Book: Байки доктора Данилова 2



Байки доктора Данилова 2

Андрей Шляхов

Байки доктора Данилова 2

Доктор Данилов не только хороший врач и хороший человек, но еще и хороший рассказчик. Только ему все никак не выпадало случая выступить в роли рассказчика. Теперь эта вопиющая несправедливость ликвидирована. В этой книге доктор Данилов продолжает рассказывать о себе и о коллегах. Имена и фамилии всех действующих лиц изменены. Автор не несет ответственности за то, если кто-то себя узнает.

«Все, что сумел запомнить, я сразу перечислил,

Надиктовал на ленту и даже записал.

Но надо мной парили разрозненные мысли

И стукались боками о вахтенный журнал».

Владимир Высоцкий, «Все, что сумел запомнить…»

Орлеанская дева

Дело было в середине девяностых, в ту далекую доджипиэсную пору, когда мобильные телефоны были только у избранных и разговоры по ним велись крайне лаконичные. Вы деньги перечислили? Ну сколько можно ждать? Счетчик включен! Отбой…

В те славные лихие времена на одной из подстанций московской скорой помощи работал доктор Юренев по прозвищу «Орлеанская дева».

Ничего девичьего в этом бородатом толстом и малость звероподобном амбале не было и на классический образ национальной героини Франции Жанны д’Арк он был похож примерно так же, как мотоцикл на виолончель. Просто всякий раз, когда Юреневу предлагали что-то невыгодное, он ехидно интересовался:

— Я вам что — Орлеанская дева?

Так прозвище и прилипло.

Новички мужского пола оживлялись, когда старший фельдшер Казарина говорила им:

— Я вас на стажировку к Орлеанской деве поставила.

При личном знакомстве с наставником оживление сразу же гасло, а в процессе наставничества к Юреневу вырабатывалась стойкая неприязнь. Юренев учил хорошо, на совесть, но с постоянными комментариями вроде: «Ну кто же так трубку вставляет, муд…о косорукое?! С женщинами тоже так управляешься? Ой, жалко мне тебя».

Но дело не в этом.

Дело в том, что как-то зимой, в студеную январскую пору, водитель Кукин, работавший вместе с Юреневым, собрался отвезти на дачу холодильник. Разумеется — на рабочей лошадке, поскольку в кукинскую «шестерку» это изделие автомобильного завода имени Лихачева (помнить ли кто сейчас этого монстра, территория которого равнялась четырем Франциям?) не помещался.

Пока не появилась тотальная космическая слежка за бригадами по системе GPS, с левыми перевозками дело обстояло просто.

Сначала следовало накопить километраж, который по идее должен жестко контролироваться старшим по бригаде, то есть — врачом или фельдшером, и диспетчерами. Но то по идее, а на деле возможны варианты… Если к каждому вызову скромно приписывать по два-три километра, то за трое суток накопится на поездку из Выхина в Солнечногорский район, где у Кукина была дача. Главное — сменщиков предупредить, чтобы не вздумали бы присвоить себе накопленное, а продолжали копить километры. Ну а потом все просто — выпросить госпитализацию на север Москвы и оттуда уже махнуть на дачу, ибо недалеко.

Для человека несведущего, слова «выпросить госпитализацию» звучат абсурдно. Кто разрешит везти человека из Выхина в Тушино или Ховрино, если под боком тоже есть больницы, причем — не одна?

Так-то оно так, но возможны варианты.

Известно ли вам, что соседские куры всегда лучше несутся, соседская малина всегда крупнее и вообще у соседа все лучше? Всемирный закон соседского превосходства распространяется и на медицинские учреждения. Большинство людей считает ближние больницы плохими, а дальние хорошими. Почему? Да потому что в ближних «кузницах здоровья» люди мрут, словно мухи, а вот про дальние ничего такого не слышно. При том, что больницы совершенно одинаковые — городские клинические многопрофильные.

Парадокс?

«Никакого парадокса — голая статистика!», как говорит один великий мыслитель нашего времени.

Дело в том, что в ближние больницы попадает много знакомых из числа соседей, школьных друзей и их родственников и т. п. Чем больше случаев, тем больше негативных впечатлений, тем больше летальных исходов — это закон статистики. В результате при упоминании ближней скоропомощной больницы человек сразу же вспоминает, что там завершили жизненный путь многие из знакомых, и это формирует негативное отношение к больнице. Рассказы выживших тоже вносят свою лепту, потому что о больницах всегда рассказывают больше плохого, чем хорошего, сама болезнь к этому располагает. А про дальние больницы никто ничего такого не слышал, потому что из соседей туда никто не попадал… Поэтому среднестатистический житель Выхина неохотно согласится на госпитализацию в «пятнашку» или «шестьдесят смертельную», но с радостью поедет в «шестьдесят хорошую», которая находится в Хорошево-Мневниках. Еще и бригаду отблагодарит за такую заботу. Полдела, как говорится, сделано, осталось уговорить принцессу.[1]

С принцессами, то есть с диспетчерами отдела госпитализации раньше несложно было договориться. Это сейчас в их работе доминируют жесткие временные стандарты, а раньше достаточно было сказать, что госпитализируемый только что выписался из «шестьдесят хорошей» или что у него там жена или сестра работает врачом (кто проверит?) — и вожделенное место давалось без дополнительных вопросов.

В день Х Юренев без труда получил место в «шестьдесят хорошей» для пенсионерки с ишемической болезнью сердца. Пациентка была абсолютно стабильной и в больницу ложилась не по состоянию здоровья, а из финансовых соображений. Пролежать месяц на всем готовом — существенная экономия, да, вдобавок, еще и за свет и воду не платишь. Юренев прекрасно понимал, что хитрая бабулька симулирует сердечный приступ, но оставлять ее дома было бы неверно — вызовет снова. И будет вызывать до тех пор, пока ее не увезут… Плавали — знаем. Лучше уж сразу.

Услышав: «а не хотите ли вы в «шестьдесят хорошей полежать?», бабулька так обрадовалась, что одарила Юренева бутылкой водки из неприкосновенного запаса, отложенного на собственные похороны.

В белой машине с красным крестом ехали три счастливых человека. Кукин радовался тому, что он наконец-то отвезет этот несчастный холодильник, которым жена уже весь мозг проела. Юренев предвкушал, как утром, после пятиминутки, он вкусно позавтракает под дареную водочку. Пациентка сидела в салоне рядом с привязанным к носилкам холодильникам и радовалась предстоящему знакомству с новой больницей, о которой она ничего плохого не слышала. Фельдшера на бригаде в тот день не было, а то бы он тоже чему-нибудь радовался бы.

Сдав бабульку в приемный покой, Юренев не стал отзваниваться на подстанцию. Формально считалось, что они пока еще везут пациентку в больницу.

— Все путем! — сказал Кукин, глядя на часы. — При таких концах мы на пробки три часа спишем спокойно.

— Запросто, — согласился Юренев.

И все было бы хорошо, если бы на Ленинградке, перед самым Солнечногорском, не полетело сцепление. Ситуация аховая — техпомощь не вызовешь, поскольку первым делом спросят, какого хрена московскую бригаду занесло так далеко в Подмосковье. И тут уж стандартная отговорка «мы пробку объезжали» не сработает. Ага, объезжали! По Большому бетонному кольцу? Ха-ха-ха!

Самостоятельно починиться было невозможно — не тот случай. Вдобавок, у обоих, и у Кукина, и у Юренева, висело на шее по два выговора и подставляться под третий им было нельзя — уволят по статье к чертям собачьим.

— Есть выход, Валера! — сказал Кукин, закончив демонстрировать великолепное знание матерной области русского языка. — Тачку бросим здесь. Холодильник довезем до дачи на попутке, тут же рядом. И заляжем на несколько дней на дно, то есть — на даче отсидимся. А потом обнаружимся и скажем, что нас около больницы взяли в заложники бандиты. Заставили ехать в Солнечногорск, а когда машина сломалась пересадили в другую тачку, привезли куда-то в деревню и несколько дней держали в подвале. Но нам посчастливилось сбежать…

— И? — скривился Юренев. — Детский сад какой-то, Виталь. Ну сам подумай — на хрена мы бандитам сдались? Если бы речь шла о Курцевич и Рогозиной, то можно было бы понять бандитские мотивы — захотелось мужикам спелого женского тела. А мы с тобой им зачем? В сообщники агитировать?

— Не в сообщники, а на органы, — Кукин уже успел все продумать. — Смотри, Валера, какие мы здоровые мужики в самом расцвете сил! Да наши почки можно по тройной цене предлагать, не говоря уже обо всем остальном. Короче, держали они нас живьем в подвале для того, чтобы в нужный момент разобрать на запчасти. Дом, где нас держали, мы найти не можем, лиц не помним, поскольку все бандиты были в масках, в этих, где только для глаз прорези…

— Санта-Барбара какая-то! — невпопад сказал Юренев.

— Да ты не парься, — убеждал Кукин, — тут главное все отрепетировать как следует, потому что нас будут допрашивать порознь, я знаю. Если показания совпадут, значит — все правда. Нам еще и за пропущенное время зарплату выплатят, и путевки в санаторий дадут для поправки здоровья. Мы же — невинные жертвы бандитского произвола. Соглашайся. Отдохнем у меня на даче, опять же — есть на что нам отдохнуть.

А надо сказать, что они в ту смену очень хорошо заработали, полечив от гипертонического криза на фоне выраженного алкогольного опьянения высокопоставленного чиновника из некоей автономной республики. Перед завершением командировки, в которой он выступал в роли руководителя делегации, чиновник решил оттянуться в подпольном борделе и оттянулся так, что не мог утром его покинуть. А скоро самолет, делегация в аэропорту ждет… Ну, вы понимаете.

Юренев с помощью Кукина, который ассистировал в отсутствие фельдшера, за час привел бедолагу в норму. Чиновник заплатил очень щедро, не только потому что не хотел огласки, но и потому что уже не чаял выбраться из этой передряги без негативных последствий для карьеры. Администратор борделя, находившегося в двух смежных квартирах на первом этаже жилого дома, добавила денег за то, чтобы ее по этому поводу никто не беспокоил. Юренев вписал в карту вызова выдуманного жителя Рязани, отказавшегося от госпитализации и уехавшего в сопровождении жены домой. Даже заявление от жены к карте вызова приложил ради спокойствия старшего врача. Заявление написал Кукин, изменив, насколько было возможно, свой почерк. Мог бы и не менять — водительские почерки никому на подстанции не знакомы, ведь карты вызовов заполняют врачи или, при самостоятельной работе, фельдшеры.

— Ладно, — наконец-то согласился Юренев. — Раз уж так все складывается, то давай заляжем на дно.

Пять дней они отдыхали на даче, а на подстанции их уже похоронили.

Ну а что прикажете думать? Машину нашли, а людей нет… День — нет, два — нет, три — нет… Ужас! Жена Кукина сходила к гадалке, а та сказала: «Лежит твой муж на стылой земле бездыханный…». Примерно угадала, потому что квасили Кукин с Юреневым в лежку (ну а что еще на даче зимой делать, особенно если деньги есть?) и не исключено, что именно в этот момент, вышедший «до ветру» Кукин валялся где-то между домом и сортиром.

Они уже собирались вернуться к людям, потому что деньги почти закончились, когда на соседней даче появилась хозяйка, приехавшая для контроля состояния своих владений. Увидела следы на снегу да дымок из трубы, и позвонила кукинской жене — кто это тут у вас на даче обитает? Та, разумеется, подумала, что на даче поселились бомжи (такое часто случалось и продолжает случаться). Примчалась поздно вечером с группой поддержки — отец с ружьем, брат с травматом и подруга. Вошла в дом и увидела своего пропавшего благоверного в постели с чужим мужиком.

Не подумайте чего нехорошего. Изменять жене Кукин не собирался, тем более — с Юреневым. Просто ночами на даче было холодно, а печку они топить ночью боялись, чтобы не угореть ненароком, вот и спали вместе под тремя одеялами, вместе же теплее. Кукин так незваным гостям и объяснил. Но жена его, то ли по дурости, то ли из вредности, растрезвонила кругом и повсюду о том, что застала мужа с доктором чуть ли не в момент свершения. Дура, что с нее взять.

Юренева уволили по статье, а Кукину чудом удалось удержаться на работе. Он проработал на подстанции еще восемь лет, а потом сел за кражу, но это совсем другая история. Пока он работал, ему часто поминали этот случай. Подойдут во время перекура, хлопнут по плечу и спросят участливо: — По Орлеанской деве скучаешь, Миша?

Кукин сначала ярился, а потом перестал — надоело.

Выражение «я те что — Орлеанская дева?» в ходу на подстанции до сих пор. Никто уже и не помнит, откуда оно взялось. Люди приходят и уходят, но каждый после себя что-то да оставит.



Галоши бабки Смирновой

Когда-то давно в заповедных недрах Люблинской улицы жила одинокая пенсионерка по прозвищу «Бабка Смирнова», сильно помешанная на чистоте и также сильно страдавшая от своего беспробудного одиночества.

Потребность в общении побуждала Бабку Смирнову вызывать в режиме нон-стоп участковых врачей и скорую помощь. Навещали ее, надо сказать, весьма охотно, потому что добрая старушка со скуки и ради заработка занималась самогоноварением. Часть продукта сбывалась в простом виде, а часть шла на изготовление довольно неплохих настоек, которыми она всегда угощала-одаривала медицинских работников. Наварит-наготовит, квартиру проветрит — и вызывает по вечному своему поводу «плохо с сердцем».

Своей продукцией Бабка Смирнова торговала из кухонного окна, благо жила она на первом этаже, а вот врачей приходилось впускать в дом, в этот сияющий храм Чистоты, где днем с огнем Шерлок Холмс не смог бы найти ни одной пылинки. На подстанции выражение: «чисто, как у Бабки Смирновой» стало нарицательным.

Для того, чтобы сохранить великолепную чистоту своих полов, Бабка Смирнова изготовила восемь пар войлочных галош, которые нужно было надевать сверху на обувь. Пары были разбиты по размерам, от мелкого женского до большого мужского. Конструкция галош была очень удобной. Сунул ногу и пошел, тряхнул ногой — слетело. Для предотвращения скольжения на подошвы были наклеены полоски резины. Внутрь вкладывались многослойные газетные стельки, заменявшиеся после каждого использования. Музейные тапочки не шли ни в какое сравнение с этим шедевром обувного искусства.

— Вот вам тапочки, а вот моя наливочка, — говорила Бабка Смирнова, впуская гостей. Предложение, от которого невозможно отказаться.

Вспоминаю ее практически еженедельно, когда встречаю на сетевых просторах очередное сообщение о том, что сотрудник «скорой» на вызове отказался надевать бахилы… Надо творчески подходить к делу сохранения чистоты, граждане дорогие! С огоньком и выдумкой!

А бахилы, если кто не в курсе, сотрудники на вызовах надевать не обязаны. По этому поводу даже особое письмо Минздрава есть.[2]

Переходящий приз

Однажды ночью доктор Миронов привез с вызова девушку, полумесяцем бровь. Точнее, не из квартиры, в которую был сделан вызов, он ее забрал, а отбил по дороге у хулиганов. Хулиганы пытались познакомиться с красавицей в темном углу, но тут Провидение прислало Бэтмана-спасителя, который в годы юности очень серьезно занимался боксом (к одному из хулиганов, который из-за полученных травм не смог уползти домой, после выезжала другая бригада).

Девушку звали Кристиной и ей негде было жить. Стандартная история — приехала из Николаева к школьной подруге, после ссоры оказалась на улице, хочет закрепиться в Москве и учиться на дизайнера.

Миронов пристроил Кристину в диспетчерскую, чтоб была под присмотром, попросил напоить ее чаем, а сам уехал на следующий вызов.

Надо сказать, что внешне Кристина была очень даже ничего, а вдобавок еще и отличалась повышенной общительностью, поэтому в то время, пока Миронов лечил народ, с ней успел подружиться доктор Васильченко, заночевавший на подстанции после полусуточной смены — последний вызов, по закону подлости, растянулся на три часа (некупируемый отек легких), а среди ночи ехать домой было неохота.

Васильченко подружился с Кристиной так крепко, что утром она покинула подстанцию вместе с ним, к огромному неудовольствию Миронова. Миронов даже попытался высказать это недовольство, но Васильченко легко отбил упрек.

— Тиночка (уже Тиночка, оцените!) не крепостная, — сказал он. — Хочет идти со мной и идет.

Выражение невероятно понравилось подстанционным девам. Меняя любовников, они говорили тем, кто получил отставку:

— Я те не крепостная, по-о-онял?

Кристине нужны были российское гражданство и московская прописка, а без брака с москвичом эти блага гражданка Украины хрен получит, а если и получит, то ой как нескоро, так что через месяц сыграли свадебку, а еще через два Кристина ушла от Васильченко, зануды и тирана, к «милому и доброму» Миронову. Правда, без развода и выписки из васильченковской квартиры. Васильченко попытался высказать Миронову свои претензии, но получил по морде тем же валенком.

— Она же не крепостная, — сказал Миронов. — Поняла, кто ты есть и вернулась ко мне (вернулась, оцените!).

Кристина постоянно ошивалась на подстанции, поэтому никто особо не удивился, когда через непродолжительное время она ушла от Миронова, зануды и тирана, к «милому и доброму» водителю Клюеву, обладателю самого большого достоинства на подстанции. Те, кто бывал с Клюевым в сауне, говорили о его достоинстве одними и теми же словами: «как у коня». Если кто не знает, то эрегированный конский пенис может достигать в длину до 1,2 метра. Это так, к сведению.

Клюев ушел от жены и поселился с Кристиной на даче в Лыткарино. Миронов попытался было высказать Клюеву недовольство… А вот и не угадали! Клюев не стал напоминать об отмене крепостного права, а просто набил Миронову, несмотря на все его боксерские навыки, морду и предупредил, что в следующий раз сломает руку или ногу. Такой вот он был брутальный парнишша, Вова Клюев.

Забеременев от Клюева (так, во всяком случае считалось официально) Кристина ушла от него, зануды и тирана, к «милому и доброму» Васильченко, с которым во время своих хождений по рукам продолжала пребывать в браке. Разводиться ей было нельзя, поскольку заявление о получении российского гражданства еще ходило по инстанциям. Васильченко и не настаивал на разводе, он надеялся, ждал — и дождался. Беременностью не попрекал, принял ее как должное.

Родив мальчика, в котором явно проглядывали кавказские черты (непонятно только чьи), Кристина ушла от Васильченко, зануды и тирана, к… заведующему подстанцией Бахареву, который ради нее собрался разводиться со своей женой, работавшей в Департаменте здравоохранения. Развод сулил Бахареву великие карьерные неприятности, но он, ослепленный любовью, смело пошел на это.

— Чем она вас так манит? — спросила однажды у Клюева диспетчер Сиротина. — Что вы на нее так кидаетесь? Ну, допустим, она симпатичная. Но разве больше симпатичных баб нет? Это же не женщина, а переходящий приз какой-то… Вот будь я мужиком, я бы с такой прошмундой ни за какие коврижки бы не связалась.

— Ты, Люся, не мужик и потому ничего не понимаешь, — вздохнул Клюев. — И если даже я тебе начну объяснять, ты все равно не поймешь. Это только мужик понять может. Скажу тебе одно вот если бы она сейчас вернулась с ребенком ко мне, я бы ее простил. Даже с учетом того, что ребенок не мой. Да хоть бы два! Лишь бы вернулась…

Но Кристина больше ни к кому из бывших своих кадров не возвращалась. Получив вожделенное гражданство, она официально развелась с Васильченко и вышла замуж за Бахарева. А Бахарев после снятия его с заведования (явно бывшая жена удружила) ушел в частную скорую и на этом связь Кристины с подстанцией оборвалась.

Клюева, Васильченко и Миронова на подстанции прозвали «молочными братьями», хотя при чем тут молоко, непонятно. Логичнее было бы называть их «постельными братьями» или… Ну, вы понимаете.

Бухгалтер

В середине девяностых годов прошлого века на одной из московских подстанций работал доктор Кондратов по прозвищу «Кондратий».

Брать взятки так, как их брали другие — «из рук в лапу» — Кондратий не хотел. Вымогательство ему претило, вдобавок народ, привыкший торговаться всегда и везде, почти каждый раз норовил сбить цену.

Кондратий решил придать своему лихоимству организованный и цивилизованный характер. Он напечатал несколько копий «Прейскуранта дополнительных услуг, оказываемых бригадами скорой и неотложной помощи города Москвы» и заверил его печатью, практически неотличимой от Большой Круглой Печати Главного Врача. Разница была лишь в том, что вместо слова «станция» на печати стояло слово «больница». Ошибка была сделана намеренно. Изготовление точной копии печати государственного учреждения с точки зрения закона считается более тяжким деянием, нежели изготовление чего-то похожего, но не совсем.

Также на прейскуранте красовалась замысловатая подпись главного кадровика московской скорой Сестричкина, которую просто невозможно было отличить от настоящей. И расшифровка присутствовала «Сестричкин В.В.», все, как положено.

Брал Кондратий строго по прейскуранту, выдавал в обмен на деньги пронумерованные квитанции — комар носа не подточит. Сам факт перевода скорой помощи на коммерческую основу практически ни у кого в то время удивления не вызывал. Тогда много говорилось о том, что скоро вся медицина станет платной, а врачебная помощь неимущим будет ограничена только выписыванием свидетельства о смерти.

Работал Кондратий осторожно, с умом и разбором. Часто вызывающим «хроникам» прейскурант не показывал, и шибко умным тоже не показывал, брал только там, где можно было взять спокойно и не спалиться при этом. Система бесперебойно работала около полутора лет. Полтора года без единого срыва — нет, вы только представьте! Из-за вечной папочки с прейскурантом и квитанциями доктора Кондратова на подстанции прозвали Бухгалтером.

Разумеется, коллеги все знали, потому что от своих секретов нет. И заведующая подстанцией тоже знала, но предпочитала не встревать. Надо сказать, что на фоне повальной торговли нехорошими веществами, охватившей в те годы столичную скорую помощь, «шалости» Кондратова выглядели невинной детской забавой. Пускай уж забавляется с бумажками человек, если ему так охота.

Но сколько веревочке не виться, а все хорошее когда-нибудь заканчивается…

Однажды Кондратий так умотался, что оставил на вызове прейскурант, причем оставил крайне неудачно — у журналиста, которого интенсивно пролечил от похмелья. Придя в себя, журналист обнаружил на тумбочке прейскурант, изучил его и написал статью под чудесным названием «Цена здоровья». Статья была опубликована в одной популярной столичной газете, которую условно-образно можно назвать «Московским сплетником». К тексту прилагалась фотография одной из восьми страниц прейскуранта.

Возмущенное скоропомощное руководство пригрозило редакции «Сплетника» судом. Редакция в ответ предъявила фотокопии прейскуранта, которые скоропомощное руководство поспешило объявить подделкой, но при этом начало служебное расследование.

Бедного доктора Кондратова взяли за жабры с двух сторон — администрация требовала объяснений, а журналисты приставали с расспросами. Каждой из сторон хотелось доказать свою правоту. Судьба Кондратова не интересовала никого, кроме его самого.

Кондратий поступил мудро — взял больничный, чтобы пересидеть бурю дома. Жаждущий крови Сестричкин тоже поступил мудро — в сопровождении одного из своих прихвостней явился к Кондратову домой с проверкой, которая ничего не дала. Кондратов находился дома, был трезв и двигался так, как положено двигаться при радикулите. На выходе Сестричкин столкнулся с Журналистом, который пришел к Кондратию для разговора по душам и выяснения деталей.

— Какое чуткое у вас руководство, — закинул удочку Журналист. — Нечасто увидишь, чтобы руководитель такого уровня навещал заболевших сотрудников.

— Ели бы так, — вздохнул Кондратий. — Он угрожать мне пришел. Сказал, что если я не стану держать язык за зубами, то исчезну бесследно. Он может такое устроить, спокойно. Он вообще страшный человек, дон мафии в овечьей шкуре. Это же он дал мне прейскурант и квитанции. Буквально принудил меня заняться этим преступным промыслом. Вы думаете, что я ему половину заработанных денег отдавал? Как бы не так! Две трети! И попробуй не отдай — пустят на шаурму. Знаете, кто у него в друзьях?..

Перечислив десяток громких имен, Кондратий счел дело законченным. Смысл этой эскапады заключался в том, чтобы отбить у Журналиста всяческую охоту к продолжению расследования. Дайте опровержение мелким шрифтом и живите спокойно, а не то…

Но Журналист оказался прытким и смелым. Настолько смелым, что назавтра явился к Сестричкину и начал разговор с предупреждения: «Если со мной что-то случится, то компроментирующие вас материалы будут отправлены в соответствующие инстанции…». В процессе беседы с Журналистом Сестричкин впал в истерику, закончившуюся гипертоническим кризом. С ним такое часто случалось. Истерика окончательно убедила Журналиста к причастности Сестричкина к затее с прейскурантами. Невиновный человек так нервничать не станет.

Разруливать ситуацию пришлось департаменту здравоохранения, который тогда по-революционному назывался «комитетом». Газету, что, называется «дожали». Вместо второй статьи «Сплетник» опубликовал опровержение первой.

Доктор Кондратов отрицал свою вину стойко, как партизан-герой в фашистских застенках. Ничего не видел, ничего не знаю, да — на вызове был, но никаких прейскурантов не оставлял и денег не брал. Сестричкин — дон мафии? Да сроду я такой чуши никому не говорил!

Спасло Кондратия то, что у Журналиста не сохранилась квитанция с его подписью, а был только прейскурант. Да мало ли откуда мог взяться прейскурант? Знаем мы этих журналюг — они еще и не такое выдумать могут.

— На вызове был, от повышенного давления лечил, как в карте написано, никаких денег не брал!

Эта фраза настолько въелась в сознание Кондратия, что он иногда выдавал ее машинально. Едет в машине и вдруг: «На вызове был…». Или во время пятиминутки скажет.

Все жалели Кондратия, один только злобный главный кадровик желал ему зла.

— Вы понимаете, что мы с вами вместе работать на «скорой» не сможем? — пригрозил Сестричкин во время встречи, которая по его прикидкам должна была закончиться увольнением доктора Кондратова.

— Валите обратно в участковые врачи, если вам так хочется, — ответил Кондратий. — Я никуда уходить не собираюсь.

— Вышибу! — грозно рявкнул Сестричкин.

— Должности лишитесь за необоснованное увольнение, — пригрозил в ответ Кондратий. — Доказательств же у вас ровно столько, сколько в голове ума.

Насчет ума — это не в бровь, а в глаз. Энергии, аккуратности, карьерного рвения и презрения к нижестоящим у Сестричкина было, что называется, выше крыши, а вот умом его природа обделила. Во время работы выездным врачом он получил прозвище Дубовая Голова, а такие прозвища на «скорой» просто так не даются, их заслужить надо.

Кондратий проработал на скорой еще лет восемь, а затем ушел руководить приемным отделением в одной из московских больниц.

Эта история имела неожиданное продолжение. Вскоре после разборок домой к Кондратию снова пришел Журналист. Кондратий было подумал, что тот явился для выяснения отношений, но ошибся. Журналист предложил сотрудничество, сказал, что специализируется на медицинской тематике и нуждается в источниках инсайдерской информации. Оплата сдельная, по прейскуранту (ха-ха-ха!). Так и подружились, вот кто бы мог подумать?

Мертвая рука

В лихом 1993 году, когда доктор Антонов проходил интернатуру, его родного брата, торговавшего компьютерами на ВДНХ, превращенной тогда из выставки в ярмарку, компаньон кинул на восемь тонн зелени, то есть — на восемь тысяч зеленых американских долларов.

Кинул самым наглым образом — деньги взял, а обещанную поставку не сделал. Такая сумма и в наше время — немалые деньги, а тогда на нее можно было квартиру в Москве купить, пускай и на окраине.

Расписки у Брата не было — поверил хорошему знакомому на честное слово, лопух.

— Он понимает, что я ему глаз не выколю и ухо не отрежу, поэтому и ведет себя так нагло, — пожаловался Антонову брат. — Ничем его, гада наглого, не пронять… Обидно до слез и даже глубже.

— Ухо — орган ненужный, практически рудимент, особенно для мужчины, — сказал брату Антонов. — Если глаза выкалывать, то надо сразу два, чтоб проняло, один глаз проблему не решит. Но лучше всего отрубить руку, рабочую… У него какая рука рабочая? Левая или правая?

— Что-ты! — ужаснулся брат. — Я этого не смогу! Даже если буду знать, что он после мне деньги вернет, все равно не смогу…

— С твоим гуманизмом в конвойных войсках служить надо, — сказал Антонов, — а не бизнесом заниматься. Ладно, потренируйся сегодня вечером… Да не руки рубить, а зверскую морду делать, перед зеркалом.

Еще на первом курсе Антонов устроился работать в один очень известный столичный морг и основательно там прижился. Со временем перешел из черных санитаров, которые «помой-убери» в белые, которые «гримируют-выдают». Глядя на то, как он шикует с санитарских заработков, однокашники удивлялись — на хрена тебе, Антоний, диплом? Врачом столько вряд ли поднимешь.

— Диплом мне нужен, чтобы моргом заведовать, — отвечал Антонов. — Нельзя же всю жизнь санитарить, да и вообще дань собирать приятнее и выгоднее, чем вкалывать самому.



Проходя интернатуру, он продолжал санитарить в морге, и называл себя «единственным интерном-санитаром в Первопрестольной». Так оно, скорее всего, и было.

На следующий день после разговора с братом, Антонов принес домой руку от бесхозного трупа, разобранного на анатомические препараты. Правую. Свежую, крупную, настоящую мужскую руку с татуировкой «ЖОРА» на пальцах.

— Бери руку и мамин кухонный топор и иди к своему должнику, — сказал брату Антонов. — Руку швырнешь перед ним на стол и скажешь что-нибудь страшно угрожающее. Мол, этот гад мне тоже бабло зажал, пришлось его покарать. А потом топором по столу хрясни и сделай вид, что ему сейчас тоже руку отрубишь. Сыграть-то хоть сможешь? А я буду сзади стоять и веревкой капроновой поигрывать. Ты что, думал, что я тебе компанию не составлю? Угрожать поодиночке не ходят, не принято это.

— Сыграть смогу, — ответил брат, дважды безуспешно пытавшийся поступить в Щуку. — В лучшем виде. Особенно, если ты будешь рядом.

Швыряя руку на стол, Брат не рассчитал силушку и «реквизит» угодил прямо в физиономию должника. Удар топора расколол хлипкий рабочий стол надвое. Страшные слова Брат произнес с ледяным спокойствием, отчего они прозвучали втройне страшнее. Антонов сообразил, что такое знатное начало требует соответствующего продолжения и потому на ходу изменил сценарий — вместо простого поигрывания веревкой, накинул ее на шею опешившему Должнику, малость натянул и сказал:

— Рыпнешься, сука, отрубим руку у мертвого!

Спектакль оказался настолько убедительным, что Должник обделался, а затем открыл дрожащими руками сейф и отдал Брату все восемь тысяч. Даже за испорченный стол не удержал, добрая душа.

— Значит, не судьба тебе сегодня двенадцатый экземпляр в коллекцию добавить, — сказал брату Антонов, пристально глядя на руку должника, отсчитывавшую купюры.

— Ничо, — усмехнулся брат, поигрывая топором, — за этим дело не станет.

Должник так впечатлился, что вместо восьмидесяти стодолларовых банкнот отсчитал восемьдесят четыре.

Обалдевший от счастья брат решил сразу же отпраздновать событие и затащил Антонова в кабак, где они славно нагрузились. Настолько, что решили выпить за Жору. А что такого? Не чужой же человек! Помощь в важном деле оказал, хоть и посмертно.

Ладно бы только выпили, но шебутной брат решил устроить все «по правилам». Он попросил официанта принести еще одну рюмку, налил в нее водки, накрыл рюмку ломтиком хлеба, а рядом выложил руку. А чего стесняться? Сидели-то в отдельном кабинете.

Официанта вид руки впечатлил настолько, что он попросил братьев уйти с миром, сопроводив просьбу волшебными словами «за счет заведения». Братья не возражали — они и сами уже собирались уходить.

— Прибыль к прибыли, — радовался брат. — И деньги вернули, и нажрались на халяву! Давай еще таксисту руку покажем, чтобы денег не просил.

— Нет, не покажем, — ответил Антонов и, во избежание повторения, выбросил руку в первый подвернувшийся мусорный контейнер…

Что стало с рукой мне неведомо.

Антонов работает эндокринологом, с заведованием моргом у него не сложилось. У брата точно также не сложилось с бизнесом и потому он сейчас таксует. При встречах они непременно выпивают за друга Жору, такая вот сложилась традиция. Жены уверены, что Жора — это какой-то близкий общий друг их юности. Так оно, собственно и есть, если посмотреть на вещи шире.

Пророческое прозвище

Доктора Пытельскую за впечатляющие формы и пропорции коллеги прозвали «Вера — радость пионера».

— Ну почему обязательно пионера? — удивлялась Пытельская, любовно оглаживая руками свой выдающийся бюст. — Я и взрослого мужчину порадовать смогу.

Однако прозвище оказалось пророческим — сорокадвухлетняя Пытельская вышла замуж за своего бывшего пациента, которого она отвозила в больницу с закрытым переломом голени. Отвезла, на следующий день позвонила справиться о состоянии, еще через пару дней навестила… Так и завязался роман. Счастливому избраннику Пытельской на момент завязки романа было девятнадцать лет. Он и внешне был похож на пионера — невысокий и сильно худой. Свадебные фотографии приводили всех, кто их видел, в неописуемый восторг.

— Вот что мне с моим мужем делать прикажете? — сокрушалась Пытельская. — Кормлю его всем самым, что ни на есть, калорийным, а он у меня тощий, как глиста. На глистов, кстати, трижды проверялся — не нашли.

— Он, наверное, все те калории, что за день получает, ночью расходует, — поддевали коллеги. — Потому и остается при своем скелете, обтянутом костями.

— Что есть, то есть, — смущенно краснела Пытельская. — Мы по ночам не скучаем.

Выйдя замуж, она отказалась от суточных дежурств и стала работать «полусутки» — с восьми утра до десяти вечера.

— Замужняя женщина должна проводить ночи дома, — говорила Пытельская и тут же уточняла. — Приличная замужняя женщина.

— Можно подумать, что ты у нас одна приличная! — обижались замужние дамы, которые работали сутками.

— Со стороны виднее, — отвечала Пытельская.

Про любовь

— Что вы можете знать о любви? — снисходительно удивлялась доктор Демичева. — Ничего вы о ней не знаете! А вот я знаю о любви все… У меня муж венеролог.

Гном

Доктора Кашина прозвали Гномом, потому что был он невысок, коренаст и бородат. Бонусом к этому прилагались ранняя лысина, нос-картошка и толстые губы. Короче говоря — не красавец, отнюдь.

Но при все том, Кашин пользовался невероятным успехом у женщин. В свободное время он только тем и занимался, что вел телефонные разговоры с разными дамами. Одним тыкал, другим выкал, но все разговоры сводились к одному — назначению свидания.

— Вера, ты готова? Я выезжаю…

— Света, сегодня не могу, уж простите. Но завтра с утра я у вас как штык…

— Леночка, а может ты за мной утром заедешь на подстанцию? Тогда мы сможем быстренько-быстренько…

Интриговало все это невероятно. Такой невзрачный мужчинка — и такая популярность! На подстанционных валькирий Кашин внимания не обращал, отчего валькирии сильно негодовали. Ну как же так? Если на этакого плюгавца бабы гроздьями вешаются, значит он в том самом смысле настолько о-го-го, что на внешность можно закрыть глаза. А нам от этого о-го-го — дуля с маслом. Обидно…

Кашина арестовали на подстанции, посреди дежурства. Оказалось, что он промышлял левыми абортами на дому. Один из абортов закончился плачевно, то есть — фатально. Кашин попытался спрятать концы в воду, то есть — в землю и зарыл тело погибшей клиентки в Лосином острове, но по неопытности наделал кучу ошибок, которые быстро вывели на него оперативников.

Ненавидевшие Кашина валькирии сразу же после его ареста начали ему сочувствовать и Гномом больше не называли, только по фамилии, а то и по имени-отчеству, что на «скорой» редкость, обычно по имени-отчеству называют только заведующих подстанциями и старших врачей, а всех остальных зовут по фамилиям или просто по имени.

Конец всех песен

Супруги Назаровы работали на одной бригаде. Он был врачом, а она — фельдшером, традиционный, надо сказать, расклад, обратное встречается гораздо реже. Шутники предлагали Назаровым усыновить водителя Кирилина и тогда бригада станет полностью семейной.

Весть о том, что Назаровы разводятся, прозвучала как гром среди бела дня. «С чего бы это? — удивлялся народ. — Ведь такая дружная семья была».

Но еще сильнее удивило то, что после развода Назаровы продолжали работать вместе.

— Она у меня в печенках сидит, — говорил экс-муж, — но где я найду другого такого фельдшера, чтоб с полуслова меня понимала?

— Он у меня в печенках сидит, — вторила экс-жена, — но зато мы с ним «левак» делим с учетом интересов нашего ребенка. Треть — ему, две трети — мне. А перейди я на другую бригаду, так этих левых алиментов не увижу.

Оптимисты уверяли, что рано или поздно совместная работа восстановит распавшийся брак. Оптимисты, как всегда, ошибались. После того, как Назаров стал старшим врачом, его бывшая жена ушла со «скорой» в приемное отделение стационара. Короче говоря, разбить вазу легко, а вот склеить осколки трудно и не всегда получается. Если вы стоите на грани развода, то возьмите короткую паузу и еще раз, пусть, даже, и в сотый, взвесьте все «за» и «против».

Парадокс Чеснокова

Доктор Чесноков постоянно разговаривал с невидимыми миру собеседниками, общался по телефону с представителями внеземных цивилизаций, регулярно проводил в ординаторской сложные магические обряды, направленные на привлечение денег и уменьшение процента смертности, а также ставил диагнозы «на глазок», без осмотра пациентов и представьте — иногда угадывал диагноз правильно. Но все эти милые странности не мешали ему работать в реанимационном отделении одной московской больницы, первой среди равных.

Уволили Чеснокова после того, как он пришел к главному врачу с двумя предложениями. Первое — учредить должность заместителя по анестезиологии и реанимации, которой в данной больнице в то время не было. Второе — назначить на эту должность Чеснокова.

В ходе оживленной и продолжительной дискуссии главный врач впечатлился настолько, что приказал изолировать Чеснокова в одной из палат приемного отделения и вызвать к нему психиатрическую бригаду.

Официальный диагноз шизофрении поставил крест на профессии. Шизофреникам нельзя работать реаниматологами, поскольку эта работа требует оформления допуска к работе с наркотическими средствами и психотропными веществами. А тем, кто стоит на учете в психоневрологическом диспансере, такой допуск никогда не выдадут. Шизофреник может списать всю отделенческую наркоту налево, а потом скажет, что он из-за своего психического заболевания не понимал, что он делает… И его за это никак не накажешь, потому что у человека — ОПД, официальный психиатрический диагноз. Пришлось Чеснокову уйти в поликлинику, физиотерапевтом.

— Парадокс! — удивлялись коллеги. — Десять лет чудил человек и никому до этого дела не было. А тут пришел к главному с умным предложением — и сразу же шизофреником стал!

Конец фильма

Заметив, что доктор Сидоров постоянно хандрит, коллеги пристали с расспросами.

— Грустно мне, дорогие друзья, — отвечал Сидоров. — Потому что скоро все это (следовал взмах рукой) закончится. Для меня. Конец фильма!

Продолжать расспросы при таком ответе было невозможно и негуманно. Зачем уточнять? Ведь и так все ясно. Если человек не развивает тему, значит, так ему лучше. Да и окружающим тоже лучше. Это пациентам можно бодрым голосом нести пургу про чудеса химиотерапии и прочее разное обнадеживающее. С коллегами все гораздо сложнее. «Сколько осталось?.. Ну-ну… Ты это, держись…». Полный мрак, короче говоря.

Только диспетчер Мамалыгина осторожно спросила:

— Совсем все плохо, Леша?

— Совсем, — вздохнул Сидоров. — Полный песец и два соболя с горностаем в придачу.

Полный песец — это уже очень плохо, а два соболя с горностаем в придачу — хуже некуда. Всем стало ясно, что счет идет не на месяцы, а на недели.

Коллеги начали всячески беречь Сидорова. Водитель с фельдшером не давали ему касаться носилок, фельдшер таскал всю аппаратуру, включая и кардиограф, который традиционно положено носить доктору (если таковой на бригаде есть). Старший фельдшер Михайлова, которую за глаза звали Цербершей, после пятиминутки убила всех наповал — подошла к Сидорову, протянула листок бумаги и сказала:

— Напишите мне, пожалуйста, какие дни вам в следующем месяце ставить.

Слово «пожалуйста» от Церберши раньше слышали только в связке: «идите на х…, пожалуйста, и не мешайте мне работать».

— Ах, ставьте что хотите, — ответил Сидоров. — Мне все равно.

Где-то через три месяца Сидоров пришел к заведующей с заявлением об увольнении.

— Зачем увольняться? — удивилась заведующая. — В вашем-то состоянии! Если вам тяжело работать, возьмите больничный. Все же какие-то деньги получите.

— Мне работать не тяжело, мне жить тошно, — выдал Сидоров. — Как только подумаю, что больше не приду на подстанцию, не сяду в машину, не поеду на вызов… Но что поделаешь? Не все в этой жизни зависит от наших желаний. Может, оно и к лучшему? Как вы считаете, Анеля Петровна?

Сердобольная заведующая разрыдалась. Сидоров начал ее успокаивать и в ходе этого процесса вдруг открылась правда. Оказывается, не было никакой болезни. Была подруга, которая залетела и поставила вопрос ребром — женись, паразит. Чувство ответственности не давало Сидорову возможности увильнуть от предстоящего бракосочетания, а интуиция подсказывала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Вдобавок подруга настаивала на том, чтобы Сидоров перешел со «скорой» в больницу, в которой ее мать заведовала физиотерапевтическим отделением. Стационар, мол, это престижно и перспективно, а «скорая» — дыра дырой. На любые возражения Сидорову отвечали угрозой выкидыша на нервной почве.

Проводы Сидорову устроили знатные. Всего было с избытком — и добрых слов, и крепких напитков. Покидая подстанцию, Сидоров споткнулся на пороге, упал и слегка расшиб лоб. Пришлось вернуться в диспетчерскую для оказания первой помощи.

— Вернется. Скоро. Железная примета, — сказали все.

Сидоров вернулся уже через шесть месяцев, разведенным алиментщиком. Семейный быт убил чувство ответственности и все прочие способствующие браку чувства. Опять же и угроза выкидыша после родов исчезла.

— И стоило огород городить? — подкалывали коллеги.

— Надо же разок попробовать, — смеялся Сидоров, — чтобы больше никогда-никогда.

Пленительная красота эвфемизмов

Известный кардиохирург N имел привычку уединяться в кабинете с симпатичными дамами из своего рабочего окружения. Иногда его на горячем ловила жена, приходившая в клинику якобы по какому-то поводу, а на самом деле для того, чтобы обломать супругу очередное интимное удовольствие.

Всякий раз при этом говорилось одно и то же:

— Как ты мог?! — негодовала жена. — Как тебе не стыдно?! Ты же маминой могилой клялся, что больше никогда не будешь мне изменять!

— Милая, но разве это измена? — удивлялся муж. — Где ты видишь измену? Измена — это когда ужин при свечах, вино, шелковые простыни, поездки на море и прочая романтика. А это называется: «напряжение быстренько снять». Ты, пожалуйста, одно с другим не путай, договорились?!

Безусловный рефлекс

За глаза доктор Тимошин называл свою жену «вороной» и никак иначе. В телефонных беседах с женой — «милой» и «солнышком».

— В постели не путаешься, Жора? — подкалывали на подстанции.

— Как можно?! — искренне удивлялся Тимошин. — Это же безусловный рефлекс!

Роковые кружева

«Сдавшись», то есть — передав все рабочее имущество следующей смене и позавтракав (стакан горькой и бутерброд с колбасой), доктор Коршунов по привычке заглянул в комнату отдыха врачей, чтобы проверить, не забыл ли он там чего ценного.

Своего забытого не нашел, но увидел на полу черные кружевные трусы, на вид — явно дорогие, «парадно-эротические». По традиции все забытое на подстанции сдавалось в диспетчерскую. Придумав на ходу небольшое шоу, которое он устроит со своей находкой, Коршунов сунул трусы в карман джинсовой куртки и направился в диспетчерскую.

Но по пути его перехватил старший врач и начал грузить по поводу одного из вызовов. Прозвище у старшего врача было характерное, не нуждающееся в пояснениях — Шило. Когда Коршунов отделался от Шила, находка и связанное с ней шоу начисто вылетело из его головы. Хотелось только одного — на воздух и покурить. Причем — где-нибудь подальше от подстанции, чтобы Шило снова не привязался. А то он имел привычку выскакивать за уже покинувшим подстанцию сотрудником и просить «вернуться на минуточку». На минуточку — как бы не так! Час, как минимум, будет мозг сверлить.

Шоу имело место дома. Вечером того же дня трусы нашла жена Коршунова, вознамерившаяся постирать куртку мужа. Проведенная экспертиза установила следующее.

Трусы ношеные, что просто ужасно.

Трусы очень дорогие, что еще ужаснее. У жены Коршунова такого суперского нижнего белья отродясь не бывало.

Женщину, что называется, замкнуло. Мне такого сроду не купил — раз. Мало того, что у вас на стороне творится, так ты ее трусы еще домой притащил, чтобы нюхать тайком и… хм… медитировать — два. Ты меня совсем не уважаешь — три.

Отсутствие уважения ранит сильнее, чем увядание любви. Жена устроила Коршунову скандал с небольшими травмами и уехала к маме. Навсегда.

С женой пытались объясниться коллеги, начиная с доктора Зайцевой, которая впопыхах забыла этот предмет в комнате отдыха, когда переодевалась после дежурства, и заканчивая заведующей подстанцией. Но несчастная женщина только твердила в ответ — знаю, знаю, как вы все друг дружку покрываете, развратники хреновы, наслышалась от своего бывшего муженька. Даже доктору Абашидзе не поверила, когда тот клялся всеми аджарскими клятвами, что Коршунов на подстанции ни с кем никогда не жу-жу. Да, вот такой он был добродетельный уникум, Абашидзе ни капельки не соврал.

Дело закончилось разводом. Утешая Коршунова, народ шутил насчет того, что ему надо бы жениться на Зайцевой, и сама Зайцева, находящаяся в вечном активном поиске, вроде как была не против, но Коршунов больше жениться не захотел. Правда, из добродетельного уникума превратился в одного из главных кобелей подстанции. Начал с Зайцевой, а дальше, как выражался тот же Абашидзе, «ни одного не надкусанного хачапури не оставил».

Такие дела.

Бойтесь кружев, особенно чужих, ибо они приносят несчастье.

Еще раз про любовь

Доктор Алексеева откровенно рассказывала коллегам, что на «этой долбаной скорой» ее держит только желание найти подходящего мужа. Найти, конечно же, по ту сторону баррикад, то есть — из числа пациентов. Коллеги мужского пола, а также водители, интересовали Алексееву исключительно в гигиенических целях. Муж ей нужен был богатый, причем не просто богатый, а по-настоящему богатый. Чтоб заводы, пароходы, доходные дома, а лучше всего — собственный банк.

— Пускай даже попадется старый, — говорила Алексеева. — Это ничего, это даже лучше. Останусь богатой вдовой и буду жить, как мне хочется.

— Да ты, Лена, и молодого заездишь до смерти за полгода, — комплиментарно подкалывал водитель Канаев, главный подстанционный кобелина. — Ты же — ух!!!

— Молодого я буду беречь, — возражала Алексеева. — Это вот и есть счастье, когда муж со всех сторон устраивает. Но такого найти, все равно что в лотерею сто миллионов выиграть.

— С твоими запросами тебе надо не на «скорой», а в каком-нибудь крутом медицинском центре работать, — говорили коллеги. — Там бы ты скорее подходящего кандидата в мужья бы нашла.

— На «скорой» лучше, — возражала Алексеева. — Честнее. Я дома у людей бываю, вижу собственными глазами, как они живут. Это очень важно — видеть собственными глазами. Ведь пыль в глаза пускать несложно. Можно у приятеля костюм одолжить, а у брата двоюродного перстень с бриллиантом, и гнать понты на людях. А вот дома человек как на ладони. Опять же и семейная ситуация легко сканируется. Можно заливать, что ты холостой, будучи женатым и детным, а вот стоит только войти в прихожую, и сразу же становится ясно, кто тут живет.

Алексеева была весьма разборчивой и невероятно придирчивой, поэтому подходящий кандидат в мужья не находился очень долго. На подстанции даже сложилась поговорка «когда Ленка замуж выскочит», аналогичная «когда рак на горе свистнет». Но кто ищет ̶п̶р̶и̶к̶л̶ю̶ч̶е̶н̶и̶й̶ ̶н̶а̶ ̶с̶в̶о̶ю̶ ̶з̶а̶д̶н̶и̶ц̶у̶, тот, как известно, всегда найдет. Кандидат нашелся, да какой кандидат — брильянт яхонтовый, джек-пот всемирный…

Во-первых, он был иностранец, пускай и турок.

Во-вторых, он был богат по-настоящему и занимался инвестированием, что звучало очень привлекательно.

В-третьих, у него были серьезные намерения. Настолько серьезные, что на втором месяце знакомства он свозил Алексееву к себе домой, в Стамбул.

В-четвертых, он был сирота, мама с папой давно умерли. Никакие терки с восточной свекровью Алексеевой не угрожали, так же, как и домогательства восточного свекра.

В-пятых, он был красив — ну прямо Омар Шариф в молодости, если кто помнит такого артиста. И полон энергии — на дежурства Алексеева стала приходить сильно утомленной. Юсик привозил ее на подстанцию на своей «королле», открывал двери, целовал в щечку — амур-гламур и прочая няшность.

Из поездки в Стамбул Алексеева привезла великое множество фотографий «в интерьерах». Даже сидя в ванной сфотографировалась, в мыльной пене и радужном сиянии кафеля. Интерьеры были роскошнейшими, а дом, если верить Алексеевой — трехэтажным.

— Юсик сказал, что женатому человеку его круга нужен дом посолиднее, — хвасталась Алексеева. — Боюсь даже представить, что он имел в виду. Впрочем, там есть такие домины, перед которыми Эрмитаж отдыхает.

Народ открыто немножко радовался за Алексееву и втайне сильно завидовал.

И только диспетчер Оля Баранова, сорокалетняя старая дева без каких-либо перспектив, зависть свою ядовитую скрывать не стала.

— Мутный он какой-то, твой Юсик, — сказала Баранова, внимательно рассмотрев все фотографии в интерьерах. — Имеет такие хоромы, занимается инвестициями, запонки бриллиантовые носит, а ездит на раздолбанной «королле» и снимает однушку в Люблино. Одно другому резко не соответствует. Я бы, на твоем месте, Ленок, поостереглась.

— Вот и поостерегись, если найдется желающий! — резко ответила Алексеева. — Юсик деньги на ветер швырять не любит, он их в проекты вкладывает, которые доход приносят. Какая ему разница где жить, если он дома только спит, а так весь день в беготне? А «короллу» старую он нарочно купил, после того, как у него за полгода «трупер» и «джип» угнали, один за другим. Эту машину хоть можно спокойно на улице оставлять, а если украдут, то невелика и потеря. Опять же, гаишники реже тормозят. Это ты, Олюнчик, деньги считать не умеешь, потому что у тебя их сроду не было. А те, кто при деньгах, каждый куруш берегут!

На четвертом месяце романтических отношений Юсик, по выражению Алексеевой, «влип в дерьмо по самые уши». Его, весьма доверчивого в своем благородстве, подставил партнер, друг детства, которого Юсик считал родным братом. Ситуация сложилась аховая — в Турции на Юсика подали кучу исков по взысканию долгов, наложили арест на все его имущество, а в Москве с ним перестали иметь дело серьезные люди, поскольку вся эта гнусная история подмочила его деловую репутацию. Выход был один — срочно выплатить самые неотложные долги, чтобы восстановить репутацию и иметь возможность инвестировать дальше.

Вы следите за мыслью? Отлично! Продолжайте следить!

Юсик бился как рыба об лед, стараясь собрать в Москве нужную сумму. Именно в Москве, потому что в Турцию ему нельзя было ехать — могли арестовать, как несостоятельного должника, а сидя в тюрьме из дерьма не выберешься.

Итак, нужную сумму собрать никак не получалось, несмотря на все героические старания Юсика.

Вы следите за мыслью? Отлично! Продолжайте следить!

Пришлось Алексеевой продать свою трешку на Рязанском проспекте и дачу в Купавне для того, чтобы выручить любимого мужчину из беды.

— Какая разница, когда продавать — сейчас или через полгода? — беспечно говорила Алексеева. — Юсик сказал, что он теперь никому не доверяет и будет лично всеми делами руководить из Турции. Так оно может и не очень выгодно, зато гораздо спокойнее. Он мне уже и предложение сделал. Официальное, с кольцом, в ресторане, совсем как в кино. Через полгода я буду жить в самом лучшем районе Стамбула…

Дальше продолжать? В реальности все вышло хуже, чем вы подумали…

Разумеется, получив от Алексеевой деньги, Юсик сразу же исчез, как сквозь землю провалился. В турецком посольстве Алексеева никакой информации о нем получить не смогла. Родная милиция сказала, что заявления о пропажах иностранных граждан от посторонних лиц не принимаются. Никакого другого заявления Алексеева подать не могла, так как деньги передавала своему Юсику без расписок и свидетелей. Ну а какие могут быть свидетели между двумя влюбленными? Ай, не смешите!

В отчаянии Алексеева назанимала денег на поездку в Стамбул, чтобы явиться домой к Юсику и «посмотреть ему в глаза». Зачем ей понадобилось смотреть в бесстыжие глаза афериста и что она надеялась в них увидеть, никто так и не понял, но переубедить Алексееву было невозможно.

Дом оказался сдаваемым в аренду, Юсик просто снял его на недельку и выдал за свой. Алексеева вернулась в Москву не солоно хлебавши.

Бездомную женщину на первых порах приютила у себя диспетчер Баринова (вот кто бы мог подумать?!). Она же помогла пристроиться на полуптичьих правах в одно общежитие, где можно было жить за какие-то смешные деньги. Подстанционный народ Алексееву жалел и всячески подбадривал. Впрочем, она и сама бодрилась — ничего страшного, выкарабкаюсь, я еще всем покажу, я еще три квартиры куплю, в одной жить стану, а две сдам.

Для поправки своих дел Алексеева не придумала ничего умнее торговли нехорошими веществами. Более того, она втянула в этот преступный промысел водителя Канаева и фельдшера Саркисова. Обоих она раньше использовала в гигиенических целях и потому им доверяла. Оба дурака согласились, не раздумывая, поскольку, во-первых, были не прочь восстановить былые отношения с Алексеевой, а, во-вторых, дело она собиралась ставить на широкую ногу, что обещало крупные доходы (о подробностях позвольте умолчать, но на словах ее план выглядел очень привлекательным).

Взяли их на втором месяце торговли. Организованная группа, крупный размер, сопротивление при аресте. Подельники валили все на Алексееву, Канаев так вообще пытался соскочить, изображая будто он не при делах, а оперативнику при аресте дал по морде потому что принял его за бандита. Срок светил солидный.

Накануне суда Алексеева повесилась в камере.

Вот такая печальная история невероятной любви.

Геварыч

Доктор Евсиков был сыном легендарного революционера Эрнесто Че Гевары. Так, во всяком случае, утверждал сам Евсиков. Если точнее, то не просто утверждал, а впадал в какое-то доказательное исступление. Начиналось все спокойно: «да, это правда, Эрнесто Че Гевара — мой отец». Затем Евсиков пристально вглядывался в глаза собеседника и если замечал в них хотя бы малейший проблеск недоверия (а недоверие в той или иной степени имело место всегда), то заводился. Доставал из кармана фотографию Гевары, которую всегда имел при себе — посмотрите, какое сходство! Особого сходства, если честно, не наблюдалось, несмотря на геваровские усы и бороду. Далее начиналась арифметика. Дата рождения Евсикова — 28 июля 1961 года полностью укладывалась в его легенду. Известно же, что в конце октября 1960 года в Москву прибыла кубинская правительственная миссия, которую возглавил Эрнесто Гевара. Вот и считайте. В подтверждение прибытия делегации Евсиков показывал ксерокопию газетной статьи. К этому моменту он уже был сильно возбужден — срывался на крик, краснел, трясся. На все уточняющие вопросы Евсиков отвечал одной и той же фразой:

— У мамы был бурный скоропалительный роман, а потом родился я.

Впрочем, уточняющие вопросы задавались редко, людям не хотелось еще больше раззадоривать трясущегося Евсикова. Может, он такой же нервный, как и его предполагаемый папаша. Лучше не связываться.

Подстанционные старожилы рассказывали о том, как давным-давно один отчаянный фельдшер сказал в присутствии Евсикова что-то нехорошее о Че Геваре, то ли бандитом его назвал, то ли палачом. Недолго думая, то есть — совсем не думая, Евсиков ударом в челюсть свалил фельдшера с ног, а затем схватил за волосы и начал бить лицом о пол. Раз пять успел приложить, пока его не оттащили. После, конечно, помирились. Примечательно, что извинения принес фельдшер. Евсиков считал себя кругом правым — честное имя родного отца защищал.

Как и положено сыну такого папаши, Евсиков был отчаянным поборником справедливости во всех ее ипостасях. Но ему это прощали. Врачам скорой помощи прощают все, кроме частых запоев и отчаянного вымогательства. На «скорую», как и в приемные отделения, что уж греха таить, очередь из желающих трудоустроиться не выстраивается года этак с восемьдесят седьмого, а до тех пор выстраивалась из молодых врачей, которым хотелось всеми правдами и неправдами закрепиться в Москве, вместо того, чтобы отбывать трехлетнюю ссылку в каком-нибудь Мухосранске-на-Амуре. Было тогда такое правило: получил бесплатное высшее образование от государства — изволь отработать три года там, куда тебя государство пошлет. Но если принести в родной институт бумажку из отдела кадров скорой помощи, где написано, что такой-то товарищ может быть трудоустроен в качестве выездного врача, то был шанс избежать отъезда в дальние края. «Сменить ссылку на каторгу», как шутили циники.

— Был бы жив мой отец, все было бы иначе! — любил повторять Евсиков. Пациенты, не знавшие биографических подробностей, принимали его за сына Сталина.

С легкой руки подстанционного шутника доктора Смирнова к Евсикову прилипло прозвище «Геварыч».

— Правильнее было бы Эрнестович, — уточнял Евсиков, но на Геварыча в целом реагировал спокойно. Даже когда стажеры называли Сергеем Геварычем не обижался.

Однажды на подстанцию приехало кабельное телевидение (было когда-то такое в каждом округе столицы). Главный врач московской скорой профинансировал съемки и показ позитивного сюжета о героической работе «скориков». В числе прочих показали выступление Евсикова — «Был бы жив мой отец, Эрнесто Че Гевара, все было бы иначе…». То ли прикола ради пустили это в эфир, то ли случайно так вышло.

Спустя месяц на имя Евсикова на подстанцию пришло письмо в большом конверте. Обратный адрес — Посольство Республики Куба в Российской Федерации. Внутри было теплое дружественное письмо от самого посла, который был рад приветствовать сына легендарного Команданте, и красивый пригласительный билет на прием в посольстве по случаю Дня независимости Кубы, который должен был состояться 10 октября. Откуда в посольстве узнали о существовании Евсикова было ясно — из телевизионной передачи. А почему бы кубинцам не смотреть окружное ТВ? Подстанция и посольство располагались в одном и том же округе.

О том, что письмо может оказаться розыгрышем, никто и подумать не мог. Письмо на официальном посольском бланке (кто их, настоящие, видел-то?), пригласительный билет опять же.

В назначенный день и час Евсиков, сияющий как новенький гривенник, появился у ворот кубинского посольства на Большой Ордынке. Но дальше этих самых ворот его не пустили. Сказали, что пригласительный билет — подделка. Евсиков настаивал, что билет настоящий и, в подтверждение своей правоты, показал письмо от посла. Письмо тоже назвали поддельным. Евсиков возмутился и потребовал встречи с послом. Но вместо посла ему пришлось встретиться с дежурным майором из местного отделения.

В отделении Евсикова, что называется, понесло по кочкам. Что, по-вашему, будут делать стражи порядка с явно неадекватным гражданином, считающим себя сыном Че Гевары и угрожающим жаловаться на произвол «самому Фиделю Кастро», который потребует выдачи беспредельщиков и собственноручно их расстреляет? Разумеется, вызовут к неадеквату психиатров. Ну а у тех с «сыновьями лейтенантов Шмидтов» (это такой неофициальный термин) разговор короткий — укольчик плюс госпитализация. Ну и что с того, что коллега? На «скорой» еще быстрее умом тронуться можно, работа такая.

Кто там бывал или, хотя бы знаком с порядками понаслышке, тот знает, что вход в психбольницу стоит копейку, а выход — сто рублей. Вызволить Евсикова не смогла даже делегация с места работы, возглавляемая старшим врачом. Среди делегатов был и доктор Смирнов, публично покаявшийся в том, что это он так неудачно разыграл Евсикова.

— Такие поступки несовместимы с высоким званием врача, — сказал Смирнову заведующий отделением, в котором лежал Евсиков. — Человек болен, а вы, вместо того, чтобы помочь, обострение у него спровоцировали… Ай-яй-яй, коллега! Как вам не стыдно? Ну, ничего, мы его полечим и все будет в порядке.

Евсиков пролежал в психушке четыре с половиной недели. Раскаявшийся Смирнов регулярно навещал его, привозил передачи и чистую одежду. В результате они сдружились, да так, что водой не разольешь. Психиатры порекомендовали Геварычу спокойную работу, поэтому ему пришлось уйти со «скорой» в медицинский колледж, преподавателем. Если кто-то думает, что учить будущих медсестер нервно, тот явно не представляет себе, как нервно работать на «скорой».

В колледже доктор Евсиков про свое родство с Че Геварой не рассказывал. И правильно делал, а то бы юные девы, чьи сердца переполнены романтикой, начали бы массово в него влюбляться, что неизбежно привело бы к осложнениям, как психическим, так и по работе.

¡Patria o Muerte! ¡Venceremos![3]

Давид и голиаф

В одной больнице обидели интерна. Хотя, по уму, ему следовало бы спасибо сказать…

Дело было так. Интерн отбывал повинность в терапевтическом отделении. Однажды ему пришлось дежурить вместе с заведующим отделением, который заменял заболевшего врача. Обычно заведующие не дежурят, такая вот у них привилегия. Около полуночи скорая помощь привезла бабульку, которую отфутболила реанимация — инфаркта нет, грузите в терапию!

Заведующий отделением согласился с мнением дежурного реаниматолога — действительно, нет инфаркта, положил бабульку в палату, сделал назначения и ушел спать.

А Интерну не спалось ̶и̶л̶и̶ ̶ему п̶р̶о̶с̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶с̶ ̶к̶е̶м̶ ̶б̶ы̶л̶о̶ ̶с̶п̶а̶т̶ь̶. И еще снедало его беспокойство по поводу бабульки. Казалось Интерну, что все ошиблись и там на самом деле инфаркт. Интернам вообще часто кажется, что они самые умные, отсутствие опыта невероятно к этому располагает. Часа через два после того, как поступила бабулька, Интерн решил снять повторную кардиограмму. Ради контроля, чтобы подтвердить сомнения или же отринуть их прочь. Тихонечко прикатил в палату кардиограф, снял кардиограмму — и увидел на ней неоспоримые признаки свежего инфаркта.

А тут еще и бабулька резко ухудшилась — побледнела, уронила давление, перестала отвечать на вопросы. А реанимационное отделение было на том же этаже, дверь в дверь с терапией. Интерн рассудил правильно — чем вызывать дежурного реаниматолога к бабульке в палату, будить спящую постовую медсестеру и организовывать оказание медицинской помощи на месте, проще срочно доставить бабульку в реанимацию, прямо на койке. Время дорого. Тем более, что диагноз свежего инфаркт подтвержден кардиограммой — не откажут.

Решил и сделал — снял койку с тормозов и покатил в реанимацию. Интерн был дюжим парнем, койку катил легко. Примечательно, что постовая медсестра, спавшая на диванчике около своего поста, не проснулась, когда мимо нее прогромыхала койка. Так вот уработалась, бедняжка.

— А где ваш заведующий? — спросил дежурный реаниматолог у Интерна.

— Спит, — честно ответил Интерн. — Я его разбудить не успел, очень уж быстро все произошло.

Нормально ответил, как полагается. Что бы заведующему отделением не покемарить немного на дежурстве, если выдалась такая возможность? Вдобавок он же объяснил, почему не стал будить Заведующего. Интерн и Заведующему так же объяснил утром. Вначале объяснение прокатило, но вот потом начались проблемы.

Дело в том, что дежурный реаниматолог, старший врач смены, был в контрах с заведующим терапевтическим отделением, они когда-то взятку не поделили. Такое между реанимацией и другими отделениями нередко случается. То пациент реаниматологу отсыплет деньжат, а палатному врачу ничего не даст, то наоборот. Когда лечишься в разных отделениях, трудно разобраться с выражением благодарности.

Реаниматолог настучал Начмеду, заместителю главного врача по медицинской части. Заведующий терапией, мол, дрыхнет на дежурстве, а интерны за него отдуваются, инфаркты диагностируют.

Утром на пятиминутке Начмед попеняла Заведующему — что ж это вы спите на дежурстве, так можно было и совсем больную «проспать». Заведующего это сильно задело. Он вообще был обидчив и злопамятен, да еще и накручивал себя постоянно. Вот и сейчас накрутил — решил, что Интерн нарочно его не разбудил, чтобы подставить. И кардиограмму снимал втихаря не потому что беспокоить не хотел, а с далеко идущими коварными намерениями.

Жизнь у Интерна и так была несладкой — гоняли все без остановки, как это обычно с интернами и делают, а теперь стала просто ужасной. Тем более, что Заведующий не только создавал ему жизненно невыносимые условия, загружая делами сверх всякой меры и беспрестанно придираясь, но и откровенно подставлял. Например, озвучит на совместном обходе диагноз, а назавтра разнесет в пух и прах — да разве я такое говорил? Где ваша голова? Да вы вообще в медицине не разбираетесь! И сразу же докладную на имя главврача. И так не один раз, и не два.

Интерн страдал… Уволить интерна практически невозможно, но вот испортить репутацию так, что потом ни в одно приличное отделение работать не возьмут — это запросто. Придется в приемное идти, что совсем не айс. А у Интерна были амбиции и беременная жена.

Несколько раз Интерн пробовал объясниться с Заведующим, но в ответ слышал одно и то же — я тебя, сукина сына, с потрохами съем! Заведующий был уверен, что выйдет победителем в этой борьбе. Кто он? Важная персона — заведующий отделением! А и кто Интерн? Букашка мелкая. Но, как известно, на каждого Голиафа найдется свой мальчик с камнем… А Заведующий сам и создал своего персонального Голиафа.

Одной из тягостных повинностей Интерна была запись обходов Заведующего. Под диктовку. Диктовать гораздо приятнее, чем писать, все с этим согласятся? Заведующий только подписывал обходы. Скопом, все сразу. И не очень-то сильно вчитывался в написанное, читал бегло, по диагонали. Внимательно сверял лишь идентичность диагнозов, указанных в обходе и на первой странице истории болезни.

Однажды в отделении умерла шестидесятилетняя женщина с пневмонией на фоне ишемической болезни сердца и сахарного диабета. Вел ее сам Заведующий, которому из-за хронической нехватки врачей приходилось «тянуть» две палаты. Ну, как вел — обходил-обегал, диктовал и подписывал, а всю «черную» работу спихнул на Интерна. Обычное дело.

Надо сказать, что большинству пациентов и большинству их родственников, не очень-то нравится чрезмерное привлечение интернов к лечебной работе. Одно дело, когда интерн заведующего или палатного врача во время обхода сопровождает, и совсем другое, когда он за них палаты ведет. Заведующий мелькнет утречком в понедельник — и адью-мармадью, со вторника по пятницу обходы делал Интерн. И если кто-то — пациент или родственник, обращались с каким-то вопросом к Заведующему, тот отправлял их к Интерну. Как трактуется такое поведение? Не хочет он нами заниматься, противный, спихнул палаты на вчерашнего студента. При подобной трактовке любое ухудшение состояния пациентов выглядит как результат халатной невнимательности лечащего врача. Ну а если уж пациент умирает, жалобы будут обязательно, можно к гадалке не ходить.

Родственники умершей устроили два грандиозных скандала, один в отделении, а второй — в кабинете главного врача, которому пообещали, что «камня на камне от этой ср…ой больницы не оставят». Не в смысле — взорвут, а просто жалобами всех доконают.

Умный человек принимает нужные меры заранее. Для полного спокойствия Заведующий велел Интерну переписать свой первичный обход и несколько дневников (записей каждодневного осмотра), чтобы все было тип-топ. На этот раз он внимательнейшим образом читал то, что под его диктовку записывал Интерн, вносил правки, заставлял переписывать. Успокоился только после того, когда история болезни превратилась в шедевральное пособие для обучения студентов — учитесь, как надо медицинскую документацию вести. Затем история болезни была сдана в архив, где ей предстояло храниться до тех пор, пока по жалобе родственников ее не затребуют в Департамент здравоохранения.

Перед отправкой в Департамент никто из больничной администрации историю болезни умершей пациентки листать не стал. А зачем? Заведующий сказал Начмеду, что с историей все в порядке, значит — так оно и есть. Чай не дурак, двадцать лет стажа за плечами, восьмой год отделением заведует, можно сказать, что огонь, воду и медные трубы прошел.

Но в департаменте выяснилось, что жалобы пациентки и описание ее состояния не вполне соответствовали поставленному диагнозу и проводимому лечению. Основной диагноз был выставлен верно, но вот степень тяжести пациентки лечащий врач недооценил, причем самым небрежным образом. Пишет в дневнике «Жалуется на ухудшение самочувствия, нарастание одышки и тому подобное», а никаких мер не принимает, терапию не усиливает, доцента кафедры на консультацию не приглашает. Халатность, небрежность и вообще ужас какой-то. И это — заведующий отделением, то есть образцовый врач, которому доверено руководить? Поверить невозможно! Что же в этом отделении обычные врачи собой представляют?

Дело было давно, в конце девяностых. Сейчас бы на Заведующего уголовное дело завели и до суда довели, а тогда все закончилось разжалованием в рядовые врачи и выговором. Разумеется, Заведующий (то есть — уже бывший заведующий) сразу же после разжалования уволился. Очень сложно работать с теми, кем ты еще вчера помыкал. Но на прощанье Бывший Заведующий устроил в ординаторской разборку с Интерном — это ты, гад, в историю болезни исправления внес пакостные!

Интерн удивлялся и все отрицал. Другие врачи ему верили, потому что знали привычки Заведующего, который все «стремное» внимательно читал и перечитывал, прежде чем подписывать. Невозможно было представить, что он мог подписать что-то не то во время «доработки» истории болезни умершей пациентки.

В конечном итоге коллеги решили, что Заведующий от пережитого малость тронулся умом. С кем не бывает? Интерна после окончания интернатуры оставили в том же отделении, при новом заведующем. И лет через пять когда вдруг вспомнилась эта история, старшая медсестра сказала Интерну, теперь уже — полноправному и полноценному врачу отделения:

— А я вот уверена, что это ваших рук дело. Вот уверена — и все тут! Может, вы его загипнотизировали или заболтали… Не расскажете ли правду? Дело-то прошлое, а любопытно.

— Вы рассказы про отца Брауна читали? — поинтересовался Интерн. — Помните, как там человека стрелой закололи, а все думали, что кто-то за окном из лука выстрелил? «Небесная стрела» называется.

— Это вы к чему? — не поняла Старшая Медсестра, читавшая только сентиментальные любовные романы.

— А к тому, что нельзя мыслить только шаблонами, — усмехнулся Интерн. — Нужные листы можно в других историях болезни на подпись подавать, а после подписания вклеивать куда требуется, — ответил Интерн. — Странно, что за столько лет никто не догадался, это же элементарно.

Напоминаю всем читателям, что больше ни одного интерна в нашем отечестве никогда никто не обидит, потому что интернатура (одногодичная последипломная специализация) упразднена. Сразу же после окончания вуза, врачи могут работать участковыми терапевтами или педиатрами. Все прочие врачебные профессии можно получить при обучении в двухгодичной клинической ординатуре.

Интернов уже нет, но легенды о них будут жить вечно!

Жалоба

Вот вам для начала отрывок из реального документа, жалобы, написанной мужем пациентки на приехавшую по вызову скоропомощную бригаду. Все, как было, только множественные грамматические и орфографические ошибки исправлены.

«…моей жене стало плохо с сердцем. Я вызвал ей скорую помощь. Надеялся на лучшее, но к нам приехали два фашиста в форме скорой помощи. Вместо того, чтобы помочь больной женщине, доктор сел на кровать и попытался принудить мою жену к оральному сексу. Когда у него ничего не получилось, он уложил ее к себе на колени и начал совать ей в рот пальцы, отчего мою несчастную жену стошнило. Фельдшер в это время набезобразничал на кухне — раскидал по полу мусор из помойного ведра. Я от всего увиденного так опешил, что не мог двигаться и разговаривать. Мог только смотреть на то, как эти фашисты насиловали мою жену в рот длинным шлангом и еще смеялись при этом. Потом они захотели забрать ее с собой для продолжения развратных действий (якобы в больницу), но к этому времени я пришел в себя и выгнал их из квартиры. У этих негодяев хватило наглости сказать: «Будет нужно, вызывайте нас еще»…»

Впечатляет? Ужасает?

Давайте посмотрим, как развивались события на самом деле.

Дело было так. Повод к вызову — женщина, 35 лет, плохо с сердцем. Налицо типичная картина алкогольного отравления. Пациентка была в сознании, но соображала плоховато, поэтому приехавший на вызов доктор Иванов-Петровский был вынужден взять инициативу в свои руки.

— Тащи емкость, Гена! — велел он фельдшеру, а сам надел перчатки, подсел к отравившейся на кровать, уложил ее животом к себе на колени и когда Гена подставил помойное ведро (другой емкости в квартире не нашлось), сунул пациентке в рот два пальца для того, чтобы вызвать рвотный рефлекс. Если пациент в сознании, то лучше опорожнить желудок перед промыванием, это аксиома.

Муж пациентки был настолько же одурманен алкоголем, как и она. Но факт «насилия над любимой женой» запомнил. И кучку мусора, который Гена вытряхнул из ведра на пол (ну не в раковину же было ведро опорожнять!), тоже запомнил. И написал жалобу. На имя главного врача станции скорой помощи города Москвы.

Старший врач подстанции, которому жалобу спустили для разбора, никакого криминала в действиях бригады не усмотрел. Все сделано, как должно быть в подобной ситуации. Желудок нужно было освободить как можно скорее? Нужно! Лучше в ведро, чем прямо на ковер? Разумеется! Ну и так далее. Вердикт старшего врача, одобренный заведующей подстанцией, был прям, как железная дорога Москва — Санкт-Петербург. Действия бригады признаны верными, а жалоба — необоснованной. Точка!

А главным кадровиком московской «скорой» тогда был некто Сестричкин, «человек с особенностями характера», как говорил один из бывших главных врачей по фамилии Эльгис. Любое оправдание сотрудника, на которого пожаловались, было Сестричкину как нож острый в ягодичную мышцу. Если начать всех оправдывать, то скоро никакой дисциплины не останется, считал этот великий человек. Не удовлетворившись разбирательством старшего врача подстанции, Сестричкин устроил повторный разбор жалобы. Комиссионный, под своим чутким и нежным руководством.

— Вы должны были объяснить, для чего вы производите эту манипуляцию и произвести ее уважительно! — орал он на Сидорова (тихо разговаривать с подчиненными Сестричкин не любил, точно так же, как избегал орать на начальство). — Вы должны были сначала получить согласие пациентки, чтобы ваши действия не выглядели бы как изнасилование!

— Я пытался, — отвечал Иванов-Петровский. — Но она меня не понимала. Слишком много выпила. Пришлось действовать самостоятельно, на свой страх и риск…

— Странно у вас получается! — горячился Сестричкин. — С одной стороны пациентка была в сознании и потому вы вызвали у нее искусственную рвоту. С другой — она вас не понимала. Может, она все-таки была без сознания?

— Читайте карту, я там все подробно описал. И статус, и анамнез, и сколько она выпила по ее собственному признанию, — поняв, что дело пахнет керосином, Иванов-Петровский ушел в глухую оборону, а карту вызова он заполнил идеально, не придерешься.

— Так в сознании она была, или без сознания?

— Читайте карту…

Поняв, что выбить из Иванова-Петровского признание в провоцировании рвотного рефлекса у «бессознательной» пациентки (какой дурак стал бы это делать?) не удастся, Сестричкин решил зайти с другого боку. Он был не из тех, кто быстро сдается. Кремень, а не просто мужик!

— А что с мужем пациентки? — спросил он, по-ленински прищурившись. — Вот вы говорите, что он тоже не понимал ваши вопросы, например — не смог сказать, есть ли дома тазик. А почему вы его не осмотрели?

— Да потому что он не предъявлял жалоб! — ответил Иванов-Петровский. — И вообще выглядел здоровым, хоть и был пьян.

— Откуда вам знать, пьян он был или нет, если вы его не осматривали? — парировал Сестричкин. — То, что человек ведет себя неадекватно, не означает, что он пьян. Может, у него случился инсульт? Может, обострилась шизофрения? Как вы, врач, могли пройти мимо, не осмотрев человека, который возможно нуждался в вашей помощи? Да еще во время работы, при исполнении… Да врач даже в нерабочее время не имеет права проходить мимо, когда что-то не так! Вы же КЛЯТВУ давали…

По части пафоса и красивых речей Сестричкину не было равных. Оба МХАТ-а плакали по такому знатному кадру горькими слезами.

— Не имею, — внезапно согласился Иванов-Петровский. — Тут вы правы. Опять же — клятву давал, то есть — присягу. Поэтому хочу прямо сейчас вас осмотреть. Уж больно неадекватно вы себя ведете, Володя Валерьевич. Полчаса уже несете какую-то пургу. Вдруг у вас инсульт? Или это — обострение шизофрении? Расскажите, пожалуйста, как все началось?

Минут десять, если не больше, Сестричкин истерил, топая ногами и брызгая слюной. Иванов-Петровский спокойно наблюдал за происходящим и время от времени понимающе подмигивал двум другим членам комиссии — ну видите же, совсем не в себе человек. Закончив свою «арию», Сестричкин сказал:

— Завтра в десять придете за трудовой книжкой!

— На вашей могиле будут хорошо расти цветы, — ответил Иванов-Петровский.

— Почему вдруг? — опешил Сестричкин, ожидавший чего-то нехорошего, но никак не этого.

— Потому что в удобрениях недостатка не будет, — объяснил Иванов-Петровский.

Назавтра Иванов-Петровский увидел в трудовой книжке запись об увольнении по инициативе администрации. Он пошел с книжкой к главному врачу и вкратце объяснил незаконность подобного увольнения и свое желание оспаривать его в судебном порядке. По одной такой необоснованной жалобе увольнять? Ай, не смешите! Сестричкину нахамил? В чем?! Где?! Когда?! Он сам требовал обращать внимание на всех неадекватных. Может, у человека инсульт? Или обострение шизофрении?

Запись изменили на увольнение по собственному желанию. Однако Сестричкин поклялся своей честью (нашел же, чем клясться, бедолага!), что Сидоров в Москве и Подмосковье не сможет никуда устроиться даже санитаром.

И напакостил ведь, сучий потрох. Когда Сидоров пришел устраиваться на ведомственную «скорую» МВД, его там встретили с распростертыми объятьями. «Завтра же приходите оформляться, а послезавтра — на дежурство, у нас народу не хватает», сказала начальница. А назавтра глазки в пол и «извините, все ставки заняты, ошибочка вышла». Ясно же, какая это «ошибочка». Позвонили Сестричкину, а тот навел шороху…

Помыкавшись с месяц, Иванов-Петровский устроился врачом в приемное отделение крупной скоропомощной больницы. Там с кадрами было настолько плохо, что брали всех подряд, лишь бы диплом врачебный был. Спустя год Иванова-Петровского назначили исполняющим обязанности заведующего отделением, а еще через полгода приставку «исполняющий обязанности» убрали… Сейчас он работает заместителем главного врача по медицинской части. Такие вот дела.

Как растут цветы на могиле Сестричкина я не знаю, не было случая проверить. Да и желания, признаться, тоже не было. Но хочется верить, что растут они хорошо, цветут по весне буйным цветом. Всегда же хочется верить в лучшее…

Сублимация или любовь творит чудеса

Фельдшер Авдеева была сильно и безнадежно влюблена в доктора Сабанова, у которого был роман-любовь с диспетчером Козоровицкой. Крутили они этот роман в квартире Авдеевой, которая два раза в неделю отдавала им ключи, а сама ночевала на подстанции, благо та находилась рядом.

— Какого хрена, Лена? — интересовались близкие подруги, посвященные в сердечные тайны Авдеевой. — Как ты можешь своими руками… То есть — чтоб в твоей квартире… Ну вообще!

— А может мне приятно, что он хоть так в моей постели бывает… — отвечала Авдеева. Прозвище у нее было «Мать Тереза». Ехидный водитель Дулов добавлял: «…два зуба, четыре протеза».

Торговец органами

— Вот плюну на все и уйду органами торговать! — кричал на всю подстанцию доктор Кочергин в ответ на каждую начальственную нахлобучку.

Несведущие новички ужасались… На самом деле Кочергин грозился уйти в помощники к тестю, торговавшему мясом и птицей аж на четырех московских рынках. Но об этом знали только посвященные.

— А у тестя он будет орать: «уйду людей мучить», — говорила старший фельдшер Федотова, ненавидевшая Кочергина по глубоким личным мотивам (когда-то она упустила шанс из Федотовой стать Кочергиной).

С наступающим!

28 апреля считается днем рождения службы скорой медицинской помощи в России и профессиональным праздником — Днем работников скорой медицинской помощи.

На Энской столичной подстанции работал фельдшер Боря Сорокин. И был у Бори пунктик (а кто из нас не без греха?) — он не мог покупать сахар. Вот не мог отдавать за этот прозаический продукт свои кровные гроши, как заработанные, так и вымогнутые на вызовах. Но при этом Боря любил сладкий чай, чтоб не меньше трех ложечек с верхом на стакан.

Вообще-то на «скорой» народ простой и душевный. Другие там не особо приживаются. Забыл, к примеру, человек дома паек, так народ его в складчину поддержит — не голодать же на дежурстве. Жена фордыбачит — так найдется, кому утешить. Муж объелся груш и не оказывает внимания — кто-то из коллег заполнит пустоту в душе. Но при всей простоте нравов есть одно строгое табу — чужого без спросу брать нельзя. Даже если хозяин сахара на вызове, а тебе приспичило выпить чаю, нельзя отсыпать сахарку и потом в этом признаться. Сначала спроси, а пока не спросил то этого сахара или чего-то другого для тебя не существует. Надо сказать, что подобная строгость оправдана, поскольку есть грани, через которые нельзя переступать, ибо обратного пути не будет.

Боря не только внаглую брал чужой сахар, доверчиво оставленный на кухонном столе, он еще мог и чужой шкафчик скрепкой отмыкнуть для того, чтобы отсыпать грамм двести себе в пакетик и унести домой. А что делать, если дома нет сахара? Покупать? Ой, не смешите, а то я просыплю… Когда Борю стыдили, он отвечал: «Ну как же вам не стыдно из-за трех ложек сахара кипиш поднимать?». И смотрел при этом ясным ленинским взглядом с характерным прищуром. У народа опускались руки. Ну не бить же его, козла этакого, за три ложечки сахара и даже за десять.

Сильнее всего бесцеремонная Борина простота бесила доктора Абашидзе.

— Нет, я не жлоб! — горячился Абашидзе, стуча волосатым кулаком в широченную грудь. — Мне сахара не жалко! Что такое сахар? Пустяк! Но мне неприятно, что этот паразит залезает ко мне в шкафчик как в свой собственный марани![4] И даже «извини-спасибо» не говорит, как будто я обязан его сахаром снабжать!

Однажды потомок суровых аджарских князей решил отомстить Боре и придумал страшную месть перед которой блекли все деяния графа Монте-Кристо. Сахар, как известно, белый, кристаллический и имеет выраженный сладкий вкус. Много чего к нему можно подмешать так, чтобы примеси остались незамеченными. Абашидзе и подмешал. И оставил баночку с сахаром на кухонном столе, вроде бы забыл убрать в шкафчик перед отбытием на вызов.

Разумеется, никого он в свой план посвящать не стал. Знают двое — знает свинья, да и вообще кроме Сорокина никто на подстанции чужого без спросу не ополовинивал. Абашидзе уехал на вызов со спокойной душой, твердо зная, что месть его будет адресной. Невинный не пострадает.

А вот теперь давайте оставим Абашидзе в покое и поговорим про диспетчера Любу Сиротину. У Любы был сахарный диабет второго типа. Как она сама считала, развившийся на нервной почве. И в тот самый день Люба забыла пообедать, потому что дежурство выдалось крайне беспокойным, настоящая запарка была.

При этом таблетки свои, стимулирующие выработку инсулина, Люба выпить не забыла, забыла только поесть. И вспомнила об этом только тогда, когда ее «повело». Резко рухнула концентрация глюкозы в крови — выработку инсулина простимулировала, а обеспечить организм глюкозой, то есть — пообедать, не удосужилась. Нужно было срочно съесть немного сахара, иначе — кранты.

Своего сахара у Любы, разумеется, не было. На хрена диабетику сахар? Но на кухонном столе очень удачно нашлась баночка, забытая доктором Абашидзе. В обычных условиях Люба никогда не взяла бы чужого сахара без ведома владельца. Но сейчас был исключительный случай, а в исключительных случаях можно поступиться некоторыми принципами. Люба съела пару столовых ложек и сразу же почувствовала себя лучше.

Но вышло по Гайдару (тому, который Аркадий) — и все бы хорошо, да что-то нехорошо. Спустя некоторое время Люба ощутила сильный двойной позыв, да такой, что еле успела добежать до туалета…

Живот крутило, мочевой пузырь сокращался примерно столь же часто, как и сердце, а посадить на свое диспетчерское место было некого — заведующая уехала на Центр, старший фельдшер болела, а другой старший фельдшер, который по аптеке, уехал вместе с заведующей. И все бригады были в разгоне. На подстанции, кроме Любы, были только охранник Вова и кастелянша Марьванна. Вова — тупой, как пробка и не может оставить пост у входа. Марьванна — пьяная после традиционного обеденного возлияния. Вот и пришлось Любе выкручиваться самой — бегать между туалетом и диспетчерской, где попеременно звонили телефоны и «свистела» рация.

Во время одного ответственного разговора с Центром, который никак не удавалось завершить, с Любой прямо в диспетчерской случился конфуз. Двойной. Но она не бросила трубку, а довела разговор до конца и сразу же после того начала передавать вызов бригаде… В этот момент и в таком неприглядном виде ее застала вернувшаяся на подстанцию бригада…

Вы думаете, что после этого Боря Сорокин перестал брать чужой сахар? Отнюдь. Но в шкафчик к Абашидзе он больше не залезал. И то хлеб.

…Удаколог

— Я не кардиолог! — говорил пациентам доктор Беляев, входя в противоречие с табличкой, висящей на двери его кабинета. — Я — аритмолог!

Пациенты строем шли жаловаться главному врачу и его замам. Почему у в кабинете кардиолога аритмолог какой-то сидит? Наведите порядок.

— Ну зачем же вы снова?! — стенала заместитель главного врача по лечебной части. — Ну сколько же можно…удаколога из себя строить?!

— Я не…удаколог, а кардиолог! — обиженно возражал Беляев. — Если забыли, то сверьтесь с приказом о приеме на работу.

Супчик

— Эх, сейчас бы супчику горяченького да с потрошками! — говорил на вызовах доктор Рахманов и тут же добавлял. — Да вот беда, некогда нам рассиживаться…

Народ сочувственно совал Рахманову деньги.

Заклинание работало безупречно.

Склонная к мистицизму фельдшер Паршина считала, что Рахманову покровительствует харизматичный дух Высоцкого.

Упертая личность

Когда доктор Макаров возвращался на подстанцию со свежими следами побоев на нордической физиономии, коллеги ухмылялись и спрашивали:

— Опять констатировал?

— Угу, — мычал Макаров. — Очередные сволочи…

Всем скоропомощникам приходится констатировать смерть. У этой процедуры есть определенные правила (Гугл вам в помощь). Но у Макарова был свой метод — он облизывал подушечку большого пальца, прижимал ее к глазу покойника и говорил:

— Все!

Почему-то такой ритуал почти всегда не нравился родственникам покойного. Культурные писали жалобы, некультурные отвешивали тумаков, но Макаров привычке не изменял.

Фашист

Отец доктора Журкина был заместителем главного врача крупной московской больницы и очень уважаемой личностью в медицинских кругах. Поэтому после окончания ординатуры по терапии перед Журкиным были открыты все пути — его хотели оставить на кафедре в должности старшего лаборанта и наперебой звали в разные отделения отцовской больницы, начиная с приемного и заканчивая реанимационным. Но Журкин решил поработать год на «скорой». Так и объяснил отцу — хочу, мол, набраться ценного опыта работы в экстремальных условиях, когда можно надеяться только на себя. Поскольку сын не соглашался с доводами отца, отец был вынужден согласиться с выбором сына.

Когда скоропомощной год подходил к концу, Журкин-старший скоропостижно скончался. Все гостеприимно распахнутые двери тут же захлопнулись и Журкин остался работать на «скорой». Он сильно переживал по поводу того, как его «прокатили» с работой на кафедре и в больнице. Переживания привели к серьезным изменениям в психике. Добрый рубаха-парень превратился в агрессивного мизантропа, который ненавидел стационарных и поликлинических врачей, а уж кафедральным сотрудникам был готов печень выгрызть. В понимании Журкина настоящие врачи были только на «скорой» поэтому-то он здесь и работал, а не потому что его никуда больше не брали.

Сдавая пациентов в стационары, Журкин вел себя так, что больничный персонал ему слово поперек боялся сказать. Мог запросто обложить семиэтажным матом, мог констатировать умственную неполноценность или, скажем, проехаться по национальности. В борьбе все средства хороши, не так ли?

— Да вы не доктор, а фашист! — сказала однажды рыдающая врач приемного покоя, которой Журкин доходчиво объяснил, что с ее куриными мозгами сподручнее улицы мести, нежели чужое место в больнице занимать.

Прозвище прилипло сразу же. Сам Журкин на него не обижался — Фашист, так Фашист. Понимайте, с кем имеете дело, проникайтесь и трепещите.

Однажды один больничный реаниматолог рискнул поспорить с Журкиным и даже отказался принимать бабульку, которую Журкин привез с диагнозом нестабильной стенокардии. Все стабильно, банальная ишемическая болезнь, вези в приемное и там сдавай, в реанимации ей делать нечего.

— Да я тебя………., отсюда выживу! — пообещал Журкин.

— Попробуй, — усмехнулся реаниматолог, плохо представлявший, какие тени сгустились сейчас над его головой.

История о воспитании строптивого реаниматолога давно стала легендой московской скорой помощи и в наше время этот «подвиг» приписывают разным людям — врачам и фельдшерамм. Но на самом деле то был Журкин.

В течение полугода при совпадении своего дежурства с дежурством строптивого реаниматолога (расписание узнать несложно, кругом же знакомые есть) Журкин подбирал с улиц самых отвратительных бомжей, ставил им инфаркт под вопросом, прикладывал какую-нибудь кардиограмму похуже с другого вызова и сдавал в реанимацию. Бомжи не возражали, они всегда не прочь недельку в больничке прокантоваться.

Три бомжа за дежурство — это черное дежурство. Четыре — полный мрак. Если Центр давал бомжу место в другой больнице, Журкин все равно вез его к своему оппоненту. Как по жизненным показаниям, в ближайшую больницу.

Журкин совершенно не скрывал того, что интенсивная доставка бомжей проводится в воспитательных целях. Всякий раз, сдавая бомжа в реанимацию, он спрашивал своего оппонента:

— Ну что, родной, не зае…ся еще?

Если бомжа выходил принимать напарник, Журкин «удивлялся»:

— Ой, а что доктор N уже уволился?

Звонки на подстанцию действия не возымели. Заведующая предпочитала жить с Журкиным в мире. Тогда главный врач больницы позвонил главному врачу скорой помощи и попросил повлиять на хулигана. Журкина вызвал на ковер великий и ужасный Сестричкин, главный кадровик московской «скорой». Что там произошло в кабинете, никому не известно, но все слышали, как Сестричкин орал: «Убирайтесь вон! Вам не место на «скорой» и вообще в медицине!». А Журкин спокойно вышел из его кабинета, прошел в приемную главврача, попросил у секретаря лист бумаги и написал заявление на имя главного. Так, мол, и так, ваш зам по кадрам пытался склонить меня к однополой любви, обещая за уступчивость должность старшего врача подстанции, а когда я отказался, начал грозить увольнением. Прошу защитить от произвола, а то ведь придется в «Московский комсомолец» обращаться, ну и в департамент здравоохранения заодно.

В результате Журкин спокойно продолжал возить бомжей до тех пор, пока строптивый реаниматолог не уволился. Говорили, что его вынудил к этому заведующий реанимационным отделением, которому надоело возиться с бомжами.

— Бомжетерапия — метод эффективный! — смеялся Журкин.

Однажды внезапно заболел старший врач подстанции. Заведующий, одновременно бывший директором регионального объединения из нескольких подстанций, никак не мог обойтись без старшего врача. Должен же кто-то проводить пятиминутки, разбирать карты, «лечить» сотрудников и делать прочую рутинную работу. А дело было летом, в период отпусков и, вдобавок, никто из линейных сотрудников не хотел замещать старшего врача. Оно и верно — за месяц на этой сучьей нервной должности со всеми коллегами отношения можно испортить. А как потом с ними работать прикажете? Да и вообще сутками работать приятнее, чем с понедельника по пятницу, да еще и с постоянными задержками на работе.

Вышло так, что заведующий подстанцией смог уговорить только Журкина. Несмотря на сложные отношения с верховной администрацией, его утвердили в качестве исполняющего обязанности старшего врача. А что делать? Не самому же Сестричкину закрывать эту амбразуру своей впалой грудью?

Народ, узнав новость, собрался массово увольняться. Фашиста — в старшие врачи? Да он же нас живьем сожрет! Чего уж скрывать — Журкина коллеги сильно побаивались и не любили.

Но спустя неделю…

Но спустя неделю народ ликовал. А также сетовал на то, что Журкина не назначили в старшие врачи раньше.

Дело в том, что на старшего врача обычно сыплются все шишки, по поводу косяков, допущенных сотрудниками. Не с тем диагнозом госпитализировали, не с тем дома оставили и так далее. А старший врач передает эти шишки по назначению — сотрудникам. Но так поступают обычные старшие врачи. А Журкин был необычным. Он отбивал все шишки обратно. Даже если бригада была кругом неправа, Журкин объяснял оппонентам из стационаров и поликлиник, что они — круглые…удаки. Были бы умными, так работали бы на «скорой» и узнали бы, почем фунт лиха. Мог и матом обложить, невзирая на ранги. Даже наоборот, чем выше был ранг оппонента, тем крепче ему доставалось от Журкина.

С неприятным человеком лишний раз связываться не хочется. Жаловаться на него начальству тоже не хочется — боком может выйти. Журкин при каждой дискуссии непременно обвинял оппонентов в разных грехах по схеме: «Да чем на нас наезжать попусту, лучше бы в своем бардаке порядок навели!». Пожалуешься на такого — он на тебя встречную бочку покатит и неизвестно, чья бочка окажется больше. О бомжетерапии тоже все знали…

В результате количество нареканий на работу подстанции при исполнении обязанностей старшего врача Журкиным уменьшилось настолько, что когда заболевший старший врач ушел на пенсию по инвалидности, у Журкина сняли приставку «и.о.» и даже выдали ему внеочередную премию за хорошую работу. (Кстати говоря, без согласия Сестричкина этого бы никогда не произошло).

Журкин работает старшим врачом до сих пор. Прозвище Фашист давно забыто. Теперь его ласково-фамильярно зовут по отчеству или Батей, несмотря на то, что он заведующий подстанцией, а всего лишь старший врач. И правильно зовут, потому что он всем заместо отца родного — всегда защитит.

О пользе ненависти (посвящается восьмой марте, а также Кларе и Розе…)

Однажды 7 марта доктор Соковиков соврал жене. Он сказал, что уходит на сутки, хотя на самом деле дежурство было полусуточным. Хотелось устроить жене сюрприз — заявиться около полуночи домой с подарком, цветами и тортиком. Неожиданная радость приятнее ожидаемой.

Сюрприз жены оказался не в пример круче. Соковиков застал ее в постели с любовником, на пике интересного момента. Любовник был крепок физически и считал нападение лучшим способом защиты. А еще он был злым — не только вырубил Соковикова с первого же удара, но и долго месил ногами. В результате Соковикова госпитализировали с переломами носа, нескольких ребер и малой берцовой кости.

Когда Соковиков выписался, то обнаружил, что за время его отсутствия жена вывезла из квартиры (его, между прочим, квартиры) все ценное, вплоть до холодильника. Даже кондиционер на кухне демонтировала — подготовилась, так сказать, к разводу.

Уголовное дело по причинению тяжких повреждений быстро закрыли. Жена сказала, что она была одна, когда Соковиков приполз домой избитым. Родители любовника сказали, что их сын с вечера до утра был дома. Соседи, слышавшие два мужских голоса, предпочли не встревать в чужие разборки. Такие вот дела.

От всего пережитого Соковиков стал ненавидеть женщин, всех подряд. Даже фельдшеров себе в бригаду требовал только мужского пола, говорил, что к женщинам боится спиной поворачиваться. Многие коллеги беспокоились, что Соковиков подастся в геи, но обошлось. Со временем он оттаял и даже закрутил роман с фельдшером Барановой. И стали они работать на одной бригаде…

Прошло три года. Однажды после дежурства, Баранова рассказала народу о героическом трудовом подвиге, совершенным Соковиковым на «авто» — вызове на автомобильную аварию.

— Машина всмятку, водитель — в желе! — тараторила Бараонова. — Скорее мертв, чем жив. Вот никаких шансов, от слова «совсем». Но Юрка сотворил чудо. Он так работал, будто у него восемь рук. Мы с водилой шприцы ему подавать не успевали. И что вы думаете? Сдали мужика в реанимацию стабильным. Будет жить! И это Юрка подарил ему жизнь!

Заведующая подстанцией воодушевилась и сказала, что проследит за судьбой пострадавшего. Если он таки выживет, то можно пригласить кого-то из газетчиков и сделать позитивный репортаж о «скорой», а то ведь только помоями поливают.

— Не будет вам позитивного репортажа, — мрачно сказал Соковиков. — Этот хмырь — бывший любовник моей бывшей жены. А теперь он ее муж.

— Ну ты даешь! — восхитился доктор Абашидзе. — Этого гада спасал, который тебе рога наставил и избил? Вай, молодец, я бы так не смог. Я не стал бы ему мешать помирать. Может, даже, и помог бы, не знаю. Клятвы клятвами, а есть вещи, которые простить невозможно.

— Я сначала тоже хотел не мешать, — усмехнулся Соковиков. — Но, когда разобрался, понял, что ходить он впредь сможет только под себя, а передвигаться будет только в коляске. И когда я это осознал, то понял, что должен спасти его во что бы то ни стало. Будет он у нее камнем на шее висеть — хорошо. Бросит она его — тоже неплохо. Вот и спас. Когда врачу реально нужно, чтобы пациент выжил, у пациента не остается выбора.

— А прикольно будет, Юра, — сказал я, — если он потом к тебе приедет на коляске с бутылкой и извинениями и вы подружитесь на всю жизнь. Но ее он при этом не выгонит и она его тоже не бросит, но в душе ее снова потянет к тебе…

— Я вот удивляюсь, — перебил меня Соковиков, — что ты на «скорой» забыл? Тебе бы книжки писать.

И ведь напророчил…

Гоа-муа

Доктор Воронина собралась в отпуск на Гоа.

— Езжай в Турцию, — советовали ей коллеги. — Ближе, дешевле, комфортабельнее, в любой ресторан спокойно зайти можно, не отравишься…

Но Ворониной хотелось экзотики, пускай и немного рискованной. Готовилась к поездке она очень ответственно — штудировала путеводители, выучила несколько индийских фраз и даже разузнала, что оттуда можно привезти для продажи, чтобы хотя бы частично окупить расходы на поездку.

— У меня такое чувство, что там со мной произойдет нечто невероятное, — говорила Воронина. — Нечто этакое… Ну не знаю! Может, наконец-то, мужика подходящего встречу…

Вылет был назначен на 00 часов 20 минут. А в сознании Ворониной, как и у большинства тех, кто дежурит сутками, ночь относилась к предыдущей дате. Это логично, ведь ночью 21-го числа работают те, кто заступил на работу 20-го. Короче говоря, она приехала в аэропорт с суточным опозданием и никуда, разумеется, не улетела.

Отпуск оформлен, билеты сгорели, оплата отеля не возвращается, денег почти нет. Максимум, что могла себе позволить Воронина, так это отдых в каком-то карельском пансионате. И вот там-то она встретила подходящего мужика — отдыхающего москвича, за которого вскоре вышла замуж. Предчувствие сбылось.

Года два, если не больше, коллеги изводили Воронину индийскими фразочками, напоминая ей о сорвавшейся поездке (а чего еще ждать от циничных и бездушных медиков, участия что ли?). Развлечение не надоедало, поскольку в ответ на каждое «намасте» или «хинди-руси бхай-бхай» Воронина выдавала восьмиэтажные и очень яркие матерные конструкции. Она была родом из Саратова, а там умеют выражаться ярко и сочно.

Гусь

Гусем его прозвали не из-за фамилии, а из-за внешнего сходства с этой водоплавающей птицей. Сходства было много, начиная с длинной шеи и заканчивая характерной походкой вразвалку.

В небольшой подмосковный городок Гусь приехал в 1993 году, из Ташкента. В Ташкенте он работал не где-нибудь, а в придворном четвертом управлении, обслуживавшем высокопоставленных партийных и советских чиновников. В Подмосковье Гусь устроился на «скорую» ибо больше некуда было идти. Ничего — приработался, несмотря на то, что знаний и навыков поначалу не хватало.

— А что вы хотите? — отвечал Гусь на справедливую критику. — Я учился в Самарканде, а тамошний медицинский институт заслуженно считался одним из слабейших в Союзе. А работал в четвертой управе, где рядовому врачу думать не положено. Там профессора думали, а я за ними записывал.

Народу нравилось такое прямодушие. Не изворачивается человек, не злится на справедливую критику, а честно признает свои недостатки. Да и вообще Гусь умел сходиться с людьми. А с диспетчером Волгиной он сошелся особенно близко, правда до официальной регистрации отношений у них так и не дошло.

А еще Гусь оказался замечательным диагностом. Фельдшеры, работавшие с ним на одной бригаде, восхищались — только взглянет на больного и ставит диагноз, часто вообще без расспросов. И почти всегда попадает в цель, такой вот мастер.

Однажды Гусь исчез. Волгина пришла с дежурства, а дома ни гражданского мужа, ни его вещей. Зато вместо Гуся к ней начали ходить люди, купившие ее двухэтажный кирпичный дом, построенный в конце восьмидесятых годов мужем-кооператором, которого грохнули спустя пару дней после новоселья.

Покупателей было много — дюжина или около того. Все они заплатили Гусю, как доверенному лицу, полную стоимость дома, что было нотариально заверено. За выплату всей суммы до официальной регистрации сделки Гусь делал хорошую скидку, вот народ и велся. Опять же — нотариальное оформление получения денег успокаивало, да и не бродяга какой-то продает дом, а врач с постоянной пропиской и местом работы. Врачам люди доверяют больше, чем представителям других профессий. Не знаю почему, но это так.

А еще Гусь обещал одному из местных барыг устроить большую партию контрабандных рубинов, якобы поступающих в Узбекистан из Индии. И получил большой задаток…

А еще Гусь обещал главврачу районной больницы помочь через знакомых в системе МВД перевести сидящего племянника из Саратовской области в Тверскую, поближе к дому и в более комфортную колонию. И взял деньги для передачи знакомым в системе…

А еще Гусь взял у доктора Бобрик драгоценности, доставшиеся ей от свекрови. Бобрик не хотела нести их в скупку, там дают гроши, а у Гуся был знакомый ювелир, который дал бы хорошую цену. Гусь настоял на том, чтобы передача бирюлек состоялась под опись и при свидетелях…

А еще Гусь помог фельдшеру Саввиной выгодно продать дачу, находившуюся рядом с мусорной свалкой. Дачу купил один предприниматель, которому требовался участок для организации производства тротуарной плитки. Плитку же все равно, где производить — хотя бы и рядом со свалкой. Главное, чтобы дорога была асфальтовая, электричество и вода. Помимо предпринимателя-плиточника, дачу купили еще трое человек…

И много чего еще осталось после Гуся. Очень скоро выяснилось, что человек, под именем которого жил и работал Гусь, умер еще в 1991 году в Ташкенте. А Гусь был его двоюродным братом, ветеринарным фельдшером с двумя недолгими ходками в анамнезе — за драку и за мошенничество.

Гуся так и не нашли, да и вряд ли сильно искали. Тогда времена были другие, если кто не забыл.

А диагностика у ветеринаров поставлена очень хорошо. Им же пациенты ничего не рассказывают, до всего своим умом доходить приходится.

Доктор труп

В 2018 году доктор Кокосов ушел на пенсию, не дотянув нескольких лет до тридцатилетней работы на скорой помощи. Если бы дотянул — то получил бы грамоту (а то, глядишь, и медаль какую-нибудь) и приличную премию в придачу. Но сложилось. Года взяли свое и теперь Кокосов преподает в медицинском колледже. По «скорой» скучает, частенько заглядывает на подстанцию…

— Хороший мужик Кокосов, — говорят о нем бывшие сослуживцы, — но…

Дальше собеседники многозначительно переглядываются.

Отец Кокосова был главным врачом районной больницы кое-где в Подмосковье и сыну хотел того же административного врачебного будущего. «Умные руководят дураками», любил повторять Кокосов-старший. Под руководством отца Кокосов-младший начал строить свою карьеру сразу же по окончании школы.

Пока одноклассники отдыхали от выпускных экзаменов и делали вид, будто готовятся к вступительным, Кокосов устроился на работу. Куда бы вы думали? В больницу санитаром? Нет, не угадали! Он пошел разнорабочим (подай-принеси) на машиностроительный завод. Для того, чтобы в личном деле было написано — «начал трудовой путь с рабочего». В первой половине восьмидесятых годов прошлого века это ценилось, ведь в Советском Союзе рабочему классу формально принадлежала ведущая роль в управлении государственными делами.

На третьем курсе Кокосов взял академический отпуск, якобы по состоянию здоровья, и год проработал в отцовской больнице санитаром. Смысл этой затеи заключался в том, чтобы стать кандидатом в члены КПСС. В институте он хрен бы пробился в партию, там и без него желающих хватало, а квоты на прием в вузах были очень низкими. А вот в больнице у родного отца «вступить в ряды» не представляло проблемы.

Учиться Кокосов не учился, потому что было некогда и не очень-то нужно (главному врачу симптомы заболеваний и методы лечения знать не обязательно, у него для этого заместитель по медицинской части есть). Все время занимала активная общественная работа. Как активисту, Кокосову на экзаменах ставили «хоры», входили в положение.

После ординатуры по терапии Кокосов стал сотрудником Главного управления здравоохранения Мосгорисполкома (сокращенно — ГУЗМ). Не помню, как называлась его должность, да это и неважно, потому что в суетливом 1991 году Кокосов ее лишился. И папу тоже вышибли на пенсию, такой вот когнитивный диссонанс произошел.

В медицине Кокосов разбирался как руководящий работник — мог любому объяснить, как что следует делать, но сам делать ничего не умел. Поэтому устроился на «скорую», показалось, что там будет легче работать. Упавшее давление подними, повышенное опусти, а если что непонятно, то в больничку вези. Не бином Ньютона, короче говоря.

Кокосов старался восполнить пробелы в знаниях — читал учебники, таскал с собой справочники, но все у него как-то не складывалось. Он не имел главного — клинического мышления, не умел выявлять симптомы и правильно их оценивать. Приедет, к примеру, на отек легкого, вроде бы начнет делать все, как полагается, а пациент возьмет да умрет от нарушения сердечного ритма. Или, скажем, приступ бронхиальной астмы купирует так «качественно», что пациент «уронит» давление. Навсегда.

Где-то в середине девяностых к Кокосову прилипло прозвище «Доктор Труп». У него смертей «в присутствии бригады» было больше, чем у всех прочих врачей подстанции вместе взятых. Но при этом Кокосова невозможно было уволить, потому что карты вызовов он оформлял идеально, сказывалась ГУЗМ-овская выучка. Когда ему говорили, что на «скорой» таким дуракам не место, он отмахивался — да ну вас, злыдни! Никакой я не дурак, просто такой вот невезучий.

Кокосову не раз пытались ставить в пару умных фельдшеров, но те быстро уходили на другие бригады, поскольку советов Кокосов не слушал, а в случае разногласий пер на скандал. Кто тут главный?! Я?! Вот и делай что я говорю!!!

Однажды одна особо сердобольная заведующая попыталась выжить Кокосова со «скорой» и влепила ему один за другим два выговора. До третьего не дошло — заведующую сняли за многочисленные нарушения в работе, на которые начальственное внимание обратил Кокосов. После этого никто из заведующих его не трогал. Только вздыхали — «ну что же у вас столько смертей, Вячеслав Александроыич?». «Вот такой я невезучий», вздыхал в ответ Кокосов.

Отсутствие ума у компенсировалось Кокосова старанием. Он был очень ответственным врачом. Если начинал реанимировать, то старался так, что родственники невинно убиенного умершего после благодарности (!) писали — ах, какой доктор, как самоотверженно он боролся за жизнь нашей мамочки которую на деле сам и угробил! А вот жалоб на него не было никогда. Трезвый, вежливый, опрятный, внимательный… Ну на что тут жаловаться?

В целом Кокосов жил в гармонии с собой и окружающим миром. Обижался только на то, что ему в бригаду никогда не ставили стажеров. Хотелось человеку поделиться своим богатым опытом, это же естественное желание.

Москвичи могут выдохнуть. Кокосов уже не работает на «скорой» и никогда к вам не приедет.

Такие дела.

Разумеется, Кокосов — это псевдоним. Настоящая фамилия героя этого рассказа настолько широко известна в узких кругах, что называть ее не было никакой возможности. Да и зачем? Он же уже никогда к вам не приедет…

Иногда слово «никогда» звучит очень оптимистично, верно?

Теща доктора Мансурова

Доктор Мансуров постоянно жаловался коллегам на свою тещу.

— Я на полторы ставки на «скорой» вкалываю, да еще и в поликлинике на выездной службе подрабатываю, а эта зараза мне то и дело на тумбочку листовки с объявлениями о найме на работу подкладывает, намекает таким образом, что я мог бы и больше работать…

— Жена мне картошку в тарелку накладывает, а эта зараза верещит — да хватит мне, хватит! Не «ему», а «мне» — обратите внимание. Какое тебе, сука, дело?! Твоя тарелка у тебя под носом стоит, а это мне накладывают! Она таким образом дает понять, что я для нее пустое место. Не замечает типа, что я за столом сижу…

— Дочку эта зараза постоянно против меня настраивает. Только и зудит: «Были бы у твоей матери мозги, нашла бы она себе другого мужа и сейчас бы как сыр в масле каталась»…

— Меня к себе с тонометром не подпускает, зараза этакая. Боится, что полечу ее насмерть. Чуть что «скорую» дергает (Мансуров жил далеко от района обслуживания подстанции, на которой работал). И всем, кто приезжает, рассказывает, что я тоже на «скорой» работаю. Люди смотрят на меня как на мудака — что, сам не можешь теще таблетку дать или укол сделать? Ага — укол! Да она в окно выпрыгнет, но укола из моих рук не примет!

— Перед тем, как стиральную машину запустить, она оттуда все мои вещи достает, дает понять, что не собирается меня обслуживать…

И так далее.

Мансурову сочувствовали. Жалели, что живет он далековато, а то можно было бы к теще на вызов доктора Кокосова по прозвищу «Доктор Труп» отправить. Уж Кокосов полечит на совесть, то есть — залечит насмерть.

— Вам бы разъехаться, — советовали коллеги.

— Не вариант, — вздыхал Мансуров. — Во-первых, трешку в панельке хрен хорошо разменяешь, а, во-вторых, она же такую больную из себя изображает, которая одна жить не сможет. Хотя на самом деле не ней пахать можно.

Однажды на подстанцию пришла жена Мансурова. Вообще-то она приехала на рынок, что был недалеко от подстанции. Хотела в тамошнем зеркальном цехе зеркало заказать, да вдруг почувствовала себя плохо и решила обратиться к коллегам мужа за помощью (спустя две недели выяснилось, что она беременна). Ее осмотрели, полечили от головокружения и усадили в диспетчерской для контроля состояния.

Диспетчер Маша Ветлугина завела с гостьей обычный женский разговор, в ходе которого прозвучало, что доктор Мансуров часто вспоминает на подстанции свою тещу.

— Что ему о ней вспоминать? — удивилась жена. — Он ее вообще никогда не видел, мама умерла еще до нашего знакомства, когда я на первом курсе училась. Обширный инфаркт.

Когда народ спросил у Мансурова насчет тещи, Мансуров саркастически усмехнулся и объяснил:

— Это у моей жены психологическая защита такая. Она выдумала, будто ее мама умерла, чтобы с ума не сойти, ведь эта зараза кого хочешь с ума сведет…

И продолжал рассказывать о теще, несмотря на то, что ему больше никто не сочувствовал, только смеялись.

Про то, что люди могут иметь конфликт с отсутствующей матерью, которую они в жизни в глаза не видели, мне психологи рассказывали. Но случай с отсутствующей тещей — уникальный. Если что, то первым описал синдром Мансурова я, ваш покорный слуга.

Patria o Muerte!

Хотел бы про Венесуэлу что-нибудь рассказать, да ничего о ней не знаю. Лучше расскажу про Кубу.

Водитель Ломтев служил срочную службу на Кубе. В матросах. Три года, такие в то время были сроки морской службы. Вспоминал Ломтев о срочной службе с упоением, как о лучшем периоде своей жизни.

Солнце, море, пальмы, кормили на убой и качественно, служба была легкой — пару раз в год выходили на односуточные учения, а так торчали в порту. Контакты с местным населением не запрещались, а наоборот поощрялись. Отчего бы советскому моряку не побывать в гостях у братского кубинского пролетариата? И бывали. В каждое увольнение…

— Девки там — огонь и атомная бомба! — восхищенно вспоминал Ломтев. — Кроме этого самого ни о чем другом и не думают. Рады забесплатно, да еще и рому нальют. Ром там дешевый, примерно, как квас у нас. Скажешь ей: «Патрия о муэрте» — давай, мол, полюбимся. И в койку! До конца увольнительной. А если опоздаешь, всегда отмазка есть — рассказывал, мол, кубинским друзьям про Красную площадь и мавзолей Ленина, да так увлекся, что забыл про время… Это очень уважительная причина. Всегда прокатывало. Но, если честно, я про мавзолей многим рассказывал, это же уникальная штука. Девки ахали — неужели как живой? Те, кто ихней магией занимались, говорили, что Ленин хранит нас от бед.

Из рассказов Ломтева о кубинках можно было составить пятитомное дополнение к «Декамерону». Рассказчиком Ломтев был хорошим, а чего не мог выразить словами, то показывал руками. Впечатлительный фельдшер Мигунов обычно на середине каждого ломтевского рассказа убегал в туалет, снимать напряжение.

С лично жизнью у Мигунова было проблематично — хотелось многого, а складывалось редко. И вот эти кубинские истории так запали ему в душу, что году в девяносто девятом он собрался на Кубу. Туристом, на две недели, чтобы оттянуться и вкусить райской жизни.

Когда коллеги узнавали сколько стоит поездка (тогда все было относительно дороже, чем сейчас), то крутили пальцами у виска — да за такие деньги ты в Москве месяц можешь из борделей не вылезать. Но Мигунову хотелось Кубы. Хотелось солнца, рома и всей этой «патрии о муэрте», о которой так смачно рассказывал Ломтев. Замкнуло человека, бывает.

— Да ты посмотри на себя и на Юрку, — говорили те, кто парился с Ломтевым в бане. — У него же все ослиное — и мозги, и аппаратура. Против такой аппаратуры ни одна баба не устоит, разве что только мертвая. И жизнерадостности у Юрки через край, а женщины это ценят. Тебя же, дурака унылого, на Кубе всерьез воспринимать не станут и Юркиных похождений ты не повторишь.

Обломать ближнего своего — это же наш любимый вид спорта.

Мигунов посылал советчиков куда подальше и считал дни до поездки. Наконец-то счастливый день трансатлантического перелета настал…

Во время его отсутствия любимой темой для разговоров на подстанции было получение Мигуновым политического убежища на Кубе. А что? Там же пока социализм, должны приютить беженца из обуржуазившейся России, охочего до всей этой «патрии о муэрты».

Разумеется, по возвращении от Мигунова сразу же потребовали подробнейшего отчета о поездке. Кстати говоря, вернулся он с Кубы какой-то скучный, и это сразу бросалось в глаза. Народ поначалу заподозрил, что Мигунов поймал на Кубе нечто серьезное венерическое, уж не ВИЧ ли? К счастью, этого не случилось, потому что по части предохранения от последствий Мигунов был докой. Зато случилось разочарование.

— Девки там не огонь, а мрак и ужас, — поведал Мигунов. — Ленивые до невозможности, оживляются только когда денег требуют, а так — бревна бревнами. Вся любовь только за деньги, по дружбе — ни-ни, времена изменились. А цены как у нас на Тверской. Но у нас за эти деньги получаешь куколку невероятной красоты и ухоженности, а там все девки вонючие, небритые, неухоженные… Эпиляция и педикюр? Ай не смешите меня! Об этом там никто понятия не имеет. Про постельное белье я вообще не говорю, хорошо если хоть какое-то есть. И половина рома — жуткая «паленка», один раз чуть концы не отдал. Кругом разруха, все убого и посконно, туриста каждый обобрать норовит… Нет, лучше бы я в Ригу съездил, честное слово!

Не давайте вашим мечтам сбываться… Или давайте, но не самым заветным.

Счастливый брак

— Первый раз я женился для мамы с папой, — говорил доктор Абашидзе. — Чтобы их порадовать. Второй раз я женился для собственного удовольствия. Третий раз — для карьеры. Но самый лучший мой брак был четвертый, когда я женился фиктивно для московской прописки. За два года мы с моей четвертой женой ни одного плохого слова друг другу не сказали, да и виделись всего три раза за это время. После развода сходили в ресторан, душевно там посидели, созваниваемся иногда, болтаем о разном… Ну прямо хоть в пятый раз на ней женись, уже по-настоящему.

Роковое письмо

Однажды в одной больнице обидели…

А вот и, не угадали!

На этот раз обидели не интерна, а заместителя главного врача по гражданской обороне.

А что такого? И начальника можно обидеть, если постараться.

Дело было так.

Однажды, под конец совещания, главный врач сказала:

— Все свободны, кроме замов.

Зам по хирургии Кукушкин посмотрел на зама по гражданской обороне Дунаеву и добавил:

— Вы, Вера Ивановна, тоже можете идти, мы сейчас клинические проблемы разбирать станем.

Перевожу для тех, кто не в теме: «Вера Ивановна, ты свободна, поскольку ты «неполноценный» зам, которого клинические проблемы не касаются».

Дунаева, разумеется оскорбилась. Зам по гражданской обороне — невелика шишка, но все же формально — заместитель главного врача. И нечего другому заместителю делать ей такие заявления. Если бы главврач хотела ее отпустить, то сама бы и сказала.

Человек без фантазии отомстил бы Кукушкину просто — начал бы терзать проверками и учениями по гражданской обороне только хирургические отделения. Чтобы потом Кукушкин получал бы нахлобучки от главврача.

Но у этого метода имелось три недостатка.

Во-первых, Кукушкину эти нахлобучки были не страшны, он имел хорошие связи в Департаменте здравоохранения.

Во-вторых, вместе с Кукушкиным получали бы нахлобучки и ни в чем не повинные заведующие отделениями. Нехорошо, когда страдают невиновные, да и портить отношения с коллегами Дунаевой не хотелось. Вдруг завтра понадобится вырезать набитый камнями желчный пузырь? По злобе так вырежут, что вторую группу инвалидности придется оформлять.

В-третьих, самой Дунаевой тоже доставалось бы рикошетом за плохую постановку работы по гражданской обороне.

А Дунаева была человеком с фантазией. Она замечательно рисовала и даже собиралась в свое время поступать в учебное заведение, которое ныне называется Московским государственным академическим художественным институтом имени В. И. Сурикова. Однако, папа-врач настоял на продолжении династии.

А знаете ли вы, каким дополнительным талантом обладает почти каждый хороший художник? Талантом подделывания почерков!

На совещаниях в Департаменте здравоохранения Кукушкин верноподданно садился в первый ряд. И усердно записывал все, что говорилось с трибуны. Точнее — имитировал записывание, на самом деле рисовал в блокноте узоры. Таким образом он старался производить приятное впечатление на директора департамента — вот, мол, какой я деловой и ответственный.

Однажды, во время перерыва в совещании, кто-то из президиума увидел на полу между первым рядом и президиумным столом исписанный лист бумаги. Поднял — вдруг что-то важное кто-то потерял? — начал читать да так и не смог оторваться, пока не дочитал до конца. А потом дал почитать Директору.

То было письмо, которое во время совещания писал своей любимой женщине один из участников. Подписано оно не было, потому что не было закончено, но по ряду признаков — упоминанию фамилии главного врача и т. п. — было ясно, что его написал Кукушкин. Помимо откровенных порнографических подробностей вроде «целую твои сладенькие сисечки» (не спрашивайте, каким образом ко мне в руки попала ксерокопия, я все равно не скажу), в письме упоминался и директор Департамента, которого автор нелестно именовал «старым м…аком», что в целом соответствовало действительности, поскольку директор был сильно немолод и звезд с неба не хватал.

Кукушкин клялся, что письмо написал не он и даже требовал проведения экспертизы, но экспертизу никто делать не стал. Спустя неделю в больнице появился новый зам по хирургии, а Кукушкин ушел на кафедру факультетской хирургии ассистентом. Долгих пять лет все думали, что именно он написал это письмо, но однажды во время новогоднего корпоративчика Дунаева спьяну проболталась…

Но в департаменте был уже другой директор, а в больнице — другой главврач, так что Дунаева спокойно работает в своей должности и поныне.

Хранящуюся у меня ксерокопию письма я намереваюсь отдать в музей истории медицины, только пока еще не решил в какой именно — то ли в музей вуза, который окончил Кукушкин, то ли в музей вуза, в котором училась Дунаева.

Фотограф

В лохматом 1992 году какой-то иностранный журнал купил за хорошие деньги у одного врача московской «скорой» подборку фотографий из скоропомощной жизни. Не знаю, сколько ему заплатили, но молва, как известно, все преувеличивает. Поговаривали о пятидесяти тысячах долларов, невероятной сумме для того времени (да и для нашего, в общем-то, тоже).

Доктор Гладышев впечатлился настолько, что начал возить с собой на дежурствах фотоаппарат «Зенит» и фотографировать все подряд. Отщелкивал за дежурство по две-три пленки, а в пленках тех, если кто не знает, было по тридцать шесть кадров.

Любимым развлечением сотрудников стали звонки на подстанцию в дежурство Гладышева. Старательно изменив голос и имитируя иностранный акцент, они сообщали о желании приобрести снимки… Иногда назначали встречу для переговоров. Короче говоря, издевались как могли.

Когда пациенты спрашивали Гладышева, для чего он их фотографирует, Гладышев отвечал:

— Для учебника.

Народ проникался — ах, какой умный доктор, учебник пишет!

Однажды, уже на втором году таскания фотоаппарата, коллеги попросили Гладышева запечатлеть их на память. Повод для этого был — один из врачей уходил на пенсию. Гладышев долго отнекивался, а затем признался, что в фотоаппарате нет пленки. Раскрыл, показал — пленки действительно не было.

— На хрена ты его таскаешь? — удивились коллеги.

— Он заработок увеличивает, — объяснил Гладышев. — Автору учебника на лапу дают больше.

Клуб слепых олигофренов

У доктора Мартынова был хронический насморк. На дежурствах Мартынову не раз приходилось закапывать в нос капли. «Голову могу забыть дома, а капли — никогда», грустно шутил Мартынов.

Частенько Мартынов бывал раздражительным. Ему прощали, потому что он после просил прощения у тех, кого обидел, да и вообще его было жаль — тяжелая семейная ситуация, изматывающая работа на полторы ставки, и нередко без фельдшера. Мартынов охотно работал в одиночку, потому что за это доплачивали. Денег требовала жена, которую Мартынов ласково звал «пылесосом». Справлялся он в одиночку хорошо, потому что был грамотным, рукастым и быстрым. Приедут две бригады на крупное «авто», так пока врач с фельдшером из другой бригады одного пострадавшего «отработают», Мартынов уже двоих успеет полечить по полной программе. Метеор, а не человек!

В глубине души Мартынов был добрым и сострадательным. Он жалел пациентов и старался как можно полнее облегчить их страдания. Там, где другие кололи анальгин, Мартынов делал промедол или морфий. Чтоб уж наверняка обезболить.

Однажды на подстанции появилась новая докторша, очень искренняя и прямодушная женщина.

— Народ, у вас не медицинское учреждение, а клуб слепых олигофренов! — сказала она после первого же совместного дежурства с Мартыновым. — Вы разве не видите, что с вами рядом конченый нарик работает?

Народ пригляделся — и правда нарик. А до этого несколько лет никому и в голову не приходило, даже заведующей.

Мартынов изобразил оскорбленную невинность и уволился. Стал работать в среднедальнем Подмосковье, тоже на «скорой». Там из-за жуткой нехватки кадров брали всех подряд и закрывали глаза на все.

Искренняя докторша ушла следом за Мартыновым после того, как назвала старшего фельдшера Казарину «тупой пробкой». Казарина умела создавать жизненно невыносимые условия. Докторшу эту никто на подстанции не вспоминает, а вот Мартынова помнят. Попробуй только кто на людях в нос капли закапать, так сразу шуточки-подначки начинаются, а потом заведующая к себе приглашает для приватной беседы.

Изнасилование комсомолки (невероятно трагическая история)

Доктор Мамаева по прозвищу Комсомолка сильно боялась быть изнасилованной на вызове. Надо сказать, что основания для этого у Мамаевой были. Прозвище свое она получила не из-за членства в давно забытой организации, а по аналогии со Спортсменкой, Комсомолкой и Просто Красавицей из кинокомедии «Кавказская пленница». Красивых чаще хотят изнасиловать, такова уж суровая правда жизни. А Мамаева вдобавок была миниатюрной и большеглазой, что создавало ощущение беззащитности…

Ощущение это было ложным.

Во-первых, субтильная Мамаева обладала резким брутальным характером.

Во-вторых, всегда имела при себе баллончик с «перцовкой» и остро заточенное шило.

В-третьих, она посещала какие-то крутые курсы самообороны и посещала недаром.

Однажды водитель Миша Кирилин, безмозглый двухметровый амбал, попытался поднять Мамаеву на смех — ты, мол, сколько не тренируйся, глиста, с настоящим мужиком все равно не справишься, все решают вес и сила. Мамаева предложила Мише попробовать обнять ее и поцеловать. «Да я тебя не только обниму, но и изнасилую…» — заржал Миша. Десятью секундами позже он валялся на полу после серии ударов по кадыку, причиндалам и большеберцовой кости. Лежал и не знал, бедолага, за что ему вперед хвататься, так все болело.

— Это я тебя еще пожалела, — сказала Мамаева, — не стала пальцами в глаза бить.

Однажды в канун Рождества постоянная напарница Мамаевой фельдшер Алтунина ушла в запой прямо на дежурстве. Родственники полеченной бабульки угостили втихаря, пока Мамаева ругалась по телефону с поликлиникой. В результате Мамаевой пришлось ночью работать одной. Такое нередко бывало — то кто-то заболел, то запил, то уволился внезапно… Потому-то она и таскала в кармане «перцовку» и шило, страшно же ночью одной по неведомо каким квартирам таскаться.

Очередной вызов был в хрущевку, на пятый этаж, к пенсионерке с астматическим приступом. Когда Мамаева после вызова спускалась по лестнице, на площадке второго этажа на нее напал какой-то амбал. Выскочил из квартиры, схватил за руку и попытался затащить к себе, да еще и рычал при этом угрожающе. Ясно было, чего ему хотелось…

Злодей был силен, но Мамаевой удалось освободиться от захвата и нанести три вырубающих удара — кадык, причиндалы, голень. Свалив злодея, она от всей испуганной женской души добавила ему ящиком по голове, чтобы лежал ровнее, и выбежала из подъезда.

Из машины сообщила диспетчеру по рации о нападении и осталась на месте ждать наряда.

— Давай отъедем в сторонку, — предложил ей водитель. — Мало ли что…

— Давай! — согласилась Мамаева. — вон туда встань, чтобы все подъезды видеть, вдруг этот гад по чердаку в другой подъезд переберется. Да и дистанция подлиннее нам не помешает…

— Для чего дистанция нужна? — не понял водитель.

— Чтобы задавить его насмерть с разгона! — сверкнула глазами Мамаева. — Не боись, я скажу, что другого выхода не было. А хочешь — пусти меня за руль, я справлюсь!

Но до приезда милиции никто ни из одного подъезда не вышел. Приехавший наряд взял автоматы наперевес (ясно же, что тот, кто рискнул напасть на врача скорой в подъезде — просто отмороженный отморозок, от которого чего угодно можно ожидать) и взял подъезд штурмом. Спустя несколько минут, один из милиционеров спустился и пригласил Мамаеву пройти с ним к пострадавшему…

У не отягощенных интеллектом и внуками пенсионеров жизнь скучная и любое развлечение в ней на вес золота. Особенно — развлечение медицинского характера.

Увидев на потолке синие блики, бабка Сидорова выглянула в окно и порадовалась тому, что в их подъезд приехала «скорая». Как можно не перехватить врача и не повыедать ему мозг попросить измерить давление? Сознательная Сидорова натянула чистую ночнушку и велела своему глухонемому сыну караулить врача у двери. Самой выскакивать в подъезд не хотелось — доктора участливее относятся к тем, кто лежит в постели, а не скачет по квартире… Глухонемой сын послушно исполнил повеление своей драгоценной матери. Ну а что было дальше, вы уже знаете.

Самое интересное в этой истории то, как она изменилась со временем. Мамаева вскорости ушла в косметологи, но о ней на подстанции не забыли. Сейчас новичкам рассказывают о том, как когда-то работала на подстанции лютая до утех доктор Мамаева, обладательница черного пояса по карате. И была она настолько лютой до утех, что как-то раз, приехав на вызов к бабульке с гипертоническим кризом, изнасиловала глухонемого бабулькиного сына, а после чуть не забила его насмерть, потому что он не оправдал ее возвышенных ожиданий…

Легенды должны не просто удивлять, а поражать. Только в этом случае им суждена долгая жизнь.

Пирожки

Если коллеги и подстанционная администрация чем-то радовали доктора Букина, например — перекраивали график так, чтобы Букин получал свободную неделю для рыбалки, то Букин угощал всех пирожками, которые пекла его матушка. Точнее, не угощал, а кормил, ибо количества были промышленными. Ради трех десятков букинская матушка и возиться бы не стала. Печь — так печь, сотнями.

Пирожки пекут многие и считается, что дело это простое. Не бином Ньютона и не правильный винегрет. Но у букинской матушки пирожки были необыкновенными. Тонкая хрустящая корочка теста, а под ней много-много вкусной сочной начинки. «Хинкали так не люблю, как эти пирожки!», говорил доктор Абашидзе. Можно ли представить лучшую похвалу в устах аджарского князя?

Пирожки доставлялись на подстанцию горячими, завернутыми в льняные полотенца. Никаких кастрюль, в которых пирожки могли упреть, букинская матушка не признавала. У нее была особая пирожковая кошелка, размером с сумку челнока, сплетенная из упаковочной ленты — специалитет рабочей окраины. В такой кошелке пирожки дышали и доезжали до едоков живыми.

Матушка Букина была женщиной своеобразной, как и все гениальные кулинары и вообще все талантливые люди. Пекла пирожки она только в хорошие дни, в плохие даже не подходила к плите. Значение имело все — и магнитные поля, и фаза Луны, и настроение… А еще надо было купить хорошую капусту, хорошую картошку, хорошее мясо и хороший лук для начинки. Сами понимаете, что хорошее так сразу не купишь, за ним походить надо.

В результате иногда пирожки пеклись в букинский выходной, а иногда и в те дни, когда Букин дежурил. На этот случай имелась отработанная тактика. После маминого звонка Букин кидал уличный ложняк (ложный вызов на улицу) на свою бригаду и отбывал за пирожками. Диспетчер открытым текстом передавала по рации кодовую фразу, означавшую «скоро к нам прибудут пирожки». Все бригады дружно брали заезды на подстанцию для того, чтобы ящик медикаментами пополнить. Заезжали, пополнялись не только медикаментами, но и пирожками, и ехали пахать дальше.

И вот однажды Букина с кошелкой встретил на пороге подстанции линейный контролер. Ситуация была палевая — приехал с уличного вызова «пациент на месте не обнаружен» с пирожками. Ясное дело, что ради пирожков ложняк и кидался. Официально ложняк недоказуем — ну мало ли кто звонил, ну мало ли кто что напутал? — а вот кошелки с пирожками доктору на дежурстве таскать не положено. Факт левого заезда налицо. Можно принимать строгие административные меры.

А звезды, надо сказать, в то время встали на небе не лучшим образом. У самого Букина было два неснятых выговора. Один — по навету, другой — по несчастливому стечению обстоятельств, но дело не в этом, а в том, что третий выговор означал немедленное постатейное увольнение.

И у заведующей подстанцией тоже не все было ладно. Она имела неосторожность защищать права обсчитанных бухгалтерией сотрудников. Известно же, что за экономию заработной платы главный врач и главный бухгалтер получают хорошие премии, по сути — откат от государства. Вот при старом главном враче всех на переработках и обсчитывали. А честная заведующая немного расшатала эту «малину». Главный врач разозлился, и в узком кругу пообещал показать «этой строптивой дуре» где раки зимуют.

Выбегая за рамки этой истории скажу, что очень скоро перспективы многолетней зимовки вырисовались для самого главного врача. В результате он срочно уволился и отбыл на историческую родину, чтобы продолжить разваливать здравоохранение там и добился определенных успехов на этой ниве. Так что у заведующей подстанцией все сложилось хорошо. Но в тот момент, когда Букина застукали с пирожками, все было не очень хорошо — один толчок и слетишь обратно в выездные врачи. Мрачная, надо сказать, перспектива. Заведовать подстанцией в целом гораздо спокойнее, чем ездить по вызовам. Впрочем, все зависит от личных предпочтений.

Дурак на месте Букина чистосердечно покаялся бы в надежде на снисхождение, да еще бы и пирожки отдал в качестве взятки. Но Букин был далеко не дурак…

Контролер забрал у Букина заполненную в машине карту вызова и спросил, указав взглядом на кошелку:

— А это что у вас за корзинка?

— Разрешите я вам внутри все объясню, в диспетчерской! — громко сказал Букин и по дороге в диспетчерскую продолжал так же громко: — Ну я понимаю, если бы меня контролер на улице остановил бы, то и разговор был бы на улице, а так что бы в диспетчерской не поговорить? Я вам там все объясню!

В результате вся подстанция услышала о появлении контролера и о том, что в диспетчерской состоится некий судьбоносный разговор. Сотрудники тут же стянулись в диспетчерскую. Заведующая тоже пришла, ясное дело.

— Вот, Светлана Петровна! — сказал Букин, ставя кошелку перед заведующей. — Опять!

— Опять? — машинально переспросила заведующая.

— Опять! — повторил Букин и обернулся к контролеру. — Вы понимаете, это уже в пятый раз. Вызов на улицу, приезжаем, а там никого нет. Только кошелка такая стоит, всегда одна и та же. И записка: «Дорогие наши спасители-доктора, кушайте на здоровье, это вам пирожки вкусные». Вот, сейчас покажу…

Охлопав карманы, Букин посмотрел на своего фельдшера Митю.

— Принеси, пожалуйста, записку, она в салоне осталась.

И продолжил объяснять контролеру:

— Это я пока ехали, все записку разглядывал, хотел понять, кто это написал. Даже понюхал, но она ничем не пахнет. Сейчас сами убедитесь.

Записка, которую спустя полминуты принес Митя, на самом деле ничем не пахла.

— Пирожки вкусные, — Букин взял один пирожок и протянул контролеру. — Вот, попробуйте! Да не подумайте чего, классные пирожки…

И съел на глазах у контролера пирожок, который тот не взял. Пока Букин ел, заговорила старший фельдшер Рогова, быстрее прочих срубившая фишку.

— Мы со Светланой Петровной обсуждали эти случаи. Пирожки вкусные и нам такая признательность приятна, но ложные вызовы — это нехорошо. Это дезорганизует работу подстанции. Может получится объявить по кабельному телевидению (тогда еще было такое), чтобы пирожки приносили нам на подстанцию, не стеснялись бы… Верно я говорю, Светлана Петровна?

Заведующая кивнула.

Букин, доев пирожок, включился в разговор.

— Светлана Петровна не хочет беспокоить главного врача, — доверительно поведал он контролеру. — Стесняется, и это понятно, ведь у него столько дел, а тут мы со своими пирожками. Но с телевидением должен общаться кто-то из верхов, вы согласны? Это же все-таки средства массовой информации, хоть и районного масштаба. Может, подскажете, к кому нам на Центре обратиться? Пирожки — это хорошо, а ложняки — это плохо.

— Плохо! Плохо! Плохо! — хором поддержали сотрудники. — Пятый раз уже! Пятый! Пятый!

— Попробуйте обратиться к Сестричкину, — посоветовал контролер и отбыл.

Хитромудрый Сестричкин по прозвищу Змей был главным кадровиком скорой помощи. Все скользкое и непонятное традиционно спихивалось на него. Змею — змеево.

Вконец обнаглевший Букин попытался всучить контролеру кулек с пирожками, но тот не взял. Тертый калач был этот контролер — не брал при свидетелях. Даже пирожками.

Сказав «а», надо говорить и «б». Заведующая позвонила Сестричкину. Тот тоже купился на букинскую ложь и организовал три объявления на кабельном телевидении. За что потом получил ИПЗП (интенсивную прочистку заднего прохода) от главврача. Дело в том, что несколько маразматиков написали жалобы в Департамент здравоохранения — вконец, мол, обнаглела «скорая», требует, чтобы мы им на подстанцию пирожки дармовые носили. Ну, а Департамент среагировал. Среагировал как обычно-положено, не вдаваясь в детали — настучал по ушам главному врачу скорой помощи.

В сущности, ничего после этой истории не изменилось. Пирожки на подстанцию Букин привозил по-прежнему. В том числе и во время дежурств привозил, если мамины «пирожковые» дни выпадали на дежурства. Но заезжал с ними на подстанцию только после получения условного сигнала от диспетчера.

— Шестьдесят вторая, ответьте одиннадцатой бригаде!

— Шестьдесят вторая слушает.

— Проверка рации. Как меня слышно?

— Слышу вас хорошо.

Значит — можно заезжать на подстанцию.

А вот если диспетчер скажет «нормально вас слышу», то с заездом нужно повременить.

Баллада о ноге

Один профессор-хирург поручил старшему лаборанту кафедры организовать отправку ампутированной нижней конечности на кафедру анатомии, вечно испытывающей нужду в демонстрационных препаратах.

Больничный завхоз отказался предоставить машину с водителем для транспортировки конечности. Вредничал, цену себе набивал, хотел, чтобы Профессор попросил бы его об этом лично. Но сунуться к Профессору с этим Старший Лаборант побоялся, потому что Профессор имел весьма свирепый характер. Во время операций швырялся инструментами, а разок даже пнул ассистента, который чуток замешкался, накладывая шов на артерию. Короче говоря, проще было решить проблему самостоятельно, чем навлекать на себя начальственный гнев.

Старший Лаборант передал контейнер с конечностью отдежурившему интерну Романову и еще дал ему деньги на такси. Разумеется, Романов решил, что спокойно довезет свой ценный груз на метро, а упавшую с неба сумму употребит на другие цели. И употребил, сразу же по выходе из больницы. Там рядом было восточное кафе, в котором крепкие напитки своим подавали круглосуточно, в чайничке.

Декабрь, холодная слякоть, бессонная суматошная ночь позади… Как тут не выпить двести и не закусить свежевыпеченной самсой? И как не взять на посошок еще пятьдесят?

В теплом троллейбусе Романова разморило, и он заснул. Проспал свою остановку, проехал до конечной, где его разбудил водитель. Хорошо выспался — у шестьдесят третьего троллейбуса когда-то был очень длинный маршрут, от центра к окраине. Только вот сумку с контейнером Романов не нашел — сперли ее, пока он спал.

Старший Лаборант, побывав на ковре у Профессора, немного порыдал в лаборантской, а затем заявил Романову, что безмозглому дураку, не способному нормально выполнить простейшее поручение, в хирургах не место. Таким надо становиться психиатрами или вообще кончать жизнь самоубийством.

О пропаже ноги сообщили в милицию, но ногу так и не нашли. Исчезла с концами. Тайна исчезнувшей ноги, так же, как и тайна Эдвина Друда, ждет своего исследователя-открывателя.

Романов последовал совету и стал психиатром. Теперь он заведует отделением в одной из московских больниц.

В общепите Романов никогда не заказывает ничего мясного — сразу нога вспоминается. Бывает же так — какое-то событие врезается в память так крепко, что накладывает отпечаток на всю оставшуюся жизнь.

Лифтер

В свободное от дежурств время фельдшер Додонов подвизался в бригаде грузчиков, которые занимались переездами. Многие на подстанции пользовались их услугами. Своим выходило недорого.

Однажды, когда мы с Додоновым выталкивали застрявший в снегу бригаденваген (бригадный скоропомощной автомобиль), я спросил:

— Скажи мне, Валера, что такой слабосильный субъект как ты, делает в грузчиках?

Физически Валера был совершенно не развит. Типичный книжный червь — очкастый, тощий, сутулый, руки как спички.

— У меня умственная работа, — гордо ответил Додонов. — Я — лифтер.

Расценки при поднятии-спуске грузов на лифте и «на горбу» сильно разнятся. В задачу Валеры входила порча грузового лифта за пять минут до прибытия бригады и поддержание его в таком состоянии в течение всего времени погрузки или разгрузки. Если в кабине находится сведущий человек, который грамотно препятствует пуску лифта, то никакой корифей этот лифт запустить не сможет.

Работа с недвижимостью

Патологоанатом Семенцов не любил афишировать свою причастность к медицине и уж тем более — к патологоанатомии. А еще он был юморист.

— Я с недвижимостью работаю, — обычно говорил Семенцов при знакомстве.

Это часто приводило к забавным недоразумениям.

Страшная месть

В одной больнице обидели…

Нет, снова не угадали!

На сей раз не интерна и даже не заместителя главного врача, а курьера.

Дело было так. У невропатолога Скворцова тяжело болела бабушка. Давно болела и, как можно было предположить, лекарства принимала горстями, поскольку на работу к Скворцову очень часто приезжали курьеры из одной крупной интернет-аптеки, имеющей невероятно широкий ассортимент.

Курьерам в больницах приходится ой как несладко. Обычно охранники не пропускают их в отделение. Нужно подолгу дозваниваться до заказчика, а заказчик то на обходе, то на процедурах, то хрен знает где. Иной раз больше часа прождать можно.

Однажды, после особо длительного ожидания, курьер намекнул Скворцову, что время это, грубо говоря — деньги, и неплохо было бы вознаградить его за столь длительный простой по вине клиента. Скворцов отказал в грубой форме, да еще и сунул курьеру под нос кукиш. Мол, по накладной заплачено — и вали на все четыре стороны. Надо сказать, что Скворцов был скупым до невозможности, про таких говорят: «снега зимой не допросишься». Сам, кстати, вымогал и справа, и слева, и откуда только можно.

Курьер обиделся. Отказать же можно по-разному. Одно дело «ой, извините, больше денег нет, ничего еще не дали пациенты сегодня», и совсем другое «Пошел ты на…!» плюс кукиш под нос. Если бы Скворцов знал, что последует дальше, то он бы так себя не вел. Но, как известно, если бы молодость знала, если бы старость могла…

Спустя некоторое время тот самый курьер снова привез заказ Скворцову. Только на этот раз он не стал звонить заказчику. Вместо этого встал возле охранника и всем сотрудникам, которые проходили мимо, говорил:

— Передайте доктору Скворцову из неврологии, что я ему заказ привез. А то его телефон не отвечает.

И в подтверждение своих слов демонстрировал заказ, который на этот раз почему-то был упакован не в плотный бумажный, а в прозрачный пластиковый пакет. Каждому сотруднику демонстрировал, буквально под нос совал, точно так же, как Скворцов ему кукиш.

А в том заказе был та-а-акой дли-и-инный анальный стимулятор и еще кое-чего по мелочи. Ну вы же понимаете, что медики и в мелочах таких превосходно разбираются, даже очень.

Никто из больничного персонала не спешил сообщать Скворцову, что его ждет курьер. Вместо этого люди оживленно обсуждали состав заказа. Курьер еще ждал Скворцова, а про заказ уже знали не только в терапевтическом корпусе, но и по всей больнице.

Спустившемуся наконец-то Скворцову курьер объяснил, что бумажный пакет лопнул во время поездки в метро и вот пришлось перекладывать заказ в тот, который случайно оказался при себе. А в чем проблемы? Заказ доставлен полностью? В надлежащей целости и полной сохранности? Распишитесь и оплатите!

Добрый курьер зачитывал накладную вслух, громко, и тыкал пальцем в каждый названный предмет. Пакет с заказом при этом держал высоко над головой. Скворцов был ошарашен настолько, что покорно дослушал чтение накладной до конца. Охранник к этому моменту уже сполз под свой стол и стонал-похрюкивал где-то там внизу…

Вначале Скворцов пытался игнорировать «дружеские» подколы, но их было очень много, все не проигнорируешь. Затем он стал отвечать что-то укоризненное, вроде: «Ну, вы же врачи, а ведете себя как колхозники». Однако и это не помогло. Шуточки продолжались.

Спустя примерно месяц после злополучного заказа, заведующая неврологией, войдя в ординаторскую, сказала:

— Мужики! Смажьте наконец дверные петли! Скрипят жутко! Неужели ни у кого в машине смазки не найдется?

— По смазке у нас Скворцов специалист! — сказал доктор Марков и подмигнул сидевшему напротив Скворцову…

Последняя капля переполнила чашу терпения. Через пять минут Скворцов принес заведующей заявление о увольнении. Та пыталась отговорить (врачом он был хорошим), но не сумела. Новым местом работы Скворцова стал небольшой медицинский центр, где работали одни приезжие, не имевшие знакомств в столичных медицинских кругах.

Врачи лишь считаются гуманистами, а на деле это жестокие циники, которые используют любой повод для того, чтобы немного повеселиться. Но их можно понять и простить, ведь работа у них тяжелая.

Симбионт

Интеллигентный фельдшер Саша Певцов и брутальный водитель Толик Гаранин работали вдвоем на одной фельдшерской бригаде. Не только работали, но и дружили — вместе отмечали окончание суток и прочие праздники. Одно время Саша крутил роман с сестрой Толика, но у них как-то не сложилось.

— И правильно Сашка сделал, что послал Надьку куда подальше! — говорил Толик. — Это же не женщина, а тигра в змеином обличье. Ей даже батя наш слово сказать боится…

Батя у Толика был человек серьезный, даже очень. Три ходки и одна черепно-мозговая травма в анамнезе. Когда он из окна выглядывал, то сразу же затихал весь двор. Надо быть выдающимся человеком, чтобы добиться такого уважения на рабочей окраине.

Однажды летом Саша с Толиком вышли покурить во двор после «проводов смены», то есть после принятия по двести пятьдесят грамм огненной воды в честь окончания очередного дежурства.

— Хорошо! — констатировал Толик после первой затяжки. — Я в такие моменты часто думаю о том, кто я такой и зачем живу…

— Ты — мой симбионт! — пошутил Саша.

Толик с размаху дал ему в зубы. Сломал нижнюю челюсть и тут же ужаснулся содеянному. А что удивительного? Крепкие напитки после бессонной ночи порой действуют парадоксальнейшим образом. Одних на любовь ко всему сущему пробивают, других — на агрессию и рукоприкладство.

Сашу госпитализировали. Официальная версия гласила, что Саша неудачно упал и ударился подбородком о ступеньку. Кающийся Толик возил Саше в больницу супчики, которые варила Надька, и кормил ими с ложечки. Когда Толик дежурил, это делала Надька, но несмотря на такое самоотверженное самопожертвование (выражение доктора Абашидзе) у них с Сашей все равно не сложилось.

На подстанции удивлялись — Толик, ну как ты мог?!! Лучшего друга Сашу?!!

— Сам не знаю, — виновато оправдывался Толик. — Нашло на меня что-то. Саша меня обозвал обидно, я и взъярился…

— Как обозвал?

— Не помню, но обидно, на пид…ра похоже.

Загадочное слово, способное привести к таким серьезным последствиям, заинтриговало всю подстанцию. Народ перебирал возможные варианты, но всякий раз Толик говорил:

— Похоже, но не то.

Дойдя до слова «гётверан», значение которого объяснил доктор Абашидзе, народ отчаялся и решил дождаться возвращения джедая, то есть — Саши. Может, хоть он вспомнит злополучное слово. Интересно же.

Дождались. Узнали…

Три года назад Толик вышел на пенсию. До последнего дня его звали не по имени-фамилии, а Симбионтом. Некоторые новые сотрудники думали, что это его настоящая фамилия. Удивлялись — фамилия явно нерусская, а ее обладатель курнос и белобрыс. Парадокс парадоксальный!

Дурак

Водитель Тарасов был рьяным поборником справедливости. Не в глобально-политическом смысле, а в смысле дележа вознаграждения, полученного бригадой на вызовах.

— «Левак» надо делить на троих! — заявил он врачу Гордееву и фельдшеру Малышкову. — Я вам не посторонний какой-то, чтобы со мной не делиться. Короче, так — или я с вами хожу на вызовы, чтобы видеть, где и сколько вам дали, и мы это «сколько» делим на троих, или я вас обоих заложу с потрохами. Причем не заведующей заложу, а ментам. И еще выступлю на суде свидетелем. Будете потом на зоне санитарить и меня вспоминать.

— Так вот и заложишь? — удивился Гордеев. — Нас с Вовкой? Несмотря на то, что у нас семьи, а у Вовки еще и маманя парализованная?

— А мне по…! — ответил Тарасов. — Не хотите садиться — делитесь. А не хотите делиться — садитесь. Дураков учить надо.

— Тут ты прав, — согласился Гордеев. — Надо учить дураков. Ладно, ходи с нами, раз уж такое дело. Только тебе придется нам помогать. Шприц подержать или, скажем, больного переложить. Раз уж на «левак» претендуешь, то заслужи его… Опять же, если ты будешь на вызове просто стоять, руки в карманах, у народа сразу же возникнут вопросы — кто это такой и зачем он тут нужен?

— Это справедливо, — согласился Тарасов. — Буду помогать.

В течение двух суточных дежурств Тарасов «помогал» — передавал Гордееву шприцы, которые заправлял Малышков, или наоборот — передавал использованные шприцы от Гордеева Малышкову. Резиновых перчаток ему не досталось, да и зачем они были нужны, ведь он за иглы не хватался, брал шприцы аккуратно «за бока». Ну, разве что снимал колпачки, которые педантичный Малышков надевал на иглы после набора препарата в шприц.

— Учитесь, как надо себя ставить! — вещал Тарасов в водительской. — Пригрозил разок — и все теперь по-моему. Левак на троих, по чесноку и справедливости. Во как!

На третьем дежурстве Тарасова повязали борцы с незаконным оборотом наркотиков. Под его сиденьем нашли бумажный пакет, набитый шприцами, содержащими разные запретные вещества. Отпечатки пальцев на шприцах и колпачках были тарасовскими.

Поскольку Тарасов не раскаялся и не сдал никого из подельников (а кого он мог сдать?), суд дал ему срок «по верхней планке», как несознательному.

Что дальше случилось с Тарасовым, я не знаю. Гордеев с Малышковым живы и здравствуют, несмотря на то, что Тарасов уже лет десять как должен был «откинуться». Их некоторые пугали:

— Глядите, выйдет Тарас — отомстит вам.

— Он к нам близко подойти побоится, — беспечно отвечали они.

Фантазер

Доктора Паркушина на вызове ударили бейсбольной битой по голове. Произошло это печальное событие в ходе дискуссии о целесообразности госпитализации, на которой настаивал муж пациентки.

Ничего, обошлось без последствий. Почти. Паркушин вдруг приобрел склонность к фантазерству, причем самому завиральному. Сначала признался коллегам в том, что он — внебрачный сын последнего Генерального секретаря ЦК КПСС и в доказательство принес на подстанцию пачку писем от папаши. Когда диспетчер Войцик сказала, что почерк папаши сильно напоминает почерк самого Паршина, тот удивился — а чего вы хотели? Мы же родня.

На вызовах Паркушин жаловался на свою горькую судьбу.

— Мне многое пришлось пережить. Вскоре после окончания института я в пьяной драке случайно убил человека. Получил десять лет и лишился диплома как убийца. Отсидел, снова поступил в тот же институт, окончил, получил новый диплом и вот работаю на «скорой», потому что никуда больше меня не берут…

Одни пациенты сочувствовали, другие жаловались — с чего бы это у вас уголовники работают?

Страхуясь от неприятностей, заведующая подстанцией дала Паршину в постоянные фельдшеры Ларису Нелидову, громогласную, могучую и безапелляционную женщину. Стоило только Паркушину завести свое: «Мне многое пришлось пережить…», как Лариса рявкала:

— Гаврилыч! Хорош п…еть! Ехать пора!

— Какая у вас грубая девушка! — ахали пациенты и родственники.

— Это жена моя, — врал Паркушин. — Так меня любит, что на фельдшера выучилась, чтобы вместе со мной работать. Не может даже несколько часов разлуки пережить!

От таких слов Лариса краснела и теряла дар речи.

Народ восхищался — ах, какая любовь!

У репортеров самой скандальной столичной газеты Паркушин был нарасхват. Мы даже научились угадывать газетные новости от Паркушина — они были самыми невероятными, на грани фантастики.

Иванов (почти по Чехову)

В начале девяностых старший брат фельдшера Иванова открыл похоронное бюро. А что? Выгодное же дело. Брат взял Иванова к себе оформителем документов. Слово «менеджер» тогда еще не очень прочно вошло в обиход. Спустя два года брата взорвали вместе с его джипом. Похоронное бюро накрылось медным тазом. Иванову пришлось вернуться на «скорую».

Вернуться-то он вернулся, но старых дел не забыл, подрабатывал агентом в некоей дружественной похоронной фирме. Если кто не знает, то среди похоронных агентов конкуренция всегда была дичайшей — кто первый успел, тот все пенки и снял. Иванову в этом смысле работа помогала. Приедет он на констатацию смерти и шепнет родственникам покойного:

— Вы всех этих аферистов, которые вам сейчас названивать станут, посылайте лесом на все веселые буквы. Я к вам своего родного брата пришлю. Он — человек честный и лишнего с вас не возьмет. Оформит все наилучшим образом.

И приходил сам, добрая душа, под видом родного брата, почти что близнеца. Лишнего не брал, старался вести себя достойно, но и про свой интерес тоже не забывал. «Слева» у него выходило в месяц примерно впятеро больше, чем «справа», поэтому похоронная деятельность стояла выше скоропомощной. Ясное дело — гуманизм гуманизмом, а деньги деньгами.

На подстанции Иванов о своем побочно-основном бизнесе не рассказывал. Он вообще был молчун. Только в качестве похоронного агента перерождался в говоруна — профессия обязывала.

Иной раз перспективная констатация выпадала в самом начале суточного дежурства. Ждать до следующего утра — нельзя, за это время кто-то из конкурентов родственников непременно обработает. Тогда Иванов тихо линял с дежурства по договоренности с доктором и водителем, с которыми он работал на постоянной основе. Доктор некоторое время пахал в одиночку, а если что-то сложное, то ему бывалый водитель помогал. Иванов, тем временем, «окучивал» родню умершего, брал задаток, «включал процесс» в своей конторе и возвращался к бригаде. Все в одном районе — близко, удобно. Времена были домобильные, но у Иванова и доктора были пейджеры, так что проблема возвращения к бригаде решалась просто, при помощи обмена сообщениями. Иванову пейджер в похоронном бюро выдали, а доктору в представительстве индийской фармацевтической компании, на которую он работал в свободное от дежурств время. За понимание Иванов нехило отстегивал коллегам, так что им был смысл его покрывать. Водитель — многодетный, доктор на квартиру копил, каждая копейка им была дорога.

И вот однажды, на первом же вызове законстатировали они дедушку. Тот долго болел, доживал последние дни, так что с родственниками из-за смерти в присутствии бригады конфликтов не было. И слава Богу, ибо и покойник, и его родственники относились к некоей нации (уточнять, какой именно, не стану), славящейся своей горячностью и любовью к пышной роскоши, в том числе и к роскоши похоронной. Иванов никак не мог упустить такую клиентуру, обещавшую тройной доход. Сумку с черным костюмом, галстуком и белой сорочкой он на дежурствах возил с собой в машине. Переоденется и спустя некоторое время является народу уже в образе своего брата-агента.

А дело было в субботу, когда старший врач подстанции, нехороший человек по прозвищу Хрен (хорошего же так не прозовут, верно?) героически закрывал своим тощим телом дыру в рабочем графике. Один из линейных врачей внезапно, то есть — вне обычного своего расписания, запил горькую. Вот и пришлось Хрену выходить на линию, ездить по вызовам.

Оформление покойника — дело долгое, особенно если гроб и прочие аксессуары выбирает кворум из десятка родственников. Пока Иванов возился с оформлением, поплохело жене покойника, то есть — уже вдове, да так сильно поплохело, что к ней вызвали скорую помощь. Согласно закону вселенской подлости, на вызов приехал Хрен. А Иванов очень неудачно сидел — в проходной комнате, через которую Хрена и его фельдшера, повели в комнату страдающей вдовы… Иванов попытался спрятаться за спинами родственников покойного, но глазастый Хрен углядел его и удивился:

— Игорь Сергеевич? Что вы тут делаете? Вы же должны быть на линии!

— Простите, я вас на понимаю, — в свою очередь удивился Иванов. — На какой-такой линии? Я на работе, на своей работе. И зовут меня не Игорем…

— Игорь, бросьте дурака валять! — вышел из себя Хрен. — Бросьте немедленно и объясните мне, что здесь происходит!

Тут вышли из себя родственники и начали хором выражать недовольство:

— Ты чего, эй?! Что к человеку пристал?! Иди работай и ему не мешай работать! А то мы тебе тоже сейчас гроб закажем, самый дешевый!

Хрену пришлось проследовать к вдове, оборвав разговор с Ивановым на полуслове. Иванов постарался максимально ускорить процесс, чтобы слинять за то время, пока Хрен будет выполнять служебные обязанности, но тут возникла загвоздка с датой похорон. Родственники заспорили — кто откуда приедет, кого сколько дней придется ждать… Короче говоря, слинять Иванову не удалось.

Закончив со вдовой, Хрен взялся за Иванова всерьез. Встал рядом, как столб и стал требовать, чтобы Иванов немедленно вместе с ним вернулся на подстанцию.

— А-а, ясно! — «догадался» Иванов. — Это вы меня с моим братом Гошей спутали, который у вас работает. Да, мы похожи и нас часто путают… Мы же двойняшки.

— Не морочьте мне голову!!! — заорал Хрен так, что имел все шансы разбудить усопшего. — Брат!!! А ну живо поехали на подстанцию!!!

— Он ненормальный, — спокойно сказал Иванов родственникам умершего, сильно недовольным поведением Хрена. — Не понимаю, чего он ко мне пристал. Вы же видели моего брата, который к вам приезжал сегодня. Подтвердите, что я на него похож, чтобы этот незнакомый мне человек успокоился.

— Похож! Похож! — загалдели родственники. — А на кого еще человек должен быть похож?! Что встал?! Давай иди отсюда! Быстрей иди! Не мешай! А то мы с тобой по-другому поговорим!

Хрена взашей вытолкнули из квартиры, хорошо еще что с лестницы не спустили.

Кипящий от возмущения Хрен устроил на подстанции показательное выступление в стиле «Танец с саблями» из балета Арама Хачатуряна «Гаянэ» (если кто не в курсе, то это очень энергичный танец). Диспетчеру Наде Черемых было строго-настрого велено встретить четырнадцатую бригаду по возвращении прямо на воротах и проверить наличие фельдшера Иванова в машине. С последующим написанием докладной…

Тут надо сделать небольшое отступление для того, чтобы пояснить роль старшего врача на подстанции. Старший врач — это заместитель заведующего по лечебной работе. Он отвечает за то, чтобы подстанция исправно лечила контингент. Когда-то, в благословенные времена, о которых сейчас никто уже и не помнит, старшие врачи были честными помощниками и верными соратниками заведующих. Каждый заведующий выбирал себе старшего врача по душе, такого, кому доверял и на которого мог положиться. Но некто Сестричкин, занимавший пост главного кадровика московской «скорой» в течение трех десятков лет, завел другие порядки — посеял рознь между заведующими и старшими врачами. Так ему было проще руководить — разделяй и имей всю информацию о происходящем на подстанции. Опять же, если каждый старший врач будет знать, что, вскрыв какие-то весомые нарушения, он сможет занять место снятого заведующего… Ну, вы же все понимаете, можно дальше не объяснять.

Так что разоблачить Иванова Хрену было нужно не только для того, чтобы отомстить, но и для того, чтобы подставить заведующую подстанцией (смотрите, какой бардак она развела!) и продвинуться по карьерной лестнице. Он бы и сам встречал бы четырнадцатую бригаду у ворот, да на следующий вызов пришлось уехать.

Когда доктор, работавший вместе с Ивановым, отзванивался по рации, Надя сказала кодовое слово, означавшее «срочно перезвони по телефону — случилось нечто важное». Озадаченный врач отправил Иванову сообщение на пейджер и благоразумно не стал возвращаться на подстанцию, а нашел себе работу на улице, то есть высмотрел спящего на скамейке алкаша и начал его лечить с официальным оформлением вызова. Это можно. Ехали по улице — увидели, что человеку плохо и остановились полечить его. Надо же как-то оправдать свое отсутствие на подстанции.

Докторский пейджер молчал. С передачей сообщений часто случались задержки. «Отреанимированного» алкаша повезли в больницу, потому что с улицы всех пациентов положено госпитализировать. И надо же было такому случиться, чтобы на обратном пути, когда доктор высматривал новую «жертву» (пейджер все продолжал молчать), в машину врезался какой-то лихач. Водитель получил сотрясение мозга, а сидевший в салоне доктор — сотрясение плюс перелом костей левой голени. Очевидцы вызвали «скорую» и бригада с другой подстанции (район был чужой) отвезла пострадавших коллег в пятнадцатую больницу.

Узнав от Нади о случившемся, Хрен завопил:

— Я так и знал, что эти сволочи начнут выкручиваться! Но не на такого напали! Я их выведу на чистую воду!

Фамилий госпитализированных на подстанцию не сообщили, просто сказали «ваша четырнадцатая бригада попала в «авто», всех госпитализировали в «пятнашку». Поехать в больницу для личной проверки на месте Хрен не мог, потому что он работал на линии. Но позвонить он мог и сразу же это сделал.

Узнав о том, в какие отделения госпитализированы водитель и врач, Хрен спросил:

— А Иванов? Третий должен быть — фельдшер Иванов с этой же бригады…

И замер в предвкушении ответа: «Не было никакого Иванова».

Но вместо этого услышал:

— В морге ваш Иванов!

Дело в том, что медсестра приемного отделения, с которой общался Хрен, была человеком мыслящим, а не простым исполнителем. Она рассуждала так — забыть на «авто» пострадавшего «скорая» не могла, тем более, если речь шла о коллеге. Сами не увезут, так вызовут еще одну бригаду и передадут ей. А если вместо троих с авто привезли всего двоих, то где третий? Ясное дело — в морге. В судебно-медицинском, где и положено быть «жертве насильственной смерти» (это реальное выражение из реального милицейского протокола).

Логично? Абсолютно логично! Но даже железная логика иногда дает сбой…

А в это самое время наконец-то освободившийся Иванов каждые десять минут передавал доктору сообщение: «Что случилось? Где вы?». Так и не дождавшись ни ответа, ни бригады на заранее оговоренном перекрестке, он тормознул бомбилу, проехал мимо подстанции и увидел, что родного «бригадвагена» во дворе нет. Доехал до своего дома, находившегося в квартале от подстанции, и стал ждать боевых товарищей там. Дом Иванова был условленным резервным местом встречи с бригадой.

Время шло, а информации все не было, никакой… Догадавшись, что случилось нечто экстраординарное (наиболее вероятным казался отзыв бригады с линии в Центр на допрос и скорую расправу, такое случалось), Иванов попросил свою сожительницу Галю позвонить на подстанцию. Позвонить якобы для того, чтобы передать ему нечто срочное. Времена тогда были скудномобильные, ковырять в ухе антенной сотового телефона могли лишь избранные счастливцы, а подавляющее большинство общалось посредством городской телефонной связи.

Диспетчер сначала попросила Галю сесть и отодвинуть от себя подальше все острое и режущее. Затем она сказала философское «когда-нибудь это все равно должно было случиться, все мы умрем» и сообщила Гале, что Иванов погиб в аварии и что бренное тело его находится в судебно-медицинском морге, куда пока что ехать бесполезно — даже взглянуть не допустят. А вот завтра можно и даже нужно поехать, в компании двоих сотрудников подстанции — группы моральной и физической поддержки.

Хитрая Галя (а работала она официанткой в незабвенном ресторане «Три заставы», где до конца смены доживали только хитрые и везучие) последовательно изобразила недоверие, отрицание, осознание и отчаяние. Она переспрашивала через слово, чтобы Иванов был в курсе. Иванов помогал Гале изображать эмоции. Когда она сказала: «ну как же я теперь без Гошеньки…» он начал ее интенсивно щекотать. Боящаяся щекотки Галя разразилась смехом, так сильно похожим на рыдания, что диспетчер чуть было не отправила к ней бригаду. А после диспетчер говорила на подстанции: «Не знаю, как кто, а вот Игоря его Галка любит всерьез. Я никогда не слышала, чтобы женщина так убивалась…».

Получив информацию, Иванов начал искать выход из сложившегося положения. Следовало воскреснуть, причем так, чтобы истинный расклад событий остался в тайне. С учетом того, что Хрен будет рыть носом землю, пытаясь вывести Иванова на чистую воду, следовало продумать каждую деталь.

Иванов начал с того, что надругался над своей рабочей формой. Вышел в подъезд, который не мылся со времен Олимпиады-80 (тот еще был дом) и как следует потоптал одежку ногами. Затем надел ее и попросил Галю от души врезать ему скалкой по темечку. Но у Гали не поднялась рука на любимого мужчину, даже по его просьбе. Пришлось Иванову брать небольшой разбег (сильно ведь в тесной квартирке не разбежишься) и прикладываться головой о дверной косяк. Получилось. На темени вспухла знатная шишка.

Закончив приготовления, Иванов дал Гале инструкции, выпил чашечку кофе и пошел на подстанцию. Он шел грязный, с шишкой на башке, да еще и пошатывался — картина маслом не для слабонервных.

Сказать, что его появление произвело на подстанции фурор, означало не сказать ничего.

— Вот же суки…! — обругала коллег с другой подстанции диспетчер Надя. — Живого законстатировали и в морг сдали!

— А что — я в морге был? — удивился Иванов. — Когда? Я ничего не помню. Помню только ехали мы и вдруг Колупаев (доктор) со всей силы мне по голове врезал. Хорошо, что машина в этот момент остановилась — я выскочил из нее и убежал. Потом упал наверное, валялся где-то, вот же — вся одежда грязная… Помню еще, как меня какие-то мужики тормошили — «вставай, вставай!». Или, может, не мужики а бабки… Потом я шел и еще падал, голова сильно кружилась. Очнулся здесь, неподалеку, около сберкассы. Вот как от сберкассы до подстанции шел — очень хорошо помню…

Приставать с расспросами к воскресшему после сотрясения мозга человеку не решился даже Хрен. Иванова госпитализировали. Хрен написал докладную на имя заведующего подстанцией, а копию получил главный кадровик Сестричкин. Докладная была составлена четко и побуждала к активным административным мерам. Но прежде чем рубить головы, следовало получить объяснительные от всех членов бригады, лежащих в разных отделениях.

Сестричкин навестил каждого лично. Когда речь заходила о том, чтобы вывести кого-то из сотрудников скорой помощи на чистую воду, этот великий человек без раздумий покидал свой уютный кабинет и шел в народ. Сестричкин задавал коварные вопросы о конкретном времени, о том, во что был одет мужчина, которому на улице стало плохо с сердцем, о том, кто где сидел в момент аварии и так далее. Классика жанра — допрос членов банды «Черная кошка» в МУР-е. Порознь допрашиваем, затем сличаем показания.

Показания совпадали так, будто были написаны под копирку. И объяснительные совпадали так же. Галя четко выполнила данные ей инструкции. Навестила с утра пораньше врача и водителя, а затем побывала у Иванова. Короче говоря, скоординировала все наилучшим образом.

Сестричкин поинтересовался и братом Иванова. Тем, которого Хрен принял за Иванова. Иванов вполне мог бы послать Сестричкина куда подальше, поскольку копание в семейных делах выходило за рамки его должностных полномочий, но вместо этого подтвердил, что да — есть такой брат у меня, если не верите, то как я выпишусь, мы вместе к вам на прием придем вместе, сможете убедиться собственными глазами в нашем родственном сходстве. Сестричкин ответил, что не прочь бы был убедиться.

До совместного визита обоих братьев дело не дошло, поскольку днем позже к Сестричкину явился «брат» Иванова, показал удостоверение похоронного агента, согласно которому его звали не Игорем Сергеевичем, а Павлом Сергеевичем, и с места в карьер устроил скандал — на каком основании вы терроризируете моего пострадавшего на работе брата? Да кто вам дал право? Да кто вы такой, чтобы издеваться над травмированными людьми? Под конец гневной тирады прозвучало грозное: «Я на вас у начальства управы искать не стану! У нас в похоронном бизнесе свои правила — земля всех примет, и хороших, и плохих».

Сестричкин изрядно перетрусил, но, тем не менее, сразу же после ухода «брата» перезвонил в отделение, где лежал Иванов, и поинтересовался его местонахождением. Не человек — кремень! Только что верной гибели избежал и снова до истины пытается докопаться.

— Минут пятнадцать назад его на эхоэнцефалографию повезли, — услышал Сестричкин в трубке. — Это дело долгое, пока до соседнего корпуса доедет, пока очереди своей дождется, пока то да се…

На этом тема брата была закрыта навсегда.

Хрен все же стал заведующим подстанцией, но ненадолго… Его сняли после того, как в течение недели три бригады были взяты с поличным при попытке сбыта нехороших веществ. «Не все коту творог, бывает и жо…ой о порог», говорили по поводу снятия Хрена сотрудники.

Иванов проработал на «скорой» еще четыре года, а затем ушел и стал заниматься только похоронами.

С Галей у него не сложилось…

Князь

Во время перестройки, будь она трижды неладна, бабушка доктора Кукина призналась внуку в своем аристократическом происхождении. Добрая старушка к тому времени пребывала в глубоком маразме и нуждалась в постоянном присмотре, но это печальное обстоятельство не вызвало у Кукина недоверия к ее словам…

Тем более, что история вырисовывалась не просто замечательная, а архизамечательная. Якобы в середине девятнадцатого века кукинскую прапрабабку соблазнил барин. Дело было в подмосковной деревне Льялово. Поиски в архивах (Гугла Всезнающего тогда не было) убедительно доказывали родство Кукина с князьями Белосельскими-Белозерскими. При условии, что прапрабабка действительно забеременела от барина и что барином этим был именно владелец Льялова, а не какой-то проезжий дворянчик.

Кукин настолько проникся своим аристократизмом, что изменился как внутренне, так и внешне. Внешность его приобрела черты старомодной элегантности, в речи появилось слово «милейший», во взгляде — надменность, а в характере — та самая буржуазная червоточина, при проявлении которой окружающим хотелось сполнить Кукина из революционного левольверта.

И жениться отныне Кукин хотел только на столбовой дворянке. Именно на столбовой, а не на какой-то там «безродной», получившей потомственное дворянство от выслужившегося из крестьян дедушки-профессора. И в Питер он ездил регулярно для того, чтобы в стопятидесятый раз сфотографироваться у известного дворца Белосельских-Белозерских на Невском проспекте. И ординатуру ему пришлось оставить неоконченной после того, как он прилюдно обозвал заведующего кафедрой «плебеем ничтожным».

Водитель Витя Шустов, работавший на одной бригаде с Кукиным, говорил, что он полностью разделяет идею красного террора и жалеет лишь об одном — что этот террор не вывел «всю эту дворянскую гниль» (то есть и Кукина тоже) подчистую.

Фельдшер Асмолов, единственный, кто соглашался работать в паре с Кукиным, признавался, что давно бы ушел на другую бригаду, если бы не водка. Кукин презирал этот напиток плебеев, поэтому вся дареная на вызовах водка (а в девяностые годы прошлого века ее дарили на вызовах частенько) доставалась Асмолову. И если мзду давали грязными и рваными купюрами, она тоже доставалась Асмолову вся целиком — их благородие доктор Кукин брезговали грязными бумажками. Так что был смысл терпеть кукинские закидоны.

В обоих подстанционных туалетах красовались надписи «Князь — м. дак». Смывать их было бесполезно, поскольку они сразу же появлялись снова. Кукина надписи не задевали. Он любил, когда его называли Князем. Пускай и с добавлением слова «м…дак» или какого-то другого.

Жениться он так и не женился. Не нашел подходящей кандидатуры. Столбовые дворянки нынче в дефиците.

Со «скорой» Кукина выгнали после громкого скандала с одним вельможным пациентом…

Кукин пропал с концами. Никто с ним не дружил и сведений о нем не имел.

Пару лет назад я увидел его в жиденькой толпе ярославских коммунистов, отмечавших день рождения Ильича. Присмотрелся — он, точно он. Подходить не стал, только понаблюдал издалека и послушал горячую пролетарскую речь, которую произнес потомок князей Белосельских-Белозерских.

Такие вот метаморфозы, почти как у Софьи Перовской.

Без вины виноватый

Доктор Грушин с большим трудом устроился работать на частную скорую помощь. В сравнении с обычной «скорой» там был рай земной — зарплата в четыре раза выше (дело было в конце девяностых), нагрузка небольшая, машины новые, оборудование в полном комплекте, бомжей возить не приходится… И другие преимущества имелись. Пациенты, правда, гоношистые, но за такие деньги можно и потерпеть.

Однажды Грушина отправили в Питер. Он повез туда даму с переломом ноги. Дама гостила в Москве у своей подруги, известной журналистки (ныне покойной) и неудачно упала на лестнице. Бывает.

Журналистка сопровождала свою подругу. До Питера доехали нормально. А там начались проблемы. После того, как пациентка со всем надлежащим почтением была загружена в квартиру, Журналистка заявила Грушину, что он должен отвезти ее обратно в Москву. Все равно же возвращаться придется.

Грушин попытался было объяснить, что у него новый наряд — доставка питерской бабульки в клинику Института гематологии в Москве. И вообще, «скорая» это вам не такси. Но журналистка нагло уселась в машину и начала орать в стиле: «А ну вези падла! Ты чо, не понял с кем дело имеешь?!». И это еще были не самые энергичные выражения. Когда Грушин об этом мне рассказывал, я ушам своим не верил, потому что в телевизоре эта Журналистка выглядела культурнейшей из культурных. Ну прямо честь и совесть нации, гордость эпохи.

Отчаявшись решить дело миром, Грушин позвонил начальству. Журналистка, в свою очередь, тоже кому-то названивала, не выходя из салона — поднимала волну.

Грушинское начальство взяло тайм-аут, а через час отменило наряд (за бабулькой в Питер ушла другая машина) и разрешило Грушину везти Журналистку в Москву.

Ехали весело, под непрекращающиеся комментарии Журналистки в стиле: «Ну что — поняли кто я такая? Нехрена было брыкаться!». Грушинский фельдшер Миша, человек добрый, спокойный и глубоко верующий, после признался, что у него в прямом смысле чесались руки — хотелось придушить наглую бабу. Грушин стоически молчал. Водитель пыхтел и тоже молчал. Водителю было легче, чем другим членам бригады — он мог отвлечься на управление транспортным средством.

Когда машина остановилась у дома Журналистки, та вышла не сразу. Еще раз проговорила мантры, которые читала всю дорогу и велела Грушину передать начальству, что она их «с. аную шарагу» по миру пустит. Но, наконец-то, ушла.

А на подстанции Грушина и Мишу ждал новый сюрприз. Им объявили, что они уволены. За грубость, нарушение врачебной этики и неуважительное отношение к клиентам. В трудовом договоре были пункты, развязывавшие руки администрации — не оспоришь.

— За что?! — изумился Грушин. — Ведь я сделал все, как мне велели. Вы же сами отменили наряд и распорядились везти эту дуру в Москву. Какая грубость? Какое нарушение этики? Я ей и слова не сказал. А вот она…

— Ее мы уволить не можем, — ответил Грушину главный врач. — А вас можем!

Грушин вернулся на «скорую» и с тех пор бомжей возил без раздражения.

— Подумаешь — воняет от человека немножко, — говорил он водителю и фельдшеру. — Это ничего, можно потерпеть…

А когда вспоминал эту историю, жалел, что не высадил Журналистку на трассе, где-нибудь в глухом месте. Если бы знал, что все равно уволят — высадил бы. Я лично в этом сомневался — эта фурия при попытке ее высадить всю бригаду превратила бы в лысых слепцов.

Жизнь Журналистки, к слову будь сказано, закончилась трагически. Но Грушин здесь не при чем.

И девять ждут тебя карет… (не для впечатлительных)

К гражданке Дугановой (атеросклероз, гипертония плюс не диагностированная официально шизофрения) однажды не приехала «скорая». Это Дуганова считала, что не приехала, а на самом деле просто задержалась, ибо не приехать на вызов «скорая» в принципе не может. Даже если бригада в аварию попадет или станет жертвой серийного убийцы, то взамен на вызов вышлют другую. Открытый вызов должен быть закрыт — это закон. Но Дуганова решила, что про нее просто забыли, ведь «скорая» приехала уже после повторного звонка на заветный телефон «03»… И на будущее решила подстраховываться.

Подстраховывалась Дуганова грамотно, не иначе как какая-то сволочь из знатоков научила. После вызова к себе на квартиру делала вызов в свой подъезд с поводом «женщина, сорок лет, посинела, задыхается». Затем во двор около дома — «женщина, тридцать лет, без сознания». Иногда поводы менялись местами. Если первой приезжала бригада в подъезд или на улицу, Дуганова встречала ее и говорила: «Это я вызывала, ко мне, просто пока вы ехали, успела до квартиры доползти. Измерьте-ка мне давление…».

Оцените кокетство — «женщина, сорок лет» или «женщина, тридцать лет» — при том, что Дугановой было около семидесяти. Но дело было не в этом…

Дело было в том, что вызывала она через день и без причины — просто дурью маялась своей, не диагностированной официально. Через день! По дури! По три бригады разом! Причем бригады врачебные, ибо поводы к вызовам серьезные, фельдшеров обычно на подобные поводы не отправляют. А на подстанции, обслуживавшей крупный московский район, врачебных бригад было немного — четыре суточных и одна-две полусуточные, которые работали с восьми утра до десяти вечера или же с девяти до одиннадцати.

Объясню для непосвященных — это участковому врачу можно дать кучку вызовов и пусть он их по очереди обслуживает. На «скорой» на каждый вызов направляется отдельная бригада. Даже если вызовы рядом. Даже если все знают, что это «пустышка», ложняк. Такова специфика работы. Кто может поручиться, что на сей раз около дома номер десять по Сарайской улице не лежит «бессознательная» женщина? Никто! Никто не рискнет «поднимать с полу» пять лет срока за то, что не отправил бригаду на вызов к человеку, который скончался, не дождавшись медицинской помощи. И бригада не рискнет не приехать на сто пятьдесят пятый ложняк, ибо себе дороже — надо приехать и убедиться в том, что вызов ложный. Так и ездили. Без конца.

Дуганову неоднократно пытались стыдить. Взывали к совести, обещали передать информацию в милицию, даже загробными карами стращали. Ноль толку, шиш эффекту — сидит, глазки в кучку, и талдычит: «Не понимаю, о чем вы, это у вас какие-то накладки». Ясное дело — всю жизнь поваром в ресторане проработала, привыкла все обвинения отрицать на лету.

— Когда я о Дугановой вспоминаю, мне руки на себя наложить хочется! — сказала однажды на пятиминутке заведующая подстанцией. — Какая же все-таки сука! И нет на нее никакой управы.

Заведующая была молодой, симпатичной и доброй. Даже не просто симпатичной, а красивой — ну прямо Ким Бессинджер в юные годы. И в заведующую был тайно влюблен доктор Мяучкин, выездной врач, мечтавший о научной карьере. И стало Мяучкину так жаль заведующую, а также себя и своих коллег, вынужденных без конца таскаться на дугановские ложняки, что решил он совершить подвиг во имя любви и корпоративной солидарности.

— На любую суку можно найти управу! — заявил Мяучкин. — И я ее найду!

Ему не поверили, подумали, что он просто хочет произвести впечатление на заведующую. Мяучкин скрывал свои чувства (вернее, это он думал, что скрывает их), но страстные взгляды и томные вздохи выдавали его с головой. На «скорой» народ приметливый, работа способствует развитию наблюдательности.

У Мяучкина было хобби — он парусники в бутылках собирал. И один такой подарил заведующей. Парусник «Надежда», впервые в истории русского мореплавания совершивший кругосветное плавание в начале 19-го века (кто сейчас не угадал, как звали заведующую?). Точная копия, только миллипусечная. Коллеги с других подстанций ахали — да с такими руками не на «скорой» надо работать, а микрохирургией заниматься!

Вы, наверное, понимаете, что такими умелыми руками не составляло проблемы изготовить две печати — скоропомощную и гувэдэшную. Тем более, что полного сходства не требовалось, требовалось только произвести впечатление на гражданку Дуганову. Стащить на Центре официальный скоропомощной бланк тоже было несложно. Они там в открытом доступе лежали — хоть на подтирку бери, пардон муа и брали ведь.

В конечном итоге на свет родился уникальный документ: «Постановление о принудительном усыплении гражданки Дугановой Елены…» и так далее. С годом рождения, адресом и указанием причины — «систематической намеренной дезорганизации работы Станции скорой и неотложной помощи города Москвы, повлекшей многочисленные человеческие жертвы». А что? Дугановой не раз говорили, что пока бригады по ее ложнякам мотаются, кто-то где-то умирает. А она глазки в кучку и… (см. выше)

Документ был подписан главным врачом скорой помощи. Рядом с подписью — печать. Ниже стояло: «Согласовано. Возражений нет. Начальник Главного управления внутренних дел…». И еще одна подпись с еще одной печатью. Венчал документ гриф «Строго секретно». Короче говоря, очень убедительная получилась бумага.

Приехав к Дугановой на очередной вызов и совершив традиционный ритуал измерения давления, которое традиционно оказалось слегка повышенным, Мяучкин услал фельдшера в машину и с глазу на глаз рассказал пациентке, что относительно ее получено секретное постановление. Вот, можно ознакомиться, только из моих рук. Но поскольку пациентка очень похожа на покойную бабушку доктора Мяучкина, он решил сегодня постановления не исполнять, а ограничиться последним предупреждением. Но в следующий раз он будет вынужден соблюсти трудовую дисциплину в полном объеме… Или кто другой приедет и соблюдет. В общем, делайте выводы, гражданка.

Дуганова сделала выводы и больше не вызывала. Совсем. Позже выяснилось, что она сменяла квартиру в другой район — то ли с дочерью съехалась, то ли обменялась с доплатой. Короче говоря — благоразумно убралась подальше.

А с заведующей у Мяучкина не сложилось. Бывает.

Местечковые контрадикции

Диспетчера Веру Санникову на подстанции считали… мягко говоря — распутной женщиной. Надо сказать, что на «скорой» с ее привычной простотой нравов, надо хорошо постараться, чтобы заслужить подобную репутацию. Это все равно, что прослыть грубияном среди одесских биндюжников.

У распутной Санниковой был любовник. Всего один — доктор Макитра, совместитель-полуставочник из бывших фельдшеров. Оба они дежурили только по субботам, в одну смену. В свободное время Санникова и Макитра или ворковали в диспетчерской, или… впрочем дело не в этом. Дело в том, что меня интересовало все нелогичное и хотелось непременно докопаться до сути. Такой уж характер, ничего не поделаешь.

Однажды я спросил у водителя Вити Крюкина:

— Скажи мне, почему Верка считается, мягко говоря — распутной женщиной, при наличии всего одного известного любовника? Один любовник — это же не патология, а практически норма. Но Верку иначе как распутной женщиной за глаза не называют. А вот фельдшера Леру Федякину, которая при живом муже тесно дружит с двумя водителями, одним фельдшером и оперативником из местного отделения, никто ни разу распутной женщиной не назвал. Где логика?

— Логика простая, — усмехнулся Витя. — У Лерки любовники — это забава, а у Верки — смысл жизни. Она старшему фельдшеру ультиматум поставила — или я дежурю только вместе с Макитрой, или увольняюсь! Ну и кто она после этого?

Жертва коммунистического террора

Доктора Круглова после получения диплома взяли в кремлевскую «скорую». Дело было в далеком 1987 году. Круглов обладал всеми необходимыми качествами для работы в столь ответственной сфере, начиная с профессиональных и заканчивая анкетными.

Во время Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника Круглову поручили развесить по всей подстанции новые занавески. Круглов выполнил поручение примерно наполовину, а затем тихо слинял, чтобы отметить день рождения Ильича в узком дружеском кругу.

Придя на очередное дежурство, Круглов получил от заведующего в морду трудовую книжку с записью о увольнении за нарушение трудовой дисциплины. Теоретически увольнение можно было бы оспорить, поскольку участие в субботнике официально считалось делом добровольным и участвовали в нем во внерабочее время. Но с практической точки зрения лучше было не рыпаться. Попытка восстановиться через суд в лучшем случае привела бы к постановке на учет в психоневрологическом диспансере с распространенным в то время диагнозом вялотекущей шизофрении.

Круглов продолжил работу на московской «скорой». Приняли его с неохотой и опаской — нарушитель трудовой дисциплины! — но все же приняли, потому что срочно требовались врачи на только что открывшуюся подстанцию.

Году этак в 1995-ом Круглов рассказал на подстанции о том, что отправил заявление в какую-то общественную организацию, занимающуюся защитой прав жертв коммунистического террора и выбиванием им компенсаций. На самом деле эта организация занималась окучиванием лохов, поскольку заявление принималось после оплаты некоего взноса, но дело не в этом…

Дело в том, что все слушатели от удивления застыли в немой сцене.

Первой пришла в себя диспетчер Сиротина.

— Леша! — пролепетала она. — А ты с какого боку жертва коммунистического режима с папой главным инженером и мамой директором школы? Кто тебя преследовал? Как ты страдал? Поведай, нам интересно.

И вот тут-то мы узнали историю про занавески, которую прежде Круглов никому не рассказывал.

Ни хрена он, разумеется, не получил. В смысле — никаких компенсаций не получил, а вот прозвище «Жертва режима» прилипло к нему намертво.

Кулинар

Доктор Плюшкин, заведующий эндокринологическим отделением в одной московской больнице, очень любил готовить. И, надо сказать, умел. Поход в гости к Плюшкину неизменно оказывался гастрономическим праздником. Повторить его кулинарные достижения было невозможно. Плюшкин делился рецептами и секретами, желающие пробовали и огорчались — вроде бы и хорошо, да не так.

— Процесс чувствовать надо! — говорил Плюшкин, выслушивая стенания очередного эпигона. — Тогда все получится.

В рабочих разговорах Плюшкин то и дело использовал кулинарные примеры, причем в своеобразной лаконичной манере. Скажет, например, во время обхода: «лавровый лист». Понимать надо так — то, что вы делаете, коллега, нужно не пациенту, а вам. Потому что лавровый лист, как утверждал Плюшкин, кладется в кастрюлю во время варки мяса не для вкуса, то есть не для едоков, а для повара — чтобы запах из кастрюли был бы приятнее. «Пюре на воде!» означало «надо усилить терапию». И так далее… К кодам Плюшкина все коллеги давно привыкли и прекрасно понимали, что он хочет сказать.

Коллеги, но не пациенты… Из-за этой своей, невинной в сущности, привычки Плюшкин лишился должности заведующего отделением.

Дело было так.

Выслушав доклад лечащего врача во время обхода, Плюшкин сказал:

— Мед с чесноком!

Понимать это следовало так: «схема лечения содержит несочетаемые или плохо сочетающиеся друг с другом препараты».

— Что вы себе позволяете?!! — неожиданно возмутился пациент. — Почему вы называете меня Чесноком?!! Кто вам дал право на такую фамильярность?! А еще заведующий…

Фамилия пациента была Чесноков и на слово «чеснок» он нервно реагировал еще с дошкольной поры. Можно понять человека. А Плюшкин как-то вот не учел этого обстоятельства.

Попытки умироворения успеха не имели. Гражданин Чесноков написал жалобу в Департамент здравоохранения, где ей по двум причинам уделили особое внимание. Во-первых, Чесноков был видной личностью — профессор, доктор наук и пр. Во-вторых, директор Департамента недолюбливал главного врача той больницы, в которой работал Плюшкин и ждал повода для того, чтобы его сместить. Надо же демонстрировать абсолютную объективность при сведении личных счетов, иначе долго в руководящем кресле не усидишь.

Вот уже который год Плюшкин работает в частной клинике. Вырос там до руководителя всей терапевтической частью. Кулинарные коды употребляет по-прежнему. О работе в городской больнице вспоминает с содроганием.

Все к лучшему в этом лучшем из миров. Разве не так?

Помнишь, девочка, занозы на руках…

В 1997-ом году у невропатолога Макаровой случилась Настоящая Любовь (в данном контексте эти слова нужно писать только с заглавных букв и никак иначе). В поезде «Иркутск-Москва». Она влюбилась в соседа по купе. С первого взгляда. И он в нее тоже…

Первые сутки они простояли в тамбуре — разговаривали и целовались. На вторые сутки Провидение сжалилось и оставило их одних в четырехместном купе. Условия благоприятствовали дальнейшему сближению, но Макарова была чистюля и не могла представить секса без предварительной помывки. Опять же — поезд, вторые сутки, лето, жара, а до посадки она целый день бегала по Иркутску… Ну, вы понимаете. Сближения не произошло.

Причину Макарова объяснять не стала, ей было неловко вдаваться в такие подробности. Просто отнекивалась — и все тут. Долго ей отнекиваться не пришлось, потому что молодой человек был деликатным.

— Ах, какой был мужчина! — закатывала глаза Макарова, в сто пятидесятый раз рассказывая в ординаторской грустную историю своей любви.

— Настоящий полковник! — традиционно добавлял кто-нибудь из слушателей.

— Да ну вас! — привычно сердилась Макарова. — Не полковник, а инженер-энергетик.

До Москвы они так и доехали вдвоем в четырехместном купе. Уже не целовались, но оживленно разговаривали — открывали все новые точки соприкосновения. На вокзале тепло распрощались, но телефонами не обменялись. Он не предложил, а она постеснялась проявить инициативу.

Личная жизнь у Макаровой не сложилась. В анамнезе был один скоропалительный и недолгий брак плюс парочка столь же недолгих романов. Слова «гигиена» при Макаровой коллеги старались не произносить, потому что Макарова тут же бросала то, чем она в данный момент занималась (могла и обход прервать) и говорила:

— Мне эта хренова гигиена жизнь поломала!

А затем в несчетный раз рассказывала горькую историю своей единственной и несчастной любви.

А сейчас в поездах есть душевые кабины. И я спокоен за новых Адамов и Ев, которым Провидение создаст условия для развития отношений во время поездок по железной дороге.

Жизнь меняется к лучшему и это замечательно!

Макарова, конечно, поступила неправильно. Раз уж она отнекивалась от сближения, то инициативу в обмене координатами нужно было проявлять ей.

Бывают странные сближенья

Сын недоолигарха (то есть — почти олигарха) Н. был упертым героиновым наркоманом. Н. имел привычку решать вопросы радикально. Его, к слову будь сказано, и самого позже так же радикально порешили. Он нашел высококлассного нарколога и сделал ему предложение, от которого невозможно было отказаться. Нарколог оставил свою работу и уехал с сыном Н. на Гоа, где Н. обеспечил ему все необходимое, включая и медперсонал, для лечения непутевого сына. Гоа было выбрано для отрыва сына-наркомана от привычного окружения. Это сделать необходимо, иначе толку от лечения не будет.

Спустя полгода нарколог начал ширяться на пару со своим подопечным.

Это всего лишь одна история из цикла «Почему врачам не стоит слишком сближаться с пациентами».

Клянусь куском печени доктора Уилсона — не стоит!

Зять небожителя

Доктор N некоторое время был зятем Небожителя. Кого именно, уточнять не стану, но слово Небожитель не случайно употреблено вместо слов «Большая Шишка», а в соответствии с масштабом. Потом N перестал быть зятем, но дело не в этом, а в том, что, будучи хирургом узкой специализации (причем — хорошим специалистом, он же был не Сыном Небожителя, а Зятем), N выезжал на консультации в московские стационары. Те, кто не знал подробностей биографии этого скромного человека, ни за что бы не определили в нем Высочайшего Зятя, пускай даже и бывшего. Доктор как доктор, только не любил, когда его по пустякам дергали. Но этого никто не любит.

Был у меня во время терапевтической практики один пациент, директор фирмы, одессит по национальности и крайне противная личность. Балабол, фанфарон, болван, скандалист, да еще и с привычкой хвастаться мнимыми знакомствами с сильными мира сего. Сядет в холле перед телевизором и гундит весь вечер — «а вот с этим я в бане парился, а вот с этим вместе пили…». Сыпал подробностями, показывал издалека пухлую записную книжку (тогда они еще были бумажными) с номерами телефонов своих высокопоставленных знакомых, короче говоря — всячески старался произвести впечатление. Многие ему верили, уж очень убедительно он играл. На вопрос о том, почему он при таких связях лечит свою ишемическую болезнь в обычной московской больнице, а не в Кремлевке, Одессит отвечал: «Здесь врачи хорошие, а там — анкетные».

И вот однажды N приехал на консультацию к Одесситу. Одессит в тот день был в особом ударе, а тут еще на нового слушателя впечатление произвести надо. Мифотворчество Одессита достигло апофегея. Он рассказал N (а заодно мне, заведующей отделением и соседям по палате) о том, как встречался с Небожителем, решал с ним вопросы, а затем выпивал и закусывал. К слову будь сказано, что Небожитель официально считался человеком непьющим.

N выслушал байки молча, никак не обнаруживая своего знакомства с Небожителем. Только после, уже в ординаторской спросил, не показывали ли мы Одессита психиатру. Но это так, между делом.

На следующий день во время обхода заведующая отделением рассказала Одесситу, а заодно и его соседям по палате, перед кем он вчера «распускал хвост». Заведующая любила яркие выражения и пикантные ситуации, если выступала в них в роли наблюдателя.

Спустя час Одессит тайком смылся из отделения и больше мы его не видели. Ушел в чем был, произошло это летом, в июне. Пропал с концами — даже за выпиской никого не прислал. Вот так его соседи по палате довели-задразнили.

Sic transit gloria mundi.[5]

Баллада о мухоморе

У врача приемного отделения Пчелкина-Бельского было прозвище Мухомор, совершенно несозвучное его двойной фамилии, но замечательно к нему подходившее. Пчелкин был плюгав, плешив, при разговоре брызгал слюной на три метра, а смех его напоминал скрип рассохшихся половиц. Добавьте к этому очки в тяжеленной роговой оправе плюс полное отсутствие чувства юмора, и вы получите исчерпывающее представление о Пчелкине. В больнице его, такого противного, не любили, несмотря на то, что характер у Пчелкина был довольно неплохой, покладистый и невредный.

Однажды Мухомор совершил Поступок. Да, именно такой Поступок — с большой буквы. Он спас медсестру Ларцеву от самоубийства. Можно сказать — у самого края пропасти удержал.

Ларцева была красивой и несчастной. После третьего выкидыша ее бросил муж. Месяцем позже от инфаркта скоропостижно скончалась мать. В лопнувшем банке сгорели все сбережения. И вдобавок Ларцеву невзлюбила новая старшая медсестра и гнобила ее по-черному. Некрасивые женщины часто гнобят красивых, потому что завидуют их красоте. Короче говоря — с какой стороны не посмотри, кругом у Ларцевой все складывалось хреново.

Как-то раз, под конец совместного дежурства, Мухомор обратил внимание на то, что Ларцева с особым старанием наводит порядок в смотровой.

— Ты прям как в последний день работы усердствуешь! — пошутил он. — Уймись, и так хорошо…

— А у меня это дежурство и есть последнее, — серьезно ответила Ларцева. — Самое что ни на есть. И вообще этот день в моей жизни последний, потому что жить я больше не хочу. Никому я не нужна, никого у меня нет и смысла жизни тоже нет. Зачем так жить? Вот сдам дежурство и брошусь под электричку. Это быстро и наверняка. Опять же — машинисту ничего за меня не будет. Я знаю, у меня папа был железнодорожник.

Было видно, что Ларцева не шутит и не истерит в расчете на сочувствие и утешения. Мухомор ей сразу поверил.

— Тебе решать, Таня, — сказал он. — Жалко, конечно. Лично я по тебе скучать буду, потому что ты мне всегда нравилась. Очень. Только я тебе никогда об этом не говорил, боялся не найти встречного понимания. У меня с женщинами вообще как-то не очень складывается, можно сказать — совсем никак не складывается…

Помолчал, собираясь с духом, и выдал:

— Послушай, Танюш, может, ты мне отдашься напоследок? Разочек, а? Под электричку можно же и вечером броситься… А я тебя за такой подарок всю свою жизнь помнить буду и цветы на могилку буду носить в день твоего рождения и в день гибели. Это же очень важно, чтобы о человеке помнили…

— Отдаться тебе?! — рассмеялась Ларцева. — Ну уж нет! И не нужно мне твоих цветочков!

— Я ведь была настроена очень серьезно, — рассказывала она после. — Крайне серьезно. И если бы Мухомор начал бы меня утешать-отговаривать, то я бы и слушать не стала. Напротив — еще сильнее укрепилась бы в своем намерении и бросилась бы все-таки под электричку. Но он своим неожиданным предложением превратил все в какой-то дурацкий фарс… Я сначала посмеялась, потом разозлилась, а в конце концов передумала.

Моралисты осуждали Мухомора — ну как он мог предложить отчаявшейся женщине такое?

Идеалисты говорили: «Вот же как в жизни бывает».

Циники осуждали Ларцеву — могла бы уж и отдаться из благодарности за спасение жизни. Мухомор ей, можно сказать, вторую жизнь подарил, а она его за это ославила на всю больницу, сделала объектом для насмешек.

— За спрос не бьют в нос, — отвечал насмешникам Мухомор и смеялся своим скрипучим смехом.

История, конечно, ужасная, но главное то, что трагедии не случилось. Вышла вместо нее комедия. И это хорошо.

Старшая медсестра все же довела Ларцеву до увольнения по собственному желанию. А Пчелкин-Бельский работает в больнице до сих пор.

Байкерша

Фельдшер Еременко в юности была байкершей. Не любовницей байкера, а настоящей хозяйкой и повелительницей железного коня — чешской «Явы». Не знаю, как сейчас, а в конце восьмидесятых годов прошлого века «Ява» считалась в Советском Союзе очень даже крутым мотоциклом.

В день своего рождения или в ближайшее к нему дежурство Еременко приносила на подстанцию альбомы с фотографиями времен примерного детства и буйной юности. Со своим мотоциклом она снималась всяко-разно, в том числе и в жанре ню. Фотографии, надо сказать, были неплохие.

— Была я ромашка, а стала какашка, — самокритично говорила Еременко, смахивая слезу.

Коллеги наперебой убеждали ее в том, что какой она была, такой и осталась. Собственно, ради этого убеждения Еременко и демонстрировала свои ретро-фотографии на подстанции.

Работала она на перевозке, то есть на фельдшерской бригаде, которая доставляла пациентов из больниц домой. Причин тому было две.

Во-первых, Еременко не могла работать на врачебной бригаде, поскольку никакого диктата над собой не признавала. Спорила с врачами, дерзила, скандалила прямо на вызовах.

Во-вторых, на обычной фельдшерской бригаде она, что называется, «не тянула», поскольку багаж знаний имела небольшой и вообще интеллектом, мягко говоря, не блистала. Сама она считала, что может самостоятельно лечить пациентов, но на деле это выходило очень плохо — один покойник следовал за другим. Так что кроме перевозки ее просто негде было использовать, амбициозную дуру.

Личная жизнь у Еременко не сложилась. Отсутствие большого личного счастья она пыталась компенсировать множеством мелких радостей. Обычно ее радовали водители, с которыми она работала. А что такого? Это же очень удобно. Работая на перевозке, всегда можно выкроить полчасика для любовных забав, а салон скоропомощного автомобиля для этой цели очень даже подходит.

Разборчивостью Еременко не отличалась, ей годился любой мужик, лишь бы был дееспособный. Если водитель (а на перевозке они менялись часто) не проявлял к Еременко интереса, то она активно его соблазняла. Если же водитель проявлял интерес, то она, наоборот, выкобенивалась — на протяжении первых двух-трех совместных дежурств изображала недотрогу, пресытившуюся мужским вниманием. А затем уступала.

И вот однажды Еременко дали нового водителя по имени Толик, молодого, красивого и охочего до любви. Он прямо сразу же начал оказывать Еременко знаки внимания и делать намеки. Еременко тут же «включила недотрогу». Толик не то обиделся, не то решил изменить тактику и от комплиментов перешел к подколам и издевкам. Не мытьем, так катаньем.

В одиннадцатом часу вечера, доставив домой последнюю пациентку (дежурство было полусуточным), бригада возвращалась на подстанцию из чужого района. Заплутали во дворах и никак не могли выехать на улицу. Вдруг на глаза Еременко попался припаркованный возле подъезда мотоцикл.

— Я когда-то примерно на таком по Москве рассекала! — гордо сказала она.

— Гонишь! — усмехнулся Толик, не успевший еще узнать о ее славном байкерском прошлом. — Ты на него сесть правильно не сможешь, не говоря уже о том, чтобы завести.

— Я не смогу?! — взъярилась Еременко. — Да если хочешь, я его без ключа заведу!

Толик презрительно усмехнулся…

Итогом дискуссии стало пари. Забились круто — поспорили на сексуальное рабство. Тот, кто проигрывал, становился вечным (ну — до тех пор, пока не надоест) сексуальным рабом выигравшего. Вот чтобы любые желания исполнять по первому требованию и безропотно. Надо сказать, что Толик сильно рисковал. Оказавшись в рабстве у такой отпетой нимфоманки, как Еременко, он бы быстро взвыл… Но до этого не дошло.

Чтобы выиграть пари, Еременко должна была завести мотоцикл без ключа и дать на нем круг по двору. Ей удалось это сделать к огромной радости милицейского патруля, который из укромного далека наблюдал за манипуляцией с мотоциклетными проводами. Милиционеры поступили мудро. Они дали оборотню в синей скоропомощной форме немного проехать на мотоцикле, чтобы факт угона был налицо, а потом повязали всю банду — и угонщицу, и ее сообщника. Рассказам про пари и «всего один круг по двору» доблестные стражи порядка не поверили, ибо иммунитет к таким сказкам вырабатывается уже на первой неделе патрульно-постовой службы.

И следователь бедолагам не поверил. И судья не поверила. Хорошо еще, что статья была относительно мягкой. Намерения хищения Еременко с Толиком так и не признали, поэтому их судили за угон без цели похищения (в смысле — покататься и бросить). Оба ранее не были судимыми, оба вели себя на суде хорошо — рыдали и раскаивались, поэтому получили по-минимуму. Еременко дали три года отсидки, а Толику — два.

После освобождения Еременко на «скорую» не вернулась, ушла в парикмахеры. Эту профессию она освоила в заключении. Подстанционные девы говорили, что стрижет она лучше, чем лечила.

Смерть в лифте

Однажды в лифте девятиэтажки скоропостижно скончалась социальный работник, которая навещала свою подопечную, жившую на девятом этаже. Смерть выглядела естественной, возраст умершей близился к шестидесяти годам, но вскрытие, без которого по закону невозможно было обойтись — смерть-то внезапная, по непонятной причине, выявило отравление сильнодействующим ядом. Каким именно — уточнять не стану, не в этом суть. Скажу только, что яд был быстродействующим. Смерть наступала в течение пяти минут после поступления яда в пищеварительный тракт.

Травиться в лифте посреди рабочего дня — это весьма странный способ самоубийства, не так ли? Неужели нельзя было найти другого места и выбрать другое время?

С другой стороны, насильственное отравление можно было смело исключать. Яд соцработнице могла дать только ее подопечная, но у той не было мотива. Напротив, она сильно расстроилась, когда узнала о случившемся, а соседки в один голос рассказывали, что на умершую соцработницу старушка нахвалиться не могла — та была доброй, ответственной и к старческим закидонам относилась терпеливо. Опять же, откуда у отставной учительницы музыки мог взяться сильнодействующий яд растительного происхождения? В аптеке такой не купить и по интернету не заказать.

Оперативники из местного отделения не знали, что и думать, но самый молодой из них (а также самый общительный) сумел найти зацепку, которую его более опытные коллеги пропустили…

Молодой оперативник проводил опрос жильцов в компании с наставником, матерым волком сыска. Начали, как и положено, с пенсионерки, которую покойница навестила перед тем, как отдать концы в лифте. Матерый волк то и дело перебивал словоохотливую, как и все одинокие люди, старушку, демонстративно смотрел на часы, напоминал, что им еще весь подъезд обходить… Короче говоря, вел себя непрофессионально, так, как положено вести новичку, а не опытному сотруднику. Видимо, профессиональное выгорание сказывалось. А, может, просто устал человек.

У молодого оперативника создалось впечатление, что старушке не дали чего-то договорить, и потому, спустя сутки, он навестил ее снова, уже в одиночку. Попил с бабкой чайку, похвалил росшие на подоконнике цветочки и заодно выяснил, что покойной соцработнице во время пребывания дома у старушки стало плохо — давление подскочило. Добрая старушка измерила давление собственным тонометром и выдала болезной таблеточку из собственного арсенала. Та выпила ее и ушла. Как оказалось — ушла навсегда.

Таблетка! В ней-то все и дело! Обрадованный начальник посулил молодому оперативнику скорое повышение в звании и должности, а сам, разумеется, выдал достижение за свое. Ну ладно, бывает. Молодому оперативнику, конечно же, было обидно. Дело передали наверх и высшие инстанции начали трясти фармацевтическую фабрику, на которой было произведено это лекарство. Владелец фабрики настолько обеспокоился, что за свой счет нанял частных детективов для расследования этого дела. Причем не абы каких, а самых настоящих асов. Шутка ли — такой удар по репутации!

Асы усердно мешали работать штатным сотрудникам органов, но ничего не нашли. Впрочем, у частных детективов оплата почасовая и потому они всегда в плюсе.

Упаковочку, из которой была выдана та самая таблетка, у старушки, разумеется, изъяли и оставшиеся в ней таблетки тщательно исследовали. Ничего не нашли, кроме того, что там должно было быть. И на фабрике тоже ничего подозрительного не нашли, как ни старались. Да вдобавок эксперты сказали, что в условиях производства подложить яд в одну отдельно взятую таблетку невозможно. Только в целую партию подмешать, до «штамповки» таблеток и расфасовки в блистеры.

Опять же — кому на фабрике нужно так «ювелирничать»? Если кто недоброе против владельца замыслил или же действует из маньячных соображений, то ему лучше всю партию целиком отравить. И не дефицитным растительным ядом, которым была отравлена соцработница, а хотя бы банальным цианидом калия. Цианид калия не так уж и сложно раздобыть, а при наличии базовых химических познаний его можно получить самостоятельно, в домашней лаборатории.

В конечном итоге органы следствия уперлись рогом в версию о коварном наследнике, которому добрая старушка завещала свою двухкомнатную квартиру. А что? Вполне логично. Наследник вполне мог подсунуть бабке упаковку с отравленной таблеткой… Только вот беда — старушка оказалась полностью и совершенно одинокой. Вот никакой родни на белом свете, даже двоюродной племянницы в Урюпинске и той не было. И квартиру свою она, как выяснилось, никому не завещала, хотя к ней некоторые и подкатывались. Боялась, что ее сразу после подписания завещания придушат по-тихому. Умная была старушка, в своем здравом уме и трезвой памяти. Если бы не артроз тазобедренного сустава, то она сама бы по аптекам-магазинам ходила бы, не прибегая к помощи соцработников.

Следствие снова зашло в тупик и, наверное, там бы и осталось, если бы не молодой оперативник, которому очень хотелось повышения в звании и должности… Он зашел с другого боку — начал изучать всех, кто был вхож в дом к старушке. Ну мало ли что, может она сантехнику стольник недоплатила, а тот ее за это отравить решил. Мало ли что на свете бывает, мало ли за что убивают. Факт преступления налицо — мертвая соцработница. И никуда от этого факта не денешься.

Молодой оперативник просеял через сито всех-всех-всех, включая и курьеров интернет-магазина, доставлявших старушке продукты. По ее просьбе (и за небольшие чаевые, много с инвалида брать совестно) курьеры раскладывали привезенные продукты в холодильник, то есть — проходили на кухню, где в шкафчике хранились лекарства. Одним словом — имели возможность подложить отравленные таблетки.

Всех фигурантов оперативник проверял на наличие судимостей, а также на причастность к химии — может кто в Менделеевке учился или родственника-химика имеет. Яд, которым отравилась соцработник, был не из простых. Для его получения из растительного сырья требовались светлая голова как у Уолтера Уайта и хорошо оснащенная лаборатория. Попутно оперативник подробнейшим образом расспрашивал старушку о ее отношении с фигурантами — не было ли какого конфликта или просто трений?

— Да что ты, милай! — всякий раз удивлялась старушка. — Не тот у меня возраст, чтобы с людьми собачиться. Да и характер не тот. Бабка и вправду была добрая и несклочная, это в один голос подтверждали все соседи.

Следствие снова зашло в тупик. В отделении над молодым оперативником начали подшучивать — ты, наверное, не делом занимаешься, а пытаешься бабку окрутить, чтобы она тебе квартиру отписала бы (он сам был из Саратова и жилья в Москве не имел, снимал комнату). Молодой оперативник огрызался, не понимая, что это Провидение устами ехидных сослуживцев делает ему намек… Но время очередного дружеского подкола молодого оперативника осенило. На следующий день он задал старушке вопрос, с которого, вообще-то, надо было начинать следственные действия: «Что вы вообще подписывали в последнее время, уважаемая? Скажем, в течение полугода?».

Выяснилось, что кроме накладных на доставляемые продукты, старушка подписала только один «документ» — письмо в защиту участкового врача Анатолия Сергеевича. Даже не письмо, а чистые листы бумаги. Две штуки.

— Врач у нас золотой! — заливалась соловьем старушка. — Просто не врач, а дар небесный. Другого такого не найти. И вот какой-то паразит написал на него жалобу, клевету. Обиделся, что Анатоль Сергеич ему больничный не выдал во время запоя и отомстил. Прямо в департамент написал, не куда-нибудь! А там как принято? Раз жалоба есть, значит — будем наказывать. Анатоль Сергеич пришел ко мне чернее тучи. Рассказал, что увольнять его собрались, по статье. Как тут было не заступиться? Самой мне долго ручкой по бумаге корябать, так я подписала ему листочки, чин-чинарем, подпись и рядом фамилия-имя-отчество, чтобы он сам написал, чего надо. Мне потом звонили из департамента, спрашивали сама ли я подписала и вообще про Анатоль Сергеича. Обошлось, слава Богу, не уволили его, ангела нашего…

При проверке выяснилось следующее:

— никакой жалобы на доктора не было;

— доктор хороший, ответственный, только вот ежегодно переходит из одной поликлиники в другую, говорит, что скучно ему на одном месте сидеть;

— одинокие квартировладельцы на участках, обслуживаемых Анатолием Сергеевичем, дружно помирают от естественных причин;

— квартиры свои они завещают разным людям, но заверяет все завещания один и тот же нотариус, офис которого находится очень далеко — в центре Москвы…

Так была раскрыта крупная банда, в которую входили участковые врачи и инспекторы, соцработники, страховые агенты и даже один сантехник.

А квартиру старушка оперативнику не завещала. Своим жильем он обзавелся только тогда, когда до подполковника дорос — получил от города.

Такая вот история.

Берегите себя и никогда не подписывайте чистых листов!

«Плохой» доктор

Эндокринолога Шарапова ненавидели все — и пациенты, и коллеги, и начальство. И это при том, что человек он был неплохой — невредный, добрый, отзывчивый. Спокойно воспринимал невыгодные для себя изменения в графике дежурств, безотказно «тянул» палаты отсутствующих коллег, к пациентам относился с сочувствием, начальству не дерзил, запоями не страдал… Не человек, а просто ангел.

Однако была у Шарапова одна привычка, которая сводила на нет все его многочисленные достоинства.

— Это все гормоны, гормоны виноваты, — то и дело повторял Шарапов, объясняя игрой гормонов все происходящее с людьми.

Жена изменяет, начальник обидел, ночью заснуть не мог, дочь разводится, кошелек украли, с потенцией проблемы… Люди понимания ожидают, какого-то участия, сочувствия, некоторым даже совет житейский требуется, а Шарапов знай талдычит про свои любимые гормоны. Оно с научной точки зрения, может, и верно, но, тем не менее, бесит. Всех бесит, в том числе и медиков. Медикам тоже ведь неприятно сознавать, что человек является марионеткой в руках гормонов. Это пример того самого знания, которое умножает скорбь.

Однажды больницу, в которой работал Шарапов, посетила вице-мэр. Сановная дама пожелала лично убедиться в том, что ремонт и переоснащение больницы прошли должным образом. Высокая гостья была настроена благожелательно, ни к чему не придиралась, но под конец, во время выступления перед сотрудниками в конференц-зале, ласково попеняла:

— Душновато тут у вас, товарищи врачи, надо что-то с вентиляцией поправить.

— Это не вентиляция, а гормоны, — возразил сидевший в первом ряду Шарапов. — Обычные постменопаузные изменения.

Ничего смешного он не сказал, но почему-то по залу прокатилась волна судорожных смешков. Видимо, отразилась неординарность ситуации. Вице-мэр побагровела и вышла, практически — выбежала из зала. За ней побежала свита, за свитой устремилась больничная администрация. На том визит и окончился. Вроде бы и ничего особенного не произошло, а осадочек остался неприятный.

На следующий день главного врача больницы экстренно уложили в реанимацию. Главный вызвал Шарапова «на ковер», орал так, что было слышно по всей территории, вот сердце и не выдержало такого напряжения. А Шарапову хоть бы хны. Он еще и в реанимацию пришел навестить главного, чтобы показать, что нисколько не обиделся на такой термоядерный разнос. И, разумеется, снова ляпнул про гормоны.

— Клянусь маминой памятью, что с этим дураком ни дня больше в одной больнице работать не стану! — сказал главный врач в пространство после ухода Шарапова.

Часом позже о страшной клятве знала вся больница. Ожидали, что Шарапов немедленно напишет заявление по собственному желанию и уволится до выхода главного врача на работу. А то ведь потом можно и по статье загреметь. Главный был мужик суровый и никогда раньше памятью покойной матушки не клялся, даже после того, как в ходе новогоднего корпоратива в больнице случился пожар, спровоцированный массовым несанкционированным курением.

Шарапов улыбался… и говорил про гормоны. Заявления он писать не стал. Но клятва сработала — директор департамента отправил главного врача на пенсию прямо с больничного, благо возраст позволял. Так что в одной больнице с Шараповым ему больше не пришлось работать ни дня.

Гормоны, гормоны, кругом одни гормоны…

Правила отстоя

В благословенные донавигаторно-планшетные времена, когда Старший Брат многого не мог видеть, на «скорой» существовало такое понятие, как «отстой». Иногда, после выполнения вызова, бригада не спешила отзваниваться на подстанцию, а останавливалась в каком-либо укромном месте и отдыхала. Врач мог заполнить карточки, фельдшер приводил в порядок салон, водитель заливал жидкости в недра своего железного коня… Или же народ чем-то еще занимался, не суть важно. Ну уж а те, кто освободился за десять минут до конца смены отстаивались чуть ли не сплошняком. Известно же, что перед самым концом смены, согласно закону подлости, выпадают самые затяжные вызовы. С долгим сидением и дальней госпитализацией. Как минимум — два часа переработки.

Моральной стороны отстоя (а вот в это время кому-то стало плохо и т. п.) мы касаться не будем. Тем более, что в наше время это позорное явление изжито практически повсеместно благодаря достижениям прогресса — недреманное око Старшего Брата видит бригаду всегда и везде. Я о другом.

Обычно для отстоя бригады выбирали какие-то укромные места в своем, хорошо знакомом, районе. И нередко палились — какой-нибудь собаковладелец во время прогулки с четвероногим другом увидит одиноко стоящую без дела в глухом месте скоропомощную машину и стукнет куда следует, письменно или звонком. Стукнет с указанием номера автомобиля, а некоторые еще и номер подстанции укажут, он на машине спереди и сзади написан.

Но на доктора Генкина никогда таких жалоб не поступало, потому что Генкин отстаивался не в глухомани, а исключительно возле поликлиник. Во-первых, скоропомощная машина у поликлиники никаких подозрений не вызывает. Во-вторых, всех, кто пытается попросить измерить давление или пристает еще с каким медицинским вопросом, можно спокойно отправлять в поликлинику.

Хочешь что-то спрятать — положи на видное место. Этот закон не знает исключений.

Идиот

Доктор Иванов был знающим и опытным врачом, а также благородным, высоконравственным человеком. Но при этом дежурить с ним в паре по реанимационному отделению никто не стремился. Более того, несколько дежурств подряд в паре с Ивановым считались неофициальным видом наказания. Заведующий так и говорил: «Смотрите у меня, а то до конца года будете с Ивановым дежурить!».

Казалось бы — парадокс! Трудно дежурить с дураками, за которых приходится выполнять их часть работы и вообще следить за тем, как бы они чего не напортачили. Неприятно дежурить со склочниками, тырщиками кофе-чая-сахара и прочими неприятными людьми. А Иванов сам мог кому угодно помочь, чужого без спросу не брал и гадостей никому не делал. И тем не менее, тем не менее…

Понимая, что высокий профессионализм поддерживается путем неустанных тренировок, Иванов в редкие минуты затишья звонил в отдел госпитализации, где у него все диспетчеры были знакомыми, и просил:

— Светуля (Манюня, Танюша, Валюша) пришли мне что-нибудь сложное, настоящий отек легких или некупируемый приступ бронхиальной астмы. А то скучно у нас чего-то…

На возмущенные вопли напарников Иванов всегда отвечал одно и то же:

— Не беспокойся, я этого тяжелого не в свою очередь возьму! И следующего тоже возьму. Тебе страдать не придется.

Ага — не в очередь! Как же — не придется! Еще как придется!

Света объявит диспетчерам, что доктор Иванов из реанимации шестьдесят пятой больницы жаждет тяжелых пациентов, а те и рады стараться — пришлют не одного, а целых пять! И вообще до конца смены все «этакое» будут в шестьдесят пятую слать. Стереотипы, такие стереотипы. В результате все, кто дежурил с Ивановым, включая и его самого, выматывались в усмерть. Так выматывались, что у некоторых не было сил домой идти. Без преувеличения.

В паузах между активными лечебными мероприятиями, если таковые случались, Иванов начинал сетовать на свою горькую судьбу. Мол, женился я по любви и врожденному благородству на сироте, не имеющей ни приданого, ни связей, вот и прозябаю здесь в рядовых врачах. А те однокурсники, которые профессорских и министерских дочек расхватали, давно уже сами в профессора и начальники вылезли. Хнык-хнык…

Напарникам в такие минуты хотелось, чтобы «скорая» поскорее привезла бы кого-то еще, так доставал Иванов своим нытьем. Вроде бы и ничего особенного, на дежурствах все друг с другом личным делятся, но у Иванова это личное слишком уж депрессивным было.

В конце концов, заведующий реанимационным отделением пришел к главному врачу и поставил вопрос ребром — или мы убираем Иванова, или лишаемся половины дежурных врачей. А то, чего доброго, и всех лишимся. Ситуация аховая — увидев себя в графике в паре с Ивановым, люди пишут заявления на увольнение по собственному желанию. Уже три заявления написали и это только начало.

— Есть за что его уволить? — спросил главный врач.

— Нет, — вздохнул заведующий. — Не за что. Идеальный сотрудник, хоть и идиот. Вот при всем огромном желании придраться не к чему.

— Вот прямо так и не к чему? — усомнился главный врач. — Ни разу не опоздал? Ни в одном диагнозе не ошибся? И в историях болезни ни разу не накосячил.

— На дежурство он приходит за сорок минут, чтобы подготовиться как следует, — доложил заведующий отделением. — К началу дежурства он уже про всех, кто лежит, все знает. Диагнозы ставит четче, чем доктор Хаус. А документацию ведет так, что хоть в музей под стекло.

— Тогда придется повышать, — сказал главный врач. — Другого выхода у нас нет.

Спустя неделю Иванов стал заведующим отделением. Не реанимационным, а «обычным» отделением терапевтического профиля, в которое пациенты поступали в плановом порядке, по направлению поликлиник. До сих пор, насколько мне известно, он этим отделением и заведует. И вроде как ничего — человек на своем месте. Тяжелых пациентов в «плановые» отделения не укладывают, жаловаться на жизнь подчиненным как-то не принято, так что своим мудрым решением главный врач нейтрализовал оба негативных качества Иванова.

Неэтичный поступок

Закон — что дышло, а этика вроде лекала. Ее и так, и этак приложить можно. Все зависит от конкретных обстоятельств.

На одной московской скоропомощной подстанции работал доктор Тимофеев, хороший врач и хороший человек. Не ангел, конечно же, но и не сволочь. В общем, коллеги его любили, а начальство ценило.

И жила в районе обслуживания той подстанции девушка Ира, которой постоянно изменял муж. Ира по этой причине сильно страдала. Примерно два раза в месяц доходила до последней черты и пыталась покончить с собой на глазах у неверного супруга. Чтобы запомнил на всю жизнь, подлец этакий, как она умирала.

С логикой у Иры, конечно, было плохо. Разве произведет на неверного мужа сильное впечатление смерть нелюбимой жены? Особенно с учетом того, что детей у них не было. Вряд ли… Скорее можно предположить обратное — муж обрадуется свалившейся на него свободе и начнет куролесить пуще прежнего.

Но Ира действовала вопреки здравому смыслу. Припрется муженек домой под утро, благоухающий чужими духами и перемазанный чужой помадой, а Ира ему с порога:

— Все! Конец! Я выпила сорок таблеток снотворного и сейчас усну навсегда! А ты, гадина подлая, кобель драный, живи и помни, как я умирала!

Муж, разумеется, вызывал «скорую». Бригада приезжала, промывала Ире желудок и везла ее в психосоматическое отделение стационара. Попытка суицида, если кто не в курсе, является прямым и безоговорочным показанием к госпитализации. Во избежание более удачных повторов.

Бригаде Ира несла то же самое, что и мужу — про сорок таблеток снотворного. А в больнице резко меняла показания. Говорила, что о суициде и не помышляла, а всю эту историю придумала для того, чтобы досадить неверному мужу. Ее держали несколько дней проформы ради, а затем выписывали.

Спустя неделю-другую после выписки Ира снова симулировала суицид. И все повторялось по новой. Мужу бы плюнуть, да пойти спать, но он всякий раз вызывал «скорую». Кто ж ее знает, психопатку, вдруг она в этот раз и впрямь снотворное приняла. Приехавшая бригада тоже рассуждала подобным образом и потому делала все, что было положено делать — промывала Ире желудок и везла в больницу. Кстати говоря, на просьбу предъявить пустые блистеры или флаконы от таблеток Ира всегда отвечала, что выбросила их в окно.

Так продолжалось долго, года два, если не больше. Ире не надоедало развлекаться подобным образом, а вот подстанцию она своими «фокусами» достала конкретно. И вот однажды доктор Тимофеев сказал ей пока ехали до больницы:

— Я и мои коллеги, уважаемая Ирина Витальевна, прекрасно понимаем, как вам тяжело жить, если вы так настойчиво пытаетесь уйти из жизни. Сердца наши преисполнены искреннего сострадания. Мы договорились, что больше не будем вам мешать умирать и даже поможем. Сегодня я вас машинально спас, по привычке, на автомате, но в следующий раз желудок промывать не стану и даже сделаю один дополнительный укольчик, от которого вы точно «уйдете». Нельзя же страдать бесконечно, в самом деле…

Сказано это было на полном серьезе. Фельдшер подыграл, сумев замаскировать смешок под всхлип. Ира поверила.

Утром Тимофеев рассказал о своей «психотерапии» на пятиминутке. Народ поржал и начал делать ставки — сработает или нет?

Сработало. Суицидов Ира больше не симулировала, во всяком случае по данному адресу «скорую» больше не вызывали. Но жалобу на Тимофеева она написала. Причем — прямиком в Минздрав. Спасите-помогите, только на министерство надежда, ниже обращаться нет смысла, потому что везде круговая порука, врачи-убийцы усыпить меня хотят.

Поднялся большой шум. Дело осложнилось тем, что старший врач той подстанции мечтал подсидеть заведующую. А тут ему в руки упал такой козырь. Отбрехаться Тимофеев не мог, поскольку сам принародно рассказал о том, как «воспитывал» Иру. Пришлось признать, что так оно и было, а в мотивы никто из высокого начальства вникать не стал.

— Радуйтесь, что вас просто увольняют по статье! — орал в лицо Тимофееву главный кадровик московской «скорой» Сестричкин. — Вас врачебного диплома лишить надо за такие выходки! И посадить лет на десять! Если мне будут звонить насчет вас, то я так и скажу, что вы не врач, а садист и палач!

— А вы…дак! — сказал Тимофеев и ушел.

Сестричкину никто не позвонил потому что Тимофеев устроился на коммерческую скорую помощь, руководитель которой в свое время был уволен Сестричкиным под похожие фанфары. Тимофеев на собеседовании честно рассказал о своем проступке и добавил, что сделал правильные выводы из случившегося. Его приняли.

Все, что не делается, в конечном итоге делается к лучшему. На сей раз этот закон сработал на все сто процентов. Новая работа была чище, график — не такой напряженный, зарплата — больше. Красота!

— Давно надо было работу сменить, да все повода не было, — смеялся Тимофеев.

В настоящее время Тимофеев работает в системе МЧС. У него все хорошо. О судьбе Иры и ее непутевого мужа мне ничего не известно. Хочется надеяться, что у них тоже все хорошо.

Шантаж вообще недостойное занятие, а уж шантаж суицидом — так особенно.

Благодарная вдова

У доктора Крольчицкой был муж-тиран. Работал он в ГУВД, на какой-то не очень большой, но вроде бы очень перспективной должности. Крольчицкая говорила, что быть ей генеральшей. Если, конечно, она раньше на себя руки не наложит от безысходности.

Рассказы Крольчицкой о ее семейной жизни были главами триллера, написанного в жанре чернейшего нуара. Здесь присутствовало все — начиная с постоянных унижений и заканчивая регулярно повторяющимися изнасилованиями. Жуть, в общем.

— Уходи от него! — наперебой советовали коллеги.

— Не могу! — рыдала Крольчицкая. — Он меня не отпустит и сына мне не отдаст. Убьет, а потом скажет, что это была самооборона. Или же в психушку упечет пожизненно. Он хвастался недавно, что у него главный психиатр Москвы на крючке…

Так тянулось долго. Если поутру в ординаторской не было слышно тихих рыданий, то это означало, что Крольчицкая взяла больничный. Больничные она брала довольно часто. Звонила заведующему и честно говорила:

— Я снова неделю «невыходная».

Это означало, что следы побоев на лице нельзя замазать косметикой.

И вдруг муж-тиран умер. Ночью. Скоропостижно. Ойкнул громко и умолк навечно. Злые языки намекали, что тут не обошлось без участия Крольчицкой… Впрочем, злые языки всегда найдут что сказать плохого. Дело не в этом, а в том, что буквально же сразу после смерти мужа Крольчицкая начала петь ему дифирамбы.

И красавец он был распрекрасный, и хозяин расчудесный, и семья для него была на первом месте, и любил он ее так, как никто больше не полюбит (ага!). И так далее. Короче говоря — какой-то образцовый супруг, не имеющий ничего общего с тем монстром, которого все знали по рассказам Крольчицкой.

Коллеги удивлялись. Некоторые предполагали, что у Крольчицкой от всего пережитого съехала крыша.

Однажды заведующий отделением взял и спросил у Крольчицкой — что это за поворот такой на 180 градусов? В чем причина и суть? О мертвых ничего, кроме хорошего? Или раньше, пока муж был жив, черные краски необоснованно сгущались? Что имеем — не храним, а потерявши — плачем?

— Главное качество человека — это благодарность, — ответила Крольчицкая. — Я так благодарна ему за то, что он меня от себя освободил! Да еще и самым наиудобнейшим образом! Разве я могу после этого говорить о нем плохо?

«Рассыпанным драже закатятся в столетья…»

Семейные расстановки

Однажды в баре врач-скоропомощник Елфимов познакомился с милой женщиной, практикующим психологом. Знакомство переросло в роман. Роман, в свою очередь, грозил перерасти в официальный брак, но Елфимов, дороживший своей свободой, вовремя «сосокочил». Но дело не в этом.

Дело в том, что за то время, пока длился роман, Елфимов успел узнать много нового. Начиная с того, сколько психологи берут за консультации-сеансы (венерологам такие заработки не снились!) и заканчивая кое-какими модными психологическими методиками. Методики он усваивал урывками (в постели иначе и не получится), но этого, по его мнению, было вполне достаточно для того, чтобы «окучивать население».

— Вся психология, по сути, лженаука, — вещал он на подстанции. — Фрейд ее придумал, а последователи дополнили. Ничего точного, ничего ясного, ничего внятного… Но Лариска моя за полтора часа работы с пациентом берет столько, сколько я в хорошее дежурство слева имею. Представляете? И за что? За пустопорожний трындеж.

— Поступай, Виталик, на психологический, заочно, — подкалывали коллеги. — Нахрен тебе сдалась эта «скорая»?

— Для того, чтобы начинать все сначала, я слишком стар, — вздыхал тридцатипятилетний Елфимов. — Но можно же прицепить психологию к медицине и зарабатывать больше, или я не прав?

— Да мы все тут самобытные психологи, — скромно признавались коллеги. — Без психологии в нашей работе никак не обойтись.

— Да я не о том, с кого запросить, а кого послать подальше, — усмехался Елфимов. — Я о серьезных темах. Знаете ли вы, к примеру, что такое семейные расстановки? Допустим, у человека гипертония с частыми кризами. Он ее лечит, бедняга, таблетки жрет горстями, а толку никакого. Раз в неделю, а то и чаще приходится нас вызывать для купирования кризов. А причина гипертонии в чем? Во внутриличностном конфликте, в нехватке родительской любви или каких-то иных семейных проблемах. Эти проблемы надо выявить и решить. Тогда давление стабилизируется без всяких таблеток, само по себе. А как выявить семейную проблему, если пациенту шестьдесят лет и его родители давно умерли? Через заместителей, которых пациент расставляет по комнате сообразно собственным ощущениям…

— Вы с Ларисой, случайно, запретными веществами не балуетесь? — интересовались коллеги.

— Дремучие вы люди! — сердился Елфимов. — С вами говорить, все равно, что бисер перед свиньями метать. Все по науке…

— Так ты же говорил, что психология — лженаука, — напоминали коллеги.

— Говорил, — соглашался Елфимов. — Но какое-то рациональное зерно в ней все равно есть.

Фельдшеру Слинкиной и водителю Остапенко Елфимов объяснил все подробно, потому что ему нужны были ассистенты.

— Вы будете замещать отсутствующих родственников. Пациент расставит вас по комнате, и вы почувствуете состояние своего прототипа…

— Духи в нас вселяться будут?! — испугалась Слинкина. — Нет, Виталя, я на это не согласна.

— Да какие к чертям собачьим духи! Это заместительское восприятие, научный метод. Создается информационное поле, из которого вы получаете информацию о незнакомых вам людях. Вы на время сеанса чувствуете себя другими людьми и говорите то, что эти люди думают. Вы обрисовываете проблему, а я ее решаю. Три тысячи каждому за час легкой работы! Чистыми, в лапу. А, возможно, и больше. Но никак не меньше трех.

— Предложение хорошее, — кивнул Остапенко. — Стой да неси, что в голову взбредет…

— Ты все верно понял! — похвалил Елфимов. — Неси, что в голову взбредет. Именно так. А если ничего в голову не приходит, то молчи. Деньги все равно получишь.

— Только я боюсь — не скажется ли это на потенции?

— Замещение во время расстановок никак не вредит здоровью, — заверил Елфимов. — Чтоб мне год левых бабок не видать, если соврал!

Страшная клятва возымела действие.

Дома у Слинкиной, которая жила одна и рядом с подстанцией, после дежурства была проведена репетиция. В качестве пациентки Слинкина пригласила соседку, необъятную даму бальзаковского возраста, имевшую пышный букет диагнозов. Остапенко замещал отца, ушедшего из семьи когда пациентке было всего два года, а Слинкина замещала мать, умершую три года назад.

Первый блин вышел комом. Оба заместителя с четверть часа стояли молча, а потом вдруг переглянулись и расхохотались. Соседка обиделась и ушла к себе, громко хлопнув дверью.

— Так дело не пойдет, — сказал Елфимов. — Или вы какие-то невероятно бесчувственные люди, или у вас настрой неправильный. Но ничего. Дело же не в самом конфликте, а в том, чтобы успокоить пациента, провести ему сеанс очистительной психотерапии. Сделаем так — я напишу вам роли, несколько вариантов, для матери, отца, брата и так далее. Вы их выучите и если вам из информационного поля ничего не прилетит, будете выдавать подходящую к месту заготовку. Только без смехахашек ваших. Все должно быть предельно серьезно.

Для представительности Елфимов напечатал себе визитные карточки с логотипом Института психологии Российской академии наук. А что такого? Все так делают — пытаются показать себя в выгодном свете. Наглеть он не стал, скромно назвался доцентом, ведущим научным сотрудником лаборатории психологии личности. По поводу работы на «скорой» придумал легенду о двух высших образованиях. Стал врачом, пришел на «скорую», потом поступил на психфак, окончил, добился определенных успехов на ниве психологии, но с медициной расстаться не могу. Это как первая любовь — на всю оставшуюся жизнь. Вот и работаю сутки на скорой, а после три дня в лаборатории. Немного шаткое объяснение, конечно, но вполне съедобное.

Первая же «проба пера» на вызове закончилась жалобой. Пятидесятипятилетний пациент, казавшийся на вид вполне нормальным, нажаловался в департамент на то, как нагло попытался «развести» его врач скорой помощи. Предложил за пятнадцать тысяч рублей воскресить его покойных родителей, нет, вы представляете, какой фрукт? На самом деле ни о каком воскрешении из мертвых речи не было, идиоту предложили сеанс с семейными расстановками. Правдивой в жалобе была только цена — за сеанс Елфимов запросил пятнадцать тысяч. Команда из трех человек под руководством доцента меньше брать никак не могла.

Жалоба была настолько абсурдной, что департамент спустил ее на тормозах — отправили главному врачу «скорой» без обычного напутствия, а тот передал жалобу заведующему подстанцией. Елфимов написал объяснительную и на том дело закончилось. Жалобщику сообщили, что в ходе проверки факты не подтвердились, но он больше не возникал.

— Поосторожней надо, Виталь, — сказала Слинкина. — Семь раз отмерь, один раз отрежь. Не знаю, как ты, а я за свое место держусь. Если что — то куда я пойду? Фельдшерам по нашему времени только на «скорой» и работать.

— Я с тобой полностью согласен, — ответил Елфимов, — но этот идиот показался мне абсолютно вменяемым человеком.

Несколько дежурств прошли «вхолостую», но Елфимов не унывал. Он верил в свою счастливую звезду и понимал, что раскрутка любого дела идет туго. Зато потом, когда маховик раскрутится, клиенты сами начнут звонить и в очередь записываться… Всему свое время.

«Женщина, тридцать пять лет, плохо с сердцем» — это вызов-загадка. Возможны три основных варианта. Первый — истеричка, второй — алкоголичка, третий — реально больной человек.

Первый вызов определяет течение всего дежурства — этот закон подтверждал свою правоту столько раз, что давно уже считается аксиомой. Если дежурство началось с какого-то сложного случая, да еще и с госпитализацией, значит всю смену будешь пахать, не разгибаясь. Если на первом вызове скандал — готовься к постоянной нервотрепке протяженностью в сутки или полусутки (это смотря какое дежурство). Если на первом вызове «прилетело в лапу», то готовься к тому, что на тебя прольется благодатный золотой дождь. Если на первом вызове «прилетело» не в лапу, а в морду, то лучше сниматься с дежурства сразу же, потому что продолжение будет крайне неблагополучным. Ну а если первый вызов оказался ложным, то смена выдастся неутомительной, но и недоходной.

Первая пациентка была пациенткой мечты. Хорошо обставленная квартира, милая женщина, которая слегка понервничала из-за того, что начальник попытался выдернуть ее на работу в выходной день… Вкусный кофе, бутерброды с сырокопченой колбасой — угощайтесь! Жалобы на то, что голова в последнее время частенько побаливает.

— У вас есть свой психолог? — закинул удочку Елфимов.

— Нет, — вздохнула пациентка, — но надо бы обзавестись. Психоанализ — штука мощная.

— Вам повезло, — Елфимов улыбнулся во все тридцать два зуба. — вот моя визитка. Не удивляйтесь, у меня два высших образования…

Выяснилось, что с родителями у пациентки, которую звали Инной, отношения были сложными. Мать больше занималась собой, чем дочерями, а отец-дальнобойщик дома бывал нечасто, а когда бывал, то пил без продыху, вознаграждая себя за пару недель вынужденной трезвости. Разумеется, повышение артериального давления и неприятные ощущения в области сердца, которые возникали на нервной почве, Елфимов связал с неблагополучной обстановкой в семье. Договорились, что сеанс расстановок проведут на следующий день, в двенадцать часов. Инна пообещала пригласить родную сестру, а Елфимов сказал, что придет с двумя ассистентами. Одна из ассистентов — перед вами, Мариша мне всегда помогает.

Расстались очень тепло, только что не расцеловались.

— Вот это я понимаю! — сказал Елфимов Слинкиной. — Вот это — перспективная клиентка. Сердцем чую — огребем мы с нее по полной программе. А у меня сердце — вещун.

Вещун-то вещун, но детали тоже неплохо было бы прояснять…

Водителю Остапенко Елфимов утром велел побриться, сменить носки и рубашку, а также почистить обувь. Ассистент ведущего специалиста Института психологии должен выглядеть соответствующим образом. Слинкину наоборот попросил не перебарщивать с косметикой и вообще одеться неброско. Одинокая Марина считала, что мужиков нужно ловить «на живца» и потому красилась-ваксилась (выражение Остапенко») ярко и одежды носила короткие, обтягивающие и блескучие.

Сестра Инны оказалась столь же милой дамой, вот только сходства между сестрами не прослеживалось никакого. Если Инна была натуральной блондинкой с классическими чертами лица, то ее сестра Яна оказалась брюнеткой с миндалевидными глазами по-хищному изогнутым носиком. Елфимова это не удивило. Будучи врачом, то есть — человеком сведущим в генетике, он прекрасно понимал, что гены в потомстве могут проявляться по-разному. А еще он понимал, что только матери знают, кто отец ребенка, да и то не всегда. Мать Яны и Инны вполне могла родить одну из дочерей не от мужа-дальнобойщика, а от другого мужчины.

Сеанс прошел замечательно. Слинкина и Остапенко блестяще исполнили свои роли. Не бубнили заученное под нос, а говорили с надрывом, эмоционально. Отец признался матери в том, что постоянно изменял ей, мать сделала ответное признание, они простили друг друга, а затем попросили прощения у своих дочерей. Мало мы вам внимания уделяли, любовью не дарили в полной мере, поэтому у вас сейчас куча проблем… Возможно, Станиславский и нашел бы к чему придраться, но Инна с Яной приняли все за чистую монету, Яна даже прослезилась. Выслушав наставления Елфимова, сестры сказали, что у них просто камни с душ попадали и горячо поблагодарили «доцента-психолога». После словесной благодарности наступило время материальной. Инна протянула Елфимову три новенькие пятитысячные купюры и спросила, можно ли провести еще один сеанс, потому что ей показалось, будто родители чего-то не договорили.

— Запросто! — пообещал Елфимов, пряча деньги в бумажник.

Как только он убрал бумажник в карман, с сестрами произошла удивительная метаморфоза. Улыбки исчезли, взгляды стали холодными, а в руках появились раскрытые удостоверения.

— Спалились! — констатировал Остапенко.

— Именно так! — подтвердила Яна. — Незаконное предпринимательство совершенное организованной группой наказывается лишением свободы на срок до пяти лет!

— Удостоверения можно поближе рассмотреть? — попросил Елфимов, которого удивила штатская одежда дам на фотографиях в удостоверениях.

— Мы корреспонденты телеканала «Хрен-ТВ», — представилась Инна. — Знаете такой? Самые свежие новости, самые острые расследования…

У Елфимова малость отлегло от сердца. Корреспонденты — это не так уж и страшно.

— А зачем тогда про лишение свободы говорить? — спросил он у Яны.

— Это уж как суд решит, — увильнула от ответа Яна. — Вполне возможно, что после нашего репортажа вами заинтересуются органы. Бригада мошенников-психологов — это нечто!

Дамочки оказались ушлыми, впрочем, в журналисты других и не берут. Инна задумала снять репортаж сразу после того, как Елфимов предложил ей сеанс. Она сразу же раскусила обман (доцент-психолог, работающий на скорой — это только для детективных романов Дарьи Скворцовой годится!). После убытия бригады Инна позвонила в Институт психологии и выяснила, что доцента Виталия Рудольфовича Елфимова там нет, и вообще никакого сотрудника с такой фамилией нет. Для бедного новостями летнего периода нелегальный надомный психотерапевтический сеанс вполне годился. Часовой репортаж делался на «раз-два».

Сначала Елфимов и его ассистенты долго возмущались нарушением их гражданских прав — никто же из них не давал согласия на съемку. Но журналистки объяснили, что в данной ситуации согласия и не требуется.

— Судиться? — хмыкнула Яна. — На здоровье! Нам это только на руку. Черный пиар — самый результативный. Только ничего у вас не выйдет. Вы совершили незаконное деяние, причем — групповое, а мы, как сознательные граждане, разоблачили вас. А если что, так мы вообще можем пустить этот материал от имени сотрудника, который официально состоит на учете в ПНД с шизофренией. С ним судиться нереально, сами понимаете. Таких «болванчиков» у нас специально держат…

«Психологам» показали фрагмент записи, тот самый момент, когда фельдшер Слинкина просила прощения у Инны и Яны.

— Вы как знаете, а я пошел! — вдруг объявил Остапенко. — Я тут вообще не при чем, меня Виталик попросил поучаствовать в вашем театре, я и согласился смеха ради. Денег я не брал, думал, что это вообще просто хохма, а если хотите меня по телеку показать, то я не против. Хоть так прославлюсь!

Сказав это, он ушел.

— Я ведь тоже не при чем, — смущенно сказала Катерина. — Я тоже думала, что все это шутка. Я пойду, а?

— Мы не имеем права вас задерживать, — сказала Инна. — Но можно было бы сделать небольшое интервью. Расскажите о себе…

— Нет-нет-нет! — затрясла головой Слинкина и тоже ушла.

— Мы заплатим! — крикнула ей вслед Яна.

— Кстати, о заплатим, — сказал Елфимов, — когда за Слинкиной хлопнула входная дверь и они остались втроем. — Можем ли мы решить этот вопрос полюбовно? Кстати, возьмите ваши деньги.

Он вернул Инне три пятитысячные купюры, которые получил от нее. Инна небрежно бросила деньги на стол и сказала.

— Это фантики, имитация, но на камере не отличить от настоящих.

— А сколько не-фантиков вы бы захотели за то, чтобы забыть об этой истории навсегда? — спросил Елфимов.

— Полмиллиона! — быстро сказала Яна.

— Не смешите! — Елфимов сделал круглые глаза. — Вы же сняли на камеру невинное развлечение, а не секс с лицом, не достигшим половозрелого возраста. Двадцать тысяч кажутся мне вполне пристойным вознаграждением за ваши труды.

— Это вы не смешите! — хором сказали Яна и Инна.

— Я говорю серьезно, — ответил Елфимов. — Поскольку всем этим я занимался в свободное от работы время… А впрочем, я могу сказать, что мы втроем участвовали в этой инсценировке по вашей просьбе. И мои ассистенты это подтвердят, можете не сомневаться. Интересно, как будут выглядеть журналисты, которые идут на подобные ухищрения для того, чтобы снять сенсационный сюжет?

— У нас осталась ваша визитка, — напомнила Инна.

— Этого добра может напечатать кто угодно, — отмахнулся Елфимов. — Пожалуй, мне тоже пора. Сообщите, когда пустите в эфир этот спектакль, любопытно будет взглянуть.

— А давайте выпьем кофе! — предложила Инна. — А то лично у меня уже в горле пересохло.

Расстались друзьями. Милые девушки пообещали, что тема сюжета с семейными расстановками закрыта, но выгоды своей они не упустили — договорились с Елфимовым, что он будет снабжать их инсайдерской медицинской информацией. Разумеется, не бесплатно.

Со следующего месяца Елфимов перестал работать на одной бригаде с Остапенко и Слинкиной. Пришел к заведующей и в ультимативной форме (иначе уйду на другую подстанцию) потребовал «развести» его с фельдшером и водителем. На вопрос о причине, ответил лаконично:

— Не люблю предателей.

Если уж говорить начистоту, то метод семейных или системных расстановок Берта Хеллингера считается ненаучным. Но те, кто его использует, сокрушают все критические замечания волшебной фразой: «Это реально работает!».

От ненависти до любви — один шаг

Принято считать, что от любви до ненависти — один шаг. Сегодня — амуры-гламуры, а завтра в ход идут кулаки, сковородки, скалки и все прочее, годное для выяснения отношений и доказательства своей правоты. За выяснением отношений часто следует вызов скорой помощи. Но сейчас речь пойдет не об этом…

Сейчас речь пойдет об обратном процессе, о том, как на почве взаимной неприязни вырастают цветы любви.

Доктор Верещагин был фанатом скоропомощной медицины. Даже не фанатом, а фанатиком.

— Вся настоящая медицина начинается с нас, — говорил он. — Если мы не успеем или не справимся, то дальше уже ничего не будет. Кроме похорон.

Плановую медицину Верещагин считал «ненастоящей» медициной, медициной второго сорта. Явился к тебе пациент и ты с ним неспешно разбираешься, назначаешь обследования и анализы, затем так же неспешно проводишь лечение. А ты вот попробуй, как на «скорой» — лежит на улице мужик полтинночного возраста без сознания и с низким артериальным давлением. Чем болел — неизвестно. Что произошло — неясно. Шел себе и вдруг упал. «Welcome to hell. Kill we will kill death…».[6] Как ты станешь убивать смерть — дело твое. Главное, чтобы победил ты, а не она.

У скоропомощных фанатиков есть одно общее качество. Все они, независимо от возраста, пола, стажа работы, национальности и прочих индивидуальных особенностей горячо ненавидят тех, кто вызывает не по делу.

Вот вам лайфхак по выявлению Настоящих Скоропомощников. Спросите сотрудника скорой помощи, как он относится к вызовам не по делу.

Если в ответ услышите нечто вроде: «Да меня просто трясет на таких вызовах от злости и обиды», то перед вами Настоящий Скоропомощник, о котором другие фанатики говорят: «наш человек» или просто «наш». Надо очень сильно постараться, чтобы стать Нашим.

Если в ответ услышите: «Да я лучше на такой вызов съезжу, чем буду на «авто» или некупируемом отеке пахать», то перед вами ненастоящий скоропомощник, которого Настоящие Скоропомощники презрительно называют «попутчиком». Стать Попутчиком очень легко, а вот перестать им быть невозможно. Это непочетное звание присуждается навсегда. Оно и верно, ведь известно же, что горбатого только могила может исправить.

Однажды бригаду, на которой работал Верещагин, сняли с обеда (то есть передали вызов на середине кратковременного периода, предназначенного для приема пищи). Повод был серьезным — женщина, двадцать восемь лет, без сознания. Место — гостиница, которая когда-то была профессионально-техническим училищем. Номера в гостинице сдавались не по дням, а по часам, и гостили там большей частью не приезжие, а влюбленные.

Сорвались и поехали, дожевывая бутерброды-чебуреки уже в машине. По пути, конечно же, шутили — не иначе, как какой-то мачо довел свою пассию до обморока. Но шутки шутками (без них на «скорой» не выжить), а серьезность вызова все понимали. «Без сознания» — это все, что угодно, начиная с передозировки каких-либо нехороших веществ и заканчивая гипогликемической комой. Короче говоря, несмотря на шутки, настрой был серьезным и в вестибюль гостиницы Верещагин с фельдшером Кочеляевым не вошли, а вбежали.

Вбежали и сразу же поняли, что к чему. По удивленному выражению лица администратора гостиницы.

Обычно, если в гостинице происходит что-то серьезное, то администратор об этом знает, встречает у входа и ведет к пациенту. Если администратор таращит глаза на бригаду: «вы чего приперлись?», то это наводит на размышления.

Однако, оставалась вероятность того, что некая девушка вызвала «скорую» из номера и сразу же после вызова вырубилась. Или же «скорую» вызвал ее кавалер (не забывайте об особенностях гостиницы), который не смог отойти от умирающей девы для того, чтобы предупредить администратора. Сидит сейчас в номере, около бездыханного тела, держит за руку и просит: «Не покидай меня, детка (зайка, киска, медвежонок…)! Не покидай!».

— Проводите в двадцать седьмой, у вас там женщина без сознания! — сказал Верещагин администратору.

— Торчки проклятые, — сетовала администратор, ведя бригаду на второй этаж. — Снимают номера на три часа, чтобы спокойно ширнуться…

Дверь двадцать седьмого номера открыла молодая женщина. Красоту ее лица не мог испортить даже сильно покрасневший левый глаз.

— Ну наконец-то! — со злостью сказала женщина. — Сколько можно ждать?

— Вы нас двенадцать минут ждали, — огрызнулся фельдшер. — Где больная?

— Перед вами! — женщина ткнула указательным пальцем себя в грудь. — Вы что, слепой? Проходите же, мне реально плохо.

Администратора Верещагин в номер не пустил, несмотря на то, что ей очень хотелось наблюдать происходящее. Ну и что, что вы на работе? Врачебная тайна от этого не перестает быть врачебной тайной.

Декорации в номере оказались неожиданными. На столике — раскрытый ноутбук, мобильный телефон, листы бумаги, две авторучки и пакет апельсинового сока. На застеленной кровати разложены пластиковые папки с какими-то бумагами. На вешалке висит женская джинсовая куртка. Доктор с фельдшером удивленно переглянулись — что это за офис в гнезде разврата?

— Я здесь квартальный баланс делаю, — сказала пациентка, словно прочитав их мысли. — На работе постоянно отвлекают, а дома соседи ремонт начали, целыми днями стены долбят. Вы мне помощь оказывать будете или как?

— Конечно же будем, раз приехали, — сказал Верещагин, стараясь сохранять абсолютное спокойствие. — Только давайте сразу уточним про сознание. Вы его вообще не теряли, или же оно вернулось, пока мы ехали?

— Я сказала про потерю сознания для того, чтобы вы быстрее приехали, — без малейшего смущения призналась пациентка. — Мне дорога каждая минута. Дело в том, что завтра — последний день сдачи отчетности, а у меня беда с глазом.

— Здесь, наверное, слышимость хорошая, — сказал в пространство фельдшер, хорошо знавший характер своего доктора.

Представьте себе состояние эсэсовского офицера, которому партизан на допросе говорит:

— Стрелял вас, взрывал вас, вешал, на морозе водой обливал и ничуть этого не стыжусь, потому что поступал правильно.

Представили?

Проецируйте на Верещагина, не ошибетесь.

— И люди в соседних номерах отдыхают, — так же, в пространство, сказал Верещагин. — Так что у вас с глазом?

С глазом ничего серьезного не было. Попыталась достать из-под верхнего века ресничку, и случайно царапнула глаз ногтем. Попыталась промыть — и случайно пустила горячую воду, краны-то гостиничные, непривычные. Вот, собственно, и все.

Оказав пациентке необходимую медицинскую помощь и дав рекомендации, Верещагин, не повышая голоса (люди же кругом отдыхают, а слышимость хорошая) прочел краткую и очень эмоциональную лекцию о предназначении и задачах скорой медицинской помощи.

Да, он употреблял разные слова, в том числе и нецензурные. В его состоянии это простительно. Да, он обозвал пациентку «безмозглой курицей» и «полной дурой»… Ну а как можно назвать человека, который по пустякам вызывает бригаду скорой медицинской помощи? И вообще… И так далее…

Пациентка не смогла спокойно выслушать то, что ей спокойно говорил Верещагин. Она раскричалась и пообещала Верещагину добиться его увольнения со «скорой».

— Скорее вы поумнеете, чем меня уволят, — сказал Верещагин. — Пойдем, Сережа, нас дела ждут.

Пациентка написала на Верещагина жалобу в Департамент здравоохранения. С требованием уволить врача, который позволяет себе оскорблять пациентов и угрожать им. Надо сказать, что в отношении угроз она была не права. Ну разве можно считать угрозой фразу: «Когда-нибудь вам всерьез потребуется экстренная медицинская помощь, но бригада к вам опоздает, потому что будет в это время промывать глазик очередной безмозглой курице»? Это же не угроза, а что-то вроде предупреждения, верно?

Жалоба оказалась не простой, а «осложненной», как выражаются врачи. Осложнение заключалось в том, что разгневанная пациентка работала главным бухгалтером на фирме, занимающейся оптовой торговлей медикаментами. У директора фирмы были крепкие завязки в Департаменте здравоохранения. А еще у него были нежные чувства к своему главному бухгалтеру, на которые та взаимностью не отвечала. Разумеется, директор фирмы воспользовался возможностью выступить в роли защитника всех униженных и оскорбленных сотрудниками скорой помощи города Москвы, надеясь, что ему взамен обломятся кое-какие давно ожидаемые преференции. Забегая вперед, скажу, что ничего ему, старому хрычу, не обломилось, все преференции достались доктору Верещагину… Но давайте по порядку.

Директор фирмы нажал на рычаги в департаменте и жалобу на Верещагина взяли на особый контроль. К тому же недавно поднялась волна гнева народного, вызванная вопиющим случаем — врач и фельдшер скорой помощи около подъезда жилого дома, на виду у камер видеонаблюдения избили пациента, который отказался садиться в машину. Вообще-то пациент, которому предложили госпитализацию, начал драку первым, а врач и фельдшер пытались его утихомирить, усадить в машину и отвести в больницу. Но в процессе взаимодействия пациент получил несколько тумаков. Что ж — бывает. Однако же в ролике, который взорвал Ютуб, драка показывалась не с начала, а с середины. Нехорошие люди в синей форме ни за что не про что избивали человека, которому они должны были помочь. Ладно — пусть не избивали, а принимали меры физического воздействия, пытаясь запихнуть его в машину… То, что пациент был неадекватным наркоманом, которому госпитализация требовалась по жизненным показаниям, осталось тайной. Да и кого вообще интересуют детали, когда творится такое безобразие? Волна поднялась нешуточная и директор Департамента здравоохранения приказал уделять особе внимание подобным случаям.

Верещагин угодил между Сциллой и Харибдой. С одной стороны — распоряжение директора Департамента, а с другой — происки директора фирмы.

Собственно, при таком раскладе — одна пациентка против двух членов бригады — дело решалось просто. Врач и фельдшер писали в своих объяснительных, что ничего из того, на что жаловались, в действительности не было, и подтверждали это на допросах в отделе кадров. Если сотрудники твердо стояли на своем, разбирательство прекращалось, а жалобщику отвечали стандартной фразой: «изложенные вами факты не подтвердились». Точка! Финита ля комедия!

Но Верещагин был мужиком с принципами. Поэтому в своей объяснительной он написал, что так оно все и было и что он нисколько не раскаивается в содеянном. Напротив — при повторении подобных ситуации будет вести себя точно таким же образом. Надо же объяснять безмозглым идиотам, дергающим бригаду по пустякам, что так делать нельзя. Не то, чего доброго, доживем до того, что нас будут вызывать для подтирания задниц. А что? Это же гигиеническая процедура, можно сказать — медицинская манипуляция.

Заведующая подстанцией ездила к Великому и Ужасному Сестричкину, главному кадровику всея столичной скорой помощи, и довела до его сведения два обстоятельства. Первое — на таких сотрудниках, как Верещагин, и держится вся «скорая». Второе — случай получил большой резонанс на подстанции. Если Верещагина уволят, то следом за ним, в знак протеста, может демонстративно уволиться добрая половина сотрудников, причем — лучшая половина. Вы представляете себе последствия?

Сестричкин прекрасно представлял последствия внезапного «оголения» подстанции. Пойдут задержки, население забросает мэрию жалобами, мэр взъярится и устроит показательную порку всем причастным, начиная с директора Департамента и заканчивая заведующей подстанцией. Сестричкину тоже достанется за плохую работу с кадрами. Как бы не пришлось возвращаться туда, с чего начинал — в участковые терапевты.

В участковые терапевты Сестричкину очень не хотелось. Одно дело — вершить судьбы людские в уютном кабинете со всеми удобствами и получать за это хорошую зарплату плюс агромадные премии, и совсем другое — бегать савраской по вызовам за жалкие гроши (да, именно так — в сравнении с тем, что получает в месяц главный кадровик московской скорой помощи, зарплата участкового терапевта выглядит жалко).

Произошло невероятное событие, которое тут же вписали в анналы скоропомощной истории. Пригласив Верещагина для разбора дела, Сестричкин был с ним изысканно вежлив и сумел обойтись без вечного своего «таким, как вы, на «скорой» не место!». Более того, он уговаривал Верещагина написать в объяснительной неправду!

— Ну вы же понимаете, как складываются обстоятельства. Избиение это у подъезда злополучное, начальник у жалобщицы имеет связи в департаменте… Департамент жаждет крови. И если вы продолжите упорствовать, то мы будем вынуждены вас уволить. У нас нет другого выхода.

— Делайте то, что считаете нужным, а я буду делать то, что я считаю нужным! — стоически отвечал Верещагин.

— Но вы же должны понимать, что после увольнения вы нигде в Москве не устроитесь! Даже санитаром в приемный покой! И в Подмосковье, кстати говоря, тоже!

— Плевать! Уеду в Тверь, устроюсь там на «скорую». У меня в Твери родственники, приютят на первых порах.

Отчаявшись уговорить Верещагина, Сестричкин решил его подкупить.

— Жаль терять такого хорошего врача, — сказал Сестричкин. — Заведующая подстанцией о вас очень хорошего мнения. Вы вполне могли бы стать старшим врачом…

Это уже не шло ни в какие ворота и вообще не могло произойти. Великий и Ужасный Сестричкин предлагал повышение сотруднику, который совершил должностной проступок и считал себя правым! Сказать кому — не поверят. Нонсенс! Парадокс! Абсурд!

— Я не хочу быть старшим врачом, — ответил Верещагин. — Мне нравится лечить людей, а не в бумагах копаться.

— Идите и подумайте! — велел Сестричкин. — Два-три дня у вас есть, но не больше.

— Я не передумаю, — сказал на прощанье Верещагин.

Выход из безвыходного положения нашел фельдшер Кочеляев. Он явился вечером домой к жалобщице (адрес узнал из жалобы) и сказал следующее:

— Формально вы правы, доктору не следовало так разговаривать с вами. Вот даже в раздраженном состоянии нельзя было употреблять тех слов, которые он употребил. Жалоба ваша обоснована, но я прошу вас оценить последствия. Если вы не заберете жалобу, доктора Верещагина уволят, тут уж без вариантов, потому что кипиш поднялся страшный. И больше он на «скорую» вернуться не сможет. А Верещагин, чтоб вы знали — один из лучших врачей подстанции и вообще всей московской скорой помощи. Он в каждое дежурство спасает жизни, делает невозможное там, где другой врач не справился бы. Верещагин — профессионал с большой буквы. Работает Верещагин на полторы ставки, сутки через двое, то есть десять смен в месяц. За смену он как минимум одного тяжелого пациента выдергивает с того света. Если его уволят по вашей жалобе, то знайте, что каждые три дня по вашей вине будет умирать человек, которого Верещагин мог бы спасти.

Агитация Кочеляева была немного спекулятивной, но на жалобщицу больше подействовала эмоциональность, чем содержание. Вдобавок, за прошедшее с момента написания жалобы время она уже успела успокоиться, страсти улеглись.

— Хорошо, — сказала она. — Я заберу свое заявление, если ваш доктор передо мной извинится. Только пусть сюда не приходит, я его домой не впущу, такого агрессивного. Может прийти ко мне на работу.

— Завтра же придет! — заверил Кочеляев. — И я с ним буду, прослежу, чтобы все прошло хорошо.

Для убеждения Верещагина Кочеляев использовал три довода.

Первое — ну какая, к чертям собачьим, Тверь? Твое место здесь, на родной подстанции, и ты сам это знаешь.

Второе — о себе не думаешь, так хоть заведующую подстанцией пожалей. Ей всего-ничего до пенсии осталось, дай доработать спокойно.

Третье — уважающий себя мужик не должен обзывать беззащитных женщин «безмозглыми курицами», «полными дурами» и «идиотками». Тем более — при исполнении должностных обязанностей. Аффект аффектом, а вести себя надо достойно. Так что ступай, друг любезный, и извинись за такие слова.

Верещагин так и сказал жалобщице:

— Смысл моих слов был целесообразным, но за форму я прошу прощения. За нехорошие слова мне реально стыдно, а за все остальное — нет.

— Извинения приняты, — ответила на это жалобщица. — Я отзову свою жалобу. А вы прикольный.

— Прикольный? — переспросил Верещагин, краснея лицом.

— Все хорошо, что хорошо кончается! — быстро сказал Кочеляев. — Всем спасибо, нам пора.

Взяв Верещагина за руку, Кочеляев выволок его из кабинета. Стать у Кочеляева была медвежья, вдобавок он серьезно занимался дзюдо, поэтому у Верещагина не было другого выхода, кроме как подчиниться.

— Прикольный? — бухтел Верещагин, пока Кочеляев вел его по коридорам. — Что во мне прикольного? Я ей что — клоун?

— Ты на нее жалобу напиши, — поддел Кочеляев. — В министерство финансов.

— Жалобу я писать не стану, но поговорить с ней поговорю, — пообещал Верещагин. — Надо же объяснить, что я не клоун.

— Второй раз я тебя из дерьма вытаскивать не стану! — предупредил Кочеляев. — Звони ей, письма пиши, но сначала дождись, чтобы она жалобу забрала.

На следующий день они дежурили, потом Верещагин отсыпался до позднего вечера, так что позвонить жалобщице (теперь уже бывшей) он смог только через три дня после встречи в офисе. Телефон фирмы нашел в Сети, попросил соединить с главным бухгалтером — соединили без лишних вопросов…

Спустя восемь месяцев Верещагин объявил на подстанции о скорой женитьбе.

— Вау! — возбудились подстанционные девы, многие из которых имели на Верещагина виды. — Кто такая? Почему не знаем?

— Да все вы ее знаете, — усмехнулся Верещагин. — Это та, которая на меня в Департамент жаловалась.

От ненависти до любви — один шаг (продолжение)

В воскресное утро вызов к мужчине сорока лет на «плохо с сердцем» никого не удивляет. Очень многим по субботам и воскресеньям становится плохо с сердцем после вчерашнего.

По дороге бригада играла в тотализатор. Ставили по сто рублей (чисто символически, но, если Фортуна повернется задом, то полторы тысячи можно проиграть за смену запросто) и угадывали реальный повод к вызову.

— Перепил, — сказала доктор Добровольская.

— Давление, — сказал фельдшер Мартынович.

— Инфаркт! — каркнул водитель Шурупов.

— Чтоб тебе! — рассердилась Добровольская. — Не хватало нам инфарктов на первом вызове, особенно сегодня!

Диспетчер предупредила, что обе реанимации в ближайшей пятнадцатой больнице — и общая, и кардиологическая, заполнены с перегрузом. В прошлые сутки на Центре накосячили и интенсивно заполнили «пятнашку» тяжелыми больными. Так что инфаркт пришлось бы вести далеко. А острый инфаркт — это вам не хухры-мухры. Инфарктный пациент в любую секунду может выкинуть какой-нибудь фокус — «уронить» давление или войти в отек легких. Чем дальше везешь инфаркт, тем больше вероятность «фокусов».

Никто не угадал.

— Доктор, у меня сегодня не было утренней эрекции, — сказал пациент в ответ на традиционное: «на что жалуетесь?».

— Что-что? — переспросила Добровольская, не веря своим ушам.

Шуточки подобного рода на вызовах приходилось выслушивать не так уж и редко. Но обычно шутили пьяные и, мягко говоря, не обремененные излишком интеллекта. А тут — трезвый интеллигентный мужик и говорит совершенно серьезно, без улыбочек и подмигиваний.

— У меня сегодня не было утренней эрекции, — повторил пациент. — А обычно она всегда бывает. Даже если ночью был секс.

Пациент был интеллигентный, квартира — хорошо обставленной, а дом, в котором он жил, был не то, чтобы элитным, но и не простым — улучшенная планировка, консьержка, оградка. Поэтому Добровольская придержала те слова, которые так и норовили сорваться с языка, и вежливо поинтересовалась:

— А с каких это пор отсутствие эрекции стало поводом для вызова скорой помощи? И что мы, по-вашему, должны сделать?

Ну в принципе тридцатитрехлетняя симпатичная женщина с хорошей фигурой и богатым опытом много чего может сделать в подобном случае. Но не на вызове же.

— Как — что? — удивился пациент. — Кардиограмму снять для начала.

Добровольская вгляделась в его глаза и шмыгнула носом, принюхиваясь. Зрачки нормальные и глаза тоже нормальные, спиртным не пахнет, коноплю в квартире недавно явно не курили. Все ясно — шизофреник.

— И какое же отношение имеет кардиограмма к пропавшей утренней эрекции? — так же вежливо спросила она.

С психическими нужно общаться вежливо-ласково, потому что они заводятся «с места в разгон» от любого не понравившегося им слова.

— А вы действительно доктор? — пациент недоверчиво прищурился.

— Доктор, — ответила Добровольская. — Десять лет стажа за плечами.

— Хороший доктор, — добавил Мартынович. — Заслуженный врач Российской Федерации.

Мартынович был юморист, вечно что-нибудь да вставит. Но пациент не понял шутки.

— Заслуженный врач Российской Федерации не знает о том, что отсутствие утренней эрекции может быть симптомом инфаркта миокарда?

«Не шизоид, а долбодятел!», изменила диагноз Добровольская. Этим ласковым словом она называла людей, которые считали себя разбирающимися в медицине, но на самом деле таковыми не являлись. В наше гиперинформационное время каждый мнит себя экспертом после прочтения парочки статей в Интернете.

— Вот честно — в первый раз слышу.

— Странно, — на лице пациента отразилась сложная гамма чувств. — Ладно, тогда снимите мне кардиограмму.

Ни один врач не любит, когда пациенты диктуют ему, что он должен сделать. А Добровольская не любила этого вдвойне, потому что была толковым и очень ответственным врачом. Делала все, что требовалось, без понуканий и напоминаний.

— Давайте я сначала вас осмотрю, — предложила она.

Пациент, разумеется, согласился.

Пятнадцатиминутный обстоятельный осмотр не выявил ничего патологического. Дыхание было чистым и прослушивалось по всей поверхности легких. Сердце работало ритмично, сокращаясь шестьдесят раз в минуту. Давление — сто двадцать на семьдесят пять. Пульсация на всех крупных артериях прощупывалась хорошо. Никакие лимфоузлы не были увеличенными. Прием каких-либо лекарственных препаратов пациент отрицал, злоупотребление алкоголем тоже отрицал, ну а про курение Добровольская даже уточнять не стала — видно было, что человек этой вредной привычки не имеет.

Закончив осмотр, Добровольская попросила пациента сделать несколько приседаний. Тот бодро, без натуги, присел двадцать раз. Пульс разогнался до семидесяти пяти ударов, но после минутного отдыха вернулся к шестидесяти. Давление — сто двадцать на восемьдесят.

— Спортом занимаетесь? — спросила Добровольская.

Можно было и не спрашивать — развитость мышечной системы свидетельствовала о регулярных тренировках.

— Плаваю и железки тягаю, — ответил пациент.

— Это хорошо, — похвалила Добровольская. — Что ж, Павел Сергеевич, должна вам сказать, что вы практически здоровы. Не придавайте значения однократному отсутствию утренней эрекции.

— А кардиограмму? — спросил пациент.

— Кардиограмма снимается по показаниям, в случае подозрения на наличие определенных сердечных заболеваний или их обострение. У вас я таких показаний не нашла.

— Но мне бы хотелось…

— Желание пациента показанием не является, — отчеканила Добровольская.

— А если я заплачу?

— Вы меня неправильно поняли, — Добровольская подбавила строгости в голосе и слегка нахмурилась. — Я не вымогаю с вас деньги. Я просто не хочу делать ненужную работу. Давайте на этом закончим. Если вам нужна кардиограмма, вызывайте тех, кто оказывает на дому такую услугу.

— Но вы-то уже приехали…

— Павел Сергеевич! — Добровольская разозлилась всерьез. — Давайте закончим эту бесполезную дискуссию. Мне работать надо! Мало того, что вы вызвали не по делу, так еще и задерживаете!

В машине Добровольская дала языку волю.

— Нет, ну какой …! Эрекции у него не было, … … …! Кардиограмму ему, … … подавай! Совсем очумели люди, честное слово! … … …!

— А эрекция так и не появилась? — спросил водитель.

— Представь себе — нет, — усмехнулась Добровольская. — Во всяком случае, во время осмотра ее не было.

— Хреновые дела у мужика, — «диагностировал» водитель.

— Почему хреновые? — удивилась Добровольская. — Здоров он.

— Если на тебя, Полина, у него эрекции не было, то дела явно хреновые, — объяснил водитель. — У меня лично…

— Скажи спасибо, что ты за рулем, а то бы я тебе показала эрекцию! — пригрозила Добровольская. — Шестьдесят скоро стукнет, а все туда же…

Спустя два часа неугомонный Павел Сергеевич сделал новый вызов. По возможности на повторные вызовы стараются отправлять ту же самую бригаду. Это не только правильно, но и справедливо. Опять же побуждает сотрудников работать без «повторов».

— Ну сейчас я ему покажу! — шипела Добровольская по дороге на вызов. — Сейчас я ему устрою эрекцию! Я ему скажу все, что думаю и стесняться не стану!

— В принципе в кардиографе несложно двести двадцать вольт на электроды вывести, — сказал фельдшер Мартынович. — Если Михалыч даст отвертку…

— Заткнись, фашист! — оборвала его Добровольская. — И не забудь взять кардиограф.

Обычно, по негласному традиционному раскладу, фельдшер таскает лекарственный ящик, а врач — кардиограф. Но добрый и галантный Мартынович не позволял Добровольской носить что-то, тяжелее фонендоскопа.

— Неужели кардиограмму ему снимать станешь? — удивился водитель.

— Придется, — вздохнула Добровольская. — Иначе он в третий раз вызовет. Да и для того, чтобы объяснить ему, что он м…ак, я должна иметь на руках «чистую» кардиограмму.

Дверь открыла незнакомая женщина лет пятидесяти. Одета она была в простецкий фланелевый халат, но на лице «носила» полноценный вечерний макияж.

— Ну наконец-то! — выдала она традиционное приветствие, которое сотрудники «скорой» слышат по двадцать раз за смену. — Павлику очень плохо…

— Сейчас ему станет хорошо, — зловещим тоном пообещала Добровольская. — А вы, простите, кто?

— Соседка. Он мне позвонил, когда плохо себя почувствовал…

«Сейчас станет комедию играть, — подумала Добровольская, — и свидетельницу обеспечил, засранец».

Но Павел Сергеевич скорее собрался играть трагедию. Лежал в кровати бледный, малость осунувшийся (когда только успел?), на лбу испарина, в глазах тоска.

— Хорошо, что вы… — тихо сказал он. — Слабость невероятная и дышать тяжело… Грудь сжимает…

Пока Добровольская измеряла давление, Мартынович успел развернуть кардиограф и подсоединить к рукам и ногам Павла Сергеевича электроды. Кардиограмма показала то, что и ожидала увидеть бригада — крупноочаговый инфаркт передней стенки левого желудочка.

— У вас инфаркт, — сказала Добровольская, избегая смотреть в глаза пациенту. — Свежий…

— Я это чувствовал, — ответил пациент. — А вы не верили…

Добровольская была готова провалиться под землю со стыда. Если бы Павел Сергеевич начал качать права или же обложил ее матом, было бы полегче. Но тихий укор засел в сердце гвоздем, впору было самой себе кардиограмму снимать.

— Вы не волнуйтесь, — залепетала Добровольская. — Все будет хорошо. Мы сейчас введем вам препарат, который растворит тромб и кровообращение восстановится…

Павел Сергеевич отвернулся и стал смотреть в окно на небо…

Жаль, что у соседки Павла Сергеевича под рукой не было видеокамеры, а то она могла бы снять учебный фильм «Методика оказания помощи при свежем крупноочаговом инфаркте миокарда». Добровольская и так всегда делала все положенное и делала это быстро, но сейчас она превзошла себя.

В отделе госпитализации Добровольская выпросила место в больницу, где в отделении неотложной кардиологии работала ее близкая подруга. Павел Сергеевич был отрекомендован близкой подруге как «очень близкий мне человек». Подруга впечатлилась и примчалась на работу в свой выходной, чтобы лично курировать Павла Сергеевича. Известно же, что первые сутки инфаркта — самые ответственные.

По дороге на следующий вызов с Добровольской случилась истерика, да такая, что пришлось останавливать машину и отпаивать ее водичкой. Мартынович предложил сделать успокаивающий укол, но Добровольская от укола категорически отказалась — доктору на дежурстве надо иметь ясную голову.

— С вас, кстати, по стольнику, — напомнил водитель, желая отвлечь Добровольскую от самоедства. — Я же на инфаркт ставил, помните? А сейчас какие будут предположения?

— Да иди ты в задницу со своим дурацким тотализатором! — сказала Добровольская.

Водитель не стал уточнять, что вообще-то делать ставки предложил не он, а Мартынович. Просто молча покатил на вызов.

Во время дежурства Добровольская звонила подруге каждые два часа и слышала одно и то же: «пока все нормально». После дежурства она поехала в больницу. Ее пустили в реанимационный зал, куда вообще-то посетители не допускаются, но для коллеги и подруги можно сделать исключение.

Павел Сергеевич лежал на угловой койке у окна. С двух сторон его койка была огорожена ширмами, которые создавали впечатление отдельной палаты. Выглядел Павел Сергеевич неплохо. В смысле — неплохо для своего диагноза. И вообще дела его шли хорошо (тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!) — тромб растворился, кровообращение в пораженном участке восстановилось.

Увидев Добровольскую в сопровождении подруги, Павел Сергеевич отвернул голову к закрытому шторами окну.

— Доброе утро! — бодро сказала Добровольская. — Как вы себя чувствуете?

Павел Сергеевич молчал.

— Здесь, конечно, не Рэдиссон, но через несколько дней вас переведут в палату…

Молчание.

— Надежда Викторовна — моя подруга, если что потребуется, обращайтесь к ней…

Молчание.

— Отдыхайте, я приду завтра, — Добровольская дотронулась до руки Павла Сергеевича. — До встречи.

Молчание.

— Суровый мужик, — прокомментировала подруга, когда они вышли из реанимационного зала. — Слушай, я что-то не врубаюсь — почему ты с ним на «вы»?

— Если я сейчас начну объяснять, то со мной случится истерика, — сказала Добровольская, сглатывая подступивший к горлу комок. — Давай отложим, ладно? Скажу только одно — считай, что это я у тебя тут лежу.

— Стараюсь! — хмыкнула подруга. — Ты же сама видела.

Каждый день, за исключением тех, на которые выпадали дежурства, Добровольская навещала своего «близкого человека», который продолжал демонстративно ее игнорировать. Ей хотелось объяснить, что она сильно переживает по поводу случившегося и попросить прощения (даже с учетом того, что прощения просить, по существу, было не за что). Но подобные разговоры следовало отложить до выздоровления Павла Сергеевича. В больнице приходилось интересоваться самочувствием, говорить что-то ободряющее и уходить, обещая прийти еще.

Подруга, узнав от Добровольской подробности, обозвала ее «чокнутой декабристкой» и сказала, что сама поступила бы точно так же — не стала бы возиться со снятием кардиограммы, в которой не видела необходимости.

— Ты не понимаешь, — волновалась Добровольская. — Он же мог умереть! По моей вине!

— Ну если ты начнешь на пустом месте себя виноватить, то очень скоро окажешься на его месте, — предупредила подруга. — Ты разберись в своих чувствах получше. Вдруг ты на него запала и сама боишься в этом признаться? Комплекс ложной вины вполне может оказаться подавленным влечением.

Муж подруги был психотерапевтом, и она набралась от него многим премудростям.

— Да ты что! — возмутилась Добровольская. — Он вообще не в моем вкусе, да и некогда мне было влюбляться. Ну а потом ты видишь, как он на меня смотрит… То есть не смотрит.

Кроме Добровольской Павла Сергеевича навещал двоюродный брат. То, что приносил брат, Павел Сергеевич пил и ел, а фрукты от Добровольской отдавал медсестрам. Об этом рассказала подруга. Сам Павел Сергеевич за все время пребывания в больнице ни сказал Добровольской ни слова.

После того, как Павла Сергеевича выписали, Добровольская взяла паузу на две недели. Пусть человек вернется к нормальной жизни, может и подобреет настолько, что с ним можно будет поговорить. Подруга дала ей номер мобильного телефона Павла Сергеевича, но Добровольская решила, что лучше будет заявиться к нему домой без звонка. Отключиться во время телефонного разговора гораздо легче и проще, чем захлопнуть дверь перед носом пришедшего к тебе человека. Время для визита выбрала, как ей казалось, удачное — девять часов вечера. Павел Сергеевич преподавал английский язык в Гуманитарном университете. К девяти часам ему пора быть дома. Опять же — время не такое уж и позднее для визитов, это после десяти часов ходить в гости невежливо.

С пустыми руками ходить в гости не принято. Добровольская решила явиться с коробкой бисквитного печенья. Коробка в руках гостьи — это недвусмысленный намек на чаепитие, а чаепитие располагает к беседе. Главное, чтобы дверь открыл и выслушал.

Дверь Павел Сергеевич открыл. Более того — сухо поздоровался и предложил войти. Обрадованная таким началом Добровольская не вошла, а впорхнула в прихожую.

— Сумку и прочее можете оставить здесь, — сказал Павел Сергеевич, указывая рукой на тумбу, стоявшую в прихожей.

Он провел гостью в комнату, не в ту, где находился во время вызова, а в другую, с диваном и креслами. Указал Добровольской на одно, сам сел в другое и разговор начал первым.

— Я уже думал, что вы успокоились, но ошибался…

— Я не…

— Давайте расставим все точки над «и», — Павел Сергеевич повысил голос, давая понять, что перебивать его не следует. — Знаете кого я ненавижу? «Специалистов» в кавычках, которые считают себя умнее всех. Рассказать, как умер мой отец? Вечером шел домой, сделал замечание подонкам, которые пили водку около подъезда и горланили песни, те на него набросились, свалили с ног, стали пинать. Хорошо соседи увидели в окна драку и вмешались. Отца привели домой. Ему было плохо, реально плохо, сильно болел живот. Вызвали «скорую». Приехал такой «специалист», как вы. Осмотрел отца и сказал, что все в порядке, госпитализация не требуется. Отец ему про то, что живот болит очень сильно, а он с таким пафосом: «я в этом лучше вас разбираюсь». И уехал. А отец вскоре умер. От внутреннего кровотечения. У него был подкапсульный разрыв селезенки, который этот «специалист» пропустил…

Произнося слово «специалист» Павел Сергеевич всякий раз гадливо кривил губы.

— И я бы мог умереть, — продолжал он. — Из-за того, что другой «специалист» плохо знает симптоматику инфаркта миокарда…

— Но я…

— Довольно долгое время говорили только вы, а я молчал, верно?

Добровольская кивнула.

— А теперь будьте добры — помолчите и дайте мне сказать! Вы, наверное, еще и смеялись между собой — вот же какой придурок, из-за отсутствия эрекции «скорую» вызвал. Смеялись же? Только честно!

Добровольская неопределенно повела бровями.

— Конечно! — констатировал Павел Сергеевич. — Вы над всеми должны смеяться. Люди, которые считают себя самыми умными…

— Да не считаю я себя самой умной! — выкрикнула Добровольская. — Я сама чуть инфаркт не получила, когда на «повтор» к вам приехала! Зачем вы меня «лечите»?! Почему бы нам просто не поговорить?!

— Нам с вами разговаривать не о чем, — спокойно ответил Павел Сергеевич. — Тем более, что я уже сказал вам все, что мог сказать. Да, вот еще — то, что вы приняли участие в моем лечении, для меня ничего не значит. Я вас об этом не просил и делали вы это не ради меня, а ради себя. Чтобы совесть не так заедала. Это хорошо, что у вас есть совесть. Может, и получится стать человеком.

Добровольская поняла, что здесь надо ставить точку.

— Мне пора, — сказала она. — Простите за беспокойство.

Павел Сергеевич ничего не ответил. Встал, прошел к входной двери, открыл ее и ждал, пока гостья выйдет.

В глазах у Добровольской мелькали темные пятна, не иначе как давление подскочило на нервной почве. С координацией движений тоже было неладно — когда хотела взять с тумбочки коробку с печеньем, пронесла руку мимо. «Уж не инсульт ли это?» — испугалась она и замерла на несколько мгновений, прислушиваясь к своему организму. Нет, вроде бы все в порядке, надо топать, а то вот уже хозяин глазом нервно дергать начал.

Металлический порог входной двери был приподнят на пару сантиметров. Работа на «скорой» быстро приучает обращать внимание на пороги. Добровольской показалось, будто она подняла ногу высоко, но нога зацепилась за порог, а поскольку шаг был энергичным, на ногах устоять не удалось. Последним, что запомнила Добровольская, был гулкий стук, с которым ее голова ударилась о нижнюю ступеньку подъездной лестницы.

Очнувшись, она сначала не поняла, где находится, но увидев над собой лицо Павла Сергеевича, вспомнила о своем неудачном визите. Лежала она в той же комнате, на диване. Павел Сергеевич проявил заботу — подложил ей под голову подушку снял с ног босоножки.

— Лежите, лежите, — сказал он, когда Добровольская попыталась встать, и притормозил ее порыв, положив руку на плечо. — Вам нельзя вставать, у вас сотрясение мозга.

— Да ну? — удивилась Добровольская.

— Вы около десяти минут были без сознания, а головой о лестницу приложились так серьезно, что я испугался — не повредился ли череп? Но вроде все в порядке, хотя без рентгена сказать трудно.

— Вы рассуждаете, как врач, — сказала Добровольская, начав ощупывать здоровенную шишку на голове.

— Это все сериалы, — улыбнулся Павел Сергеевич. — Насмотрелся.

Добровольская была немного не в себе и потому не отметила перемен, которые произошли с ее собеседником. Он разговаривал с ней участливо, дружелюбно и даже улыбался. Впрочем, любой нормальный человек повел бы себя на месте Павла Сергеевича точно так же.

— Скорую я вызвал, вот-вот должны быть.

— Ну зачем? — простонала Добровольская. — Мне уже лучше.

— При черепно-мозговой травме с потерей сознания госпитализация обязательна, — строго сказал Павел Сергеевич. — Вдруг у вас кровотечение, субарахническое.

— Субарахноидальное, — машинально поправила Добровольская, молившая Провидение о том, чтобы к ней приехала бригада с другой подстанции.

Мольбы не сработали. Приехали свои и кто? Доктор Шабанов, первый сплетник подстанции. Простого обмена взглядами Шабанову было достаточно для создания сплетни о любовных отношениях. Страшно было представить, что он расскажет о докторе Добровольской, получившей травму головы вечером дома у какого-то мужика.

При попытке встать на ноги, Добровольскую сразу же повело, так что против госпитализации она возражать не стала, Шабанов все равно не оставил бы ее на месте, тем более, что находилась она в чужой квартире.

«Ничего, — думала Добровольская. — Перекантуюсь до утра, а там и отпустят, если все будет в порядке. Хорошо, что сейчас лето и мама на даче».

— Соберите ей вещи! — велел Шабанов Павлу Сергеевичу. — Две смены белья, ночнушку, полотенце, тапки, зубную щетку, пасту, расческу и зарядку от телефона не забудьте.

— Да я в гостях… — сказала Добровольская.

— Все мы на этом свете в гостях! — хохотнул Шабанов.

— Я все понял, только ночной рубашки у меня нет, — сказал Павел Сергеевич.

— Футболку положите, какая побольше.

Когда Павел Сергеевич протянул пакет с вещами Шабанову, тот удивился:

— А вы что, не поедете с нами? Если все нормально, ее могут и через три-четыре часа отпустить, под расписку. Ночью одной возвращаться домой не комильфо.

— Не надо, — запротестовала Добровольская. — Я до утра останусь в любом случае…

Но ее никто не слушал.

Лежа на носилках в салоне, Добровольская вспомнила фразу: «история повторяется дважды — сначала в виде трагедии, потом в виде фарса», только так и не смогла вспомнить, кто это сказал. И правда же — сначала была трагедия, она везла Павла Сергеевича в реанимацию с инфарктом. А теперь — фарс, он сопровождает ее в больницу.

В приемном отделении Добровольская попыталась отделаться от Павла Сергеевича.

— Ваше присутствие здесь совершенно необязательно, — сказала она. — Я в сознании и здесь я своя, у меня полбольницы знакомых. Не дадут пропасть травмированной девушке. Спасибо за участие, но на этом надо заканчивать.

— Я так не думаю, — возразил Павел Сергеевич. — Поскольку я оказался невольным участником этой истории, я хочу убедиться, что с вами все в порядке. И вообще мне прилетел бумеранг.

— Какой бумеранг? — не поняла Добровольская.

— Я совершил ту же ошибку, что и вы. Когда вы упали, я подумал: «вот же настырная особа, устроила тут спектакль!». И сказал вам: «Хватит притворяться, вы мне дверь закрыть мешаете!».

— Я этого не слышала…

— Теперь знаете. И только где-то через минуту я понял, что никакого спектакля не было. Я человек не суеверный, но в этом что-то есть. Кто-то там преподал мне урок. Пока вы были без сознания, я попытался поставить себя на ваше место и посмотрел на ситуацию вашими глазами. Вызывает какой-то хмырь с утра пораньше и жалуется на отсутствие эрекции… Вы же меня очень тщательно осматривали, я помню. Были бы вы пофигисткой, могли бы сразу развернуться и уехать. Ну а кардиограмма… Ладно, это все уже в прошлом. Я загадал, что если у вас все будет хорошо, то… Впрочем, это неважно. Важен урок, который мне преподали.

— Нет, это нельзя сравнивать, — возразила Добровольская. — Я — врач и находилась при исполнении. А врач при исполнении не имеет права на ошибку. Я должна была почувствовать, что…

В этот момент явился санитар для того, чтоб везти Добровольскую на рентген и очень правильные слова остались недоговоренными.

Впрочем, у нее было время для того, чтобы договорить. Очень много времени…

До сих пор нет-нет, а кто-то из коллег спросит у пришедшей на дежурство Добровольской (вообще-то у нее сейчас другая фамилия, но нам к ней привыкать нет резона, потому что эта история подошла к концу):

— Как у мужа с утренней эрекцией, Полин? Была?

— Да пошли вы в задницу! — отвечает экс-Добровольская. — Столько лет прошло, пора бы и угомониться.

Идиот на своем месте

Если кто-то подумал, что эта история — о главном враче или медицинском чиновнике более высокого ранга, то ошибся. Речь пойдет о простом послушнике Великого Ордена Красного Креста.

У любого врача есть набор анекдотов из жизни о тупых коллегах. У некоторых этих анекдотов на трехтомный сборник хватит. Диагностика острого аппендицита вместо инфаркта миокарда или пищевой токсикоинфекции вместо месячной беременности (тошнит же и выворачивает!) — это лютики-цветочки. Бывают ляпы и посерьезнее.

Но случай, с которым пришлось столкнуться доктору Брыкову, был из ряда вон выходящим. Как выражались средневековые арабские авторы: «историю о столь редких чудесах следовало записать кончиком золотой иглы в уголке глаза, чтобы она послужила назиданием поучающимся».

Брыков получил вызов к женщине тридцать лет с острым панкреатитом. Вызывала не она сама, а участковый терапевт, который пришел к ней по вызову. Люди, знаете ли, не всегда понимают, кого именно им следует вызывать. Одни по пустякам скорую помощь дергают, а другие в серьезных случаях, требующих экстренной медицинской помощи, терпеливо дожидаются участкового врача, который может прийти и поздно вечером, если вызовов у него много.

Приехав на вызов Брыков и его фельдшер не поверили глазам своим. У «панкреатитчицы» был внушительный девятимесячный живот, а еще у нее отошли воды и начала прорезываться головка плода, которому вот-вот предстояло стать новорожденным.

— По срокам ей еще две недели, а тут вдруг живот заболел, — доложила свекровь. — Мы и вызвали участкового. А он пришел и начал ругаться — что вы время теряете? Поджелудочная воспалилась, надо было не меня вызывать, а сразу «скорую»! А мы откуда знали?

На видном месте — на столе в комнате, лежало направление на госпитализацию с диагнозом «Острый панкреатит».

Надо сказать, что пациентка и ее свекровь не производили впечатления людей, отягощенных интеллектом. Были бы отягощены — в первую очередь подумали бы о неотвратимо надвигающихся родах. Но доктор-то поликлинический должен разбираться, что к чему.

Роды пришлось принимать дома. Куда повезешь, если роды уже, что называется, «в полном ходу»? Приняли (родился мальчик), а затем уже отвезли мамашу и младенца в роддом.

На подстанцию Брыков вернулся какой-то просветленный, непохожий на себя обычного. Рассказывая о панкреатите, обернувшемся родами, он, против обыкновения, не матерился через слово, а только качал головой — ну как же так можно? Утром, после пятиминутки, он позвонил в поликлинику и узнал, в какие часы принимает участковый терапевт Воробьев (фамилия была указана в направлении на госпитализацию).

— Морду набить хочешь? — поинтересовался фельдшер.

— Нет, зачем? — ответил Брыков. — Просто хочу посмотреть на это восьмое чудо света.

Восьмое чудо света оказалось лысым пожилым мужчиной интеллигентной наружности. А вот манеры у чуда были самые что ни на есть хамские. Услышав вопрос: «как вы могли поставить диагноз острого панкреатита рожающей женщине?», участковый терапевт Воробьев посоветовал Брыкову идти на х… и не мешать людям работать. Он, конечно, сильно рисковал, но Брыков был настроен миролюбиво-исследовательски. Ему хотелось понять, как такое вообще возможно, а не выяснять отношения. Поняв, что с Воробьевым разговора не получится, Брыков отправился к заведующей отделением. Не жаловаться на Воробьева, а просто поговорить.

— Да, он идиот, — сказала заведующая без лишних церемоний. — Но идиот на своем месте. Знаете, какая у нас беда с кадрами? Врачей хронически не хватает, много пенсионеров, которые часто болеют, двое в декрете сидят. Те, кто приходит, быстро сбегают от нас в частную медицину или в стационары. А Иванов не болеет, не пьет и вообще он безотказный. Три участка может спокойно тянуть. Настоящий пахарь. Если от вас придет официальное письмо, мы, конечно же будем вынуждены принять меры…

— Я не за мерами пришел, — перебил Брыков. — Мне просто хотелось посмотреть на вашего Воробьева и понять, что у него в голове.

— Ой, в это лучше не вникать, — усмехнулась заведующая. — Он сам с собой разговаривает, с духом Ельцина общается, иногда на каком-то непонятном языке говорить начинает, но ведь недостатки можно найти у каждого человека. Или вы думаете, что у вас нет недостатков?

— Есть, — ответил Брыков. — Я идеалист, неисправимый.

— А Анатолий Семенович — неисправимый идиот. И что теперь делать? Выгонять вас со «скорой», а его — из поликлиники?..

Брыков вежливо попрощался и ушел.

— Наверное, там место такое, особенное, — рассказывал он на подстанции. — Центр локального идиотизма, где у всех крыша едет. Ладно она иронии не услышала в моих словах, это не всем дано. Но равнять идеалиста с идиотом — это уже ни в какие рамки.

— Да она, наверное, хотела поскорее от тебя отделаться, вот и прикинулась дурой, — говорили коллеги.

— Нет, не прикинулась, — уверенно говорил Брыков. — Видели бы вы ее глаза. Такое сыграть невозможно!

Интересна не только сама история, но и то, как изменило ее безжалостное время. Брыков давно ушел со «скорой» в приемное отделение, надоело ему по вызовам мотаться, захотелось спокойной жизни. Сейчас на подстанции новичкам рассказывают о докторе Брыкове, который однажды на вызове так активно пальпировал живот беременной женщине, что спровоцировал у нее преждевременные роды, которые сам и принял.

Как говорится — где имение и где наводнение?

Живой труп или пагубные последствия жадности

В середине девяностых годов прошлого века московскому фельдшеру, кроме как на «скорой» больше негде было работать. Заводы и фабрики массово позакрывались вместе со своими здравпунктами, а кроме здравпунктов и «скорой» фельдшеру, занимающему промежуточное положение между медсестрой и врачом, больше особо-то и работать негде. Можно раздвинуть границы перспектив, если сознательно опуститься до медсестры, но на такое не всякий фельдшер готов пойти. Если то не в курсе разницы, то фельдшер (с немецкого это слово переводится как «полевой врач») имеет право самостоятельно проводить лечение пациентов. В ряде случаев, но имеет. А медсестра никакой самостоятельностью не обладает. Ее задачи — выполнять указания-назначения врачей и фельдшеров.

Теоретически можно было устроиться вольнонаемным фельдшером в систему Министерства обороны или Министерства внутренних дел, но в середине девяностых, с легкой руки Бориса Веселого, в этих системах царил невероятный бардак, зарплату-жалованье задерживали на много месяцев. Зарплаты нет, подкалымить нечего — какой смысл работать?

Частная скорая помощь? Ай, не смешите! Вакансий было мало и попадали туда по великому блату. Как говорил один доктор «проще послом устроиться».

В прочих частных медицинских организациях фельдшеры никому не были нужны — только медсестры или врачи.

Работать на «скорой» можно было только в Москве, где зарплаты были относительно выше и выплачивались без особых задержек. В Подмосковье же все было иначе, гораздо хуже. И благодарили медиков там гораздо реже.

Это была преамбула, без которой вы бы не смогли понять всю глубину трагических перспектив, развернувшихся перед фельдшером Трояшкиным. На шее висят два неснятых выговора, а над головой — дамоклов меч начальственного гнева. У Трояшкина были очень напряженные отношения с заведующим подстанцией, как шутили коллеги «хронический подострый конфликт». На момент событий, о которых пойдет речь, отношения обострились настолько, что Трояшкин попытался перевестись на другую подстанцию. Но не тут-то было. Заведующий давал ему такую характеристику, что о переводе не могло быть и речи. А самому Трояшкину сказал:

— Не надейся на хорошее. Я тебя по статье уволю, клянусь!

Хотите знать, с чего началась эта вендетта? С пустяка. Как-то раз Трояшкин в ответ на замечание заведующего сказал, что руководить всегда легче, чем работать. Ну и началось… Налетай, Кострома, заварилась кутерьма.

В отличие от многих разных людей Трояшкин не обладал склонностью к ведению собственного дела, так что стезя бизнесмена не светила ему нисколько. Работать продавцом в палатке или охранником на автостоянке Трояшкин тоже не хотел. Он хотел быть фельдшером и работать самостоятельно, в одиночку на фельдшерской бригаде. Одинокий фельдшер — это ж практически доктор, да и благодарностями, полученными на вызовах, ни с кем делиться не нужно (водителю перепадало только в том случае, если он оказывался причастным).

Добиться почетного права работать на фельдшерской бригаде не так уж и сложно. С одной стороны, нужно продемонстрировать свою компетентность, а с другой — почаще конфликтовать с врачами, которых Провидение ставит над тобой. Рано или поздно руководству надоест вникать в ваши дрязги и тебя будут ставить работать в одиночку. Вообще-то на фельдшерской бригаде должны быть два фельдшера — один старший, другой младший, но в девяностых, из-за великого дефицита кадров, фельдшеры работали по одному.

Тот черный день, поставивший крест на карьере фельдшера шестьдесят второй подстанции Вадима Трояшкина, начался очень хорошо. Первый вызов (женщина, семьдесят лет, плохо с сердцем) был к гражданке одной бывшей советской республики, которую любящие сыновья хотели госпитализировать в московскую больницу, причем в определенную, где у них был блат. А как можно госпитализировать иностранку? Только по «скорой», по экстренным показаниям.

Вожделенная больница оказалась на другом конце Москвы, что сильно увеличивало цену вопроса. Семья явно не бедствовала — на шеях сыновей болтались пудовые золотые вериги, все перстни на пальцах были с бриллиантами, а деньги их в карманах лежали пачками, которые не могли поместиться ни в один бумажник. Триста долларов, запрошенных Трояшкиным, сыновья заплатили, не торгуясь, да еще и выдали бонус в виде бутылки коньяка. Коньяк и сто долларов Трояшкин отдал водителю, а двести оставил себе.

Как ты смену начал, так она и пойдет — это один из скоропомощных законов. Есть и другой — закон парности случаев. Если хорошо обломилось один раз, то до окончания смены обломится и второй — держи карман шире (в хорошем смысле этого слова) и не зевай.

Второй случай был не настолько хлебным, но тоже вполне ничего — дедушка с ишемической болезнью хотел «подлечиться» в одной больнице, а участковый терапевт давал ему направление в другую. Поэтому дедуля вызвал «скорую» и поставил вопрос ребром — вот деньги, отвезите меня туда, куда я хочу. Да без вопросов! Трояшкин помог дедушке собраться (тот был в квартире один) и повез его в нужную больницу. Все было хорошо, но на полпути дедушка выдал остановку сердца. Классическую — издал что-то среднее между стоном и хрипом, и умолк навсегда. Реанимационные мероприятия, проведенные Трояшкиным и водителем, оказались безуспешными.

Здесь нужно сделать еще одно пояснение. Смерть пациента в машине на фельдшерской бригаде и на врачебной бригаде — это два совершенно разных случая с совершенно разными последствиями. Для фельдшерской бригады смерть в машине не будет иметь неприятных последствий лишь в том случае, если пациент взят с улицы. Тут уж выбора нет — забирай и вези, чтобы долго не лежал. Без вариантов.

«Улица» — понятие растяжимое, сюда входят и магазины, и места работы, и станции метрополитена… Короче говоря, «улица» — это все, что не дома.

Если же пациент находится дома, то здесь тактика иная. Не «забирай и вези», а «подумай, сможешь ли довести живым». Фельдшер должен правильно оценить тяжесть состояния пациента и провести адекватную терапию, чтобы в процессе транспортировки не произошло бы резкого ухудшения состояния. Если сомневаешься, то вызывай на себя врачебную бригаду и передавай пациента им. У врачебной бригады квалификация выше и больше возможностей довезти пациента до стационара живым.

Если бы состояние дедушки внушало бы хоть малейшие опасения, Трояшкин, разумеется, никуда бы его не повез. Ни за какие коврижки. При двух неснятых выговорах и контрах с заведующим подстанцией нужно работать осторожно, подстраховываясь на каждом шагу. Но дедушка был бодрячок-бодрячком. В больницу он ложился не потому что приперло, а потому что ему хотелось «обследоваться и подлечиться». Проще говоря — заскучал дед дома, члены семьи с утра до вечера на работе, поговорить не с кем. И выкинул такой фортель — помер в машине.

Перед глазами Трояшкина замаячили огненные строки «…фельдшер Трояшкин В. Н. недооценил тяжесть состояния пациента и не провел адекватную терапию, что привело к резкому ухудшению состояния пациента процессе транспортировки, приведшее к летальному исходу…».

Тут уж третий выговор рисовался без вариантов. С последующим увольнением по инициативе администрации. И что потом делать, если тебе тридцать восемь лет и больше ничего ты делать не умеешь? Идти медбратом в приемный покой? Ну разве что, только тухлая это перспектива, становиться мальчиком на побегушках после стольких лет свободной самостоятельности.

Но ведь из любого безвыходного положения можно попытаться найти выход, верно?

А что бы вы сделали на месте Трояшкина? Представьте, что вы — фельдшер, у вас в машине умер взятый из дома пациент и вам нужно как-то разрулить эту плачевную ситуацию, грозящую вам насильственным увольнением.

Ответ: «привязать к ногам трупа что-то тяжелое и бросить его в Москву-реку» не принимается. Вы же фельдшер, а не бандит и не серийный убийца. Тем более, что в документальном смысле вам избавиться от трупа никак не удастся. Всюду зафиксировано, что вы выехали на данный конкретный вызов и взяли направление на госпитализацию данного конкретного пациента в такую-то больницу. Извольте предъявить документальное доказательство того, что вы сдали пациента в больницу… или в морг.

Выхода не было?

Нет, он был! Был у Трояшкина шанс выкрутиться.

— Двигай в «пятнашку», быстро! — велел он водителю Пеливанову.

Водитель Пеливанов был тертый калач, четверть века на «скорой» отработал. Он не стал задавать вопросов, а понимающе усмехнулся и покатил в пятнадцатую больницу.

— Бабла одолжить? — спросил Пеливанов, остановив машину возле приемного отделения.

— Давай, что есть, — ответил Трояшкин.

Пеливанов отдал ему сто долларов, полученные на первом вызове, и почти все, что имел из рублевой наличности.

Трояшкин быстрым шагом прошел через приемное отделение и поднялся в реанимацию, надеясь на то, что сегодня будет дежурить кто-то из хороших врачей. Хороших — в смысле покладистых и сострадательных.

Вышедшему дежурному врачу Трояшкин сказал:

— Выручайте, умоляю! У меня смерть в машине, два «строгача» и заведующий на меня зуб имеет. Я заплачу́.

Смысл предложенной махинации был следующим. Трояшкин хотел сдать покойника в реанимационное отделение под видом живого, а, если точнее, то — полуживого, находящегося в состоянии клинической смерти. Формально бы считалось, что он таки довез пациента до стационара, пускай и не до того, в который изначально намеревался везти. Смерти в машине не было.

Врачам реанимационного отделения эта махинация ничем серьезным не грозила. Да — у них получалась лишняя смерть. Но, во-первых, все пациенты, доставленные по «скорой», и умершие в течение первых суток, включаются в скоропомощную статистику и не портят отчетности отделения и больницы. А, во-вторых, реаниматологов за умерших пациентов не наказывают, это же реанимационное отделение, где все пациенты тяжелые.

Да, разумеется, некоторые хлопоты будут — врачам придется заполнять историю болезни «живого трупа», докладывать о нем на пятиминутке, а медсестрам придется возиться с телом и отвозить его в больничный морг. Но эти услуги оплачиваются.

— Не вариант, — покачал головой дежурный реаниматолог, даже не спросив, сколько готов заплатить Трояшкин.

— Двести баксов!

— Нет.

— Триста!

— Я же говорю — нет! Мне заведующий за такие трюки голову оторвет. Не один вы выговоры получаете.

В кардиологической реанимации Трояшкину тоже не пошли навстречу. Врач, с которым разговаривал Трояшкин, сам вроде бы был не прочь, но опасался, что его напарник стукнет начальству.

Несолоно хлебавши, Трояшкин вернулся в машину и сказал Пеливанову:

— Давай в шестьдесят восьмую.

В шестьдесят восьмой тоже вышел облом.

— Зажрались люди, — пожаловался Трояшкин Пеливанову. — Деньги им не нужны.

— А тут в чем проблема? — спросил Пеливанов.

— У кого смена не сработавшаяся, боятся стука, у кого просто желания помочь нет.

— Так что — едем в морг?

— Давай еще в тринадцатую попробуем, — сказал Трояшкин. — А если там откажут, то придется в морг везти. Домой же его не вернешь.

— Тринадцать — несчастливое число, — сказал суеверный Пеливанов. — Может, лучше в двадцать третью попробуем?

— Нет! Я никак не смогу объяснить, почему экстренно сдал деда в двадцать третью. Тринадцатая и то не по пути, но еще можно отмазаться тем, что пробку объезжали. А по центру кто пробки объезжает? Да и гнилое это место — двадцать третья, там все очень правильные.

Поехали в тринадцатую.

— Тебе, Вадик, надо обет дать, — сказал вдруг Пеливанов. — Пообещать, что, если деда в тринадцатой возьмут, ты что-то хорошее сделаешь. Например, простишь от чистого сердца старого врага или детскому дому левак за три месяца пожертвуешь. Типа ты обещаешь высшим силам сделать что-то хорошее, а они за это идут тебе навстречу. Только поторопись, скоро на месте будем.

— Старого врага, говоришь? — задумался Трояшкин. — Хорошо, обещаю всем, кто меня слышит, что если сейчас удастся сдать деда в реанимацию, то я от всей души и чистого сердца прощу Пимену все то зло, которое он мне причинил. И еще попрошу у него прощения за то, что я ему сделал! Клянусь!

«Пименом» за глаза звали заведующего подстанцией. От фамилии Пиманов.

— Вот уж картина будет! — восхитился Пеливанов. — Заходишь на кухню, а там вы с Пименом на брудершафт пьете… Неужели увижу такое?

— Брудершафта не обещаю, — усмехнулся Трояшкин. — Но прощу и сам извинюсь железно. Только бы деда сдать в больницу, а не в морг.

Время работало против Трояшкина. Чем дальше, тем больше покойник становился похожим на покойника и тем сложнее становилась задача по его сдаче в реанимационное отделение. Совсем свежего покойника врач-реаниматолог может принять на свой страх и риск, без оглядки на тех, с кем он дежурит. Скажет: «завози как живого», а потом оправдается перед начальством тем, что не смог сразу понять, что пациент уже отдал концы. Ничего, бывает, лучше мертвого по ошибке в реанимацию принять, чем живого по ошибке в морг отправить, верно?

В приемном отделении тринадцатой больницы Трояшкин спросил у знакомой медсестры, кто сегодня дежурит в реанимационных отделениях. Обет сработал — и как мощно сработал! Оказалось, что в кардиологической реанимации сегодня дежурит Доктор Спирт, известный всей скорой помощи своим не то что неуемным, а просто феерическим пристрастием к алкоголю. Более того — по каким-то причинам (небось, напарник заболел), Доктор Спирт сегодня дежурил один. Не было никаких сомнений в том, что за пару-тройку литров огненной воды Доктор Спирт возьмет деда к себе под видом клинической смерти.

Трояшкин понимал, что таких алкашей, как Доктор Спирт, лучше соблазнять водкой, а не деньгами. Водка — это магия, а деньги — это просто деньги, эквивалент стоимости товаров и услуг. Опять же три литровые бутылки водки стоили гораздо дешевле ста долларов, минимальной суммы, с которой можно было начинать торг. Поэтому Трояшкин вернулся в машину и велел Пеливанову ехать до ближайшей палатки (те, кто видел эти микромаркеты, набитые всякой всячиной, никогда не смогут их забыть).

В первой палатке Трояшкин заподозрил, что продавец под видом водки хочет втюхнуть ему воду, такое в то время случалось сплошь и рядом. На предложение «открою, понюхаю и оплачу», продавец ответил отказом, что еще сильнее укрепило Трояшкина в его подозрениях… Нормальную, не вызывающую подозрений, водку удалось купить в четвертой по счету палатке. Палатки находились вблизи друг от друга, но, тем не менее, на покупку водки у Трояшкина ушло полчаса.

Роковые, надо сказать, полчаса.

Укрепитесь духом и читайте дальше.

Все сложилось так, как и предполагал Трояшкин. Увидев в его руке пакет с бутылками, Доктор Спирт оживился и сказал:

— Какие проблемы? Конечно, конечно…

И тут, словно черти из шкатулки, появились два линейных контролера Департамента здравоохранения, ужасные люди, которые рыщут по медицинским учреждениям в поисках различных нарушений.

Расписаться в приеме дедушки Доктор Спирт уже успел, а вот отнести пакет с бутылками в ординаторскую еще не успел. Покойник никак не походил на человека, пребывающего в состоянии клинической смерти. Он уже начал коченеть и трупные пятна появились… Вот если бы Трояшкин не ездил за водкой, то он успел бы провернуть дельце до появления контролеров, а шустрый Доктор Спирт успел бы разобраться с телом… Но не сложилось. Трояшкину все-таки пришлось везти покойника в морг…

Он успел отдежурить еще одну суточную смену, а затем был уволен. Надо сказать, что после такого уволили бы и без наличия двух выговоров в анамнезе. Уж очень крупный вышел скандал.

Вы будете удивляться, но Доктор Спирт отделался всего лишь выговором, …адцатым по счету. И это при том, что контролеры застали его в состоянии выраженного алкогольного опьянения. Скажу по секрету причину — Доктору Спирту по старой памяти покровительствовала одна высокопоставленная дама, с которой он учился на одном курсе во Втором меде. У них был роман, но не сложилось — дама вышла замуж за профессорского сына и сделала карьеру.

Вы удивитесь еще больше, но Трояшкин после увольнения нашел новую нишу, которая была гораздо прибыльнее прежней. Он стал практикующим наркологом, выводил народ из запоя и купировал похмелье на дому. В былые времена этим промыслом мог заниматься кто угодно, даже ветеринары. Требовалось только одно умение — попадать в любую вену с первого или, хотя бы, со второго раза. Схема была такой. Врач-нарколог, имевший все необходимые документы, официально регистрировал частную практику и давал объявления в газеты и на кабельное телевидение (времена-то были доинтернетные). Часть поступивших вызовов такой врач отдавал на сторону за комиссионные. Отдавал кому угодно, без разбора, главное, чтобы деньги платили вовремя и четко. Врач-нарколог мог вообще не ездить по домам, а просто зарегистрировать практику и выступать в качестве агрегатора — продавать вызовы желающим.

В наркологии Трояшкин подвизался до середины нулевых, а когда в этой отрасли доходы упали, а риски, напротив, возросли, перешел на спокойную работу — стал директором магазина ортопедических товаров.

Это была реальная версия событий.

Хотите сравнить ее с легендой?

Легенда такова: «Работал когда-то на нашей подстанции фельдшер Трояшкин, фантастический раздолбай. Однажды он так долго сдавал пациента в тринадцатой больнице другому такому же раздолбаю, что пациент успел за это время умереть. И тут появился линейный контроль…».

Теперь вы имеете представление о том, как врут исторические источники.

Вызов из потустороннего мира

Жила-была в Москве одинокая старушка. То есть — условно одинокая. Родственники у нее имелись, но жила она одна.

Однажды старушка вызвала скорую помощь, плохо ей стало с сердцем. Действительно плохо — острый инфаркт миокарда, осложненный отеком легких. Пока бригада пыталась стабилизировать состояние, старушка умерла. Это случилось поздно вечером, около полуночи.

Старушку похоронили, квартиру продали, в ней поселились совершенно посторонние люди — молодая пара с годовалым малышом… Но вдруг на подстанцию стали поступать вызовы на этот адрес. Вечером, часов в одиннадцать или немного позже. Повод — женщина, восемьдесят два года, плохо с сердцем. А старушке, о которой шла речь, на момент смерти было как раз восемьдесят два года.

Один или два ложняка внимания к себе не привлекают — какой-то очередной идиот развлекается, ну и хрен с ним.

Шесть ложняков на один и тот же адрес в течение десяти дней — это уже нечто особенное. Про старушку на тот момент никто не вспомнил, спрашивали у новых жильцов — хорошие ли у вас отношения с соседями? Не подозреваете ли, что кто-то может вам мстить? Это же явная месть — вызов в позднее время в семью с маленьким ребенком. Скорая же не может не приехать на вызов. Ну и что, что вчера и позавчера были ложняки? А вдруг именно сегодня к ним приехала в гости какая-нибудь бабушка и ей стало плохо. Так что извольте являться, звонить в дверь, говорить, зачем вы приехали и т. д.

Жильцы отвечали, что ни с кем из соседей они не ссорились и никого не подозревают. И тут один доктор, при котором старушка и умерла, вспомнил тот злополучный вызов и задумался о мистическом — уж не пациентка ли с того света вызывает? Сотрудники подстанции уже навели справки на Центре и узнали, что вызовы передает женщина, судя по дребезжащему голосу — пожилая. Звонит из уличных таксофонов, разных, причем из таких, которые расположены в глухих малонаблюдаемых местах.

На сладкий аромат мистики прилетела Пчелка — корреспондентка газеты «Московский сплетник», делать репортаж о таком сенсационном полтергейсте. Побывала на подстанции, побеседовала с жильцами нехорошей квартиры и написала статью в духе Стивена Кинга. Смысл статьи сводился к тому, что неупокоенный дух старушки желает рестарта, потому и вызывает без конца скорую помощь. Только вот беда — дух находится в потустороннем мире, а «скорая» пребывает и прибывает в этом мире. Как им встретиться? В общем, белиберда была полная, но читалась увлекательно, потому что была написана с огоньком.

Вы будете удивляться, но вскоре после выхода статьи ложняки прекратились. Впору было думать, что дух старушки прочел статью и осознал бесплодность своих действий. Некоторые сотрудники, правда, подозревали, что ложняки кидала сама молодая пара, которой хотелось славы любой ценой, но те, кто ездил на ложняки и видел лица жильцов, эти подозрения отвергали. Да вы что? Какая слава? Их просто от ярости трясло, а ребенок орал так, что на улице было слышно.

Со временем эта история стала забываться и только изредка сотрудники подкалывали друг дружку:

— Хорошо полечили умершую? Ложняков она кидать не станет?

И только через пять лет правда открылась во всей ее неприглядной красе. На проводах фельдшера Капитонова, которого жена-еврейка склонила к эмиграции в Германию, водка лилась рекой (по другому, вообще-то, и не бывает — провожать, так провожать). Упившийся в зюзю Капитонов поведал народу о том, что организатором затеи с ложняками был он. У него тогда кочегарился роман с Пчелкой, которой очень хотелось написать сенсационную статью о чем-то очевидном, но невероятном, а материал никак не подворачивался. Вот Капитонов и решил помочь девушке. А звонила из таксофонов она сама.

— Ну и сволочь же ты, Капитоша! — возмутился водитель Перовский. — Нас гонял почем зря, людей будил каждую ночь. Морду бы тебе набить за такие проделки!

— Меня жизнь и без того наказала, — грустно сказал Капитонов. — Пчелка, как в гору пошла, бросила меня, нашлись у нее кадры поинтереснее. А теперь меня из родной Москвы к фашистам увозят. Горько мне, горько.

Все его пожалели и не стали бить.

Теперь вы знаете, как создаются сенсации.

Сексуальный маньяк

Доктор Корочкин был человеком странным. Весь в себе и вообще эгоист. Если просил кого-то обменяться с ним дежурствами, то на встречные просьбы отвечал отказом. Мог попросить сахар или кофе, но своим никогда не делился, отвечал: «у меня мало». Мог сказать такое, держа в руке литровую банку с сахаром, почти полную. Если кто-то из безлошадных сотрудников просил Корочкина подбросить его до метро, что было Корочкину по пути, Корочкин отвечал: «я еду в другую сторону» и ехал в ту самую, по направлению к метро, но один.

Разумеется, Корочкина на подстанции не любили. Даже несмотря на то, что врач он был хороший. Бывают ситуации, когда характер перевешивает профессионализм.

Однажды на подстанции появилась новая старшая фельдшер по аптечному хозяйству (в просторечии — старшая по аптеке). Она была красивой, веселой и условно одинокой, во всяком случае — незамужней. Закрутить с ней роман захотели многие, в том числе и Корочкин, но она придерживалась странного для «скорой» правила «где работаю, там не жужжу». Короче говоря, все желающие обломались, а к неуступчивой женщине прилипло прозвище Фря. В смысле — недотрога.

Корочкин очень болезненно воспринял отказ. Фря ему очень нравилась, ну просто до учащенного сердцебиения и зубовного скрежета. Другой бы, на месте Корочкина, попытался бы добиться желаемого при помощи условных пряников и прочего позитива, но Корочкин избрал более эффективный (с его точки зрения) способ, который не требовал никаких финансовых трат. Скупердяи не любят попусту тратить деньги, такой вот у них прикол.

Корочкин улучил момент и украл из кабинета старшего фельдшера по аптеке очень важный журнал регистрации операций, связанных с оборотом наркотических средств и психотропных веществ. Этот журнал был постранично пронумерован, сброшюрован, заверен подписью главного врача и скреплен печатью Станции. Короче говоря, восстановить его втихаря было невозможно. Следовало сообщать руководству о пропаже журнала и отдуваться не только перед собственным начальством, но и перед сотрудниками Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков. А как это у вас пропал журнал, который в сейфе хранить положено? А почему вдруг? Уж не уничтожили вы его своими руками для того, чтобы скрыть злоупотребления? Та еще вырисовывалась канитель, долгая, нервная и с непредсказуемыми последствиями.

Фря была кругом виновата — оставила журнал, который положено хранить в сейфе, на столе. Да кому он мог понадобиться этот журнал? Другое дело, если бы она ампулы морфина на столе оставила. Опять же, чужие на подстанции не ходят, а своим вроде как принято доверять.

Повторяя: «он где-то здесь», обезумевшая Фря пару часов металась по подстанции, заглядывая по десятому разу во все укромные места. Тщетно — проклятый журнал как сквозь землю провалился. И вдруг ее перехватывает Корочкин и выдвигает условия — журнал в обмен на благосклонность.

— Да ты с ума сошел! — возмутилась Фря. — Отдавай журнал или я сейчас иду к заведующей.

— Иди! — усмехнулся Корочкин. — Кто тебе поверит? Я от всего отопрусь, а журнал спрятан так хорошо, что найти его невозможно. Прослывешь дурой, которая пытается с больно головы на здоровую перекладывать, только и всего.

— Неужели ты думаешь, что таким образом можно чего-то добиться? — удивилась Фря.

— С такими, как ты только так и можно! — ответил Корочкин.

— И что, каждый раз, как тебе захочется, ты будешь у меня журналы красть? Или я должна стать твоей наложницей навечно?

— Одного раза достаточно. Как только ты поймешь, от чего сдуру отказывалась, сама за мной бегать станешь!

Да, вот такой он был самонадеянный кретин. Мнил себя суперменом и супермачо.

— Хорошо, — сказала Фря после недолгого раздумья. — Я согласна. Давай прямо завтра, у меня дома. Приходи в девять вечера, устроит?

— Устроит, — сказал Корочкин с таким видом, будто делал Фре одолжение. — Журнал я сейчас принесу, только ты смотри — не обмани. А то в следующий раз я что-то похуже придумаю.

— Не обману, — пообещала Фря. — Сказала — завтра, значит — затра.

Самонадеянный Корочкин не заподозрил ничего неладного, а более умный человек на его месте задумался бы — а чего это она так быстро согласилась? Но Корочкин мнил себя не суперменом и супермачо. Он считал, что превосходно разбирается в психологии, особенно в женской и вообще умеет искусно манипулировать людьми.

Фря подготовилась к приходу Корочкина как следует. Сделала «мокрую» прическу, накрасилась, надела облегающее черное платье, не забыла про серьги и ожерелье, короче говоря — собралась как на бал. На столе в гостиной (квартира ее была двухкомнатной) стояли зажженные свечи, ваза с фруктами и бутылка красного вина. Еще одну бутылку и тортик принес Корочкин.

Он хотел было сразу перейти к делу, но Фря сказала:

— Давай не будем торопиться, у нас же вся ночь впереди!

Она усадила Корочкина на диван, вручила ему фужер с вином, села к нему на колени, обняла рукой за шею и провозгласила тост:

— За настоящих мужчин, которые умеют добиваться своего!

Корочкин почувствовал, что он сейчас лопнет от переполнявших его эмоций — радости и вожделения. Он залпом опрокинул свой фужер и сказал, что хочет выпить за настоящих женщин.

Выпили за женщин. Потом выпили за любовь. А потом Корочкин уснул крепким сном прямо на диване. А как ему было не заснуть, если Фря «подсластила» вино изрядной дозой снотворного. «Подсластила» с умом, так, чтобы Корочкин уснул быстро, но не навсегда.

Раздев спящего гостя догола, Фря выбросила его одежду, вместе с содержимым карманов, а также обувь в мусоропровод, затем выволокла гостя на лестничную площадку и уехала ночевать к подруге. Все было сделано быстро и тихо, никто из соседей ничего не заметил.

Что вы станете делать, обнаружив в подъезде голого мужчину, находящегося в бессознательном состоянии? Разумеется, вызовете скорую помощь. Фря жила в районе обслуживания подстанции, поэтому на вызов приехали сотрудники, хорошо знавшие Корочкина…

На все вопросы бригады пришедший в себя Корочкин отвечал одно и то же: «Ничего не помню». Поэтому его отвезли в больницу. Голый, в каком-то чужом подъезде — это же явные мозговые дела или последствия употребления одурманивающих веществ. Опять же — живет один, дома никто за ним не присмотрит. И ключей от дома у него, к слову будь сказано, при себе нет.

Фря недавно пришла на подстанцию, ни с кем не сближалась и адреса своего не афишировала, поэтому никто не связал воедино ее и голого Корочкина.

Если вы думаете, что бригада, выезжавшая к Корочкину, свято хранила врачебную тайну и не рассказала ни единой живой душе о том, что довелось увидеть, то вы совершенно не знаете скоропомощной жизни. Сенсационная новость разнеслась не только по подстанции, но и по всей московской «скорой» — чего только не учудят наши сотрудники!

После выписки из стационара Корочкин появился на подстанции только один раз, в четвертом часу дня, когда заведующая еще была на месте, а все бригады мотались по вызовам. Принес больничный лист и заявление об увольнении по собственному желанию. Заведующая пошла навстречу и согласилась отпустить его без положенной двухнедельной отработки. Честно говоря, ей и самой хотелось как можно скорее избавиться от такого странного сотрудника, который спит голышом в чужих подъездах.

Для того, чтобы в отделе кадров выдали трудовую книжку, нужно предъявить обходной лист с подписями заведующей подстанции, старшего фельдшера, старшего фельдшера по аптечному хозяйству и сестры-хозяйки. Чист я, товарищи кадровики, никому на подстанции ничего не должен.

Для того, чтобы заставить себя войти в кабинетик Фри, Корочкину понадобилось несколько минут. Стыд тут не при чем, Корочкин боялся каких-либо осложнений, вплоть до нового пробуждения в костюме Адама, теперь уже на подстанции. Но все обошлось. Фря встретила его сухо-деловито, словно и не было между ними совместного распития вина в интимной обстановке. Поставила, где нужно, свою затейливую подпись, улыбнулась и пожелала удачи на новом месте работы.

В подстанционных анналах зафиксировано, что когда-то работал на подстанции доктор Корочкин, немного странный, но в целом вменяемый, который оказался сексуальным маньяком. В свободное от дежурств время, он бегал в чем мать родила по жилым домам и насиловал всех, кто имел несчастье ему встретиться.

Не думайте о людях плохо!

В свободное от дежурств время фельдшер Мажаров занимался ремонтом квартир в составе семейной бригады — папа, сестра, муж сестры и сам Мажаров. Работали в основном в своем районе. Зачем ездить далеко, если и близко клиентов хватает? Иногда Мажарову случалось приезжать на вызов к тем, кому он в данный момент ремонтировал квартиру.

— Ой, это вы? — удивлялись клиенты-пациенты. — А мы думали, что вы сегодня где-то на стороне подхалтуриваете. А вы, оказывается, на «скорой»! Это совсем другое дело.

Жестокий романс

Фельдшер Шильдиков любил петь под гитару романсы, старинные. Коронным номером было «Жалобно стонет ветер осенний». Подстанционные девы млели, когда он пел своим сочным бархатным баритоном:


«Жалобно стонет ветер осенний,

Листья кружатся поблекшие.

Сердце наполнилось тяжким сомнением,

Помнится счастье ушедшее.

Помнятся летние ночи веселые,

Нежные речи приветные.

Очи лазурные, рученьки белые,

Ласки любви бесконечные»

А под конец выдавал с надрывом:

«Но ужель исчезли навеки дни счастия

И осужден я судьбой

Жить без любви и без слова участия

Жить с моей старой тоской!»


Страсть Шильдикова к пению была настолько сильной, что он пел и на дежурствах. Без гитары, в машине. Отчего бы не спеть, пока едем на вызов? Известно же, что песня строить и жить помогает.

Водитель Феофанов, работавший на одной бригаде с Шильдиковым, обожал Высоцкого, стригся под Высоцкого и пел, как Высоцкий. Когда он орал: «Кони пр-р-р-р-р-ивер-р-р-р-редливые» в кухонном шкафчике дребезжала посуда. Как и Шильдиков, Феофанов не прочь был скрасить дорогу песней. Правда, за рулем он пел не «Коней», а что-то спокойное. Например — «На Большом Каретном» или «Лукоморья больше нет».

Врач Печниковская, работавшая на той же бригаде, петь не умела и не любила. Она слушала.

Пришла пандемия и бригаду перепрофилировали в инфекционную.

— Как же хорошо! — делилась с близкими подругами Печниковская. — Ну и что, что приходится ездить в костюмах и респираторах, зато никто в салоне не поет! Задолбали меня эти жестокие романсы, если честно. А сказать нельзя — обидятся. Творческие натуры они же такие ранимые…

Энергетический укольчик

С некоторых пор, пациенты, жившие в районе обслуживания семнадцатой подстанции начали спрашивать у сотрудников:

— А энергетический укольчик вы мне не сделаете?

Сотрудники удивлялись — что за укольчик такой? Почему не знаем?

Пациенты смущенно улыбались — ну нет, так нет, а на уточняющие вопросы отвечали уклончиво, в стиле: «да это я просто спросил».

Поиски в Интернете ничего не дали. Не обнаружилось ни одной шарлатанской компании, которая начала бы продвигать чудодейственное лекарство под названием «Энергетический укол». Решили, что балуется какой-то шарлатан местного значения, предлагает народу витамины под видом панацеи.

Тайное стало явным случайно, когда у доктора Никитского, хронически работавшего в одиночку на полусуточной бригаде, в диспетчерской случайно раскрылся ящик. Надо сказать, что нынешние пластиковые оранжевые саквояжи не идут ни в какое сравнение с классическим металлическим ящиком Косенкова (кто-то помнит такие?). Да, этот «бронечемодан» пустым весил около четырех килограммов, но зато он был надежным и мог служить грозным оружием в умелых руках. Никто не знает, сколько именно нападавших было остановлено взмахом руки, держащей ящик Косенкова, но можно с уверенностью сказать, что их было очень много. Но пришли новые времена, арсенал препаратов, находящихся на вооружении бригад, существенно расширился, и «бронечемодан» стал маловат. Пришлось заменить его на «оранжевый гроб» (и не спрашивайте, откуда взялось такое название, пусть это останется тайной).

В раскрывшемся ящике зоркий глаз диспетчера Ворчуковой углядел несколько «десяток», то есть — десятимиллилитровых одноразовых шприцов, наполненных какой-то прозрачной жидкостью. Сверху на шприцах были надеты иглы, закрытые пластиковыми колпачками.

— Никитский! — гаркнула Ворчукова во всю мощь своего голоса, могущего посоревноваться с иерихонскими трубами. — Ты что, наркотой торговать начал? Ну совсем очумел!

Шприцы, заполненные растворами для инъекций, в скоропомощную укладку не входят. И вообще нельзя загодя, в начале смены, набирать в шприцы лекарственные препараты. Полагается распечатывать шприцы и ампулы непосредственно перед инъекцией. Но у торговли нехорошими веществами своя специфика. Дело это тайное, быстрое, стремное. Сунули деньги — получили товар — разбежались в разные стороны. Товар должен быть заранее «расфасован» и готов к выдаче, иначе никак.

На крик Ворчуковой сбежались все, кто был на подстанции, начиная с заведующей и заканчивая сестрой-хозяйкой. Заведующая при виде шприцов побледнела и сказала Никитскому:

— Немедленно снимайтесь с линии по состоянию здоровья и пишите заявление по собственному! Или я напишу заявление сами знаете куда!

Заведующую можно было понять. Никакому заведующему не нужны сотрудники, втихаря приторговывающие нехорошими веществами. Возьмут с поличным одного — будут трясти всю подстанцию, да так, что мало не покажется. А потом главный врач задаст свой любимый вопрос: «вы, вообще, в курсе того, что происходит на подстанции?» и снимет с заведования.

— Это не то, что вы думаете, Марианна Робертовна! — Никитский схватил один из шприцев, снял с него иглу и протянул шприц заведующей. — Это физраствор!

— Никитский! — ахнула Ворчукова. — Ты не просто идиот, ты идиот в кубе! Неужели ты не понимаешь, что с тобой за это сделают? Как ты вообще еще жив?

Удивление было оправданным и естественным. Тех, кто пытается под видом нехороших веществ продавать физиологический раствор или дистиллированную воду, очень скоро настигает суровая кара. Если не убьют, то инвалидом сделают наверняка.

— Да я не этим… — залепетал Никитский. — То есть не тем… Это — энергетические уколы. Совершенно безвредные. Сами понимаете — ну какой вред может быть от внутримышечного введения физраствора?

— Энергетические? — переспросила заведующая.

— Абсцесс от твоего физраствора будет! — рявкнула старший фельдшер Соловьева.

— Не будет, — возразил Никитский. — Я же их не весь день таскаю. Это — на ближайшие вызовы, потом еще наберу…

— Я вам наберу! — взвизгнула заведующая. — Сегодня, так уж и быть, доработайте, но без этих ваших уколов! А потом чтобы ноги вашей на подстанции не было.

На проводах коллеги задали Никитскому два вопроса — как вообще ему пришла в голову такая идея и сколько он брал за один энергетический укол.

— Да посмотрел я, сколько всякой бесполезной хрени населению втюхивают за большие деньги и подумал — а чем я хуже других? Брал в среднем по пять тысяч за укол.

— По пять тысяч? — ахнули коллеги. — Ну ты и жук!

— За чудесные лекарства нельзя брать дешево, — сказал Никитский. — Народ четко усвоил, что хорошее дешевым не бывает. Нужно соответствовать.

Я вижу конские свободы и равноправие коров

В начале девяностых годов прошлого века, которые сперва представлялись упоительными, а потом превратились в лихие, работал на одной столичной подстанции юный доктор Фертиков, ярый сталинист и принципиальный противник всяческих свобод. Когда при Фертикове заговаривали о демократии и прочем либеральном, он саркастически хохотал и цитировал поэта Велемира Хлебникова:

— Я вижу конские свободы и равноправие коров!

Народ обижался. Многие фельдшеры принципиально не хотели работать на одной бригаде с Фертиковым. По политическим соображениям. А вот среди водителей Фертиков пользовался большой популярностью. Почему-то сложилось так, что фельдшеры сплошь были либералами, а водители — сталинистами или просто консерваторами…

В наше время на одной столичной подстанции дорабатывает до пенсии доктор Фертиков, ярый либерал и сторонник всяческих свобод. Когда при нем заговаривают о том, что полная свобода есть ничто иное, как анархия, Фертиков саркастически хохочет и цитирует поэта Велемира Хлебникова:

— Я вижу конские свободы и равноправие коров!

Понимать надо так — даже лошади с коровами заслуживают всяческих свобод, а люди и подавно.

С водителями у Фертикова по-прежнему полное взаимопонимание — они все поголовно либералы, а вот с вот с фельдшерами проблемы, потому что среди них преобладают консерваторы, а то и ярые сталинисты.

Все течет, все меняется…

Чистюля

Новая медсестра Света Звонкова произвела фурор в кардиологической реанимации.

— Это не девка, а сокровище, — радовалась старшая медсестра Захарченко. — Знающая, исполнительная, аккуратная. А какая чистюля! Пока все на посту не вылижет до блеска, работать не начинает! Когда мне главная сказала, что придет сестра сразу после медучилища, я подумала — ну вот, очередную шалаву дали. И ошиблась, слава Богу.

На Свету и посмотреть было приятно — ладная, аккуратная, справная (как выражался доктор Старых), быстрая в движениях. И при всем том — интеллектуалка. На дежурствах читала не сопливые любовные романы, а Пелевина, Кафку или Джойса.

Разумеется, всем докторам сразу же захотелось дежурить в одной смене со Звонковой, но мудрый заведующий стал ставить ее вместе с докторами Никулиной и Девяткиной.

— Знаю я вас, кобелей, — сказал он на пятиминутке, обращаясь к врачам-мужчинам. — Все сразу глаз на Свету положили. Не дам вам ее испортить!

Под «испортить» подразумевалось не лишение девственности и не какое-то изощренное растление. Заведующий просто хотел уберечь новую медсестру от скоротечных сексуальных контактов в рабочее время. И не потому, что сам имел на нее виды, а потому, что медсестры, имеющие неформальные отношения с врачами, менее дисциплинированны, чем те, которые этих отношений не имеют.

Даст врач медсестре распоряжение, а она вместо: «Хорошо, Дмитрий Константинович, сейчас сделаю», отвечает с ласковой ленцой: «Да будет тебе, Димочка, загонял уже». И бедрами так игриво вильнет, и бровью так поведет, плутовка, что доктор сам топает исполнять собственное распоряжение.

Врачи, в свою очередь, менее требовательны к тем медсестрам, с которыми у них амуры. Любовь, пусть и производственная, пусть и сугубо физиологическая, заставляет на многое закрывать глаза.

А что в конечном итоге? В конечном итоге отделение впадает в состояние хронического бардака, а карьера заведующего повисает на волоске. Поэтому умный заведующий старается всячески пресекать «декамероны» в своем отделение. А лучше — предупреждать. Так, например, вечно кобелирующего доктора Старых заведующий ставил в пару с медбратом Смирновым и медсестрой Яшиной, суровой пятидесятилетней дамой с фигурой тяжеловеса и столь же тяжелым характером. Заводи роман с кем получится, любвеобильный ты наш, а мы поглядим.

Никулина с Девяткиной тоже не могли нарадоваться на Свету Звонкову. Она не только сама обеспечивала порядок, но и санитарок гоняла не хуже надсмотрщика на плантации. Заметит где пылинку и заставляет заново перемывать. Санитарки ворчали, но подчинялись. Знали, что Света не отстанет, пока своего не добьется.

Однажды санитарка по имени Мельсида, наполовину гречанка, наполовину цыганка, после перемывки пола в реанимационном зале, швырнула в сердцах швабру на пол, подняла руки к потолку и прокляла Свету.

— Будь ты проклята! — сказала Мельсида. — Достала ты нас всех своими придирками! Я лучше в приемное уйду, чем с тобой дальше работать стану. Но ты за свое чистоплюйство крупно пострадаешь, попомни мое слово! Бог тебя накажет за все наши слезы.

И добавила еще что-то на непонятно каком языке. А потом плюнула на только что вымытый пол и ушла требовать немедленного перевода в приемное.

Света посмеялась, подтерла плевок и забыла о случившемся, но черные тучи уже сгущались над ее головой…

Однажды звезды встали на небе таким образом, что заболел один из дежурных врачей и заведующему пришлось его заменять. В седьмом часу утра один из «инфарктных» пациентов выдал отек легких. Да какой отек — до половины девятого купировать его не могли, несмотря на все старания, очень грамотные.

Помимо прочих препаратов, для купирования отека было использовано три ампулы морфина гидрохлорида, «строгоучетного» наркотического препарата. Согласно традиции, пустые ампулы от наркотиков медсестры клали на стол в ординаторской, чтобы не спутать ненароком то, что надо сдавать поштучно старшей медсестре, с тем, что можно просто выбросить. Но на этот раз, из-за великой суеты, дежурная медсестра не успела донести блюдечко с ампулами до ординаторской, а оставила его на сестринском посту. Не только же отеком заниматься приходится, остальные пациенты тоже внимания требуют, особенно утром, когда проснутся. Спросонья же все не так.

А тут приходит на смену чистюля Света и первым делом начинает наводить порядок на сестринском посту. Все ненужное — в мусорную корзину. Пакет с мусором — в мусоропровод. Новый день начинается с чистоты!

Некоторые завязывают пакет с мусором узлом, прежде чем выбросят его в мусоропровод, но так обычно поступают те, кто отправляет пакеты в мусоропровод не сразу. Света же выбрасывала их сразу, поэтому не завязывала.

Вы представляете, что такое — не сдать три пустые ампулы от морфина гидрохлорида? Это все равно, что украсть их и пустить в незаконный оборот. Контроль строжайший, косяки не прощаются, те благословенные времена, когда можно было уговорить начальство закрыть глаза на отсутствие нескольких пустых ампул давно канули в Лету. Сейчас разок закроешь глаза, потом будешь лет пять в изоляции от общества жить и работать, маски медицинские шить, или телогрейки.

— А что? — оправдывалась Света. — Почему ампулы в ординаторскую не отнесли? Я и не приглядывалась, наводила порядок на автомате.

На заведующего косяк с ампулами ложился двойным грузом. Во-первых, он, как заведующий отделением, отвечал за все, что в отделении происходило. Во-вторых, это он, как дежурный врач, назначил эти три злополучных инъекции морфина гидрохлорида. Впору было заподозрить, что отек легких был придуман им для того, чтобы украсть три ампулы наркотического препарата.

Делать нечего, пришлось заведующему отделением брать у дворника лопату и устраивать археологические раскопки в контейнере мусоропровода.

Утром во всех отделениях массово выбрасывают скопившийся за ночь мусор в мусоропровод. Кардиологическая реанимация находилась на третьем этаже, всего этажей было семь. Это для того, чтобы вы представили сложность задачи, стоящей перед археологом поневоле. Вдобавок, как уже говорилось, пакет с заветными ампулами не был завязан и его содержимое могло рассыпаться.

Заведующий провозился с мусором около двух часов, лопатой ворочал, руками перебирал, но заветных ампул так и не нашел. Даже крупных осколков, которые можно было бы сдать как три разбитые ампулы (тоже косяк, но уже не такой ужасный) не нашел. Вернулся грязный, как бомж, переоделся и ушел объясняться с главным врачом.

А у главного врача как раз появилась кандидатура на заведование кардиологической реанимацией — молодой перспективный кандидат наук, который по совместительству был племянником жены главного врача (правда родство нигде никогда не афишировалось). Главный давно ждал повода для того, чтобы произвести «рокировочку», то есть заменить нынешнего заведующего родственником, а тут ему с неба упал в руки такой веский повод. Короче говоря, заведующий лишился своей должности и ушел в другую больницу, потому что умные люди не любят работать после заведования в том же отделении рядовыми врачами.

От медсестры Звонковой новый заведующий отделением сразу же избавился. Пригласил к себе, наговорил кучу комплиментов, а затем озадачил:

— Я не хочу оставлять вас в отделении, потому что мой предшественник по вашей вине лишился своей должности. Ищите себе другое место.

Вообще-то вина была обоюдной — Света создала повод, а новый заведующий его использовал, но формально кругом виноватой была медсестра-чистюля.

Света попыталась перейти в какое-нибудь другое отделение, но ее не брали никуда, начиная с элитной гинекологии и кончая приемным покоем. Заведующие не хотели такого «подарка», потому что коварная Мельсида, ныне санитарившая в «приемнике», пустила по больнице слух о том, будто Света намеренно подставила бывшего заведующего кардиологической реанимацией. Обиделась на какое-то замечание — и отомстила.

Кто ж такую возьмет? Пришлось чистюле искать счастья в другой больнице.

А в кардиологической реанимации с тех пор появилась присказка: «Чистота до увольнения доводит». Такие вот дела.

Благородный возвращенец

«Возвращенцами» на скорой помощи и вообще в медицине называют людей, которые когда-то изменили Гиппократу и пустились в погоню за сладкоголосой птицей счастья. Гнались-гнались, не догнали, вернулись с того, откуда начали.

Это в компьютерной игре рестарт — минутное дело. В жизни все иначе. Больно понимать, что люди, которые тебе в дети годятся, разбираются в медицине гораздо лучше тебя. А те, кто пошел в первый класс в год получения тобой диплома врача, теперь тобой руководят.

Что поделать? Как говорят арабы: «Верность похвальна, измена дурна». Хранил бы ты, брателло, верность Гиппократу и его светлым идеалам, был бы сейчас заведующим подстанцией, а то и заведующим оперативным отделом станции скорой медицинской помощи (посвященные знают, что нет ничего лучше этой должности). Но ты изменил, погнался за птицей счастья длинным рублем и радужными перспективами, так что получай то, что заслужил. И не надейся вырасти выше старшего врача подстанции, да и то, если очень повезет.

Великий и ужасный кадровик Сестричкин очень любил возвращенцев и всячески их привечал. Он, ничтоже сумняшеся, считал, что человек, вкусивший обломов и невзгод не столовой ложкой, а целым половником, будет тих, покладист и не станет создавать проблем.

С таким же успехом можно было верить в то, что река Волга впадает в Баренцево море, а солнце встает на западе. А что такого? Некоторые же верят, что Земля плоская — и ничего. Главное — верить, а все остальное приложится.

Прикладывалось (по темечку) не Сестричкину, восседающему в заоблачных высях, а заведующим подстанциями, старшим врачам, диспетчерам и фельдшерам, имевших несчастье работать на одной бригаде с возвращенцами. Водителям было проще, они люди простые и от причуд врача зависят слабо. Вдобавок у любого водителя есть замечательный инструмент воспитания строптивых. Этот инструмент называется «ближе подъехать не могу, топайте пешком». Работает замечательно, сбоев не дает. Мечта, а не инструмент.

Возвращенцы считают, что богатый жизненный опыт дает им право на последнее слово в любой ситуации.

Возвращенцы считают, что трехмесячная реставрация знаний дает им возможность разбираться во всех вопросах лучше тех, у кого за плечами двадцатилетний опыт служения Гиппократу (а то и тридцатилетний).

Возвращенцы очень обидчивы и ранимы. Им кажется, что весь мир ополчился против них. Так, в сущности, и есть, иначе бы им не пришлось бы возвращаться к тому, с чего они когда-то начинали и что с великой радостью променяли на другое. Подобное возвращение — это признание былых ошибок, пусть и бессознательное, но от этого признание не становится менее болезненным.

Заведующий одной из московских скоропомощных подстанций любит повторять: «Лучше три алкаша, чем один возвращенец». И надо сказать, что другие заведующие с ним полностью согласны. С алкоголиками как-то проще, привычнее. Можно график под их закидоны подстраивать, а если не получится — увольнять. Под закидоны возвращенцев подстроиться невозможно, а увольнять их, закаленных в жизненных баталиях, себе дороже. Уж что-что, а права свои эта публика знает гораздо лучше, чем свои обязанности.

Заведующему одной столичной подстанцией в этом смысле особенно не повезло. Ему достался не просто возвращенец, а Возвращенец с большой буквы (да, именно так!). Человек в незапамятные лихие времена свалил со «скорой» в страховую компанию, затем промышлял выведением из запоев на дому, затем торговал красками и лаками, а потом купил по случаю поддельный диплом юриста и много лет работал… адвокатом по медицинским делам. Прославился на всю Москву, оброс клиентурой, короче говоря — нашел свое место в жизни. Но когда времена изменились, благоразумно прекратил свою практику и подался в аптечный бизнес. Умный человек не ждет, когда его возьмут за жабры и спросят, где и за сколько он приобрел диплом об окончании факультета права Молдавского государственного университета. Умный человек делает ноги раньше, до возникновения подобных вопросов.

Так или иначе, но в действующем законодательстве, в том числе и в трудовом, доктор Аминов разбирался гораздо лучше, чем в медицине. Все, что положено, ему нужно было вынуть и положить. И попробуй только чего недодай — три шкуры спустит, душу вынет и здоровья навсегда лишит. Работал же на троечку с минусом, да вдобавок постоянно скандалил с толковым фельдшером, которого ему дали в напарники — делай, как я говорю, а не учи меня пулемету![7] Фельдшер попробовал гнуть свою правильную линию втихаря, так Аминов написал на него жалобу, пока что на имя заведующего подстанцией. Фельдшер, в свою очередь, написал заявление с просьбой о переводе на другую бригаду. Заведующему удалось кое-как пригасить конфликт, но «пригасить» не означает ликвидировать. Аминову было сказано, что другого фельдшера ему не будет — бери, что дают или работай в одиночку, тут у нас не брачное агентство, а подстанция. В одиночку этот «гений чистой мудоты», разумеется, работать не мог и не хотел. Фельдшеру же заведующий наобещал всяческих плюшек, начиная с отпуска летом, в августе, и заканчивая рекомендацией на старшего фельдшера, как только на одной из соседних подстанций освободится место. Но конфликт тлел и грозил снова вспыхнуть в любой момент. От Аминова срочно нужно было избавляться, как от гангренозного пальца.

Заведующий подстанцией попытался было избавиться от доктора Аминова по стандартной схеме «три выговора — постатейное увольнение». Но тут руководящая коса нашла не на простой камень, а на какую-то гранитную глыбу. Да, теоретически любого сотрудника скорой помощи при желании начальство может уволить без особых проблем, потому что поводов для придирок есть воз и маленькая тележка в придачу. Но из любого правила бывают исключения. От всех начальственных придирок доктор Аминов отписывался объяснительными, которые хотелось читать и перечитывать, как поэму. Он с изящной легкостью матерого юриста отбивал любые обвинения, перекладывая вину на других членов бригады, судьбу-злодейку и скоропомощную администрацию. А при вручении объяснительной доверительно подмигивал заведующему и говорил:

— И чего вы, Борис Михалыч, придираетесь ко мне попусту? Лучше бы обратили внимание на реальные проблемы…

И тут же обрисовывал парочку таких проблем.

Намек был ясным, как погожий день. Будешь меня доставать, я всем расскажу, что у тебя на подстанции творится. Мало не покажется, так что отстань добром.

Легко ли терпеть такие угрозы со стороны подчиненных? Легко ли ощущать собственное руководящее бессилие?

Отнюдь нет. После того, как у заведующего, несмотря на активную стимуляцию, ничего не получилось в седьмой или восьмой раз, старший фельдшер Красикова спросила:

— Что происходит, Боря? У тебя появилась другая любимая женщина или ты стал много пить?

— У меня появился Аминов, — вздохнул заведующий. — Вот пока он работает, никакой радости к жизни у меня нет. В том числе и этой…

А любовь у них была хоть и служебная, но долгая. Роман кочегарился без малого пятнадцать лет. Согласитесь, что такой стаж чего-то да значит.

— Это не человек, это бомба замедленного действия, — продолжал заведующий. — Я постоянно жду от него какой-то подлянки. Или он на вызове что-то натворит по дурости своей или же кляузу на меня напишет, а уж в этом он мастер. А ты знаешь, какая сейчас обстановочка…

Обстановочка была крайне неблагоприятная для подстанционного начальства. Главный врач недавно объявил начало очередной кампании по искоренению недостатков и показательно увольнял проштрафившихся заведующих. Двое уже пострадали. Борису Михайловичу не хотелось становиться третьим или четвертым в этом скорбном перечне.

— Живу с постоянным замиранием сердца, от каждого звонка вздрагиваю…

— Не кручинься, милый, — сказала Красикова, целуя любимого в лысое темечко. — Возьми лучше больничный, на пару недель. Отдохни, наберись сил, только не пей много. А когда вернешься, все будет окей-хоккей.

— А зачем мне больничный? — не понял заведующий.

— А затем, чтобы тебя тут не было, — объяснила старший фельдшер. — Так тебе будет спокойнее, и мне тоже. Аминов не сможет тебя ни в чем обвинить. Поставь исполнять обязанности Ржевутского и мы с тобой одним ударом двух клопов убьем.

Старший врач подстанции Ржевутский, потомок гордых шляхтичей и крайне амбициозный тип, всячески пытался подсидеть заведующего подстанцией. Пока что заведующий этому сопротивлялся, но время и обстоятельства работали на Ржевутского. Ржевутский был моложе и активнее, а жена его работала в мэрии, секретаршей кого-то из высокопоставленных чиновников. А, как известно, во властных структурах большее значение имеет не должность, а близость к высокому начальству. Шепнет секретарша шефу на ушко: «Хочу, чтобы мой муж стал заведующим» и желание будет исполнено.

От развернувшихся радужных перспектив — избавиться и от Аминова, и от Ржевутского, у заведующего подстанцией резко поднялось настроение. И не только настроение. Доказав любимой женщине, что он в свои пятьдесят два еще о-го-го, заведующий вызвал Ржевутского и сказал:

— Давление совсем замучило, Станислав Казимирович. Пожалуй, возьму я больничный, а то как бы до инсульта не допрыгаться. Так что готовьтесь, с завтрашнего дня вы отдуваетесь за меня.

Ржевутский обрадовался. Каждый случай исполнения обязанностей заведующего он расценивал как судьбоносный шанс. Вот покажу себя со всех лучших сторон и до главного врача наконец-то дойдет, что я лучше этого тюфяка! На жену надежды было мало, поскольку та не состояла со своим шефом в настолько близких отношениях, чтобы обеспечить карьерный рост мужа. Надеяться следовало только на себя.

На что способна женщина ради любимого мужчины?

На все! Без каких-либо оговорок и исключений.

Старший фельдшер Красикова пошла проторенным путем. Для начала она украла из комнаты отдыха врачей аминовский кардиограф. Принесла тайком в свой кабинет, сунула в коробку из-под одноразовых перчаток, а затем отнесла коробку в багажник своей хонды. Тип-топ, оп-ля-ля!

Аминов, как и ожидалось, сразу же начал орать, что поддержание порядка на подстанции является главнейшей и важнейшей обязанностью заведующего или же исполняющего обязанности заведующего.

— Вы понимаете, Станислав Казимирович, к чему клонит этот проходимец? — проворковала Красикова, пленительно и многообещающе улыбаясь Ржевутскому. — Сам сбыл кардиограф налево, а теперь пытается переложить ответственность на вас. Хотела бы я знать, кто видел, как он вернулся с вызовов — с кардиографом или без него?

— И что мне с этим делать? — спросил Ржевутский.

— Как — что? — удивилась Красикова. — Выговор ему дать, строгий. И пусть он потом гонит на вас все, что ему вздумается. Всем будет ясно, что это месть за выговор. А тут вы полностью в своем праве. Если каждый начнет кардиографы налево сбывать, нам скоро нечем будет бригады укомплектовывать. И взыскать стоимость утраченного имущества с него не забудьте. Пусть хотя бы по номинальной стоимости заплатит.

Доказывая, что он не при чем, Аминов сражался как триста спартанцев, но выговор он все же получил. И бумажка на удержание стоимости утраченного кардиографа в бухгалтерию ушла. Ну а как же иначе? Утратил — расплатись.

Улучив момент, Красикова увела Аминова в курилку — угол двора, в котором стояли две скамейки и урна — и сказала ему:

— Станислав Казимирович, явно не прав. Ему при каждом исполнении обязанностей моча в голову ударяет. Не позволяйте ему так с собой обращаться. Напишите докладную на имя главного врача. Главный мужик крутой, но справедливый. Разберется и выдаст всем по заслугам.

— Я и сам собирался так поступить, Надежда Ивановна, — ответил Аминов. — Но все равно спасибо вам за поддержку. Могу ли я, в случае чего, на вас рассчитывать?

— Всегда! — заверила Красикова. — Но только, чтобы все это было между нами, келейно-елейно.

Велик был соблазн сбыть украденный кардиограф на авито-ру, но Красикова преодолела его и по дороге домой выбросила коробку с кардиографом в мусорный контейнер. Сизый лети голубок, в небо лети голубое…

Следующей частью Марлезонского балета стал вызов к соседке Красиковой, семидесятилетней отставной актрисе больших и малых академических театров.

— Светлана Петровна, вы должны любыми путями спровоцировать конфликт! — внушала Красикова соседке. — Делайте все, что хотите, но только доведите до скандала!

— Не сомневайтесь, милочка, — заверила соседка. — Я устрою такой скандал, что небесам жарко станет!

На соседку можно было положиться. Красикова делала ей уколы, покупала продукты, когда та недужила и вообще всячески опекала. Не корысти ради, а просто жаль было одинокую пенсионерку. А тут вдруг соседка пригодилась.

Аминов работал на «восьмичасовой» бригаде, которая начинает в восемь утра сегодня и заканчивает завтра в то же время. На вызов с врачебным поводом «плохо с сердцем», сделанный в семь часов пятьдесят девять минут, должен был приехать он. Но на всякий случай, Красикова показала соседке фотографию Аминова. Если вдруг приедет кто-то другой, надо делать круглые глаза и говорить: «это какая-то ошибка, я не вызывала «скорую». Невинные люди не должны страдать.

— Мне и играть ничего не пришлось! — рассказывала соседка. — Он вошел, весь такой деловой, и отказался мыть руки. Сказал, что они у него чистые. А когда я стала настаивать, обозвал меня «старой дурой». Нет, вы только представьте — какой хам! Я ему сказала, что мне аплодировали Брежнев, Горбачев и Ельцин! Так что пусть готовится к неприятностям. А он, нет вы только подумайте, послал меня на …! Меня! Женщину! Заслуженную актрису! Вот же подонок!

Жалоба на имя директора департамента здравоохранения города Москвы, которую заслуженная актриса написала под диктовку Красиковой, была образцово-показательной. Копии ушли в газеты, городской рупор «Московский сплетник» и окружную многолистовку «Наши новости».

— Два выговора у этого засранца уже есть, — доложила Красикова любимому мужчине, который сидел дома, под присмотром жены, и отчаянно скучал по сдобному белому телу Красиковой. — Осталось нанести последний удар. Стасик очень сильно нервничает. Как мне донесла разведка, главный сказал ему: «Что же это такое при вас творится? Вы совсем не умеете руководить!».

«Разведкой» была одноклассница Красиковой, работавшая в отделе кадров Станции скорой помощи города Москвы. Эта добрая женщина была надежнее Штирлица. Сведения, полученные от нее, никогда не оказывались ложными.

— Так ему и надо, засранцу подлому! — одобрил любимый мужчина. — А каким будет последний удар?

— Узнаешь в свое время, — ответила Красикова.

Интриговать ей было несложно, потому что оба участника интриги были самонадеянными дураками.

— Если по каждой жалобе на грубость выговор давать, то через месяц на линии никого не останется, — сказала Красикова Аминову. — Ржевутского надо осадить, пока он совсем не слетел с катушек. Борис Михайлович еще долго будет болеть, Ржевутский вполне успеет дать вам третий выговор и что тогда? Напишите главному врачу, что исполняющий обязанности заведующего необоснованно дал вам выговор и что он придирается ко всем по пустякам, вместо того, чтобы работать.

— Я такую жалобу напишу, что ее на три уголовных дела хватит! — пообещал Аминов.

— Достаточно будет и одного, — усмехнулась Красикова.

Последнюю фразу Аминова она передала Ржевутскому. Тот сильно возбудился и попросил ее помочь избавиться от Аминова раньше, чем тот «натворит дел».

Утром, после того, как аминовская бригада закончила дежурство, Красикова пригласила в свой кабинет фельдшера и водителя. На тайный совет заговорщиков. Оба были обязаны Красиковой. Жене водителя она устроила роды в хорошем роддоме у своей подруги, а фельдшера однажды отмазала от мутной истории со «стертыми» ампулами. Сменщик-врач передал фельдшеру, работавшему в ту смену без врача, ампулу морфина и ампулу фентанила с полустертыми маркировками. Фельдшер впопыхах принял ампулы не поймешь с чем, проездил с ними сутки, а на следующее утро тот, кто принимал у него наркоту, поднял шум — что ты мне какие-то левые ампулы суешь? Крайним оказался фельдшер, с него бы и был весь спрос, но Красикова заступилась за него перед заведующим. Совместными усилиями они заставили истинного виновника признаться и возместить украденное — вместе с заявлением о увольнении тот принес настоящие ампулы с морфином и фентанилом. Фельдшер прекрасно понимал, что если бы не Красикова, то он загремел бы под фанфары, то есть стал фигурантом уголовного дела.

— Если завтра первым вызовом не будет что-то такое, на что надо мчаться сломя голову, то вы должны обеспечить пятиминутную задержку выезда, — сказала Красикова. — Отвечать будет Аминов, как старший по бригаде.

Что-то такое, на что надо мчаться сломя голову, это, к примеру, выпавший из окна человек, или уличное ножевое ранение, или автомобильная авария на МКАД.

— Не получится на первом, сделайте после того, как заедете на подстанцию, но до семнадцати часов, пока мы с Ржевутским здесь. Договорились?

— Если мы с Владиком затянем выезд, он на нас стопудово докладные напишет, — сказал фельдшер. — А затем опротестует и свой выговор, и свое увольнение.

— А вы в объяснительных напишете, что задержка произошла по вине врача, — ответила Красикова. — Найдутся еще свидетели того, как он тормозил. А нужные камеры я на время отключу. Он ничего не докажет.

Получение третьего выговора, за которым последовало увольнение по статье Аминов «отпраздновал» двумя грандиозными скандалами — на подстанции и в отделе кадров. Ржевутскому он пригрозил тем, что не только уволит его, но и посадит. А главному кадровику Сестричкину пообещал: «вывести весь ваш гадюшник на чистую воду». У Сестричкина было правило «победитель бьет первым», поэтому он, взяв в свидетели секретаршу и одну из сотрудниц отдела кадров, написал на Аминова заявление в полицию. Ворвался в кабинет, буянил, оскорблял, угрожал физическим насилием и убийством. А за угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью (только угрозу, и ничего более) можно получить до двух лет заключения. Статьей 119 Уголовного кодекса Российской Федерации, если кому интересно, может убедиться лично.

Как и ожидалось, Аминов забросал департамент и министерство жалобами на Ржевутского, которого он считал единственным инициатором своего увольнения и личным врагом. По жалобам Аминова консультировала Красикова, поэтому Ржевутскому пришлось нелегко, а мнение главного врача о его административных способностях из относительно позитивного стало резко отрицательным. В конечном итоге Ржевутского поперли из старших врачей. Хорошо еще, что ему позволили уволиться по собственному желанию с этой должности, а не сняли с нее приказом.

— После всего, что я для тебя сделала, ты должен на мне жениться! — пошутила Красикова после очередного сеанса кабинетной любви.

— Да я бы с удовольствием! — сказал Борис Михайлович. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Но если мы официально поженимся, то нам нельзя будет работать вместе. А я вот не могу представить, что у меня будет другой старший фельдшер… И вообще я только тебе могу доверять.

Аминов устроился врачом приемного отделения в одну из московских больниц и стал ярым профсоюзным активистом. Теперь он борется за справедливую оплату и достойные условия труда медиков. Любое публичное выступление Аминов начинает с рассказа о своем несправедливом увольнении со скорой помощи после того, как он потребовал сделать на подстанции ремонт и заменить мебель в комнатах отдыха сотрудников.

Грабители

На одной из московских подстанций скорой помощи работают два подлых негодяя — доктор Ашимин и фельдшер Музы́ка, прославившиеся тем, что на одном из вызовов они цинично и нагло ограбили восьмилетнего мальчика, на глазах у его родителей. Они съели (да — съели!) несколько деталек от конструктора Лего, в результате чего несчастный ребенок не может теперь собрать катафалк вампира. Деталек ему не хватает… По логике вещей людей, способных на такие поступки, нужно гнать со скорой помощи и вообще из медицины (как учил товарищ Сестричкин), но Ашимин и Музыка продолжают работать, как ни в чем не бывало. Более того — им даже премии регулярно выплачивают…

Дело было так. Майский вечер, теплынь и благодать, тишина и покой… И вдруг вызов — мальчик, восемь лет, инородное тело гортани.

Инородное тело, попавшее в гортань, может полностью перекрыть доступ воздуха в легкие, вызвав удушье, плавно переходящее в смерть. В народе это зовется «подавился насмерть». Нужно супермегаэкстренно, пока человек не умер, принять меры — удалить инородное тело или же разрезать трахею ниже того места, где произошла закупорка, чтобы можно было дышать через этот разрез. Счет идет на секунды, в прямом смысле слова.

На вызов не ехали, а летели, включив «мигалку» и «оралку». По лестнице бежали так, будто за ними гнался голодный тигр. На месте же увидели картину маслом — живого, подвижного мальчика, который дышал без каких-либо помех, и вообще выглядел абсолютно здоровым, и его крайне встревоженных родителей.

Перебивая друг друга через слово, родители поведали, что их сыночек Мишенька проглотил пластмассовую детальку от его. Мишенька подтвердил показания родителей. Да, проглотил, вот такую. Зачем? Глотать не хотел, просто разделял несколько сцепленных друг с другом деталек при помощи зубов. И случайно проглотил.

Проглоченная деталька была маленькой плашкой с двумя круглыми выступами. По мнению бригады, никакой опасности для Мишенькиного здоровья она не представляла. Выйдет наружу в свой черед естественным путем. Ашимин так родителям и объяснил.

— А вы точно уверены, что не нужна операция? — спросил папа.

— Или гастроскопия? — добавила мама.

Родители Мишеньки оказались сведущими в медицине настолько, что перечислили несколько опасных для жизни последствий, которые могла вызвать проглоченная деталька. По поводу каждого пункта Ашимин давал подробнейшие объяснения. Нет, не волнуйтесь, здесь не тот случай, все будет хорошо. Нет, рентген, гастроскопию, колоноскопию и все такое прочее никто делать не будет, не тот случай. Здесь вообще никаких мер принимать не нужно, разве что кашей какой-нибудь ребенка накормить. Ах, на ужин как раз была рисовая каша с молоком? Замечательно! Нет, прободения кишечника такой предмет вызвать не может, это же не гвоздь и не игла. Нет, толченое стекло — это совершенно другой случай.

Родители Мишеньки оказались вязкими, как смола. Перебрав все аргументы в пользу немедленной доставки ребенка в стационар, они начинали сначала. Ашимин понял, что разъяснительная работа здесь не поможет. Тяжелый случай. Нужны более решительные меры.

— Давайте прекратим ходить по кругу, — предложил он. — К тому, что было сказано, мне добавить нечего. Осмотр показал, что ваш ребенок практически здоров и в медицинской помощи не нуждается. О госпитализации не может быть и речи, она не нужна. Все будет хорошо. Если хотите, я могу на ваших глазах точно такую же детальку проглотить, чтобы вы поверили, что это безопасно. Или даже две.

— И я могу! — сказал фельдшер Музыка, которого давно уже начала утомлять вся эта пустопорожняя тягомотина.

— Правда проглотите? — не поверила мама.

— Без обмана? — спросил папа.

— Если только ребенок разрешит, — уточнил Ашимин.

Добрый Мишенька выдал им три детальки. Вымыв их, как следует, с мылом, Ашимин отдал одну Музыке, а две проглотил сам, не запивая водой.

— Ну что, я вас убедил? — спросил он.

Папа поморщился, а мама пожала плечами. Но с аргументами и вопросами никто больше не приставал — и то хлеб.

— Жалобу напишут, — сказал Музыка, когда они спускались в лифте.

— Ну на что тут можно пожаловаться? — удивился Ашимин. — А вот «повтор» вполне возможен.

Ашимин ошибся. Повторно к Мишеньке «скорую» не вызывали, а вот жалобу в департамент здравоохранения родители написали. Вот отрывок из этой жалобы: «вместо оказания ребенку медицинской помощи, врачи сначала рассказывали всякие байки, а затем устроили цирк с проглатыванием деталей от конструктора, в результате чего ребенок не может теперь собрать катафалк вампира, потому что у него недостает деталей». Родители требовали не только наказания виновных, но и возмещения нанесенного материального ущерба.

— Детали глотали? — спросил у Ашимина и Музыки заведующий подстанцией.

— Глотали.

— Ну и дураки! Получите за это замечание.

Департамент подобное наказание вполне устроило. О компенсации материального ущерба даже речи не заходило.

Добрые коллеги около полугода изводили Ашимина с Музыкой подколами — эх вы, не постеснялись ребенка ограбить! А охранник Воронин, имевший в послужном списке две контузии, при каждом появлении Ашимина орал:

— Народ! Прячьте ваше Лего! Ашимин идет!

И это при том, что ни у кого на подстанции Лего отродясь не было. У «скориков» совсем другие игрушки.

От автора, с любовью

Дорогие читатели, почитатели, благодетели и недоброжелатели!

Если кто не знает, то образ жизни я веду затворнический, в социальных сетях не присутствую, ибо уныло мне там, да и времени не хватает, на звонки отвечаю только знакомым и дверь открываю им же, так что все ваши пожелания, восхищения, неодобрения и прочая, прочая, прочая, вы можете отправлять на адрес: [email protected]

Владелец этого ящика передаст мне все ваши письма, он очень ответственный человек, на которого можно полностью положиться. Ответа не обещаю, но внимательно и почтительно прочту все, что вам захочется мне написать.

«A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est», как говорили древние римляне — одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.

Искренне ваш,

Андрей Шляхов, писатель.

Примечания

1

Если кто не понял, о какой принцессе идет речь, то вот отрывок из повести Леонида Соловьева «Очарованный принц», в которой рассказывается о приключениях Ходжи Насреддина и Багдадского вора:

«— Рассказывают, что впоследствии Багдадский вор женился на дочери калифа, — напомнил Ходжа Насреддин.

— Чистейшая ложь! Все эти россказни обо мне, относящиеся к различным принцессам, — вздор и выдумки. С детских лет я презирал женщин, и — благодарение Аллаху! — никогда не был одержим тем странным помешательством, которое называют любовью. — Последнее слово он произнес с оттенком пренебрежения, видимо немало гордясь своим целомудрием. — Помимо того, женщины, когда их обворуешь даже на самую малость, ведут себя так непристойно и поднимают такой невероятный крик, что человек моего ремесла не может испытывать к ним ничего, кроме отвращения. Ни за что в мире я не женился бы ни на какой принцессе, даже самой прекрасной!

— Подождем, пока ты не изменишь к лучшему своего мнения о китайской либо индийской принцессе, — вставил Ходжа Насреддин. — Тогда я скажу: полдела сделано, остается только уговорить принцессу».

2

№ 14-3/3085226-7882 от 19 октября 2016 года, если кому интересно.

3

Родина или смерть! Мы победим! (исп.)

4

Винный погреб (груз.).

5

Так проходит мирская слава (лат.).

6

«Добро пожаловать в ад. Убивай, мы убьем смерть». Отрывок из песни «Welcome To Hell» из альбома «Live From London» группы Venom.

7

Если вас удивило слово «пулемет», то вспомните слова Анки из фильма «Чапаев»: «Учи, дьявол, пулемету!».


home | my bookshelf | | Байки доктора Данилова 2 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу