спросил Гаджиарсланов.

— Госпитализироваться не хотел, — более подробный рассказ Данилов решил отложить до междусменья. — А ему надо было срочно.

— Еще бы! — фыркнула Макаровская. — Сатурация — шестьдесят семь процентов. Буду на инвазивную сажать, на маске такой богатырь не потянет…

Не снимая с аппарата, Виктора Николаевича отвезли на компьютерную томографию легких. В обоих легких были обнаружены многочисленные

периферические уплотнения легочной ткани по типу «матового стекла» и уплотнения. Четвертая степень, тяжелое течение. Кроме коронавирусной пневмонии выявили сахарный диабет, гипертонию и хронический бронхит. Любое из этих заболеваний осложняло течение пневмонии, а три вместе делали перспективы на выздоровление весьма сомнительными. Все зависело от того, как дальше станет развиваться легочный процесс, начнет ли он утихать на фоне лечения или же, наоборот, будет прогрессировать. «Ничего, — подумал Данилов. — Мы тебя, Виктор Николаевич, постараемся вытянуть. Я тебе это обещаю, ты же мой крестник. Только бы никто из сотрудников не написал бы в газету о том, что доктор Данилов зверски избивает таксистов, чтобы не платить им денег».

Виктор Николаевич был человеком предусмотрительным. В бумажнике он носил записку с телефонами жены и сына. Если со мной что-то случится, то прошу позвонить… Обычно Данилов поручал информирование родственников кому-то из наименее полезных приданных врачей, вроде доктора Семеновой, но для «крестника» сделал исключение. Позвонил, рассказал, что Виктор Николаевич привез пассажира в больницу и тут ему стало плохо. Состояние тяжелое, но надежду не теряем. Арендодателю сообщили, что машина на территории, обещал забрать.

— Скажите, а его реально будут лечить? — сказала жена. — Препараты какие-то будете вводить? Или просто станете ждать, выкарабкается он или нет?

Такой вопрос родственники пациентов задавали часто, спасибо особо одаренным людям, которые, угодив в больницу с легкой формой заболевания, писали в сетях о том, что их совсем не лечат, только температуру регулярно измеряют. А что лечить, если температура не поднимается выше тридцати семи с половиной градусов и сопровождается только легко выраженной слабостью? Вирусные респираторные заболевания с подобным течением лечатся постельным режимом и обильным питьем, ведь антибиотики на вирусы не действуют. Пациентов с легкой формой очень скоро стали оставлять дома, потому что в больницах для тяжелых мест не хватало, пришлось дополнительные койки в выставочных центрах развертывать и срочно новую инфекционную больницу строить. Но миф о том, что «врачи ничего не делают, а просто ждут» накрепко засел в народном сознании. И если пациент задерживался в реанимации свыше трех суток, в большинстве случаев родственники начинали упрекать врачей в том, что они «ничего не делают» и требовали подробных отчетов по проводимому лечению. Отчетов, разумеется, никто не давал. Попробуй только свяжись — не отделаешься. Родственники сразу же начнут спрашивать у сетевого разума достаточное ли это лечение и правильное оно, а разум, не имеющий никакого понятия о состоянии и особенностях здоровья конкретного пациента, разумеется ответит, что недостаточное и неправильное. Сетевой разум — он такой. Когда ввели закон о наказании за распространение фейковых новостей, Данилов подумал о том, что неплохо бы было штрафовать и за сетевые медицинские советы, вроде: «при коронавирусной инфекции надо пить аспирин потому что коронавирус сгущает кровь».

— В реанимации не ждут, Ирина Васильевна, — ответил Данилов. — В реанимации работают, активно пытаются улучшить состояние пациентов. Ваш муж сейчас подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, он получает противовирусные препараты, а также препараты, снижающие давление и нормализующие углеводный обмен. Если что еще понадобится — назначим, у нас всего, что нужно, предостаточно. Но прошу учесть, что Виктор Николаевич проведет у нас не менее шести дней. Так что наберитесь терпения и ждите. Спрашивать о его состоянии лучше всего днем, с двенадцати до пяти, и не чаще одного раза в сутки. Запишите телефон… О переводе в другое отделение вас поставят в известность.

По принятым в больнице правилам, извещением родственников занимались те отделения, в которые переводились пациенты. Только с сообщением о смерти звонили не из патологоанатомического отделения, а из реанимационного.

Во время занятий со студентами, Данилов всегда выкраивал час для того, как нужно сообщать родственникам о смерти. Тут целая наука — надо правильно выстроить разговор и вовремя его закончить. О том, что пациент умер, надо обязательно сказать сразу, в первой фразе. Затем нужно коротко объяснить, почему это произошло и упомянуть о том, что было сделано для предотвращения. Говорить надо доходчиво, сочувственным голосом, между фразами делать паузы. Это если вкратце, а вообще-то памятка, которую Данилов в первый же день работы раздал всем врачам и медсестрам, была напечатана на пяти страницах.

Хуже всего общалась с родственниками Семенова. Выпаливала на одном дыхании механическим голосом: «к сожалению ваш родственник умер, организм не справился с инфекцией, примите мои соболезнования» и отключалась. Лучшим «информатором» был Гаджиарсланов, у которого все было правильным, начиная с тона и заканчивая построением фраз.

— Вы, Али Гафарович, специальный курс по общению с родственниками проходили? — спросил как-то раз Данилов. — Больно уж хорошо разговариваете, профессионально.

— Нет, не проходил, — ответил Гаджиарсланов. — Просто стараюсь с людьми по-человечески общаться, у нас в Махачкале по-другому нельзя.

После совместного обхода с Деруном (действующие лица те же, только роли разные), Данилов занялся историями болезни. Тут же рядом присела Мальцева и участливо поинтересовалась:

— Что предпринимаете по поводу статьи?

Кроме Мальцевой никто подобных вопросов не задавал, делали вид, что ничего не произошло. Ну — устал Владимир Александрович руководить отделением, такое может случиться с каждым. Передал свои полномочия коллеге и теперь наслаждается жизнью. Наслаждается, ага.

— Вчера беседовал с адвокатом, — ответил Данилов. — Но дочь советовала обратиться к киллеру.

— Наш человек! — одобрила Мальцева. — Я бы тоже грохнула бы их всех оптом, начиная с Князевича и кончая корреспондентом. А что сказал адвокат?

— Предлагает бороться…

…Адвокат Алексей Максимович, которого Данилов сразу же прозвал «Горьким», был преисполнен энергичной решимости.

— Скажу без ложной скромности — я не какой-нибудь «полузащитник», — предупредил он в самом начале разговора. — Я — ас, профи. Семьдесят семь собак в своем деле съел. И как профи скажу вам, что шансы у нас есть! Оппонентов нужно тащить в суд. Это всегда нервно, особенно — с непривычки. Одно дело — написать жалобу, содержащую недостоверные сведения, и совсем другое — судиться. Для суда нужен адвокат, который стоит денег, нужно время, ну и проиграть тоже страшно. Это же потеря денег и репутационный ущерб.

— Кстати — о ущербе, — вставил Данилов. — А не лучше ли будет просто не обращать внимания на эту статью? Я, честно говоря, склоняюсь к такому мнению…

— И напрасно! — сказал адвокат. — В репутационном смысле лучше подать иск и проиграть, чем не обращать внимания. Поверьте, я знаю, что говорю. Тот, кто молчит, заведомо соглашается со всеми обвинениями, то есть заведомо является виноватым. Скажу честно — положительного результата я вам гарантировать не могу, но сделаю все возможное. Если они не спелись идеально, всегда можно найти противоречия в показаниях. А уж если я ухвачусь за ниточку, то будьте уверены — размотаю весь клубок! Кстати, жалобщики у вас в отделении наркотические или седативные препараты получали?

— Вроде — да.

— Замечательно! — адвокат плотоядно потер ладони. — Значит, они не могли отдавать себе полного отчета… Это повышает наши шансы.

Бодрость адвоката показалась Данилову наигранной, а уверенность — притворной. Ну, так, наверное, и полагается себя вести. Врачи тоже часто изображают уверенность на пустом месте, профессия обязывает. Нельзя же на вопрос: «что у меня, доктор?», отвечать: «а хрен его знает», нужно приободрить пациента, вселить в него уверенность. Вот и адвокаты тоже стараются…

— То ли дождик, то ли снег, то ли выйдет, то ли нет, — ответил Данилов на вопрос Мальцевой. — Все очень туманно и неясно.

— У адвокатов все туманно, кроме гонорара! — хмыкнула Мальцева. — Плавали — знаем!

Если раньше Данилов после выхода из Зоны пулей мчался в свой кабинет, то сейчас можно было неторопливо пообедать в столовой, выйти прогуляться по территории, а затем засесть в ординаторской с чашкой кофе.

Свою личную кофеварку Данилов домой уносить не стал, потому что Елена сразу же купила другую. Кофеварка перекочевала из кабинета заведующего отделением в ординаторскую, перешла, так сказать, в общественное пользование. Теперь в ординаторской был «полный набор молодой домохозяйки», как выразилась Мальцева — микроволновка, тостер, плитка, чайник и кофеварка.

Сочетая бумажную работу с просмотром телевизионных новостей и досужими разговорами, Владимир Александрович Данилов наслаждался жизнью в полной мере. Временами он думал о том, что есть люди, созданные для административной работы, и есть такие, кому она абсолютно противопоказана. И дело тут не в боязни ответственности, врачу-реаниматологу или скоропомощному врачу ответственности не занимать. Дело в ритуалах, которые нужно соблюдать любому руководителю. Административные ритуалы, начиная с присутствия на собраниях и заканчивая составлением отчетов, Данилова всегда обременяли, если не сказать — тяготили. Вроде бы и понимаешь, что так надо, а душа не лежит.

Если хотелось покемарить, Данилов шел в комнату отдыха, ложился на койку, ставил внутренний будильник на нужное время и командовал себе: «отбой!». Мгновенно засыпать по внутренней команде он научился еще на «скорой», правда для этого нужно было одно обязательное условие — душевный покой. Если на душе неспокойно, то по команде не заснуть.

На вторую полусмену Данилов приходил свежим, как огурчик. Шесть часов пролетали практически незаметно. Оглянуться не успеешь — а уже «смена пажеского караула» (выражение доктора Пак) явилась. Сдался, разделся, помылся, оделся — и кати домой по пустой вечерней Москве на такси. Таксистов во время карантина меньше не стало, а вот клиентов сильно поубавилось, поэтому цены стали не просто низкими, а какими-то смешными.

Сев в машину, Данилов присмотрелся к водителю — как он дышит и вообще? Все было в порядке, водитель дышал так, как положено дышать здоровому человеку, и вообще выглядел нормально. Данилов откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои золотые!

Все вы, наверное, в курсе того, насколько востребованы в наше непростое время аппараты искусственной вентиляции легких. Все читали в сетях тырнетных истории о том, как врачам приходится делать нелегкий выбор — этого подключаем, а тому, увы, придется обойтись без искусственной вентиляции… Тьфу, тьфу, тьфу, не про нас с вами будь сказано! К счастью, в Москве аппаратов хватает с лихвой.

Но мужики-то не знают… Они начитаются трагических историй из Бергамо или Турина, и проецируют мрачную итальянскую действительность на нашу реальность.

Вчера, кукусики мои драгоценные, в приемном отделении Двух Крендельков был знатный скандал. «Скорая» привезла очередного пациента. Следом за «скорой» к приемному отделению подкатил микроавтобус, из которого два дюжих молодца вынесли аппарат ИВЛ.

— Тут к вам нашего родственника «скорая» привезла, — сообщили молодцы врачу приемного покоя. — Вот его личный аппарат, берите и используйте. Но только для него! И вообще нам желательно своими глазами увидеть, как вы его к аппарату подключать станете!

Рассмотрев, как следует, аппарат, врач сказал:

— Радостно мне видеть такую предусмотрительность. Только вот аппарату вашему место не в больнице, а в музее…

Знаете, в чем дело, кукусики мои любознательные? Какие-то ушлые барыги выставили в интернете в свободную продажу поштучно аппараты «Фазан-5», выпуска 1997 года. По 700 000 рублей за штуку, что более чем вдесятеро дороже обычной их стоимости. Под слоганом: «Кто купил — тот выжил!». И люди покупали, потому что хотели выжить, это же естественное человеческое желание. Но аппараты эти антикварные годились только для киношных съемок, поскольку за давностью лет пришли в нерабочее состояние.

Но дюжие молодцы не поверили ни в то, что в Двух Крендельках аппаратов на всех хватает, ни в то, что их аппарат никуда не годится. Врачу приемного покоя пришлось вызывать полицию для усмирения буйных родственников. Их забрали в отделение (полиции), а аппарат остался в приемном покое. На месте киношных реквизиторов я бы поспешил выкупить аппарат — в ближайшие годы врачебные сериалы будут в тренде.

Будьте здоровы, кукусики мои, и не покупайте абы у кого медицинскую аппаратуру.

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!»

Глава тринадцатая

Волшебная лампа Буратино

Первый блин комом — это не про руководящую работу. Тот руководитель, у которого первый блин получается некачественным, рискует не досидеть в своем кресле до второго блина. В административном рвении Ольга Никитична дошла до того, что первые три дня своего правления вообще не уходила домой. Девяносто процентов всех косяков происходит в ночное время, когда народ позволяет себе слегка расслабиться. А то и не слегка, всякое бывает. Если сразу приучить к тому, что главный врач может внезапно нагрянуть и в полночь, и в три часа ночи, и даже в пять часов утра, то кучи неприятностей можно будет избежать.

Если раньше Ольга Никитична старалась избегать красной зоны, то теперь бывала в ней ежедневно по нескольку раз. Минут тридцать или сорок в комбинезоне можно провести без проблем, а больше ей и не требовалось. Как-никак своя больница, не чужая, есть представление о том, на что где нужно обращать внимание.

Яковлев, которому тоже не удалось избежать приставки «и.о.», кошмарил больницу также активно, разве что ночевал всегда дома, потому что ревнивая жена его не могла примириться с ночным отсутствием мужа ни в каких условиях, ни под какими предлогами, ни за какие коврижки. Но с восьми утра до десяти вечера он успевал сделать многое. Если сначала сотрудники порадовались тому, что остались при своем знакомом руководстве, то спустя два дня большинство говорило: «лучше бы уж кого-то со стороны прислали». Утешались лишь надеждой на то, что такое великое рвение долго не продлится — побесятся два Ио с недельку, да угомонятся. Никто не знал, что Ольга Никитична собиралась угомониться только после того, как ее назначат «полноценным» главным врачом, да и то ненамного. Расслабляться нельзя. Чуть дашь слабину — потеряешь все, чего достигла.

— Мы с тобой, Сереженька, должны быть не хорошими руководителями, а просто идеальными, — предупредила она Яковлева. — Меня Соловей с таким скрипом назначил, что я не могу себе позволить не малейшего промаха. Наша больница должна быть совершенной во всех отношениях, по всем показателям. Полагаться мы можем только на себя. Вот скажи, кто мог подумать, что такая опытная заведующая, как Лахвич, во время эпидемии настолько расслабится, что выпишет тетку со свежим инфарктом? Короче — бди!

Беда просочилась в такую щелочку, которую и углядеть-то было невозможно. Говоря нынешним языком — в такую щелочку, куда бы и коронавирус не пролез бы.

Вскоре после утренней административки к Ольге Никитичне явилась главная медсестра Цыпышева. Явилась не одна, а в компании с какой-то незнакомой начмеду медсестрой. Глаза у медсестры были красные, слезящиеся.

— Вот, Ольга Никитична, полюбуйтесь на эту красавицу! — Цыпышева опустилась на стул, а медсестра осталась стоять. — Коростышевская это, постовая медсестра седьмого отделения. Глаза у нее видите какие? А знаете почему? Эти дуры выпросили у завхоза кварцевую лампу из тех, что остались после закрытия оперблока, и повесили ее в сестринской комнате отдыха…

— Вирус же кругом, — всхлипнула медсестра, — нам хотелось отдыхать в чистом помещении.

— Выйди и жди меня в приемной! — велела Цыпышева. — Глаза твои Ольга Никитична увидела, а остальное я сама расскажу.

Медсестра вышла из кабинета.

— В общем, эти дуры повесили лампу в сестринской и постоянно держали ее включенной!

— Постоянно?! — ахнула Ольга Никитична. — Не может быть, Анна Геннадьевна!

Кварцевые лампы открытого типа, которые излучают ультрафиолетовые волны в окружающее пространство, могут включаться только в отсутствие людей и животных в помещении. Об это говорится во всех инструкциях, об этом рассказывают в медицинских училищах. Не знать этого, все равно что не знать, на какой свет надо переходить улицу.

— Вот вам доказательство! — Цыпышева мотнула головой в сторону двери. — Я Потаповой башку оторву…

— Потапову увольняем по восемьдесят первой! — тоном, не допускающим возражений, сказала Ольга Никитична. — Сегодня же!

— Ольга Никитична! — ахнула главная медсестра. — Где же я вам сейчас старшую сестру найду? Вы же знаете, какая ситуация с кадрами. Может строгим выговором обойдемся?

— Не обойдемся! — Ольга Никитична хлопнула ладонью по столу. — Я всех предупредила, что если облажаются, то пощады не будет! Если сейчас Потапову не уволить, никто всерьез мои слова воспринимать не станет. Когда выйдете, скажите Катерине, чтобы готовила приказ.

Катерину Ольга Никитична заменять не собиралась. Девушка толковая, старательная — пусть работает.

— Ой, не знаю, что и делать! — расстроилась Цыпышева. — Самой, что ли в седьмое идти?

— Идите, Анна Геннадьевна, — сухо сказала Ольга Никитична. — Я найду, кем вас заменить.

Цыпышева покраснела, задышала тяжело, сдернула с лица маску и начала ей обмахиваться. «Господи, не хватало, чтобы ее в моем кабинете кондратий хватил!», раздраженно подумала Ольга Никитична.

— Вы же понимаете, Анна Геннадьевна, — Ольга Никитична подпустила в голос вкрадчивой теплоты, — что если бы Валерий Николаевич уволил бы Лахвич после того, как у нее пациентка в окно вышла, то он бы сейчас сидел в этом кабинете. Давайте совместными усилиями наведем в больнице порядок, хорошо? Я даже могу вам подсказать, кем можно заменить Потапову. Возьмите Каныгину из приемного, перспективная девка.

— Попробуй я ее забери! — хмыкнула Цыпышева. — К вам же сразу заведующий прибежит…

— Я с ним разберусь, — пообещала Ольга Никитична. — У вас все?

— Не все, — вздохнула Цыпышева. — Их там две пострадавших, эта красавица и Света Манько. Но Манько поехала больничный брать, а эта ко мне пришла права качать. Требует оформить ей производственное заболевание, компенсацию выплатить…

— Да она что — ох…а?! — возмутилась Ольга Никитична. — Какое производственное?! Не смешите меня! Сами виноваты.

— Я ей так и сказала, но она продолжала настаивать на своем и собиралась идти к вам. Я решила, что лучше будет прийти вместе с ней.

— Это вы правильно решили, Анна Геннадьевна. А красавице вашей от моего имени передайте, что она сама виновата, им же не администрация лампу повесила. Лампу, кстати, сняли?

— Я сразу же распорядилась.

— Проконтролируйте. И вообще следите за сестрами получше. А то завтра они какую-нибудь радиоактивную лампу повесят и что тогда?

«Если бы молодость знала, если бы старость могла», говорят французы. Если бы Ольга Никитична знала, какое продолжение будет иметь эта история, то постаралась бы успокоить пострадавших медсестер. Компенсации, конечно, за такое не полагается, но вот премию выписать можно было бы, предлог всегда найдется. И старшую медсестру седьмого отделения не стоило увольнять по восемьдесят первой статье…

Медсестра Коростышевская опубликовала в Фейсбуке свою фотографию с воспаленными глазами, сопроводив ее своей версией развития событий — вынуждены, мол, спать под кварцевыми лампами, потому что сильно боимся коронавирусной инфекции. Понимай так — администрация больницы не делает ничего для того, чтобы нас защитить, вот и приходится выкручиваться самим. А когда дело доходит до болезни, от администрации помощи не дождешься… Прошу перепоста.

У Коростышевской было пять тысяч подписчиков, потому что в свободное время она увлекалась изготовлением украшений из бисера, а «бисерщики» — это весьма активная тусовка. Более пятисот человек перепостило крик души несчастной девушки. Разумеется, в нее сразу же вцепились журналисты… Новость под заголовком «Ослепшей медсестре ковидной больницы администрация отказала в помощи» прочно зависла в топах.

Следом за Коростышевской подтянулась Потапова, желавшая отомстить за несправедливое увольнение. Эта змея нарассказывала о больничных порядках такое, что Ольгу Никитичну вызвал на ковер Соловей.

— У меня складывается впечатление, будто в Москве нет других больниц, кроме вашей, потому что в новостях пишут только о вас! — сказал он. — Ну как вы могли допустить, чтобы ваши сотрудники спали под кварцевой лампой? И почему, интересно, сотрудники вешают лампы в зеленой зоне? Чего они там боятся? Или у вас режим настолько плохо организован, что зеленая зона тоже загрязнена?

Однако, оставил исполнять обязанности, даже выговора не объявил. «Это хорошо! — подбадривала себя Ольга Никитична. — Это значит, что шансы у меня пока есть. Хотел бы снять — так снял бы, очень уж злился». Но в глубине сознания засела мысль о том, что ею просто «заткнули дырку» — оставили руководить до тех пор, пока «настоящий» главный врач не сможет взять бразды правления в свои руки.

Ольга Никитична дошла до того, что начала подумывать о магической помощи, несмотря на то, что никогда не верила ни в сглазы, ни в привороты, ни в порчи. Черт его знает — может во всем этом что-то есть? Во всяком случае, с материалистических позиций невозможно было объяснить, почему на восемьдесят восьмую больницу в последнее время так активно сыплются шишки. И еще Трианонов этот проклятый постоянно пишет о больнице гадости. Во вчерашнем посте, например, снова к аптеке цеплялся… Как назло, среди подруг Ольги Никитичны не было ни одной оккультистки, хотя бы — гадалки. Не по интернету же искать, там шарлатан на шарлатане сидит и шарлатаном погоняет.

Но дело явно было нечисто, потому что не успел утихнуть скандал с «ослепшей» медсестрой, как случился новый, еще громче прежнего, да вдобавок еще и бросивший тень на департамент. Во втором отделении заработал пищевое отравление семидесятисемилетний пациент. Не своей едой отравился (передачи у родственников не принимали), а той, что поставляла аутсорсинговая компания. Разумеется, об этом тотчас же узнали родственники. Дедушка слегка сгустил краски, не просто сообщил, что отравился, а стал прощаться и передавать последние наставления. Родственники тут же накатали жалобу в департамент и разнесли эту историю по социальным сетям. Они пытались и в административный корпус пробиться, чтобы поговорить с главным врачом, но охрана их завернула обратно. Само по себе отравление было нетяжелым — через день все вернулось в норму, но скандал уже разгорелся и в него оказалась втянутой компания, поставлявшая в больницу еду. Диванные эксперты сразу же начали выстраивать версии по схеме: департамент заключает договоры на поставку питания с теми, кто предложит самую низкую цену — низкая цена вынуждает готовить из некачественных продуктов, которые скупаются по дешевке — департамент экономит деньги, а пациенты травятся испорченной едой. К Ольге Никитичне приезжали разбираться, на деле — скандалить, директор аутсорсинговой компании и начальник департаментского управления организации закупок. Довели до сердечного приступа… Директор был уверен в том, что Ольгу Никитичну подкупили его конкуренты, чтобы через скандал отобрать выгодный контракт. Ах, если бы подкупили! Хоть какая-то польза была бы! На самом деле виноват во всем бережливый дедушка, который спрятал в тумбочку оставшуюся с обеда котлетку и съел ее на следующий день. Ясный перец, что за сутки пребывания в тепле котлета испортилась, но ведь у многих ковидных пациентов напрочь выключается обоняние, а без обоняния и вкус различать перестаешь. Короче говоря, умял дед котлетку и отравился. Формально, конечно, медсестры виноваты — не проверяют тумбочки, но в этом случае Ольга Никитична ни к кому претензий предъявлять не стала, потому что заглядывать во все тумбочки после каждого приема пищи — задача невыполнимая. Сестры и так с ног валятся в прямом смысле этого слова, редкая смена обходится без обмороков, где им взять время на тумбочки? Достаточно того, что старшая медсестра пару раз в неделю тумбочки проверяет в рамках своих обходов. В конце концов, люди сами должны соображать, что мясные продукты нужно хранить в холодильнике. А если холодильника нет, то и нечего оставлять недоеденное…

— Как-то тревожно в больнице стало в последнее время, — сказал Данилов Деруну после утреннего обхода пациентов. — Что ни день, то новый шухер.

Над сестринским постом висело объявление: «Прикроватные тумбочки подлежат трехкратной проверке — в 9-00, 15–00 и 19–00. Проверку проводят постовые медсестры». Разумеется, выполнять это распоряжение никто не собирался.

— Ничего удивительного, — ответил Дерун. — Когда-нибудь все должно было посыпаться, ведь Тронов подбирал руководителей не по деловым качествам, а по лояльности. У нас же такой культ личности был, мама не горюй. Заведующие больше не о порядке в отделении думали, а о том, как половчее подлизаться к главному. До смешного доходило — наденет главный новый галстук, так все наперебой восхищаются — ах-ах-ах, как он вам идет! На праздники и в день рождения замы, завы и старшие сестры, а также ведущие сотрудники кафедр приходили с поздравлениями и подарками, а секретарша Катерина отмечала в списке всех явившихся. Короче говоря, тот еще был бардак, а с переводом на «корону» он усилился. И то, что Никитична носится по больнице и на всех орет, порядка не добавит. Кстати, вы обратили внимание на то, что нам она про трубочки ни слова не сказала?

— Конечно же обратил, — усмехнулся Данилов. — У меня на фоне истории с моим смещением самооценка выросла невероятно. Это же надо, сколько труда было приложено для того, чтобы меня снять! И ведь дело еще не закончилось — департаментская комиссия не сказала последнего слова. И наказания за свои грехи я не получил, а уж за несоблюдение правил учета наркотических средств выговор я обязательно должен получить.

— Дело закончилось, — возразил Дерун. — Раз Тронова сняли, значит закончилось. Это просто до нас с вами выводов не довели. И Пульхитудов больше в больнице не появляется, насколько мне известно. Что же касается выговора, то Никитичне сейчас не до этого. Она усердно руководящее старание имитирует и, к тому же, персонально против вас ничего не имеет. Кстати, вчера мне Стахович звонил. Давление у него стабилизировалось, но теперь мучает остеохондроз, так что он продолжает болеть.

«Еще бы Пак на больничный села», подумал Данилов, но тут же оборвал себя — нехорошо такого желать, вдруг еще сбудется. С момента «разжалования» Пак стала выступать в роли утешительницы. При каждом удобном моменте, пусть, даже, и в реанимационном зале, начинала вещать, что она хорошо понимает, как больно быть без вины виноватым. Сладкие участливые речи сопровождались поглаживаниями по руке или по плечу — теперь Данилов уже не был заведующим, так что фамильярностей стесняться не приходилось. И всякий раз речи завершались одной и той же фразой: «Если бы я была вашей женой, вы бы не ходили такой грустный». «Господи! — хотелось ответить на это. — Кругом столько холостых мужиков, взять хотя бы Гаджиарсланова или Бутко. Что же ты на женатых время тратишь? Очаруй лучше зама по аэр, это же такой завидный жених!». Но Данилов деликатно помалкивал, хотя иногда Пак явно перегибала палку. В ординаторской вдруг взяла и уселась к нему на колени, хорошо еще, что без свидетелей, а то бы слухи пошли. Слухов, как таковых, Данилов не боялся, но ему не хотелось, чтобы они дошли до жены. Елена женщина здравомыслящая, не страдающая маниакальной ревностью, но если ей нажжужат в уши про то, как у ее мужа на коленях знойные красавицы сидят, да еще и за шею его обнимают… Опять же, были в анамнезе прецеденты.

Холодная отстраненность Данилова, временами переходившая в резкость, на Пак не действовала. Она воспринимала ее как проявление душевных мук и снова заводила свое любимое: «если бы я была вашей женой…». Данилов уже склонялся к тому, чтобы попросить развести их по разным сменам, но было как-то неловко озадачивать Деруна перекраиванием графика по столь пустяковому поводу. У заведующего отделением и без этого дел выше крыши, уж Данилову-то это было прекрасно известно.

В последнее дежурство к обычному сочувственному репертуару Пак добавилось ободряющее «вот увидите, все будет хорошо». Говорились эти слова весьма многозначительным тоном. «Да у меня и сейчас все неплохо», отшучивался Данилов. Пак отвечала вздохом, за который ее смело можно было бы брать в труппу Малого театра. В ней вообще пропала если не великая, то, во всяком случае, хорошая актриса. Амплуа кокет с последующим переходом в грандам.

На дежурствах донимала Пак, а дома не давала покоя жена, потому что Данилов все тянул с визитом в офис Алексея Максимовича. То отсыпался, то чинил расшатавшийся шкаф в комнате дочери, то еще придумывал какой-то предлог для того, чтобы отложить подписание договора. Как-то не лежала душа начинать тяжбу со Стаховичем и его замечательной командой. Опять же, гражданские иски во время карантина не рассматривались — чего, спрашивается, торопиться? Елене это не нравилось, она подозревала, что муж хочет «продинамить» подачу иска и каждый вечер требовала от него позвонить адвокату и договориться о встрече. Добрый Алексей Максимович был готов и на дом приехать, лишь бы сдвинуть дело с мертвой точки.

— Успеется, — односложно отвечал Данилов.

— Знаю я твое «успеется»! — сердилась Елена. — Это синоним слова «никогда».

Жена в последнее время стала раздражительной, потому что сильно уставала на работе. Помимо прочего-разного, она отвечала за своевременность доездов скоропомощных бригад. В обычной жизни время доезда не должно было превышать двадцати минут, и москвичи хорошо это усвоили. Пандемия внесла свои коррективы, особенно в работу инфекционных бригад, имевших дело с ковидными больными. Во-первых, после каждого вызова нужно проходить санобработку машины и ждать некоторое время, пока внутри все высохнет. Во-вторых, у инфекционных бригад сильно добавилось бумажной работы. Помимо заполнения карты вызова приходилось заполнять еще кучу бумаг, начиная с добровольное согласия на амбулаторное лечение для тех, кто оставался дома, и выписывания постановлений всем контактным, проживающим вместе с ковидным больным. Хорошо, если контактных — один или два, но в квартирах, сдающихся покомнатно, их может быть полтора десятка. И дозваниваться до отдела госпитализации приходится подолгу, потому что там перегрузка плюс много заболевших сотрудников. Будут при таких раскладах опоздания? Разумеется — будут!

Обычные, неинфекционные бригады, тоже опаздывают, потому что их мало (часть же в инфекционные пришлось перепрофилировать), а вызовов много. Но люди-то помнят, что «скорая» должна приезжать не позже, чем через двадцать минут, и пишут жалобы в случае превышения срока ожидания. А каждая жалоба требует разбирательства… Но жалобы — еще не самое страшное. Гораздо хуже, когда разъяренные родственники, а то и те, к кому был сделан вызов, нападают на членов бригады. А иногда бывает и хуже — перевернут скоропомощной автомобиль вместе с заперевшейся в нем бригадой и пытаются поджечь. Все случаи нападения Елена брала на особый контроль и следила за тем, чтобы виновные обязательно были бы наказаны. Это тоже стоило нервов, причем немалых.

— Вот лучше бы я сейчас ездила на вызовы, чем заместительствовать, — говорила Елена.

Данилов сочувственно кивал — да, лучше бы, но в глубине души понимал, что жене, в отличие от него самого, административная работа нравится. Просто бывают иногда в жизни трудные моменты, когда хочется бросить все и вернуться к тому, с чего начинал. Или, хотя бы, помечтать об этом.

Мечты — один из самых действенных инструментов аутопсихотерапии. Помечтаешь — и полегчает. Не навсегда полегчает, а на время, но никто же не мешает помечтать еще, верно?

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


«Добрый день, кукусики мои ненаглядные!

Каждый день, по дороге на работу, я натыкаюсь на расклеенные по столбам и деревьям объявления, предлагающие приобрести за довольно внушительную сумму новейшую вакцину от коронавируса. Сначала эта вакцина была японской (ну в моде у нас джапанизм, и ничего с этим не поделаешь!), а в последнее время стала разработкой «российских военных медиков». Вакцину нужно капать в нос — очень удобно. Стопроцентный пожизненный иммунитет к коронавирусу развивается через 7 дней!

Пожалеете ли вы несколько тысяч рублей на чудесную вакцину? Вряд ли… А я вот, лично, и рубля за нее не дам, потому что вакцину эту разработали на Поле Чудес хорошо всем известные лиса Алиса и кот Базилио.

После того, как я написал о Царице Тамаре, которая заведует аптекой в Двух Крендельках, мне пришло несколько гневных писем, смысл которых сводился к одному — зачем вы критикуете то, чего не понимаете и чего не можете объяснить? Зачем делать пакостные намеки с оговорками вроде «боюсь, что эта скучная информация утомит вас»? Сказал «а» — имей мужество сказать и «б»! Или признайся, что все наврал. Да, конечно же, наврал, ведь в больничных аптеках злоупотребления исключаются по умолчанию. Там все препараты списываются по заявкам отделений, а в отделениях — по назначениям врачей. Как ни крутись, сколько ни изворачивайся, все равно ничего налево увести не получится. И так далее, в том же духе.

Я, кукусики мои пытливые, имею основания подозревать, что все эти письма написала под разными псевдонимами сама Царица Тамара. Но дело не в этом, а в том, что Юлиан Трианонов всегда отвечает за свои слова. Так что я вам сейчас обрисую механизм увода препаратов налево. Читайте и мотайте на ус или на что-то еще. Только сначала задам два риторических вопроса.

Выгодно ли отделению дружить с аптекой?

Еще как выгодно! Кто дружит с аптекой, тот не испытывает недостатка в препаратах и расходных материалах. Кто дружит с аптекой, тот просто купается в изобилии.

Выгодно ли отдельному врачу дружить с аптекой?

Еще как выгодно! Если надо, Царица Тамара в лепешку расшибется, но достанет из-под земли нужный препарат для любимой мамы доктора Х или для особо ценного пациента. Сама достанет, сама через аптеку проведет, сама спишет и скажет: «Э, дорогой, какие счеты могут быть между своими людьми?». Луну с неба достанет, если потребуется, такая уж это женщина. Одним словом — Царица!

Известен ли вам, кукусики мои образованные, закон физики, который гласит, что угол отражения равен углу падения? Проще говоря — как аукнется, так и откликнется. Благосклонность Царицы так просто не получить, ее заслужить надо. Каждый день доверенные старшие медсестры приходят к Царице за указаниями. «Что надо списать, матушка-царица? — спрашивают они. — И в каких количествах?».

Царица выдает всем сестрам по серьгам. «Ты — столько-то того и того спиши, а ты столько-то этого». Получив ценные указания, старшие сестры приходят в отделение и передают наказ заведующим и доверенным врачам. Те вписывают назначения в истории болезни и ставят рядом едва заметную точку, которая указывает медсестрам на то, что этот препарат пациенту выдавать не нужно. Если у медсестры плохое зрение, ее можно предупредить устно. После того, как будет списано нужное количество, препарат отменяется. Комбинация беспроигрышная и абсолютно безопасная.

Но этот способ не единственный.

Если кто-то особо любопытный захочет сравнить статистику взысканий в Двух Крендельках, то обнаружит, что в среднем сотрудник получает одно взыскание (обычный выговор или строгий) раз в три года. Это весьма неплохой показатель, хотя, конечно, можно было бы и раз в пять лет. Но дело не в этом, а в том, что есть одна сотрудница, на которую взыскания сыплются как из рога изобилия. Чуть ли не каждый месяц она получает выговор, но при этом продолжает работать и нисколько не огорчается. Эта сотрудница — Дама Треф, заместительница Царицы Тамары. Все свои выговоры она получает за ненадлежащую организацию хранения лекарственных препаратов, приведшую к их порче. Грубо говоря — забыла коробку в холодильную камеру убрать, и лекарство испортилось. По странному стечению обстоятельств забывчивость Дамы Треф неизменно касается остродефицитных и дорогостоящих препаратов. Какой-нибудь аспирин она уберет туда, куда нужно, а вот новейший антибиотик, ампула которого стоит полторы тысячи рублей, непременно оставит там, где ему ни в коем случае нельзя находиться. «Испортившееся» (кавычки неслучайны!) лекарство приходится списывать… Дама Треф получает выговор… И так без конца. Что интересно — несмотря на множество выговоров, она регулярно получает премии. Я не знаю, как можно объяснить такой парадокс. Может, у вас получится найти объяснение, кукусики мои проницательные?

Надеюсь, что я удовлетворил моих оппонентов. Но это была всего лишь малая часть того волшебства, которым владеет Царица Тамара. Помимо этого, она умеет мастерски путать отчетность, то передавая препараты в отделение, то принимая их обратно. Это вам, кукусики мои изворотливые, не деньги на офшорных счетах прятать. Эта штука посложнее бинома Ньютона и теоремы Ферма. Но для настоящих профессионалов нет ничего невозможного. Крекс-фекс-пекс — и все в ажуре!

Что же касается списания просроченных препаратов…

Впрочем, не буду дальше занудствовать, тем более, что нам с вами просроченные препараты не списывать, лучше расскажу вам смешное про Старого Бобра, нашего заведующего патологоанатомическим отделением. Когда этого достойного человека спрашивают, чем он занимается, Бобер отвечает:

— Я с недвижимостью работаю.

Те, кто пытается с его помощью снять или продать квартиру, бывают сильно разочарованы.

Будьте здоровы, кукусики мои ненаглядные, и не водите окружающих в заблуждение относительно рода ваших занятий!

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!»

Глава четырнадцатая

Убила девушка…

На своем шкафчике в раздевалке Данилов увидел номер «Московского сплетника», судя по виду и запаху свежей типографской краски — сегодняшний. «Никак господин Холодков получил новую информацию, — усмехнулся Данилов. — Возможно, о том, что я, пользуясь своим служебным положением, принуждал доцента Стаховича к однополой любви».

Газету он даже в руки брать не стал, не хотел портить настроение перед началом смены. Смена сегодня была особая — Данилов собирался снять своего «крестника» с искусственной вентиляции легких. «Крестник», от которого из-за ожирения, сопутствующих заболеваний и запоздавшей госпитализации можно было ожидать всяческих неприятных сюрпризов, вел себя на удивление хорошо. Давление держал стабильное, почки работали удовлетворительно, воспалительный процесс в легких уменьшался, сатурация росла. Пора бы уже и возвращаться к нормальной жизни и нормальному дыханию.

Снятие пациента с инвазивной вентиляции легких — дело непростое. Мало выключить аппарат и вытащить из трахеи трубку. Нужно посмотреть, как будут развиваться события — сможет ли пациент полноценно дышать естественным образом, не возникнет ли спазм дыхательных путей, не разовьется ли сердечная недостаточность, не начнется ли обильная секреция мокроты, не будет ли психических нарушений. Убедившись во время обхода в том, что «крестник» готов к переводу на естественное дыхание, Данилов не стал делать это сразу же, а дождался «тихого часа» — спокойного безаврального промежутка. В ассистенты взял Гаджиарсланова, которому заодно предстояло произвести неврологический осмотр пациента. Медсестер пригласил двух — если после отключения такой Гаргантюа начнет рыпаться, лишние руки очень пригодятся. Вообще-то «крестник» был привязан за руки к койке, но при сильном буйстве эта фиксация могла быт ненадежной. Данилов однажды был свидетелем того, как стошестидесятикилограммовый мужчина опрокинул койку, к которой он был привязан. Дернулся раз-другой, одно колесо отломилось, койка накренилась, а от следующего рывка опрокинулась…

— Вы сегодняшний номер «Сплетника» читали? — тихо, так, чтобы не слышали сестры, спросил Гаджиарсланов, проверяя подошвенные рефлексы пациента.

— Али Гафарович, я следую совету профессора Преображенского и не читаю газет не только перед обедом, но и перед дежурством, — отшутился Данилов. — Это вы газету на мой шкаф положили?

— Нет, не я, — ответил Гаджиарсланов.

На том разговор и закончился.

Откашливался «крестник» так громко, что дрожали перегородки между секциями.

— Силен мужик! — восхитился подошедший Дерун.

— Кругом молодец! — похвалил Данилов. — Дышать сразу начал, взгляд адекватный, сатурация девяносто пять. Прямо хоть жениться.

— Я женат, — сказал «крестник» и еще немного покашлял.

— Замечательно, — Данилов переглянулся с коллегами. — А как жену зовут, помните?

— Ирина Васильевна.

— А вас?

— Виктор Николаевич Пыжов.

— Чем вы занимаетесь?

— Таксую.

— Как к нам попали помните?

— Смутно, — Виктор Николаевич наморщил лоб. — Вроде пассажира я к вам вез, из Кузьминок. Врач, кажется. Он еще попросил на территорию заехать, потому что радикулит его скрутил. Последнее, что помню — это как я из машины вышел, а дальше провал. А что дальше-то было?

— Сознание вы потеряли, Виктор Николаевич, — сказал Данилов, впервые в жизни порадовавшись тому, что перед пациентами приходится представать в «космическом» облачении. — На фоне вирусной пневмонии развилось кислородное голодание. Хорошо, что это произошло около нашего корпуса. Мы вас сразу госпитализировали и полечили. Если до завтрашнего дня вы нас ничем не огорчите, мы вас переведем в палату.

— Я буду себя хорошо вести, — пообещал «крестник». — Честное слово.

— Странный вид ретроградной амнезии,[12] — сказал Гаджиарсланов, когда они отошли от «крестника». — Все помнит, не помнит только как в зубы от вас получил.

— Нет у него никакой амнезии, — ответил Данилов, радуясь за пациента, — он просто не заметил, как я его вырубил. Все было очень неожиданно. Вот если бы мы дрались — тогда другое дело.

— Рукопашкой какой-то занимались? — поинтересовался Гаджиарсланов.

— На «скорой» работал, — ответил Данилов. — Спальный район, рабочая окраина. Часто приходилось прибегать к самообороне, а кулаки — самое надежное оружие, опять же они всегда при себе.

— Я читал недавно, что руки обезьяны усовершенствовались не от труда, а для того, чтобы драться с другими обезьянами, — сказал Гаджиарсланов. — Не труд, а драки сделали обезьяну человеком.

— Не удивлюсь, — хмыкнул Данилов.

— А газетку вы все-таки почитайте, Владимир Александрович.

— А вы Пыжову в историю осмотр невропатолога записать не забудьте…

В сегодняшнем номере «Сплетника» явно было напечатано что-то особо мерзопакостное. Об этом Данилов догадался по поведению Пак. Напрямую о новой статье она с ним не заговаривала, но обычный вопрос «как дела?» прозвучал как-то по-особому, а вместо ободряющего похлопывания, она игриво ткнула Данилова в плечо кулаком.

«Вообще-то, Вова, ты должен не раздражаться, а радоваться, — сказал себе Данилов. — Радоваться тому, что к тебе, старому унылому хрычу, проявляют столь активный интерес красавицы бальзаковского возраста. Ну-ка давай переключайся на позитивное восприятие происходящего!».

Аутопсихотерапия немного помогла — раздражение поутихло. Впрочем, причиной тому могло быть переключение мышления, происходившее на пятом часу пребывания в защитном одеянии. Мысль «хорошо бы сейчас водички холодной выпить» постепенно выдвигалась вперед и становилась доминирующей. Иногда, под конец полусмены, возникало нечто вроде галлюцинаций — Данилов смотрел в лист назначений или, к примеру, на пациента, а видел запотевшую от холода бутылку с водой. Нет, все-таки, что ни говори, а защитные костюмы надо снабжать системой автономного водопоя. И с защитными очками нужно что-то делать или же нужно разработать особую модель, которую можно будет надевать на очки оптические без риска травмировать переносицу. А то защитные очки давят на оптические и в результате на переносице возникают синяки и ссадины.

Перед тем, как уходить на перерыв, Данилов подошел к «крестнику», чтобы оценить его состояние. Все было в порядке и дыхание, и сердцебиение, и сатурация, и артериальное давление.

— Ощущение непривычное, — пожаловался «крестник». — Кругом трубки…

— Без них пока никак, — сказал Данилов. — Дополнительный кислород вам не повредит, капельница тоже, да и катетер и мочевого пузыря убирать пока рано. Всему свое время.

— Забыл спросить, а что с моей машиной? — спохватился «крестник». — Она же во дворе осталась…

— Насколько мне известно, с машиной все в порядке, — успокоил Данилов. — Из приемного покоя позвонили владельцу, он ее забрал.

Вблизи выходного шлюза Данилова нагнал Дерун.

— Вас хочет видеть Ольга Никитична, — сказал он. — Катерина только что звонила.

«Вот и выговор подоспел», подумал Данилов.

В административный корпус он пошел сразу же после того, как снял костюм и привел себя в порядок, только заглянул в ординаторскую, чтобы напиться холодной воды. Хотелось поскорее закончить с неприятным делом и потом уже пообедать и отдохнуть. День был солнечным, поэтому в административный корпус Данилов пошел не по переходам, а по территории. Месяц май в этом году вел себя непредсказуемо — порадовав москвичей день-другой, лето сменялось осенью, затем снова радовало и снова сменялось. «Новые времена — новые погоды», говорила доктор Мальцева. А доктор Семенова «по секрету» рассказывала всем о том, что погоду целенаправленно портят «они» (за этим словом следовал взгляд в потолок), потому что ничто не удерживает людей дома так надежно, как холод и дожди. Эти сведения, как и многие другие секреты вселенского масштаба, якобы сообщали Семеновой ее бывшие пациенты. Мальцева смеялась: «Впору думать, что вы, Марина Георгиевна, психиатр с тридцатилетним стажем, а не инфекционист, раз ваши пациенты гонят такую пургу!». Семенова обижалась, но на следующий день приносила в клювике новую сенсационную информацию.

Несмотря на предстоящий разговор с Ольгой Никитичной настроение было приподнятым — и погода радовала, и в отделении дела шли хорошо, четвертый день без констатаций (тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить). В первый раз после возвращения домой захотелось поиграть на скрипке. «Завтра же и поиграю», решил Данилов.

Ольга Никитична встретила Данилова приветливо — улыбнулась, демонстративно отодвинула от себя папку с бумагами, которые до того просматривала, попросила Катерину принести кофе. Данилов сразу же насторожился — когда так мягко стелют, спать бывает очень жестко.

— Совсем закрутилась с делами, — пожаловалась Ольга Никитична. — Период такой сложный, да еще и ситуация в больнице не очень — то понос, то золотуха. У вас в отделении как дела идут? Все ли в порядке?

— Насколько я могу судить — вроде бы да, — дипломатично ответил Данилов.

— У вас вообще самое лучшее отделение в больнице, — Ольга Никитична улыбнулась так ласково, будто Данилов сватать ее пришел. — Можно сказать — единственное, за которое я спокойна.

— Приятно слышать, — Данилов улыбнулся в ответ, но гораздо сдержаннее. — Жаль только, что высокая комиссия из департамента с этим не согласна.

— Комиссии лишь бы к чему-нибудь придраться, — Ольга Никитична поморщилась. — У Пульхитудова была установка на снятие Валерия Николаевича, он ее выполнил. А вы просто попали под раздачу.

«Какая потрясающая откровенность! — восхитился Данилов. — С чего бы это? Что ей от меня нужно?».

— Не просто, а с подачи Стаховича, — сухо напомнил он.

— Вот о Стаховиче я как раз и хочу с вами поговорить, — Ольга Никитична взяла несколько листов бумаги, которые лежали на краю ее огромного стола, и протянула Данилову. Ознакомьтесь пожалуйста.

Первым делом Данилов просмотрел «шапки». Докладная Мальцевой, докладная Пак, докладная Гаджиарсланова… Интересно.

Начав читать докладную Мальцевой, Данилов не поверил своим глазам. Мальцева сообщала, что она была свидетельницей того, как доктор Стахович уговаривал пациентов Верниковского и Эльман написать жалобы на заведующего отделением… Обещал за это деньги, по пятнадцать тысяч каждому, а также перевод из реанимации в хорошую палату… Разговор Стаховича с Верниковским также слышала Пак, а разговор с Эльман — Гаджиарсланов…

«Я сразу же выразила свое возмущение столь недостойным поведением и неоднократно требовала от В. К. Стаховича признаться в том, что он намеренно оклеветал заведующего отделением В. А. Данилова с помощью И. Н. Верниковского и С. А. Эльман. Я надеялась на то, что в нем проснется совесть, но этого так и не произошло…» говорилось в последнем абзаце. Ниже подписи и даты красовалась фраза: «Копия докладной записки направлена в редакцию газеты «Московский сплетник».

О том же, только слегка другими словами, писали Пак и Гаджиарсланов.

— Что вы скажете? — спросила Ольга Никитична после того, как Данилов вернул ей докладные записки.

— Сказать, что я удивлен, означает не сказать ничего, — ответил Данилов. — Все так неожиданно…

— Но, тем не менее, эта история приобретает совсем другую окраску! — энергично продолжила Ольга Никитична. — Теперь ясно, кто виноват и что с этим делать! Я уже отправила копии докладных в департамент, приложив к ним свое мнение о вас и вашем отделении.

— Моем бывшем отделении, — уточнил Данилов.

— Вот это я с вами и хотела бы обсудить, Владимир Александрович. Как мы станем восстанавливать справедливость?

— Никак, — усмехнулся Данилов. — Собственно, ничего и не произошло. Я отказался от заведования по собственному желанию. Вместо меня назначили того, кого изначально нужно было назначить. У нас с Олегом Сергеевичем полное взаимопонимание. Признаюсь честно — пожалуй ни с одним моим начальником я настолько не совпадал во взглядах. Так что все хорошо, Ольга Никитична. Надеюсь, что «Сплетник» напечатает опровержение…

— Уже напечатал, — сказала Ольга Никитична. — Правда, как водится, на последней странице, но суть не в том, где напечатал, а в том, что напечатал. Неужели вы не в курсе?

— Коллеги пытались ввести меня в курс, но я от этого уклонялся, — признался Данилов. — Не мог даже предположить такого развития событий. Думал, что новую статью опубликовали.

— Я и сама не могла, — Ольга Никитична снова улыбнулась. — Ну Стахович, ну сукин сын… Ладно, с ним я еще поговорю, а сейчас нам надо решить, Владимир Александрович, что мы станем делать.

— Ничего, — пожал плечами Данилов. — Пусть все остается как есть. За исключением одного — мне бы не хотелось работать вместе со Стаховичем.

— Я уже перевела его в приемное отделение. Не уверена, что он вылечится до окончания эпидемии, но если вдруг это случится, то он сядет на прием.

— Убила девушка, в смущеньи ревности, ударом сабельным слепого юношу, в чье ослепление так слепо верила, — вырвалось у Данилова.

— Что-что? — насторожилась Ольга Никитична. — Какая девушка?

— Это Игорь Северянин, — пояснил Данилов. — Стихотворение «В шалэ березовом». Когда моя мама сильно удивлялась, она его вспоминала. Как пример полного абсурда в отечественной поэзии. Мама была учительницей, русичкой.

«Русичка» вырвалась у Данилова машинально. Мама за такое убила бы, она ненавидела жаргонизмы.

— Ой, и моя мама тоже была учительницей! — оживилась Ольга Никитична. — Только преподавала математику.

«Поэтому ты такая расчетливая стерва», подумал Данилов, растягивая губы в вежливой улыбке.

В ординаторской он очень удачно застал Пак и Гаджиарсланова, которые сидели на диване и смотрели новостную программу.

— Во-первых, огромное вам человеческое спасибо, — сказал Данилов присаживаясь рядом с Пак. — Вы меня сильно выручили, пускай даже и соврали хором…

— Мы не соврали! — возразил Гаджиарсланов. — Мы использовали против Стаховича его же оружие. Все справедливо. Волка стреляй из ружья, а таракана бей тапком.

— Можно сказать и так, — согласился Данилов, не совсем понявший, при чем здесь ружья и тапки. — Но мне хотелось бы знать подробности.

— Да что там рассказывать? — сказала Пак. — Света предложила нам с Аликом поучаствовать, мы согласились. Невозможно же смотреть на то, как вы мучаетесь…

— А я мучился? — спросил Данилов.

— А то! — усмехнулась Пак. — Вы, конечно, молодец, держали все в себе, но женщины все видят и все понимают. Кстати, мы и в суде все повторим, если понадобится.

— Надеюсь, что до суда не дойдет, — усмехнулся Данилов. — Да и незачем теперь судиться.

— Князевич может на нас в суд подать, — сказал Гаджиарсланов. — Типа мы неправду говорим. Но ничего у нас не выйдет. Света столько с нами репетировала, что на противоречиях нас поймать невозможно. Перед глазами все стоит, как наяву.

Данилов вспомнил историю из скоропомощной практики, которую он рассказал Мальцевой.

— «Четыре-три» в нашу пользу, — подвела итог Пак. — Князевич и две паскуды против вас, Алика, Светы и меня. А если понадобится, то мы и «шесть-три» сделаем, добавим Макаровскую, Жаврида и Гайнулину.

— Гайнулину? — удивился Данилов. — Да ну!

— А то! — в тон ему ответила Пак. — Альбина ходит и причитает: «ай, какого золотого человека обос…ли, ну разве так можно?».

Всяко-разно называли Данилова окружающие, но не «золотым человеком». Пора было начинать гордиться собой.

* * *

Юлиан Трианонов

** мая 2020 года.


Приветствую вас, кукусики мои дорогие!

Пока вы сидите на карантине из Двух Крендельков выписывают не поймешь кого! В прямом смысле — без взятия повторных анализов на вирусоносительство. Вроде бы как положено сначала убедиться в том, что пациент вылечился и не представляет опасности для окружающих, а уж после этого отправлять его домой, но… возможны варианты.

В одном из отделений, оставшемся без твердой начальственной руки (заведующая, которой грозит увольнение, засела на больничный и не собирается выздоравливать) творятся поистине странные вещи. Народ массово выписывается без повторных анализов, этого заключительного аккорда, которым положено завершать композицию. И если многие, которые не в теме, этому радуются — поскорее, мол, выписали, то те, кто понимает, что к чему, остаются недовольными.

Среди понимающих оказалась главный врач одной из московских поликлиник. Ее госпитализировали, пролечили и выписали, не ответив на самый главный вопрос — является ли она вирусоносителем. А дома — муж, дочь, внуки… Не хочется же их заражать пакостной коронавирусной инфекцией. Хочется ясности, хочется анализа на дорожку.

— А вот тебе хрен! — сказали добрые врачи и вместо анализа сделали взволнованной женщине успокаивающий укол.

За то время, пока она пребывала в успокоенном состоянии, ее успели отправить из больницы домой, на попечение поликлинических врачей. А те назначили анализ, который показал присутствие коронавируса в организме. Пациентку срочно вернули в Больницу Два Кренделька… На этом можно было бы поставить точку, но… Но пациентка возмутилась и сообщила в департамент здравоохранения о том, как ее выписывали и как вернули обратно. А поскольку она была главным врачом поликлиники, то знала тайные каналы, по которым сигналы мгновенно доходят до Пана Директора. Чувствую, кукусики мои азартные, что на днях можно будет снова запускать тотализатор потому что Мальвина долго исполнять обязанности главного врача не будет. Звезды ей явно не благоприятствуют… Такие вот дела.

Уверен, что многие из вас хотели бы видеть меня в кресле главного врача, но это невозможно. Скажу вам со всей присущей мне скромностью — хоть я и умен, но для такой ответственной работы не гожусь.

С вами был я, ваш светоч.

До новых встреч!»

Глава пятнадцатая

С Фантомаса срывают маску

Два незнакомых друг с другом человека, совершенно непохожих друг на друга, примерно в одно и то же время, независимо друг от друга, раскрыли инкогнито Юлиана Трианонова. Если первый был полностью «в теме», то есть — работал в восемьдесят восьмой больнице и был знаком с Трианоновым лично, то второй никогда в жизни порога больницы не переступал и был знаком только с одним из ее сотрудников…

Сергей Павлович Яковлев, бывший заместитель главного врача по организационно-методической работе, а ныне исполняющий обязанности заместителя главного врача по медицинской части, бился над загадкой Юлиана Трианонова с момента появления в Фейсбуке первого «опуса». Пытался всяко-разно, но ничего не выходило.

С логическим мышлением у Сергея Павловича все было в порядке. Хлебом не корми — дай какую-нибудь загадку решить, особенно детективную. Детективы Сергей Павлович очень любил, но редко когда дочитывал до конца с тем же интересом, с которым начинал читать, потому что примерно на середине точно угадывал преступника.

Однажды он успешно применил свои розыскные навыки на практике — летом, отдыхая на даче, нашел похитителя соседской газонокосилки. Похитителем оказался соседский сын. Будучи припертым к стенке, он признался, что обокрал родного папашу для того, чтобы раздобыть денег на поездку в Питер с любимой девушкой. Самое интересное то, что на Сергея Павловича обиделся не только разоблаченный оболтус, но и его отец. Вот, спрашивается, за что? За утраченные иллюзии по поводу сынули?

Многократные попытки анализа трианоновских публикаций результата не давали. Проклятый Трианонов был увертлив, как угорь, ничем себя не выдавал. Но если раньше, в бытность свою заместителем Валерия Николаевича по организационно-методической работе, Тронов просто пытался выслужиться перед начальством, то сейчас разоблачение Трианонова стало для него делом принципа и актом самозащиты. Карьера и так, образно говоря, висит на соплях — исполняющий обязанности начмеда при исполняющей обязанности главного врача, а какой-то негодяй под нее постоянно мины закладывает. Взять, хотя бы, последний пост, в котором рассказывалось о главном враче пятьдесят пятой поликлиники, которую выписали из шестого отделения без контрольного теста на коронавирус. Она нажаловалась в департамент, но департаменте на одно и то же происшествие могут посмотреть по-разному и выводы тоже могут сделать разные. Если сор вынесен из избы, если дело получает широкую огласку, то последствия бывают более серьезными — наказывают показательно.

Был один верный способ выявления тайного агента, который в «Адъютанте его превосходительства» использовал начальник белогвардейской контрразведки. Следовало сообщить всем подозреваемым важную информацию, каждому — свой вариант, и посмотреть, какая именно информация будет использована врагом. Только вот беда — подозреваемых было очень много и все они активно обменивались информацией между собой.

Теперь Сергей Павлович надеялся только на озарение. Ведь не бывает так, чтобы преступник не сделал ни одной ошибки. Уж где-нибудь да проколется, хоть едва заметный след да оставит… Во всяком случае, так учила вся мировая детективная классика.

Озарение пришло во втором часу ночи, когда Сергей Павлович, без особого удовольствия исполнивший супружеский долг, с удовольствием читал на сон грядущий рассказы о Шерлоке Холмсе. У каждого человека есть книги, которые хочется перечитывать несмотря на то, что они давно выучены наизусть. Для Сергея Павловича такими книгами были Холмсиана и «Москва-Петушки». Но «Москва-Петушки» для ночного чтения не годились, потому что во время смакования этого шедевра отечественной литературы Сергей Павлович часто смеялся — велик был риск разбудить жену.

На середине рассказа о подрядчике из Норвуда Сергей Павлович прервал чтение и призадумался. Ему вдруг показалось, что между Юлианом Трианоновым и коварным подрядчиком Джонасом Олдейкром, который инсценировал собственное убийство, есть что-то общее. Да, разумеется, оба они были подлыми негодяями, но помимо этого что-то их объединяло…

Сергей Павлович дочитал рассказ до конца, а затем перечитал его заново. Подрядчик? Может, Трианонов — это больничный завхоз Пупышев? Нет, не может быть, Пупышев никогда бы не написал про махинации с ультрафиолетовыми облучателями. Да и вообще слог не его, Пупышев без «значит» и «б…дь» ни одну мысль выразить не может. Нет, нет, нет… Здесь что-то другое.

Связь так и не удалось нащупать. Сергей Павлович заснул при включенном ночнике. Спал плохо, ворочался с боку на бок, несколько раз просыпался. Лишь только под утро заснул крепко и увидел интересный сон. Воображение у Сергея Павловича было богатым, характер — немного истеричным, поэтому сны ему снились яркие, богатые событиями, похожие на фильмы.

На этот раз Сергею Павловичу приснился бал, проходивший в больничном конференц-зале. Зал освободили от шеренг кресел и заметно облагородили — вместо стандартных потолочных светильников повесили огромную хрустальную люстру, украсили потолок кучерявой лепниной, а стены задрапировали зеленой тканью с шитыми серебром узорами. Ну прямо викторианская Англия, только камина не хватает. А, может, камин и был, только Сергей Павлович не обратил на него внимания.

Публика — сотрудники больницы — были одеты по-старинному. Мужчины во фраках (или то были смокинги?), женщины в пышных платьях. Ольге Никитичне удивительно шло ее голубое платье, дополненное платиновым ожерельем с крупными бриллиантами и такой же диадемой. Ольга Никитична танцевала вальс с Сергеем Павловичем и с благосклонной улыбкой выслушивала пылкое признание в любви. Вдруг музыка оборвалась, танцующие замерли и по залу прошелестел шепоток:

— Трианонов пришел… Юлиан Трианонов… Юлиан… Это он…

Он был закутан в черный плащ. Черные глаза сверкали зловещим блеском из-под широких полей черной шляпы, надвинутой глубоко на лоб. Нижнюю часть лица закрывала черная медицинская маска. Он шел к Сергею Павловичу и Ольге Никитичне. Все перед ним расступались. Звук шагов разносился по залу гулким эхом.

— Сережа, это он! — подтвердила Ольга Никитична.

Остановившись в метре от них, Трианонов одной рукой сдернул шляпу, а другой маску…

— Сука!!! — заорал Сергей Павлович, вложив в крик всю свою ненависть.

Заорал не во сне, а наяву. Разбудил не только жену, но и спавшую в соседней комнате дочь. Дочь впопыхах наступила в коридоре на таксу… В общем, пробуждение получилось шумным, а утро сумбурным. Сергей Павлович наскоро побрился, дважды при этом порезавшись, опрокинул в себя чашку кофе и поехал в больницу, предвкушая, как он сейчас удивит Ольгу Никитичну.

Идя по коридору Сергей Павлович улыбался, чего за ним обычно не водилось. Правда, никто из встречных сотрудников ничего необычного не заметил, потому что улыбку скрывала маска.

Кивнув на ходу Катерине, Сергей Павлович прошел в кабинет главного врача, где повел себя странно. Вместо того, чтобы сесть за длинный совещательный стол, приставленный к рабочему столу Ольги Никитичны, он уселся на диван, закинул ногу на ногу и похлопал левой рукой по дивану, приглашая Ольгу Никитичну сесть рядом.

— Опять с женой разругался? — нахмурилась Ольга Никитична, игнорируя приглашение. — Извини, мне некогда тебя утешать. Конференция через пятнадцать минут.

— Этого времени нам хватит, — заверил Сергей Павлович, снимая маску. — Присядь рядом, пошепчемся. И дверь можешь запереть, чтоб не помешали.

— Нет уж, Сереженька, — усмехнулась Ольга Никитична, выходя из-за стола, — при запертых дверях к тебе на диван присаживаться опасно. Да и не войдет сейчас никто, рано еще.

Она села рядом с Сергеем Павловичем и велела.

— Давай, шепчи!

— Я знаю, кто Юлиан Трианонов!

Сергей Павлович сделал небольшую паузу, а затем назвал имя.

— Что за бред? — удивилась Ольга Никитична. — Уж на кого я могла в последнюю очередь подумать…

— Я тоже, — кивнул Сергей Павлович. — Вот никогда не думал. Но сейчас просто уверен. На все сто процентов.

— Расскажи, как ты это понял.

Взгляд Ольги Никитичны выражал великое сомнение, да и времени до конференции оставалось немного, поэтому про сон Сергей Павлович рассказывать не стал, оставил до перекура.

— У Конан Дойля есть рассказ «Подрядчик из Норвуда». Там один подрядчик, желая отомстить сыну женщины, которая его когда-то отвергла, а заодно пытаясь избежать грозящего ему банкротства, инсценирует собственную смерть и обвиняет в ней сына…

— Что за бред?! — повторила Ольга Никитична, читавшая только любовные романы. — У нас, кажется, никого пока не убили, слава Богу.

— Да не в этом дело, Оль! Дело в том, что преступник выдал себя, когда пожелал добавить лишнее доказательство — кровавый отпечаток большого пальца на стене. Но это он сделал после того, как Холмс осмотрел место преступления и Холмс понял, что кто-то подделывает улики.

— Все равно ничего не понимаю. Объясни попроще.

— Подрядчик перестарался с уликами и тем самым выдал себя. То же самое сделал и Трианонов. Для того, чтобы отвести от себя подозрения, была опубликована явная ложь. Вот, прочти и скажи — было ли когда такое?

В телефоне Сергея Павловича хранилась папка со всеми постами Юлиана Трианонова. Открыв нужный файл, он прокрутил текст до нужного фрагмента и передал телефон Ольге Никитичне.

— Да, пожалуй, — сказала она, возвращая телефон. — Но — зачем? Какие могли быть мотивы? Я бы поняла, если бы этим занимались Бутко или Жмурова, но… Б…дь! Сказать, что я шокирована, это не сказать ничего.

— Чужая душа — потемки, — Сергей Павлович тоже не мог понять зачем. — Но какое нам дело до мотивов и побуждений, Оль? Нам нужно избавиться от этой гадюки.

— После конференции приходи ко мне, будем колоть и увольнять.

Жаргонное слово неприятно резануло слух Сергея Павловича. Такая интеллигентная, такая милая женщина, врач высшей категории, руководитель крупной больницы и вдруг — «колоть». Впрочем, ничего удивительного — «корни всегда проявляются», как говорила покойная мать Сергея Павловича. Именно мать помешала сыну жениться на плебейке-однокурснице, приехавшей в Москву из Малой Вишеры. Сергей Павлович много чего не мог простить матери, а вот это — в первую очередь. Сколько лет прошло, а все хочется переиграть, только жизнь — не «Герои меча и магии», в ней кнопки рестарта нет.

— Уволить будет сложно, — заметил Сергей Павлович. — Развоняется, права качать начнет, а то и в суд подаст за необоснованное…

— Уволю по собственному! — жестко сказала Ольга Никитична. — Это не отсуживается.

— Думаешь — напишет? — усомнился Сергей Павлович.

— Конечно же уверена, Сережа. Ты только не подведи, делай морду кирпичом…

Волонтерствующий сын Никита явился в гости, как снег на голову — в десятом часу вечера. Принес две огромные пиццы, коробку пирожных для сестры и бутылку красного вина для родителей, сам пить его не стал, потому что был за рулем.

Совершенно случайно разговор вывернул на Юлиана Трианонова, международного человека-загадку.

— Прикольный псевдоним, — оценил Никита. — Ясно, что за ним скрывается человек, знакомый с произведением Юлиана Семенова «ТАСС уполномочен заявить» или с одноименным фильмом. Трианон — это же был псевдоним американского шпиона в Москве, верно?

— Верно, — ответил Данилов. — Сейчас ты скажешь, что всех, кто моложе сорока лет, можно в расчет не принимать, потому что они «ТАСС» вряд ли читали или смотрели…

— Самая большая ошибка, которую допускают люди при общении, это домысливание за собеседника, — строго сказал дипломированный психолог. — Я совсем не то хотел сказать. Кстати, у тебя совершенно неверное понятие о современной молодежи. Очень многие знают советскую классику, вот я же, например, сразу понял, что к чему. Хотел же я сказать, что любимый фильм, любимая книга или любимое музыкальное произведение могут многое рассказать о человеке. И псевдонимы тоже. Ничего же не берется «с потолка», все выбирается со смыслом. Вот если бы ты, папа, захотел бы писать о своей больнице в сетях, ты какой псевдоним бы взял?

— Доктор Джекил, — сказал наобум Данилов.

— Браво, Никитос! — Елена несколько раз хлопнула в ладоши. — Что и требовалось доказать!

— Ты о чем? — удивился Данилов. — Я ляпнул первое, что в голову пришло…

— А почему это пришло в твою голову первым? — прищурилась Елена. — Потому что ты и есть доктор Джекил, правильный, белый и пушистый. Но иногда в тебе просыпается мистер Хайд и тогда держись!

— Ну прямо уж мистер Хайд, — поскромничал Данилов, — не преувеличивай.

— Ни капельки я не преувеличиваю. Можете представить, дети, что во время работы на «скорой» ваш папочка однажды так ударил другого врача, что тот пролетел через всю комнату в угол.

— Как в кино, да?! — восхищенно пискнула Мария Владимировна.

— Я еще людей на вызовах лекарственным ящиком избивал. Об этом даже в газетах писали.

— Ну насчет ящика — это совсем другая история, известная мне только по твоим рассказам, а вот мордобой на подстанции произошел, можно сказать, на моих глазах. Сижу я в своем кабинете и вдруг слышу ужасный грохот. Первая мысль была, что потолок на кухне обвалился. Я туда, а там картина маслом — столы и стулья перевернуты, доктор Сафонов в углу на ноги встать пытается, а посреди кухни доктор Данилов стоит в позе «не тронь — убью». Глаза закрою — вижу эту картину.

— А за что ты его так, папа? — спросила Мария Владимировна. — Ведь было за что, правда?

— Он хотел на заведующую подстанцией кляузу написать, а мой мистер Хайд такого не любит.

— А заведующая была красивая? — ребенок не понял, о ком идет речь.

— Ну как тебе сказать? — Данилов наморщил лоб. — В целом — ничего себе так…

— Ничего себе так?! — возмутилась Елена и наградила мужа за такие слова подзатыльником, хоть и шуточным, но довольно увесистым.

— Я бы на твоем месте обратил внимание на этот вопиющий случай семейного насилия, — сказал Данилов Никите, потирая рукой затылок. — Кому-то явно нужна помощь квалифицированного психолога.

— С родственниками нельзя работать, — ответил Никита, вставая. — Я поеду, поздно уже. А Трианонова вашего почитаю, заинтересовался.

Около семи часов утра Данилову пришло сообщение от Никиты. Прочитав его, Данилов тут же позвонил Никите и сказал:

— Ты убил меня наповал. Объясни, как ты пришел к такому выводу.

Когда Никита объяснил, Данилов почувствовал себя доктором Ватсоном. Это же элементарно, Ватсон.

И Никита, и Сергей Павлович, обратили внимание на один и тот же абзац одного и того же поста Юлиана Трианонова, но при этом каждый пришел к открытию своим путем…

Сразу же после утренней конференции Сергей Павлович вернулся в кабинет главного врача.

— У тебя есть какой-то план? — спросил он. — Надо же врасплох застать, а то ведь не признается. Мне что-то ничего в голову не приходит.

— Я знаю, что делать, — ответила Ольга Никитична и нажала кнопку вызова секретарши.

Катерина появилась в дверях мгновенно. «Резвая девушка, — неодобрительно подумала Ольга Никитична. — Очень резвая».

— Присядь на минуточку, Катюша, — ласково пригласила она. — Есть разговор.

Катерина села за совещательный стол напротив Яковлева и немного настороженно посмотрела на Ольгу Никитичну. Разговоров с ней Ольга Никитична никогда не вела, только отдавала распоряжения и выслушивала отчеты.

— Ты зря писала про аптеку, — так же ласково продолжила Ольга Никитична. — Брат Сусанны Хачатуровны — важная персона в армянской мафии…

Глаза Катерины из миндалевидных сделались круглыми.

— У армянской мафии длинные руки и широкие связи. Они установили и тебя, и твоего мюнхенского ассистента…

Катерина рывком встала на ноги, опрокинув стул.

— Какая мафия?! — выкрикнула она. — Какой ассистент?! Что вы несете?! Я не собираюсь выслушивать ваши обвинения!

— Хочешь уйти — иди, — спокойно сказала Ольга Никитична, узнавшая про мюнхенскую гостиницу от Валерия Николаевича. — От меня ты уйдешь, Колобок мой сладкий, а от армянской мафии — вряд ли. На дне моря достанут, в Австралии найдут, у них по всему миру свои люди. Страшные люди! А, может, и не придется искать. Может уже сейчас тебя около больницы поджидают. Сусанна Хачатуровна так обиделась, что я и передать не могу, а брат ее очень любит, пылинки с нее сдувает, молится на нее. Она ему как вторая мать…

«Высший класс! — восхищенно подумал Сергей Павлович. — Как все выстроила и как себя ведет! Ух! И мюнхенского ассистента какого-то приплела…». Ему главный врач про мюнхенский след не рассказывал, и Ольга Никитична тоже не рассказала.

Заведующая больничной аптекой Сусанна Хачатуровна Езенцумян часто жаловалась коллегам на непутевого младшего брата, который спускал в карты все, что зарабатывал темными махинациями. Ольга Никитична лишь слегка отлакировала картину, превратив непутевого брата в дона мафии.

— Ты не только ее, ты нас всех обо…ла, — в голосе Ольги Никитичны зазвучал металл. — Тебя вся больница ненавидит…

Катерина рухнула грудью на стол и зарыдала, спрятав лицо в ладонях. Между всхлипами прорывались слова, сложившиеся в фразу: «Я не хотела никого обижать, простите меня пожалуйста». Ольга Никитична взглядом указала Сергею Павловичу на рыдающую девушку — успокой, мол.

Пока Сергей Павлович выполнял поручение, Ольга Никитична просматривала аптечную сводку.

— Вот зачем вам это было надо? — спросил Сергей Павлович, когда Катерина, усаженная им на стул, перестала рыдать и выпила немного воды. — Валерий Николаевич хорошо к вам относился, я же знаю.

— Он накричал на меня один раз, за то, что я в письме фамилию с переврала и еще «дурой безмозглой» обозвал, — ответила Катерина. — Я обиделась и решила отомстить. Придумала Трианонова, написала первый пост… Ну и увлеклась. Подписчиков все время прибывало, это меня вдохновляло. Я чувствовала, что людям интересно то, что я пишу, что это им нужно…

— Значит так! — Ольга Никитична оторвала взгляд от монитора и посмотрела на Катерину словно на пустое место. — Аккаунт удали немедленно, я проконтролирую. Потом напиши заявление об уходе и проваливай далеко и навсегда.

При слове «навсегда» Катерина вздрогнула и из глаз ее снова потекли слезы.

— Простите, меня Ольга Никитична! Я ошиблась… Я заигралась… Я у каждого, про кого писала, прощения попрошу…

— А вот этого делать не надо! — одернула Ольга Никитична. — Не порть людям нервы своими истериками. Делай, что я велела, и чтобы духу твоего здесь не было. Если пообещаешь, что будешь хорошо себя вести, я поговорю с Сусанной Хачатуровной, попрошу, чтобы тебя оставили в покое. Ты же еще молодая, у тебя вся жизнь впереди…

— Ольга Никитична, вот чем хотите поклянусь!

— Исчезни и сиди тихо! Ты меня хорошо поняла?

— Х-хорошо…

— Но если вдруг когда-нибудь Юлиан Трианонов воскреснет…

— Никогда! — затряслась Катерина, приложив обе руки к плоской груди. — Клянусь!

— …то ты сдохнешь!

Ольга Никитична улыбнулась так, что у Сергея Павловича пробежали по спине мурашки. Катерину улыбка в прямом смысле вышибла за дверь. В течение нескольких минут из приемной доносился ожесточенный стук по клавиатуре, затем послышались быстрые шаги.

Ольга Никитична пощелкала мышкой и удовлетворенно сказала:

— Трианонова больше нет.

— Ура! — тихо порадовался Сергей Павлович.

— А ты что тут сидишь? — удивилась Ольга Никитична, словно бы только заметившая, что она в кабинете не одна. — У тебя дел мало?

— Любуюсь и восхищаюсь, — честно признался Сергей Павлович. — Лихо ты ее!

— Любить — так любить! — рассмеялась Ольга Никитична. — Стрелять — так стрелять!

В первой фразе Сергею Павловичу отчетливо послышался упрек.

Начальница отдела кадров Сангулова очень удивилась как внезапному увольнению секретарши главного врача, так и требованию оформить увольнение немедленно, но Катерина на все вопросы отвечала: «так надо», а задавать вопросы Ольге Никитичне было рискованно и бессмысленно. Но все загадочное требует объяснения, и если объяснения не даются, их приходится придумывать. С легкой руки Сангуловой по больнице разнесся слух о том, что Катерина решила уйти за Троновым на новое место, потому что беременна от него и собирается принудить его к женитьбе. Новое место работы Валерия Николаевича не называлось. Сангулова не знала, где теперь будет работать бывший главный врач, а выдумывать место работы не рискнула. Это проверяется быстро, на раз-два, а несостыковочка с местом работы могла подорвать доверие ко всей новости в целом.

— Вы бы ее видели! — рассказывала Сангулова в столовой административного корпуса. — Лицо зеленое, а глаза красные, трясется вся и вообще еле на ногах стоит… Не дай Бог никому такой токсикоз!

Слушатели ахали и искренне сочувствовали Катерине, не имея ни малейшего представления о том, кому они сочувствуют.

— Интересно, как скоро до нее дойдет, что ее взяли на испуг? — сказал Сергей Павлович во время полуденного перекура.

— Меня это не колышет, — ответила Ольга Никитична. — Заявление она написала, трудовую получила, аккаунт удалила. Адью-мармадью! Дело сделано.

— Аккаунт можно восстановить, — заметил Сергей Павлович. — В течение месяца, кажется.

— Даже если и так — что с того? — Ольга Никитична иронически скривилась. — Старое никому неинтересно и вообще его все уже читали. Нам с тобой важно, чтобы не было нового. А еще учти, Сережа, что страх — это самая сильная эмоция. Даже если она поймет, что ее развели как лохушку, в глубине души занозой останется мысль: «а вдруг все это правда про мафию?». И эта «заноза» будет удерживать ее от опрометчивых поступков.

— Да, ты права, — согласился Сергей Павлович после минутного размышления.

— Я всегда права, — усмехнулась Ольга Никитична, — пора бы уже к этому привыкнуть. Но и ты, Сережа, молодец. Я теперь тебя Шерлоком буду звать.

«Шерлок» подумал, что из всей этой истории может получиться неплохой детективный рассказ… А что тут такого? Среди писателей было много врачей, начиная с Конан Дойля и заканчивая Булгаковым.

В голове сразу же зазвучал отрывок, который от многократного перечитывания намертво врезался в память: «Секретарша Минотавра, миленькая и умненькая девушка, придумала замечательный способ разоблачения меня ненавистного. Проходя по больничным коридорам, она то и дело громко говорит: «Юлиан!» и ждет, чтобы кто-то обернулся на зов. Гениально, не правда ли? Девушке явно не место в секретаршах, ей надо в контрразведку идти, с такими талантами она быстро до генерала дослужится, я уверен».

Сергей Павлович обратил внимание на то, что здесь Юлиан Трианонов единственный раз сказал неправду. Если бы секретарша Катерина пыталась бы поймать Юлиана столь глупым образом, то весть об этом очень быстро разнеслась бы по больнице. В первую очередь о причуде Катерины узнали бы в административном корпусе, по коридорам которого она ходила. Одни бы говорили, что у секретарши главного врача поехала крыша, а другие — что она заочно влюбилась в человека-загадку и то и дело повторяет его имя. Да много бы чего говорили, но ни в коем случае не молчали, ведь людям только дай повод языки почесать. Однако, ничего такого не было.

Зачем Трианонову понадобилось лгать?

Вывод напрашивался сам собой. Для того, чтобы подчеркнуть, что Катерина и он — разные люди.

Ну а следом Сергею Павловичу бросились в глаза слова «миленькая и умненькая девушка». От Трианонова можно было ожидать какого-нибудь ироничного прозвища, вроде Мартышки (в скуластом лице Катерины немного проступали обезьяньи черты), но никак не таких вот похвал, да еще и с подсюсюкиванием — «миленькая», «умненькая».

Никита решил задачу иначе. Он знал о Катерине ничего, но он обратил внимание на фразу «девушке явно не место в секретаршах, ей надо в контрразведку идти, с такими талантами она быстро до генерала дослужится». Столь лестный отзыв совершенно не вязался с образом ехидного обличителя пороков. С чего бы это Юлиану Трианонову хвалить секретаршу главного врача? Уж не о себе ли он пишет? Вдобавок контрразведывательные таланты секретарши замечательно гармонировали с псевдонимом «Юлиан Трианонов». Данилов согласился с тем, что определенная логика в этих рассуждениях есть, и окончательно убедился в правоте Никиты, когда внезапное увольнение Катерины совпало с исчезновением Юлиана Трианонова из Фейсбука. Но никому в больнице ничего не рассказывал, лишь удивлялся про себя тому, что больничное начальство разгадало загадку одновременно с Никитой. Удивительное совпадение!

* * *

ПРАВИТЕЛЬСТВО МОСКВЫ


ДЕПАРТАМЕНТ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ


ПРИКАЗ

от 30 мая 2020 г. N 696


О НАЗНАЧЕНИИ ГЛАВНОГО ВРАЧА ГОСУДАРСТВЕННОГО БЮДЖЕТНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ «ГОРОДСКАЯ КЛИНИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА № 88 ИМЕНИ А. А. САЗОНОВА»


Назначить Пульхитудова Вениамина Альфредовича на должность главного врача ГБУЗ «Городская клиническая больница № 88 имени А. А. Сазонова» 30 мая 2020 года с оплатой согласно трудовому договору.


Основание: личное заявление Пульхитудова В. А.


Директор департамента (подпись) Соловей А. И.


С приказом ознакомлен (подпись) Пульхитудов В. А.


ОТ АВТОРА, С ЛЮБОВЬЮ


Дорогие читатели, почитатели, благодетели и недоброжелатели!

Если кто не знает, то образ жизни я веду затворнический, в социальных сетях не присутствую, ибо уныло мне там, да и времени не хватает, на звонки отвечаю только знакомым и дверь открываю им же, так что все ваши пожелания, восхищения, неодобрения и прочая, прочая, прочая, вы можете отправлять на адрес: [email protected]

Владелец этого ящика передаст мне все ваши письма, он очень ответственный человек, на которого можно полностью положиться. Ответа не обещаю, но внимательно и почтительно прочту все, что вам захочется мне написать.

«A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est», как говорили древние римляне — одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.

Искренне ваш,

Андрей Шляхов, писатель.

Примечания

1

Тетраплегия — паралич большей части тела, включая верхние и нижние конечности.

2

Если кто не понял, то это не опечатка, а выражение из предсмертной записки Владимира Маяковского: «Как говорят — "инцидент исперчен", любовная лодка разбилась о быт».

3

Так называется способ введения питательных веществ в кровяное русло (через вены).

4

«Пульсик» — сленговое название пульсоксиметра, прибора, измеряющего уровень насыщения кислородом капиллярной крови. Действие пульсоксиметра основано на том, что, поглощение гемоглобином (белком, содержащимся в эритроцитах) световых волн меняется в зависимости от насыщения его кислородом.

5

СИЗ — средства индивидуальной защиты.

6

Об этих событиях рассказывается в первой книге цикла «Доктор Данилов», которая называется «Скорая помощь. Обычные ужасы и необычная жизнь доктора Данилова».

7

«Врач, лечи больного, а не болезнь» (лат.) Авторство этого древнего принципа приписывается Гиппократу.

8

Подключичный катетер.

9

Нейротропностью назывется способность поражать нервные клетки.

10

ЦНС — центральная нервная система.

11

Чистая доска (лат.)

12

Ретроградной амнезией называется нарушение памяти о событиях, предшествовавших приступу заболевания или травмирующему событию.


home | my bookshelf | | Доктор Данилов в ковидной больнице |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу