Book: Кровавые девы



Кровавые девы

Барбара Хэмбли

Кровавые девы

Маттиоле.

Особая благодарность посетителям моего блога: Mosswing, Moondagger, Dorianegrey, ann mcn, redrose, mizkit и shakatany – за помощь и советы по поводу направления исследований. Без вас я не справилась бы!

Barbara Hambly

Blood Maidens


© Старков Д.А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава первая

Туман заглушал вопли будто вата.

Держась поближе к серой дощатой стене одного из рабочих бараков, Джеймс Эшер прибавил шагу. Вонь поднятой в воздух пыли пополам с кордитом – вонью гари – прошлась по ноздрям наждаком, стирая все прочие запахи, подсказывавшие, где он, ароматы уборных, и карри, и кур…

«Откуда весь этот туман?»

Ответ содержал в себе ключ ко всему, творившемуся этой ночью, – только бы отыскать его…

«Над Молопо таких туманов не было отродясь…»

Земля под ногами дрожала в такт взрывам артиллерийских снарядов.

Этой части Мафекинга[1], пыльного городка, населенного горняками, он прежде ни разу не видел, хотя мог бы поклясться, что знает каждый квартал, каждую улочку наизусть. Со стороны трущоб, где жили с семьями рабочие-баролонги[2], доносился пронзительный визг детей и женщин, до смерти перепуганных смертоносным ливнем, обрушившимся на город с ночного неба.

«Нужно добраться туда. Добраться и отыскать…»

Однако кого или что он должен отыскать на сей раз, вспомнить не удалось.

«Нужно остановить их…»

Свернув за угол, он почувствовал под ногами булыжную мостовую. Теперь его обступали кольцом высокие кирпичные здания – конторы горнорудных компаний, первоклассные магазины, где местные леди одевались по последней британской моде… Как он попал сюда, Эшер за невозможностью сориентироваться не понял, однако сквозь пыльную мглу сумел разглядеть впереди пламя пожаров. Под ноги, визжа от ужаса, бросилась чья-то болонка. Мир вздрогнул от разрыва еще одного снаряда, упавшего заметно ближе прежних. Пламя свечи за ближайшим окном выхватило из темноты нечто новое – узенький, глянцевито поблескивающий ручеек крови, струящийся по камням мостовой ответвляющегося от площади переулка.

Воздух колом застрял в легких.

«Боже правый, сколько же там погибших?»

Резкого медянистого зловония не притуплял даже удушливый запах дыма. Прибавивший в ширине, кровавый ручеек в рубиновых отсветах пламени лениво лизнул носок ботинка. Заглянув в узкий каньон переулка, Эшер увидел на влажном от росы булыжнике цепочку жутких, маслянисто блестящих лужиц, уходящую вдаль, в непроглядный мрак ночи.

Держась у стены, он двинулся вдоль ручейка. Крики и сотрясающий землю гром артиллерии буров сделались громче, вспухли волной, однако тут же утихли, приглушенные сгущающимся туманом. Ноздри по-прежнему щекотал запах реки, смешанный с дымом охвативших город пожаров, но, углубившись в узенький переулок, Эшер понял: «Это вовсе не Мафекинг. Это Лондон».

«Лондон… а я просто сплю».

Однако мысль эта нисколько не утешала. Означала она лишь одно: в непроглядной тьме может прятаться, поджидая его, любая неожиданность. А весь его жизненный опыт, все, что он сделал и повидал в Африке во время войны с бурами, и на Балканах, и в Китае – всюду, куда бы ни посылала его королева на протяжении двадцати лет негласной службы Отечеству, подсказывало: рассчитывать на приятный сюрприз по меньшей мере наивно.

Крови, точно так же струящейся по мостовым – да отнюдь не одинокими, скромно поблескивавшими ручейками едва в дюйм шириной, – он повидал предостаточно и наяву.

Касаясь ладонью стены, чтоб не заплутать в темноте, Эшер свернул за угол. Действительно, Лондон… небольшая площадь где-то неподалеку от Тауэра и доков. Сквозь туман, озаренный сполохами пламени, он едва смог разглядеть полуразрушенную, лишившуюся шпиля колокольню дореновской[3] церкви. Ночной мрак за проломами в ее стенах казался черным как смоль. Невдалеке виднелся столб уличного фонаря – не из новых, электрических, но старомодного, газового, – однако стекло в нем оказалось разбито и огонек угас. По счастью, над дверью одного из домов покачивался на проржавевшем крюке еще фонарь, со свечой внутри, и в его тусклом свете Эшер увидел, что лужа – целое озеро крови – тянется почти через всю площадь.

Под фонарем, в дверной нише высокого дома без единого огонька за оконными стеклами ждал Эшера дон Симон Исидро.

– Джеймс…

По обыкновению негромкого, едва уловимого шепота вампира не смог заглушить ни грохот разрывов, ни вопли гибнущих.

– Джеймс, нам нужно поговорить.

– Катись в пекло, – ответил Эшер.


Глаза его открылись сами собой. Вокруг было темно. Со лба ручьями струился пот, все тело дрожало.

«Катись в пекло…»

Что ответил Исидро на сию ремарку, Эшер знал точно, пусть даже не слышал ответа: именно пекло, адское пекло он и видел во сне.

Не обстрел бурами Мафекинга – бомбардировку германцами Лондона. Он видел величавые воздушные суда, цеппелины, безмолвные, словно облака над Констанцским озером[4], и планы превращения оных в летучие транспорты, чтоб осыпать мощными бомбами вражеские города. Видел он и арсеналы – оружие, запасенное немцами, и австрийцами, и французами, не говоря уж о русских с турками. Видел он и смотр армий кайзера – стройные колонны солдат в серых мундирах, идущих церемониальным маршем по Унтер-ден-Линден, и блеск в глазах германских офицеров, предвкушавших, как поведут все эти непревзойденные силы отвоевывать для себя «подобающее место» в Европе и во всем мире.

В сравнении с назревающим лужа крови из сновидения – всего лишь жалкая клякса, кровавый ручей – лишь капелька, вытекшая из пальца, уколотого булавкой.

«Я должен добраться туда. Должен остановить их. Должен найти…»

Не без труда удалось ему заставить себя сделать глубокий вдох и медленно выпустить воздух. У начальства из Департамента всегда находилось еще одно, последнее дело, последнее поручение, справившись с коим он, Джеймс Эшер, скромный преподаватель, филолог из Нового Колледжа, предотвратит очередной кошмар, поджидающий за углом…

Но отчего-то искать и выяснять всякий раз приходилось то, чего, по мысли военных, недоставало армии, чтобы на пару шагов обогнать немцев в нескончаемом состязании – чье оружие смертоноснее, чьи линкоры огромнее, чья мощь страшней.

«Вот только при чем здесь Исидро?»

Лежа во тьме, Эшер прислушивался к стуку дождя за окном. Мирное, ровное дыхание Лидии в тишине спальни казалось необычайно громким, как будто оглушительный грохот канонады сотрясал все вокруг сегодня – пять минут, а не двенадцать лет тому назад. Лежавшая рядом Лидия свернулась калачиком, точно ребенок, умостив голову на его плече. При свете крохотного ночника густой шелк ее заплетенных в косы волос казался совсем темным, хотя днем, при свете солнца, был рыж, точно хна. Ночной рубашки она после любовных игр, несмотря на прохладу весенней ночи, не надела, и на ее обнаженной шее поблескивали звенья серебряной цепочки: с этой цепочкой Лидия не расставалась ни на минуту.

«Притом что Исидро – вампир?»

Смежить веки Эшер не смел, опасаясь вновь провалиться все в тот же кошмар, в тот же момент, из которого вынырнул. Опасаясь снова увидеть ту же стройную фигуру в дверной нише под фонарем на ржавом крюке, то же узкое, некогда миловидное лицо, те же длинные бесцветные волосы, невесомые, словно паучий шелк… и, разумеется, неизменное любопытство в блекло-желтых глазах, отражающих все вокруг, подобно кошачьим.

«Быть может, Исидро приснился мне, так как за триста пятьдесят с лишним лет охоты на живых для подкрепления сил без колебаний, без угрызений совести погубил столько народу – мужчин, женщин, детей, – что их хватило бы на два, а то и на три Мафекинга?»

Рука Эшера сама собой потянулась к его собственной цепочке, охватывавшей шею чуть выше ключиц. Казалось, гладкие, увесистые звенышки из серебра накрепко связывают его и Лидию с тайным знанием, с тайными ужасами. Скользнув по металлу, его пальцы коснулись и шрамов, тянущихся от уха, вдоль яремной вены и сонной артерии, к плечу и ниже, до самого локтя.

«Или же потому, что в моем “подсознании” – как выразился бы этот малый из Вены, по фамилии Фрейд – дон Симон Кристиан Хавьер Морадо де ла Каденья-Исидро представляет собою Смерть?»

Оставалось только надеяться, что это так.

Об ином вероятном – и, вполне может быть, истинном – объяснении размышлять не хотелось. Очень.


Шаньдунский полуостров, деревушка Ваньвэй. Жаркая, влажная ночная мгла укрывает все вокруг удушающей пеленой, монотонный напев цикад и трели лягушек прекрасно маскируют тот, прочий шум, вроде бы донесшийся из-за деревьев, ширмами окаймляющих рисовые поля.

Едва различимый хруст валежника под войлочными сапогами. Голоса людей, перешептывающихся на практически непонятном ему диалекте. Кружащая голову тревога, навеянная неспособностью верно истолковать безмолвные знаки, которыми на его глазах обменивались крестьяне в течение дня, их бесстрастные выражения лиц, ни к чему не обязывающие поклоны… а как, как, скажите, понять смысл всего этого, лежащего на поверхности неизмеримо более глубокой культуры, человеку, практически с ней не знакомому?

Германцы, строившие в Циндао флотскую базу, считали Эшера соотечественником, а догадавшись, что это не так, пристрелили бы без разговоров. Однако стоило выйти за пределы их поселения, и кто он таков – немец ли, англичанин, американец или француз, – никакой роли уже не играло.

За воротами он становился «фань цюйай», длинноносым дьяволом. И с наступлением темноты все эти безмолвные, добропорядочные крестьяне как один поднимались, покидали дома, стекались к одинокому иностранцу стаей акул.

Деревушка Ваньвэй пустовала не первый год. На окнах самой большой из двухкомнатных хижин еще сохранились ставни, однако кровля наполовину просела внутрь. В лунном свете, сочившемся сверху сквозь переплет стропил, Эшер разглядел холодный кирпичный помост печи-лежанки, раздавленные корзины, битые горшки. Со всех сторон несло плесенью, крысиным пометом… и кровью.

Он снова спал. Спал и видел сон.

Помнивший, чем обернулась та давняя ночь на деле, в 1898-м, и отнюдь не желавший пережить все это вновь, Эшер огляделся вокруг. Он знал: еще пара минут, и над потолочными балками появятся силуэты людей, местных приверженцев общества «Кулак во имя справедливости и согласия», посвятивших жизнь уничтожению белых – тех, кто подверг надругательству китайские традиции и обычаи, под дулами пушек продавал им наркотики, глумился над их божествами и предками, а теперь, в угоду христианской вере и прогрессу современной европейской торговли, вознамерился разделить их страну меж собой, будто сладкий пирог. Если ему удастся как-нибудь перебраться через заднюю стену хижины до их появления…

Однако тут свет луны померк, приобрел жуткий зеленовато-желтый оттенок. Вместо повстанцев-ихэтуаней[5] в хижину пополз странный густой туман, колышущийся куда тяжелее, ленивее любого обычного. Клубы его обожгли глаза и ноздри, горло закупорил необычайно сильный запах горчицы. Об этом – о новом оружии, изобретенном германцами, о ядовитом газе, парализующем и ослепляющем человека, – Эшеру рассказывали в Форин-офис[6].

В задней части хижины обнаружилась дверь («Отчего ее не было там в июне 1898-го?» – мелькнула мысль в голове), и, выскользнув за порог, Эшер увидел перед собой подножие каменной лестницы, спиралью ведущей вверх, в башню, хотя оказаться пристройкой к хижине, которую он только что покинул, подобная башня никак не могла. Между тем газ начал сочиться в башню сквозь щель под дверью, и Эшер без колебаний помчался наверх. Запах крови становился сильней и сильней. Тоненький лунный луч высветил под ногами кровавый ручеек, стекающий по ступеням навстречу.

«Кровь… она ведь откуда-то да берется?»

Газ поднимался следом. В донесениях Форин-офиса говорилось, что газ этот тяжелей воздуха, а значит, его вполне возможно опередить… однако стоило подумать об этом, свет луны угас. Нащупывая путь в непроглядной тьме, задыхаясь от запаха крови и яда, Эшер двинулся дальше, но лестница, кончившись, уперлась в глухую стену. Не видя вокруг ни зги, Эшер не мог даже понять отчего – оттого ли, что башня без окон, или, может, он ослеплен газом?

Упав на колени во мраке, он принялся ощупывать край пола.

«Кровь ведь откуда-то да берется…»

Однако в камне не нашлось ни щелки, ни трещинки. Горячая, свежая, словно только что выплеснувшаяся из раны кровь липла к пальцам, подступающий снизу газ обжег горло. В отчаянии Эшер вскочил, начал лихорадочно обшаривать стену, неразличимую в угольно-черном мраке…

И тут над его ухом раздался знакомый, едва уловимый шепот:

– Джеймс… Джеймс, нам нужно поговорить.


– Да, такое вполне в его силах, – подтвердила Лидия, вернувшись к столу, накрытому к завтраку, с чашкой кофе, яичницей и тостом на тарелке розового с зеленым фарфора и вторым кексом, для него.

Нотки отрешенного равнодушия в ее голосе не обманули Эшера ни на секунду.

– Решив, что для поездки с ним в Вену в прошлом году, на поиски тебя, мне нужна компаньонка, он призвал ее, точно так же воспользовавшись сновидениями.

«И убил, когда в ней минула надобность…» Нет, этого Лидия вслух не добавила – только, не сводя огромных бархатно-карих глаз с яичницы, принялась отщипывать от тоста крохотные кусочки, макать их в растекшийся желток, а после откладывать на край тарелки несъеденными.

Знакомые признаки… Глядя на все это, Эшер от души пожалел, что был вынужден напомнить Лидии о старом вампире.

Когда-то она любила его.

И теперь, наблюдая, как молодая жена тщательно, добиваясь безупречной симметрии, раскладывает на тарелке кофейную ложечку, ложечку для яиц и нож, Эшер заподозрил, что любовь к дону Симону Исидро жива в ее сердце до сих пор.

«Да, я очаровал ее, мы всегда очаровываем, – объяснил ему Исидро перед расставанием, в безмолвии собора Святой Софии Константинопольской. – Мы так охотимся. И это ничего не значит».

Разумеется, Эшер все это понимал. Изрядно обжегшийся на отношениях с одной из вампиров, графиней Эрнчестерской, он знал, через что пришлось пройти Лидии. Да, она уже не была девицей из обеспеченной семьи, шокировавшей родных брачным союзом с человеком на десять с лишним лет старше – и, кстати заметить, нищим преподавателем языкознания! – однако Эшер-то видел, что ее увлечение медицинскими изысканиями во многих отношениях возобновило эмоциональную изоляцию, начало коей положило богатство отца. В эндокринных системах человеческих существ Лидия до сих пор разбиралась гораздо лучше, чем в их поступках, жизнях и душевных склонностях.

Любовь к Исидро и вид безжизненного, обескровленного тела той самой бедняжки, ее компаньонки, распростертого на кровати, – все это оказалось для Лидии ударом отнюдь не из легких. Вот уже битых полтора года Эшер наблюдал, как она то запирается в анатомическом театре больницы Радклифа, то прячется меж книжных полок Радклиф-Камеры[7], уходя с головой в медицинские штудии, то затворяется в собственном кабинете здесь, на Холивелл-стрит, и строчит, строчит продуманные, лаконичные статьи об экспериментальных процедурах и выделениях шишковидной железы. В минувшем сентябре – чуть меньше чем через год после возвращения из того ужасающего вояжа в Константинополь – ему, заподозрившему, что Лидия носит под сердцем дитя, показалось, будто все это в прошлом, однако…

Подозрения Эшера подтвердил выкидыш, случившийся под конец октября, а Лидия, вновь погрузившись в молчание, порой начала становиться такой равнодушной, далекой, что кровь стыла в жилах. Да, она всеми силами старалась утешить его в горе и сама заставляла себя принимать утешения, однако Эшер видел: некая часть ее существа спрятана так далеко, что не дотянуться.

Только на Рождество он – наконец-то! – впервые услышал ее непринужденный смех, услышал, как Лидия, по обыкновению, затеяла с одним из самых чванных представителей семейства Уиллоуби спор, есть ли у кошек душа или же нет. Рождественской ночью она, проснувшись задолго до рассвета, плакала в его объятиях, а на Новый год, по пути домой с ужина у дядюшки, декана Колледжа, спросила:

– А как ты, Джейми, думаешь провести этот год? – и в ее тоне явственно слышалось, что речь идет вовсе не о его студентах, не об исследованиях смутных, малоизвестных легенд и даже не о формах сербских глаголов.

С тех пор Эшеру вот уж три месяца казалось, что на его глазах сквозь толщу каменной мостовой робко пробиваются к солнцу ростки зелени…

Однако теперь, стоило ему упомянуть имя старого вампира, прежнее настороженное молчание тут же вернулось назад.

– Да, помню, – осторожно, точно Лидия несла в руках исключительно хрупкую вазу, ответил он. – Но это вовсе не значит, что я собираюсь идти у него на поводу.

Взглянув на него из-за стекол очков, Лидия вновь поспешила опустить взгляд к тарелке, вновь принялась раскладывать на ней столовое серебро.



– Даже ради того, чтоб узнать, что ему от тебя нужно?

– Что ему нужно, я знаю заранее. Нужно ему, чтобы я сделал за него нечто такое, на что сам он в силу природы своей неспособен.

Лидия слегка выровняла кофейную ложечку. Казалось, она даже не помышляет о том, что известно обоим. При всей своей власти над человеческим разумом Неупокоенные оставались бессильны перед солнечным светом. И сам Эшер, и Лидия воочию видели жуткое пламя, охватившее тело вампира, как только его коснулся первый луч солнца. При всей своей чудовищной силе (Эшер сам видел, как дон Симон Исидро гнул тонкими пальцами кованое железо) вампиры не могли дотронуться до серебра, не заработав ожогов и язв, а порой и захворав не на одну неделю. И, наконец, при всем своем условном бессмертии Неупокоенные вечно зависели от необходимости охотиться, необходимости кормиться живой кровью, а также от регулярных физических омоложений, недостижимых без гибели жертв.

– Предположительно, – куда спокойнее продолжал Эшер, покрутив ус, – ему хочется, чтоб я, воспользовавшись связами в Форин-офисе, разузнал для него что-либо или отправился с ним в некое путешествие. Всего остального он может добиться от живых при помощи денег, обмана или шантажа, как, обманув бедную мисс Поттон, залучил ее тебе в компаньонки и как шантажировал в 1907-м меня самого. А превращением моих личных ночных кошмаров в декорации для его угроз я глубоко возмущен.

Длинные, тонкие пальцы Лидии замерли перед тем, как еще на миллиметр сдвинуть в сторону ложечку для яиц. Затем, скривив губы, она сгребла столовое серебро в кучку, в нарочитом беспорядке сдвинула его к краю тарелки и вновь взглянула на Джеймса – деловито, совсем как в прежние времена. На фоне белесой хмари за окнами – март 1911-го выдался необычайно студеным, ветер отчаянно трепал голые ветви ив в саду – ее сердоликовые, тускло-рыжие волосы приобрели оттенок тлеющих в очаге углей, округлые линзы очков заблестели не хуже серебряной подставки для гренков.

– Ты ждешь от него опасности?

Тут Эшеру, в свою очередь, пришлось отвести взгляд от того, чего ему совершенно не хотелось видеть. Может, Исидро сует нос в кошмары, преследующие его вот уж больше десятка лет, только потому, что знает, как обратить невысказанные страхи в согласие? А может, причина всех этих видений в том, что самому Эшеру слишком хорошо известно, чем обернется новая, современная война?

Как знать, как знать…

– Не будь это важно, – спокойно, с той самой рассудительностью, что порой приводила собеседника в нешуточное замешательство, продолжала Лидия, – он даже не попытался бы связаться с тобой, сам понимаешь.

Да, в ее правоте Эшер нисколько не сомневался. А еще понимал, что изначальный порыв, стремление уберечь Лидию от воспоминаний о старом вампире по крайней мере отчасти был попросту ширмой. Дымовой завесой. Что на самом деле ему ничуть не меньше хотелось уберечься от них самому.

– «Это», Лидия, важно всегда, – устало ответил он. – Всякий раз, как начальство Департамента просит меня рискнуть жизнью ради королевы и родины, причина в том, что задание – важнейшее в жизни и они всецело полагаются на меня. И всякий раз это заканчивается смертью, либо предательством, либо обстоятельства вынуждают меня поступить с кем-нибудь так, как я даже не подумал бы с ним поступать, не будь задание важнейшим в жизни…

Эшер горько вздохнул, словно пытаясь исторгнуть из легких запахи крови и горчичного газа.

– Устал я от этого, Лидия. Устал, а еще страшновато становится, так как подобное начинает входить в привычку и больше не возмущает, как прежде. А еще у меня чай остыл, – добавил он.

Лидия, рассмеявшись, направилась к буфету, за чайником.

– Нет, я вовсе не хотел сказать, что тебе следует сходить за…

– После того как я закончу работу в анатомическом театре, мы с Джозеттой едем на лекцию о древнеегипетских медицинских текстах.

Помянув о лучшей подруге, учительнице литературы в одном из самых дорогих пансионов, Лидия налила ему чаю.

– Так что до вечера ты меня больше не увидишь.

Водрузив чайник на место, на крохотную спиртовку, она встряхнула пышными кружевными манжетами, спрятала в них ладони, словно рыжеволосая болотная фея, ни с того ни с сего переодевшаяся в дамский костюм от Уорта[8] из темно-зеленой шерсти с чуть желтоватым отливом, и, несколько поколебавшись, добавила:

– Джейми, ты ведь не сердишься на дона Симона, правда?

Эшер приподнял бровь:

– Не сержусь ли я на того, кто погубил сотни человек только затем, чтоб самому жить, и жить куда дольше отведенного людям срока? Нет, нет, – прибавил он, заметив тревогу, вновь угнездившуюся в глазах жены. – Нет, не сержусь. В прошлом он помогал нам, а то, чего он от меня хочет, действительно может быть крайне важно, однако это отнюдь не значит, что он безобиден сам по себе. Всякий раз, как я, или ты, или любой другой сталкивается с ним – либо с любым из вампиров, мы, можно сказать, играем с собственной жизнью.

Приняв чашку, он накрыл руку Лидии ладонью:

– Знал бы я, куда ему писать, непременно сообщил бы в самых учтивых выражениях, что на этой неделе занят и ни за какие дела не берусь.

Лидия улыбнулась. Ее блестящая, яркая красота поразила Эшера в самое сердце, совсем как в те дни, когда ей было шестнадцать, а он, гость, время от времени приглашаемый к ее высокоученому дядюшке, в Уиллоуби Тауэрс, на партию в крокет, не имел ни малейшей надежды стать для нее кем-либо, кроме как другом семьи, которого со временем могли бы пригласить на ее венчание с кем-то другим.

Однако Лидия сразу же посерьезнела, сняла очки (упаси боже, если кебмен или лучшая подруга увидят ее в очках!) и спрятала их в серебряный футляр.

– Просто будь осторожен, Джейми. Если дело действительно важное, отказа он, думаю, принять не пожелает.

– Что значит «не пожелает»? Придется!

Но, несмотря на всю эту браваду, Эшер с замиранием сердца понял: на самом деле жена его абсолютно права.

Глава вторая

– Лидия?

Мрак на ступенях лестницы поглотил ее имя, и, окруженный тишиной дома – безмолвного, будто могила, однако отнюдь не пустого, – Эшер подумал: «Все это сон».

Стоило ему осознать, что некогда он уже стоял точно так же, на этом же самом месте, в груди вскипела, запылала жаркая злость.

Туманный вечер. Осень 1907-го. В доме ужасно зябко. Стук копыт за дверьми, на Холивелл-стрит, в тишине кажется грохотом канонады. Стоя посреди передней в черной академической мантии, Эшер заранее знал, что, пройдя по нижнему этажу, в кухню, обнаружит там миссис Граймс, горничную Эллен и Сильвию, девчонку на побегушках, нанятую им в помощь (а в прошлом году вышедшую замуж за сына местного мясника и замененную не менее бестолковой Дейзи), уснувшими за столом, точно в немой сцене из дешевой мелодрамы…

А на втором этаже, на диване в верхней гостиной, прижимая к груди очки, лежит без сознания Лидия, и ее волосы ниспадают на пол волной цвета обожженной глины. А за столом Эшера, расположившись так, что его не видно из-за порога, сложив перед собой тонкие руки, словно мертвенно-бледный богомол, поджидающий жертву, сидит он, дон Симон Исидро…

– Я – дон Симон Хавьер Кристиан Морадо де ла Каденья-Исидро. Из тех, кого вы зовете вампирами.

И Эшер, полжизни изучавший фольклор дюжины разных культур, не верил ему, пока, приложив к грудной клетке жуткого гостя стетоскоп Лидии, не удостоверился, что не слышит ни дыхания, ни биения сердца.

– Будь ты проклят, – прошептал он и двинулся наверх.

Но, распахнув настежь дверь в кабинет на втором этаже, Эшер обнаружил, что диван – хотя и стоит на прежнем месте, точно так же, как в тот самый четырехлетней давности вечер, и прекрасно виден в проеме полуоткрытой межкомнатной двери – пуст. Никаких прозрачных намеков, как в прошлый раз: я-де, стоит мне захотеть, вполне могу убить и твою жену, и служанок, и всех, кто тебе небезразличен… а посему лучше уж делай, что говорят. На рабочем столе горела лампа, однако худощавого джентльмена с длинными белыми волосами до плеч, с глазами желтыми, как самородная сера, говорящего едва ли не шепотом, с легким староиспанским акцентом, за столом не оказалось.

Зато разложенные на столе бумаги украшала россыпь кровавых брызг.

А на одном из листов (на листе писчей бумаги с вензелем Лидии, будь проклята его наглость!) кровью, в манере столетия этак шестнадцатого, было начертано:

«Джеймс,

нам с вами нужно поговорить».

На поиски дворика, который Эшер видел во сне, ушел целый день. Он знал, что искать нужно где-то невдалеке от реки, в беспорядочном средневековом хитросплетении улочек, не тронутых Великим пожаром. Знал, что находится дворик ближе к востоку, между Уайтчепел-стрит и грязными лабиринтами доков, раскинувшихся вдоль берега. Знал, что высматривать следует полуразрушенную колокольню дореновской церкви и небольшую, странной формы площадь в окружении древних фахверков из балок и почерневшего от времени кирпича особняков, некогда служивших предметом гордости богатейших купцов елизаветинской Англии, а ныне отданных под дешевые пансионы для вернувшихся из рейса матросов да комнаты, сдаваемые внаймы беднякам.

Холод в тот мартовский день стоял просто-таки арктический, а часам к трем, когда Эшер наконец отыскал нужное место, с реки в город, смешиваясь с удушливой вонью угольного дыма и дворовых уборных, пополз туман. Едва различимые в мутной пелене, прохожие, спотыкаясь, брели по истертому булыжнику переулков, собирались кучками возле пылающих жаровен торговцев каштанами и кашляли, кашляли, словно неугомонные тени усопших, слетевшиеся к Одиссею, на берег Стикса…

«Бесплотны, пока не насытишь их жертвенной кровью».

Однако Исидро не покажется на глаза, пока солнце не опустится за горизонт.

Уяснив себе, где находится площадь, Эшер направил стопы в ближайший трактир и на удивление неплохо отобедал там сосисками с толченым картофелем. Завсегдатаи «Рыбы и Кольца» на Мэриголд-уок: портовые грузчики, воры, шлюхи и местные хулиганы – Эшеру не докучали, и вообще словно бы не заметили его появления. Как ни странно, он, Эшер, обычно предъявляемый студентами заезжим американцам в качестве типичного образчика оксфордского преподавателя, прекрасно умел принимать облик столь же типичного чернорабочего, оставшегося без места. Впрочем, не обладая способностями хамелеона, до сорока шести на Королевской Секретной Службе, пожалуй, не дотянуть…

Когда снаружи совсем стемнело, он расплатился с трактирщиком парой бобов[9] и снова двинулся в сторону Фельмонгер-корт.

Во сне эта узкая, причудливой формы площадь была совершенно безлюдна – не говоря уж о том, что сплошь залита кровью. Наяву, в шесть часов пополудни, и площадь и ее окрестности кишели оборванной ребятней, гонявшей обручи, швырявшейся камнями, перекликавшейся сквозь студеный туман писклявыми, призрачными голосишками. Из темных переулков проходящего мимо Эшера окликали гулящие женщины в лохмотьях. Навстречу, едва не натыкаясь на него, обдавая его табачным перегаром пополам с можжевеловым запахом джина и вонью годами нестиранной одежды, брели мужчины, не помышлявшие ни о чем, кроме весьма относительного уюта переполненных комнат да двух-трех часов отдыха перед тем, как вернуться к работе.

– Ножи, ножницы, зонтики… наточим, починим, в порядок приведем… Ножи, ножницы, зонтики, – ломким, дрожащим голосом тянул невдалеке какой-то старик.

Как сообщил ему Исидро, вампиры, вопреки заверениям Брэма Стокера и большинства прочих писателей, эксплуатирующих данную тему, кормились главным образом бедняками: за неимущего, если его исчезновение вообще хоть кто-то заметит, никому не придет в голову мстить. Следуя через площадь, Эшер вглядывался в темноту (тот самый уличный фонарь действительно оказался разбит) и отрешенно гадал, кто из всех этих шлюх, или детишек, или выпивох, насквозь пропитанных джином, не вернется нынче ночью домой – если, конечно, у него имеется какая-никакая крыша над головой. Может статься, за кем-то из множества этих оборванцев прямо сейчас, прячась в тени, выбирая жертву, наблюдает сам Гриппен – хозяин, повелитель всех лондонских вампиров – или кто-то из его выводка…

Впрочем, заметить Гриппена во время охоты нисколько не легче, чем разглядеть оспу, или холеру, или близящуюся голодную смерть, прежде чем одна из этих напастей не нанесет удар.

Кроме того, Эшеру – и далеко не впервые – пришла в голову еще одна мысль: а вдруг все эти сновидения навеяны никаким не Исидро, а тем же Гриппеном или одним из его присных, решившим, что даже один смертный, знающий, как отыскивать вампирские логова, и, мало этого, действительно верящий в существование подобных созданий, это уже непозволительно много?

Но тут совсем рядом раздался мягкий, негромкий голос:

– Джеймс… Какая радость, что вы изволили принять мое приглашение.

Почувствовав, как волосы на затылке поднимаются дыбом, Эшер оглянулся на голос:

– Разве у меня был выбор?

– Джеймс, дорогой вы мой…

Взглянув на Эшера, вампир нисколько не изменился в лице, однако на трупное окоченение его неподвижность не походила ничуть. Постигшая его многие годы тому назад смерть была для него состоянием столь же естественным, как и жизнь.

– Выбор, мой дорогой, есть в любом случае.

Стоило им миновать полосу неяркого света, падавшего наружу из закопченного окна, узкое лицо Исидро снова вуалью укрыла тьма. Рука, сомкнувшаяся на локте Эшера, казалась легкой, будто девичья, однако эти тонкие пальцы могли легко раскрошить кость.

– Эй, красавцы, а вам сразу вдвоем кончать доводилось когда-нибудь? – проворковал женский голос из пасти темного переулка, откуда жутко несло нечистотами и тухлой рыбой.

– Нам с другом, сударыня, довелось испытать все возможное, – учтиво ответил Исидро, и оба, не сбавляя шага, двинулись дальше, во тьму.

Носок ботинка слегка обдало ледяной водой. Под ногами, пружиня, прогнулись доски импровизированного мостика. Внизу, в темноте, блеснула подернутая рябью лужа. Дважды они повернули направо, затем свернули налево. Считая шаги, Эшер чувствовал, как Исидро мысленно давит на его разум, исподволь навевает этакую сонную, благодушную беззаботность, и сопротивлялся ей что было сил.

«Три, четыре, пять, шесть…»

Еще поворот направо, скрип петель – и навстречу, в лицо, дохнуло холодом, мышиным пометом и плесенью.

Лестница привела их вниз, в старую полуподвальную кухню. Тусклый огонек лампы на дощатом столе едва позволял разглядеть груды пыльного хлама, лопнувших мешков и расползшихся корзин, кучей сваленных в угол. Из-за двери в фасадной стене явственно пахло речной водой.

– Не прежняя моя резиденция… – Придвинув к Эшеру кресло с дощатой спинкой, Исидро уселся на край стола рядом с лампой – прямой, словно туго затянут в придворный дублет. – Госпожа Лидия слишком уж хорошо разбирается в актах о передаче имущества. Полагаю, она в добром здравии?

– Да, с ней все в порядке.

Молчание Исидро длилось несколько дольше, чем следовало; более на его знакомство (не говоря уж о совместных вояжах, любовных узах либо намеренном обмане) с молодой женой Эшера не указывало ничто. Только сосредоточившись (да и то потому, что вампиры слишком уж полагались на кое-какие изъяны в человеческом восприятии), Эшер смог разглядеть жуткие шрамы на лице и горле Исидро – память о том, как вампиру пришлось защищать Лидию и защищаться самому. Раны Неупокоенных затягивались крайне медленно и совершенно иначе, чем у живых. Даже сейчас, спустя полтора года, отметины выделялись на бледной коже Исидро словно бугры засохшей замазки.

Лидия на месте Эшера спросила бы напрямик: «Много ли времени требуется вампиру для заживления ран?»

Но тут Эшеру вспомнились и ее молчаливость, и слова, порой выкрикиваемые ею во сне.

«А может, и не спросила бы».

– А сами вы?

– Я тоже вполне здоров и благополучен, – ответил Эшер. – А вы?

Исидро слегка склонил голову на сторону:

– Это простая учтивость или вам действительно интересно?

– Не знаю, – поразмыслив, признался Эшер, однако, еще ненадолго задумавшись, добавил: – Действительно интересно, дон Симон.

– Тогда об этом – как-нибудь в другой раз.

Вынув из кармана безупречно чистого, с иголочки новенького серого пальто (воистину, разгуливать в таком наряде по Ист-Энду[10], оставаясь никем не замеченным, под силу только вампиру) сложенный лист бумаги, Исидро протянул его Эшеру.

Письмо оказалось написанным по-английски:

«Санкт-Петербург,

3 февраля 1911 г.

Дражайший мой Симон!

Простите мне затянувшееся молчание. В это время года постоянно разъезжаешь по заграницам, а обстоятельная, подробнейшая эпистола о балете и опере, о скандалах светских и политических, мало-помалу движущаяся к завершению, ждет своего часа вон там, в углу секретера… а здесь речь пойдет о материях, не терпящих промедления.

Лет этак несколько тому назад вы писали мне об одном ученом по фамилии Б—, во имя короля и родины стремившегося разузнать то, что совершенно его не касалось, и…»



Сощурившись, Эшер взглянул в невозмутимое лицо вампира:

– Уж не имеет ли она в виду Хориса Блейдона?

Так звали ученого, четыре года назад пытавшегося выделить из крови вампира сыворотку, позволяющую наделить необычайными силами Неупокоенных человека живого; создать гибрид, способный действовать при свете солнца не хуже, чем в темноте, а серебра касаться с той же непринужденностью, что и стали. Сотворить человека, наделенного всеми способностями вампира, но при этом лишенного его недостатков. Человека, который применит эти способности в назревающем (о чем было известно каждому) противоборстве с Германией и ее союзниками. Бессмертного, готового самоотверженно биться за короля и родину – подобно Эшеру, не задумываясь, кто пострадает в результате.

В знак согласия Исидро всего лишь слегка прикрыл веками желтые, словно сера, зрачки.

«Без вашего сообщения о сих материях я вряд ли удостоила бы услышанное внимания: ну кто, КТО, скажите на милость, станет вслушиваться в нудную болтовню ученых мужей, затевающих разговоры о своих изысканиях в самый разгар суаре?! Однако есть тут у нас некий германский доктор, чьи изыскания показались мне поразительно схожими, и прошлой ночью, на Венецианском завтраке у Оболенских, спасаясь от великого князя Георгия (самого НЕСНОСНОГО зануды во всей Империи, смею заверить), я скрылась в зимнем саду и застала там сего тевтонского исследователя крови и народных преданий за продолжительным разговором с особой из нашего круга.

Что же мне делать, дражайший мой друг? Как вам известно, король и родина ничуть не заботят меня вот уже много лет, однако ж…

Однако ж германский кайзер – столь МЕРЗКИЙ, ничтожный лягушонок, что от одной мысли о том, как он, выкрикивая приказания, грохоча сапожищами, вломится в Уайтхолл, мне становится весьма и весьма не по себе.

Скажите, этот ваш профессор Э— до сих пор жив? Нельзя ли вновь заручиться его помощью? Или, может, Гриппен успел с ним покончить?

Если так, что вы в сем случае посоветуете предпринять?

Навеки ваша,

Ирен».

Хорис Блейдон…

Сын Блейдона, Деннис, после инъекций той самой сыворотки до сих пор снился Эшеру в ночных кошмарах.

Что ж, как он и сказал Лидии, причина всякий раз в том, что задание – важнейшее в жизни… Говоря это, Эшер отнюдь не шутил. И сейчас нутром, мозгом костей почувствовал: он должен, обязан ехать в Санкт-Петербург, на поиски того самого «тевтонского исследователя крови и народных преданий»…

Почувствовал, однако как ни в чем не бывало спросил:

– И что же вы посоветовали?

«С особой из нашего круга, – говорилось в письме. – Скажите, этот ваш профессор Э— до сих пор жив или Гриппен успел с ним покончить?»

Действительно, от гибели он был на волосок…

– Я немедля телеграфировал ей с просьбой рассказать обо всем подробнее.

Вынув письмо из рук Эшера, Исидро аккуратно сложил листок вдвое. Его перчатки, подобно всем прочим деталям костюма, также оказались безукоризненно чистыми и отнюдь не дешевыми – серая французская лайка, полкроны за пару.

– Что она ответила?

– Ответа я не получил. Произошло все это более пяти недель тому назад – их третье февраля у нас считается семнадцатым. Да, леди Ирен Итон не заботится ни о чем, не касающемся ее личных удобств, туалетов и благополучия… однако собственными суждениями дорожит не меньше, чем комфортом. И хотя нога ее не ступала на английскую почву вот уже девять десятков лет, пруссаков она всей душой презирает, полагая их варварами, выскочками, с которых давно пора сбить спесь. Полагаю, об ответе, способствующем их конфузу, она не запамятовала бы ни за что.

Последовавшее за этим молчание нарушало только шипение горящего в лампе фитиля. Раз где-то наверху заскреблась в углу крыса.

«Особа из нашего круга…»

«Скрылась в зимнем саду и застала там сего тевтонского исследователя крови и народных преданий за продолжительным разговором с особой из нашего круга».

На фоне жаркого гнева, вспыхнувшего в груди при первом же воспоминании обо всех друзьях, преданных, а то и убитых Эшером ради блага родины, ему явственно вспомнился и Хорис Блейдон, непоколебимо уверенный, будто разбирается в вампирах вполне достаточно, чтоб совладать с собственным творением. Той же непоколебимой уверенностью отличались и все чиновники Форин-офиса, каких Эшер только встречал. Ни один ни секунды не сомневался: уж он-то точно знает, что делает, а посему результат в полной его власти, – и те, кто работал в берлинском Аусвертигес Амт[11], их настроения, очевидно, разделяли вполне.

«Нет, с рук моих весь океан Нептуна не смоет кровь»…[12]

В эту минуту Эшеру сделалось ясно: ручьи и озера крови, преследовавшие его во снах, пролиты вовсе не Исидро, а им – им самим. Им самим, по распоряжению людей, клявшихся, будто знают, что делают, а он, дурачина несчастный, верил их клятвам…

Подняв голову, он взглянул прямо в холодные, нечеловеческие глаза вампира:

– Насколько я понимаю, вам нужно, чтоб я отправился в Санкт-Петербург?

– Джеймс, дорогой мой, вас одного петербургский хозяин сожрет по пути от вокзала к отелю, – ответил вампир. – Я хочу, чтоб вы составили мне компанию.

– Когда?

– В понедельник, если успеете приготовиться.

Разумеется, Уиллоуби, узнав, что ему под конец семестра придется искать преподавателя, способного прочитать заключительные лекции по фольклористике и филологии, придет в ярость. С другой стороны, декан Нового Колледжа что ни день раздражал Эшера этими вечными подмигиваниями, толчками в бок и прочими намеками: он-де прекрасно знает, что его преподаватель филологии даже не думал разрывать таинственной связи с Форин-офисом… В один прекрасный день простодушие этого типа погубит его.

Между тем взгляд, устремленный на Эшера из-под прямых белесых ресниц, от него отнюдь не укрылся. Что это? Любопытство? Не думает ли Исидро, что он завершит разговор отказом, проявив куда больше упорства?

Или вампир просто ждет от него много большего возмущения по поводу Лидии?

– Приготовления я предоставлю вам, – сказал Эшер. – Вы лучше знаете, что вам потребуется, а мне, помнится, некогда дали понять, что для ночных охотников готов… стол и ночлег в любом крупном городе.

В уголке губ Исидро, слегка примятых кончиками клыков, мелькнуло нечто вроде улыбки.

– Утверждать подобное я бы, пожалуй, не стал. Несомненно, вы сами прекрасно знаете, что в любом крупном городе действительно найдется… «стол и ночлег» для любого гостя с особыми надобностями – и большими деньгами. Ну а наше дело – выяснить, что ему, собственно, требуется. Нам, охотящимся в ночи, необходимо знать все возможное о тех, с кем мы сосуществуем бок о бок, будь то влюбленные или убийцы, грабители или шпионы. Кстати, хорошо ли вы знаете Петербург?

– Бывал там лет этак семнадцать назад. А вы?

Вместо ответа «нет» Исидро только слегка качнул головой:

– Для Неупокоенного путь туда слишком далек и опасен.

Казалось, он собирается сказать еще что-то – поведать, отчего леди Ирен Итон называет его «дражайшим Симоном» и как англичанку угораздило стать одной из вампиров, да не где-нибудь, а в далекой, блистательной арктической Венеции…

…И тут, стоило Эшеру на секунду утратить бдительность, вампир коснулся мыслью его разума, а после Эшер, от неожиданности не в силах перевести дух, пришел в себя на мостовой Прайд-стрит, прямо напротив Паддингтонского вокзала. Очнувшись, он чуть диковато огляделся вокруг, хотя прекрасно понимал, что Исидро, уходящего прочь сквозь туман, в озаренной светом газовых фонарей уличной толчее не увидит.

Но той же ночью, заново переживая все происшедшее во сне, за миг до того, как еще раз очнуться от транса наподобие сна наяву, он – ведь глаза его были открыты, – кажется, смог разглядеть неподалеку Гриппена в окружении всего выводка. Поблескивая глазами во мраке, хозяин вампиров Лондона и его рабы пристально наблюдали за ним из пасти проулка, густо затянутого туманом.

Глава третья

До Санкт-Петербурга добрались в два дня.

Во время прежних визитов в Германию Эшер брился начисто, а в Южной Африке отпускал бороду. Вечером накануне отбытия в Лондон он выбрил темя, а остатки волос и усы выкрасил в черный цвет с прожилками седины. Лидию его вид насмешил до слез, однако когда путешественники – с горой багажа, включая сюда и гробоподобный чемодан Исидро о двух крышках, – делали пересадку в Берлине, Эшер чувствовал себя хоть немного спокойнее.

Берлин… «Заграница», как выражались служащие Департамента. Вражеская территория, даже если у короля заключены соглашения с тем, кто тут за главного. Для Департамента «заграница» являлась неприятельской территорией всегда, по определению.

Вдобавок в Берлине многие, многие знали его под именем герра профессора Игнациуса Лейдена…

И некоторые из этих многих вполне могли задаться вопросом, отчего это герр профессор столь внезапно пропал из виду по завершении Южно-Африканской войны.

Исидро покинул купе в вагоне первого класса за несколько миль до Берлина – к тому времени снаружи стемнело, а поезд на полном ходу мчался сквозь безотрадные чащи прусских сосновых лесов, мимо крохотных серых прусских деревушек и ферм – и лишь заполночь, после того как Эшер, наняв таксомотор, проследовал от Потсдамского вокзала, с Кенигсгразерштрассе, к Штеттинскому вокзалу по ту сторону реки, после проверки проездных документов, после того как санкт-петербургский поезд отошел от перрона, молча вошел в купе, уселся напротив и развернул «Ле Темпс».

– А знал ли о вашем приезде хозяин Берлина? – спросил Эшер, отложив в сторону свежую «Норддойче Альгемайне Цайтунг».

В памяти сами собой всплыли встречи с хозяевами других городов: холодная, ожесточенная дама, правившая парижским гнездом, и жуткая, необычайно темная тень, от которой он едва-едва ускользнул в Вене…

И, разумеется, белесый константинопольский ужас, до сих пор нет-нет да являвшийся ему в сновидениях.

По сравнению с этими встречами опасения наткнуться на кого-либо из Аусвертигес Амт, запомнившего его в лицо, безнадежно меркли, превращаясь в сущие пустяки.

– Я никому ни о чем не сообщал, – ответил Исидро, переворачивая страницу. – А поскольку я не так глуп, чтобы охотиться в чужих угодьях, полагаю, хозяин Берлина всего лишь понаблюдал за моим появлением и отбытием, а может, и это счел лишним. Он славится тем, что сидит в пещере, будто паук, пока кто-либо не привлечет его внимания – а это, как всем известно, весьма неразумно. Как бы там ни было, я о внимании с его стороны не осведомлен, – подытожил он и свернул газету.

– А ваша подруга? – после долгих колебаний (доводилось ли до него хоть кому-нибудь ободрять Мертвого?) спросил Эшер. – Сумеете ли вы отыскать ее при помощи сновидений, когда мы доберемся до русской столицы? Сумеете ли узнать, что с ней стряслось, что ей помешало ответить?

Исидро молчал так долго, что, знай он старого вампира несколько хуже, Эшер наверняка счел бы его молчание оскорбительным. Вампир поглощал газетные строки неторопливо, чувственно, точно смакуя сабайон[13] в «Савое», как будто мог чувствовать вкус умов и душ тех, о ком рассказывалось в статьях.

– Не знаю, – спустя немалое время ответил он.

– Так, значит, во время вашего знакомства в Англии она еще не принадлежала к вампирам?

– Нет.

– Выходит, она не из ваших «птенцов»?

Исидро поднял взгляд. На миг – пожалуй, за столь краткий миг сам Ангел Смерти едва успел бы взмахнуть крылом – Эшеру показалось, будто вампир готовит пространный ответ, однако тут он просчитался.

– Нет, – только и ответил Исидро. В голосе его слышался холод, достойный арктических льдов.

«Стало быть, узнать, КТО из германских ученых связался с Неупокоенными, от нее, возможно, не выйдет, – подумал Эшер. – Как и выяснить, далеко ли он успел продвинуться и в каком направлении».

Спустя пару часов (прибалтийские леса все еще укрывала непроглядная тьма) Исидро вручил Эшеру листок бумаги с двумя адресами, прибавил к нему чек банка «Лионский кредит» на пять тысяч франков и снова бесшумно выскользнул в коридор.

Поутру, без пяти восемь, на уличных мостовых еще белели кляксы грязного снега, в серо-стальных водах канала под строем угрюмых зданий покачивались, приплясывали на волнах ломающиеся льдины, Эшер сошел с поезда на перрон одного из вокзалов русской столицы, носящего несколько сбивающее с толку название «Варшавский». Столичные кебмены, izvozchiki, и носильщики в овчинных тулупах до пят кучками жались к разложенным на перекрестках кострам; в воздухе веяло угольным дымом, подгоревшим хлебом и кислой шерстью. Казалось, обрывки русской, французской, германской и польской речи витают над головами кутающихся в шарфы, спешащих по платформам пассажиров, словно крохотные облачка, и Эшера охватило странное, острое возбуждение – нет, не страх, однако нечто сродни.

«Заграница».

«Заграница», где все вокруг обретает необычайную четкость, каждый цвет ярок, в каждом запахе чувствуются нотки опасности. Где каждый звук что-то да значит, а кровь в жилах словно наэлектризована… вот только на самом деле, как это ни грустно, как ни прозаично, кровь в жилах просто насыщается адреналином, что, по словам Лидии, является обычной реакцией эндокринной системы на стресс.

Вскоре Эшеру вспомнилось также, каково это – любить заграничные вояжи.

Два дня кряду читал он «Войну и мир», дабы освежить в памяти изрядно заржавевший русский и без затруднений объясняться с носильщиками и кебменами. Не так давно начался Великий пост – однако Эшер прекрасно знал, что светская жизнь в Санкт-Петербурге хоть сколько-нибудь приостановится разве что для царя и его набожной императрицы. Неспешно, скользя и подпрыгивая на ухабах, кативший сквозь мглистый утренний полумрак по первому из адресов, к небольшому особнячку близ Смольного монастыря, грузовой экипаж то и дело обгоняли кареты и автомобили столичной знати, разъезжающейся по домам после обычных, весьма далеких от благочестия петербургских вечерних приемов. Разноцветная штукатурка городских зданий выделялась на фоне серебристой серости утра, словно весенние цветы – бледно-зеленые, лимонно-желтые, небесно-голубые, и все это окаймлено белым, точно пирожные в стиле рококо – глазурью. Невзирая на ранний час, панели уже заполонили чиновники, клерки и армейские офицеры в средних чинах, целеустремленной походкой людей, опасающихся показаться начальству не слишком-то радеющими о благополучии своих ничтожных департаментов, спешащие (спешат петербуржцы всегда) из канцелярии в канцелярию, из кабинета в кабинет, согласно законам извечного коловращения российской бумажной волокиты. Над головой, в сыром тумане, заунывно, пронзительно перекликались чайки.

Одним словом, Санкт-Петербург не изменился ничуть.

Распорядившись снести чемоданы и кофры в довольно мелкий – однако непроглядно темный, без единого оконца – подпол особнячка, Эшер запер дом на все замки, нанял другой кеб и велел отвезти себя по второму адресу, в отель под вывеской Les Meublées L’Imperatrice Catherine[14] на набережной Мойки. Там он извлек из саквояжа обшитые частой сеткой гирлянды сушеного чеснока и шиповника – растений, как всем известно, причиняющих Неупокоенным серьезный дискомфорт, оплел ими окна и лег спать, наказав горничной к десяти подать ему завтрак и приготовить ванну. Несмотря на все предосторожности, спалось ему неважно.


– Путешествуем мы нечасто, – некогда рассказывал ему Исидро. – Путешествующий вампир – тот, кто от малейшего прикосновения солнечного луча вспыхнет неугасимым огнем, – неизменно предвещает грядущие пертурбации. Перемены. А каких-либо перемен, если на время забыть о территориальных претензиях хозяев, никто из нас не любит и не желает.

Следовало полагать, именно это и побудило Исидро расстаться с Эшером в Берлине. Опыт его собственных столкновений с хозяевами Парижа и Вены свидетельствовал, что любой из них, скорее всего, прикончит человека, сопровождающего заезжего вампира, без лишних раздумий – скажем, затем, чтобы тот не предал их существование широкой огласке или просто чтобы дать незваному гостю понять: чужих, дескать, здесь не потерпят.

При определенном везении Исидро отыщет хозяина Санкт-Петербурга и наладит с ним отношения сегодня же ночью, до новой зари.

Тем временем самому Эшеру предстояло отыскать собственных «хозяев».

В Санкт-Петербург он приезжал так давно, что найти кого-либо из старых знакомых в посольстве не рассчитывал. Вдобавок, учитывая нынешнее состояние международных дел, за роскошным особняком на набережной Невы наверняка круглые сутки следят германские шпионы, а после фиаско в Южной Африке он просто не мог бы с уверенностью сказать, каким образом посольские умники распорядятся полученными от него сведениями. Вместо этого Эшер после позднего завтрака из кофе с булочками отправился в довольно убогие кварталы к северу от канала: там, на одной из боковых улочек, держал табачную лавку некто, якобы носящий фамилию Эрвье.

– Боже правый, Эшер, да ты ли это?! – воскликнул хозяин, якобы уроженец Швейцарии, после того как единственный покупатель ушел и оба покончили с обычным вступительным диалогом насчет вирджинских сигар.

Эшер подмигнул лавочнику из-за стекол пенсне:

– Последние годы уж очень нелегкими выдались…

– Нелегкими? Скажешь тоже! Будь они вправду нелегкими, ты бы не хуже моего облысел, – парировал Эрвье (во святом крещении – Макэлистер), похлопав себя по розовому, глянцевито блестящему темени, – а твоей шевелюре любой школьник еще позавидует! К тому же я слышал, на Фирму ты больше не трудишься.

Эшер, сощурившись, взглянул ему прямо в глаза.

– И не ослышался, – в весьма многозначительном тоне подтвердил он. – С Уайтхоллом я больше никаких дел не имею и иметь не хочу.

– А в Петербург, значит, так, для поправки здоровья?

– Именно.

– Ага, разумеется, зимой тут, за полярным кругом, как раз самый курорт. Где остановился?

– Весточку мне можно оставить в заведении Флекова.

Всякий работавший в Санкт-Петербурге довольно быстро выяснял, что половиной книжных лавок, кафе и газетных киосков заправляют мелкие буржуа, за пару лишних копеек готовые служить «почтовыми ящиками» хоть самому Сатане. Заведение Флекова находилось на Вознесенском проспекте, достаточно далеко от «Императрицы Екатерины», чтоб вовремя заметить увязавшийся следом хвост. Вдобавок на слежку за каждым «почтовым ящиком» в городе не хватит денег даже у германцев.

– Только учти: там я представился Вебером.

Отнюдь не новичок в Департаменте, интересоваться, как он назвался владельцам гостиницы, Эрвье даже не подумал.

– В посольстве теперь кто за главного? – спросил Эшер.

С этого вопроса начался привычный, приятный своей обыденностью разговор накоротке, точно такой же, как в старые добрые времена. Что представляет собой новый шеф? Кто из германцев нынче в городе? Стали ли русские хоть сколько-нибудь расторопнее, чем в девяносто четвертом? (Как же, держи карман шире!) А тайная полиция по-прежнему нос всюду сует? А с Революцией как? Назревает или же выдохлась с учреждением Думы?

Расспрашивать о германских ученых он не рискнул: одному богу известно, что натворят бездари из Департамента, начав наводить справки, и чем их бездарность аукнется, а вот прощупать почву – дело совсем другое.

– А как дела выглядят из Лондона? – в свою очередь спросил табачник. – Посольские мне передают кое-что, но все это выхолощено цензурой, а дипломаты, как обычно, держатся в рамках и против Страны Отцов словечка не скажут, и потому я всякий раз думаю: не врут ли мне, часом?

– Они идиоты, – резко ответил Эшер. – И врут, разумеется, тоже. Всем нам врут. Британия строит линкоры нового класса, и потому германцы строят такие же. Германия обзаводится девятидюймовыми пушками, значит, и Франции нужны пушки не хуже, иначе ей конец. А всякому напоминающему, что война между нашей и их коалициями обернется Армагеддоном, бойней невиданного масштаба, ответ один: «Что ж, мы должны защищать свои интересы за рубежом», – или, помоги нам Господи: «Дем дойчен георт ди вельт»… мир-де принадлежит немцам… Да, «нам нужны территории, пусть даже принадлежащие иностранцам, дабы ковать будущее согласно нуждам нации», сказано в Германии, но с тем же успехом это мог бы сказать и Асквит[15], и любой другой из парламентских недоумков. «Война придает человечеству сил!» «Избави Бог нас от жизни в мире, утратившем мужество, боевую закалку!» А кто ратует за мир или заговорит о том, как избежать этой самой «боевой закалки», тот, ясное дело, социалист, либо вырожденец, либо у немцев на жалованье. Уф… прошу прощения, – добавил он, покачав головой. – Поездки через Францию и Германию вечно действуют на меня…

– Это все газетчики, – вздохнул Эрвье, успокаивающе накрыв руку Эшера огромной, поросшей рыжим волосом лапищей. – Начитаются люди, и… Конечно, писанина их – чушь собачья, но людям-то этого не докажешь. К тому же врут нам или нет, а если германцы на нас навалятся по какой угодно причине, сам понимаешь, придется драться. А если так, что мы тут можем поделать?

– В самом деле, что? – прошептал Эшер, крепко стиснув ладонь Эрвье. – Спасибо.

– Еще что-нибудь мне знать нужно?

– Прямо сейчас ничего такого сообщить не могу.

Сощурив ярко-голубые глаза, Эрвье смерил Эшера пристальным взглядом. Разумеется, прорехи в предоставленной информации от него не укрылись, однако он понял все верно, как мог бы понять только причастный к Секретной Службе Короны.

– Тогда – за короля и родину.

– За короля и родину.

Небрежно отсалютовав старику, Эшер поглубже надвинул на бритое темя подбитую мехом шляпу и вышел из тесной, душной лавчонки навстречу студеному серебристому дню.

«Что мы тут можем поделать?» – подумал он, уворачиваясь от проходящего мимо разносчика, весьма напоминавшего с виду гигантский ком старого тряпья, а над головой, словно боевое знамя, несшего шест, увешанный гроздьями рукавичек всевозможных цветов. Слова эти казались колесом палача, на котором ломали не тело – самую душу Эшера, однако теперь он по крайней мере знал, что в городе есть хоть кто-то из Департамента прежних времен, тот, кто, не получив от него вестей, начнет розыски, и от этого на сердце сделалось немного спокойнее. Вдобавок после разговора с Эрвье он, как ни странно, снова почувствовал себя самим собой.

Кроме того, отвращение к поездке с Исидро и к Исидро вообще приняло несколько иной вид, утратило остроту, хотя легче для понимания не сделалось ни на йоту. Быть может, все дело в том, что вампир губил жертвы поодиночке, тогда как Германия и Англия с Францией предлагают отправить их на погибель гуртом? Быть может, сие обстоятельство видоизменяет их грех человекоубийства? А может, делает партнерство с вампиром несколько чище или грязнее сотрудничества с Форин-офисом?

Этого он не знал.

«За короля и родину…»

Как Эшер возненавидел эти слова!

Глава четвертая

В семь Эшер, переодевшись, пристегнул на предплечье, под рукав свежей рубашки, ножны, изготовленные на заказ в Китае, однако вместо потайного клинка, который носил в те дни, вложил в них серебряный нож для конвертов, наточенный загодя поострее, насколько позволил мягкий металл. Возле Военно-инженерной академии отыскалось кафе, где за рубль ему подали ужин из zakuski, борща и русского «караванного»[16] чая, отдающего пряным дегтярным дымком. В углу небольшого зала жарко пылала старинная изразцовая печь, но возле окон сиделось будто под открытым небом студеным весенним утром где-нибудь в Оксфорде – однако Эшер занял один из крохотных столиков у окна и принялся наблюдать за толпой прохожих, текущей сквозь предвечерние сумерки мимо, через площадь перед Михайловским замком. Гимназистки со светлыми локонами, выбивавшимися из-под шалей и шляпок, задевали локтями оборванных женщин, работавших на папиросных фабриках, в швальнях и в мастерских, где тачают сапоги для солдат. С севера от реки (по-местному – на Выборгской стороне) и с востока от центра Санкт-Петербурга, застроенного миловидными особняками восемнадцатого века, столицу полукольцом окружали заводы и фабрики, снабжавшие самую многочисленную армию мира пушками, броненосцами, шинелями, сапогами, походными шатрами и так далее, вплоть до пуговиц. Позади заводов и фабрик тянулись вдаль лабиринты трущоб – обширнейших, грязнейших, беднейших во всей Европе.

Насколько изменились они за семнадцать лет – с тех пор как Эшер был здесь в прошлый раз? Очевидно, разве что самую малость, как и центр города. Хитросплетения немощеных улиц, застроенных грязными, убогими хижинами, рабочие кварталы едва не достигают окрестных деревень; а воздух трущоб и грязный снег под ногами пропахли угольным дымом и нечистотами так, что запах доносится даже сюда…

Ну а внутри этого пояса нищеты сосредоточены канцелярии тысяч и тысяч мелких правительственных учреждений – канцелярии церкви, канцелярии, управляющие каждой губернией, каждой областью деятельности, надзирающие за железными дорогами и военными закупками, за образованием и финансами, и, разумеется, за евреями. Клерки в застегнутых на все пуговицы шинелях, дрожащие, будто Боб Крэтчит[17], спешат успеть на трамвай, шлейфами волоча за собой пар изо рта и ноздрей. Студенты, жмущиеся к краю панели, суют в руки встречных скверно отпечатанные прокламации с призывами на митинги или к революции. Во весь голос вопят старики, торгующие вразнос горячими пирогами и чаем, передниками, ножницами, зонтиками, поношенными башмаками. Серолицые, неприметные, точно тени, агенты Третьего отделения[18] украдкой записывают все, что видят вокруг.

Дневной свет угасал. К десяти вечера снаружи совсем стемнело, и Эшер, покинув кафе, направился к холодному электрическому зареву над Невским проспектом, ведущим в сторону реки.

– Я имел разговор с хозяином Санкт-Петербурга, – раздался над ухом негромкий, спокойный голос Исидро. – Ни он, ни кто-либо из его выводка не видел леди Ирен с февральского полнолуния.

В призрачном синеватом свете уличных фонарей изо рта его не вырвалось ни струйки пара. Имя леди Ирен он произнес так, точно вовсе с ней не знаком.

Точно вовсе не он проделал путь длиной в тысячу восемьсот миль, рискуя жизнью, дабы выяснить, что с ней случилось.

– А тот человек, которого она видела на приеме у Оболенских перед исчезновением?

– По словам графа Голенищева, хозяина Санкт-Петербурга, ни один из его «птенцов» не обладает столь дурным вкусом, чтоб заинтересоваться германским купчишкой, пролезшим в высшее общество, ради чего бы то ни было, помимо его крови, и не дерзнет посетить бал у Оболенских или еще у кого-либо иначе как в его, Голенищева, сопровождении. Еще он сказал, что не знает никого из живых, с кем леди Ирен состояла бы в дружбе, как некоторые из Неупокоенных. Подобно всем нам, она предпочитала наблюдать за ними со стороны.

– Вы ему верите?

Исидро задумался.

– Не вижу причин не верить, – после продолжительной паузы отвечал он. – Понимаете, ни кайзер, ни любой другой монарх не в силах предложить хозяину вампиров почти ничего такого, что тот мог бы без опасений принять, а с виду он казался вполне готовым поведать мне все, что знает. О том, что мы ищем ученого или врача, я ему не сообщил.

– Разрешено ли нам навестить ее резиденцию?

– Разрешено.

Исидро брезгливо ткнул пальцем, обтянутым серой лайкой, в меховую полость тесной, пахучей повозки подозванного ими кеба, однако от использования ее по назначению предпочел воздержаться. Следовало полагать, точно так же вампир поступил бы, даже не обладая невосприимчивостью к вечерней стуже.

– Через неделю после ее пропажи, – продолжил Исидро, сбросив с узкого плеча лямку изрядно увесистого ранца, – Голенищев проник к ней в дом, но, по его словам, следов нападения или какого-либо несчастья, да и вообще хоть какого-то беспорядка не обнаружил. И полагает куда более вероятным, что она, по примеру многих из петербургской знати – как живых, так и Неупокоенных, – попросту отправилась в Крым.

– Но наверняка он этого не знает?

– Нет.

– Выходит, она не из его «птенцов»?

– Леди Ирен была здесь, можно сказать, чужой, – ответил Исидро, щуря желтые глаза и глядя наружу так пристально, будто действительно мог разглядеть сквозь изморозь на оконном стекле расплывчатые силуэты припозднившихся прохожих, дрожа от холода, спешивших куда-то вдоль главной улицы города. – В Россию она приехала после поражения Наполеона, а к вампирам ее приобщил бывший хозяин столицы, имевший несчастье погибнуть во время поездки в Крым лет этак шестьдесят тому назад. Крестьяне в тех краях куда примитивнее, проще жителей Петербурга или Москвы, а посему, заподозрив неладное, действуют без промедлений.

Судя по тону, сие обстоятельство если и огорчало его, то не слишком.

– Некоторые из хозяев, – помолчав, продолжал он (и тут Эшер отметил, что голос вампира звучит с легкой, едва уловимой запинкой), – чувствуют гибель «птенца». Не все – Гриппен уж точно не чувствует. А Голенищев во власти над городом еще новичок и собственным хозяином был выбран благодаря скорее деньгам и связям, чем остроте ума. Но леди Ирен, хоть и старше, оспаривать его первенства не пыталась. И обзаводиться собственными «птенцами» не дерзала тоже.

– Так же как вы никогда не оспаривали власти Гриппена над Лондоном?

В желтых, как сера, глазах под вуалями прямых белесых ресниц мелькнуло нечто наподобие пренебрежения.

– Гриппен из протестантов.

Презрение в голосе Исидро означало, что этим все сказано.

«Все… или хоть что-нибудь», – с досадой подумал Эшер.

– Как бы там ни было, – продолжил Исидро, сочтя ответ вполне достаточным, – петербургское гнездо не из многочисленных, а причиной сему значительное неудобство: два месяца в году охота здесь невозможна, а еще два – сопряжена с немалым риском… Однако вот мы и на месте.

Покинув кеб, оба оказались на уютной, ухоженной улице, застроенной особнячками и небольшими дворцами, принадлежащими местной знати, – следовало полагать, где-то неподалеку от временной резиденции Исидро. Вдоль одной ее стороны дома теснились друг к дружке на лондонский манер, а напротив вольготно расположились посреди обнесенных фигурными решетками садиков несколько вилл. В дальнем конце улицы светилось оконце будки привратника. Все прочие окна были темны.

Вампир вскинул на плечи ранец, пересек мостовую, уверенно подошел к последнему из шеренги особнячков и извлек из кармана пальто латунный ключ от современного английского замка. Сам особняк располагался довольно высоко, а вот подвал его – ведь строился Петербург на болотах, – очевидно, был неглубок. К дверям вела лестница из разноцветного – ступень черная, ступень розовая – мрамора. Проходящая мимо женщина, в блеклых, убогих бедняцких отрепьях, подняла на них взгляд. Случайно оглянувшись, Эшер заметил, как она растопырила пальцы «козой», отгоняя нечистого, тут же принялась осенять себя крестным знамением и так, мелко крестясь на ходу, поспешила прочь.

Впустив Эшера в прихожую, Исидро затворил за обоими дверь. Сквозь неприкрытые ставнями окна внутрь падали отсветы газовых уличных фонарей. Вампир вынул из ранца два небольших потайных фонаря и коробок спичек.

– Разве леди Ирен, уезжая в Крым, не распорядилась бы завесить окна ставнями? – спросил Эшер, следуя за доном Симоном в вестибюль.

– Учитывая количество бедняков в Петербурге, проклятие или не проклятие…

До этого Эшер даже не подозревал, что вампир заметил проходившую мимо женщину.

– …полагаю, сей предосторожностью она бы не пренебрегла. К охране имущества – особенно драгоценностей – она относилась весьма и весьма серьезно.

Прикрыв фонарь заслонкой, вампир опустил его книзу, ничуть не заботясь о том, куда направлен луч, но Эшер поднял свой фонарь повыше. Полоска света выхватила из темноты фрагменты порфировой инкрустации, разноцветный мрамор, позолоченные фигуры атлантов вдоль стен. Пол оказался застлан множеством восточных ковров – персидских, турецких, обюссонских, один поверх другого. Казалось, ножки изысканной чиппендейловской мебели утопают в цветастых коврах по колено. Задернутые занавеси из бархата оттенка мха украшали темно-фиолетовые с золотом шнуры и кисти. Блеснувший в луче фонаря серебряный samovar величиною с котел паровой машины покрывал тонкий слой изморози.

– А не могла ли леди Ирен увидеть у Оболенских самого графа?

– Вряд ли.

Миновав вестибюль, Исидро двинулся дальше, через обеденный зал. Стол красного дерева гостей этак на пятьдесят… а цветам в вазах всего день-другой: очевидно, распоряжений, отданных дневным слугам, хозяйка не отменила.

– Тот вечер он, по собственным словам, провел в опере, на костюмированном балу, в сопровождении двух «птенцов» – правда, те двое тоже могли солгать. Однако его высказывания о германцах, которых он, подобно многим русским, и вполне справедливо, терпеть не может, кажутся абсолютно искренними.

Присмотр за кухней в обязанности дневных слуг, по-видимому, не входил. Кухней не пользовались вот уж который десяток лет: все шкафы и полки давным-давно пустовали. Вероятно, передние комнаты были устроены только для виду или на случай, если хозяйке захочется вспомнить о прежней, человеческой жизни. Имелся здесь даже водогрейный котел с некоторым запасом угля, чтоб миледи могла принять ванну.

– Как я уже говорил, предложить хозяину вампиров, особенно вампиров столь крупного города, где трущобы настолько обширны, а судьбами бедняков ни власти, ни даже владельцы заводов не интересуются совершенно, кайзеру почти нечего.

Шаги Эшера отдавались под потолком далекой капелью. Невесомая, словно поступь Вергилия в «Аду», походка Исидро не оставляла в царящей вокруг тишине ни следа.

– Понимаете, крестьяне из русских деревень в вампиров верят, однако городских жителей убеждают, будто подобных созданий в природе не существует, и, кроме того, горожане давно знают: жалобщик немедля привлечет к себе внимание Третьего отделения, а ничего хорошего от этого ждать не приходится.

Из кухни Исидро направился вниз, в подвал. Эшер, подняв повыше фонарь, последовал за вампиром, хотя ничего, кроме пустого гроба посреди потайной комнаты – куда петербургский хозяин, невзирая на всю свою уверенность в скоропалительном отъезде пропавшей леди Ирен в Крым, наверняка заглянул первым делом, – увидеть там не ожидал.

Размеры подвала Эшер примерно оценил еще снаружи, оглядев венчавший его особняк (служа в Департаменте, подобное приходится проделывать сплошь и рядом), и догадался, где выгорожена потайная комната, еще до того, как Исидро подошел к ее двери, загороженной штабелем ящиков. Изрядно тяжелые, в болотной сырости полуподвала ящики вдобавок примерзли к полу, однако благодаря сверхъестественной силе вампира Исидро без труда отодвинул их в сторону и отпер замок узкой дверцы. Пронзившие непроглядную тьму лучи потайных фонарей осветили пустой гроб со сдвинутой крышкой на фоне глухой кирпичной стены.

Ни следов пламени, ни пятен крови на экстравагантной обивке из белого атласа не оказалось. Кроме гроба да льда, покрывавшего вымощенный кирпичом пол, в комнатке не обнаружилось ничего. Ничего неожиданного, ни малейших намеков на суть происшедшего, хотя Исидро, на миг задержавшись у гроба, провел пальцами по атласной обивке. Казалось, он о чем-то спрашивает темноту или рассчитывает обнаружить на белой ткани некую надпись.

Однако секунду спустя вампир отвернулся от гроба и беззвучно выскользнул за порог.

Эшер двинулся за ним следом.

– Леди Итон была женой дипломата? Или просто неудачливой путешественницей наподобие вас?

Исидро искоса взглянул на него. В луче фонаря глаза вампира сверкнули, словно кошачьи.

– Я ведь, – продолжал Эшер, – и представить себе не могу, чтоб вы, оставив Мадрид в 1555-м, дабы почтить присутствием церемонию венчания вашего короля с королевой Английской, рассчитывали встретить в Лондоне одного из вампиров и вынужденно задержаться там на несколько сотен лет.

– Нет.

В уголке губ вампира, словно царапина от иглы, мелькнул едва различимый призрак кривой, а может, слегка удивленной улыбки, и тень, сгустившаяся на его лице, пока он стоял возле гроба, отступила.

– Нет, не рассчитывал.

В гостиной Исидро выдвинул ящики барочного письменного стола – умопомрачительно тонкой работы, из черного дерева, инкрустированного перламутром – и, будто случайно загородив их от Эшера узким плечом, принялся извлекать изнутри связки писем.

– После, – продолжал он, – мне рассказали, что вампиров предостаточно и в Мадриде, и в моем родном Толедо. Благодаря безрассудному пристрастию к ночным прогулкам я с тем же успехом мог бы попасться кому-то из них и там. Вероятно, в Мадриде и Толедо рассудили, что меня непременно хватятся.

Через его плечо Эшер сумел разглядеть почерк – витиеватую писарскую вязь шестнадцатого столетия. Стопки за стопками писем, аккуратно перевязанных лентами… Время от времени дон Симон останавливал взгляд на датах: апрель 1835-го, ноябрь 1860-го – да Эшер в те времена даже еще не родился! А от письма, датированного днем его рождения в тот самый год, когда он был отправлен в Йорк, в эту ужасную закрытую школу, в год смерти родителей, словно бы вдруг повеяло слабым, давным-давно выветрившимся, но все еще различимым ароматом пачулей… Подумать только: Исидро писал это письмо тем самым вечером!

– А она – да, она была замужем за дипломатом, – продолжал вампир, выдвигая ящик за ящиком, будто бы в поисках более богатой добычи.

Стопки писем потоньше, с адресами, написанными разными почерками, он небрежно бросал на угол стола, поближе к Эшеру. Счета, приглашения, памятная книжка, расходы на содержание дома…

– Счастья в браке она не нашла, но, думаю, супруг доставил ей немалое удовольствие, став одной из первых же ее жертв. Такое случается нередко. Нередки, впрочем, и случаи, когда новообращенные берут в «птенцы» – либо просят хозяина взять в «птенцы» – осиротевшего мужа, жену или возлюбленную, напрасно надеясь, что те останутся с ними навеки.

– Напрасно?

Распихав корреспонденцию по карманам долгополого черного пальто, Эшер уселся на край стола. Тем временем Исидро начал изучать, ощупывать, простукивать розовые с позолотой (стиль Людовика XIV) стенные панели в поисках тайников или еще каких-нибудь секретов. Наблюдая за доном Симоном, Эшер не забывал вслушиваться в тишину на лестнице и снаружи. Еще не хватало, чтоб петербургская полиция арестовала его за кражу со взломом!

– Дело в том, что вышеупомянутому мужу, жене или возлюбленной крайне редко искренне хочется стать вампиром.

Завершив обход комнаты, Исидро оглянулся и подобрал оставленный у порога фонарь.

– Как правило, им не хватает воли пережить превращение – вверить хозяину и душу и разум, оказаться в объятиях его сознания, – иллюстрируя объяснение, длинные пальцы вампира сомкнулись в кулак, будто лепестки странного блеклого цветка, пожирающего изловленную муху, – а после вернуться в собственное тело после смерти оного. Бывает также, что вампиры из них выходят весьма неумелые, отчего их существование не затягивается надолго. Ну а вампир, пожелавший взять их с собою в Вечность…

Сухой, негромкий шепот Исидро казался пылью, оседающей на пол, на стены комнаты, запертой многие годы.

– Вампир, пожелавший взять их с собою в Вечность, к тому времени обычно теряет к ним интерес. Случается, Любовь побеждает Смерть, но одолеть эгоизм, без коего невозможно смириться с убийством других ради продления собственной жизни, ей не удается почти никогда.

Проследовав в овальный вестибюль первого этажа, вампир направился к плавно изогнутым лестницам, ведущим наверх, в темные спальни.

Украшенная бархатными фестонами пещера опочивальни, затем гардеробная почти такой же величины – ряды кипарисовых шкафчиков, туалетные столики, покрытые мутью изморози зеркала… Распахивая дверцы одну за другой, осматривая все полки, все уголки, Исидро продолжил поиски. Судя по местам, привлекавшим его внимание, искал он нечто совсем небольшое.

Все платья на вешалках были пошиты по моде этого года: розовато-лиловое с болотной зеленью, модное в прошлом сезоне, уступило место нежно-розовому с серебром совсем недавно. В таких премудростях служащим Департамента следовало разбираться тоже – даже тем, кому не посчастливилось жениться на Лидии. Шляпные полки украшали новейшие из страшилищ, сотворенных парижскими шляпниками, на сей раз (насколько позволял судить свет фонаря) отдавших пальму первенства цвету английской розы.

– Если она и отправилась в Крым, – заметил Эшер, – то ничего подходящего из нарядов с собой не взяла… разве что, помимо всего здесь висящего, у нее имеется совершенно особый летний гардероб. Надо бы заглянуть в кладовые верхнего этажа, проверить, на месте ли чемоданы.

– Полагаю, Голенищев об этом не задумывался ни на миг.

Поглощенный поисками, Исидро даже не оглянулся. Тем временем Эшеру ни с того ни с сего пришло в голову, что в спальне может найтись фотография леди Итон, и он отправился туда, поглядеть – а после так и не понял, как мог совершить подобную глупость. По пути через темную комнату к туалетному столику у кровати ему вдруг сделалось трудно дышать. Нет, ничем новым в спальне не пахло, однако ощущение удушья заставило, несмотря на холод, сдернуть шарф с шеи. Увы, легче от этого не стало – напротив, удушье усилилось. Не то чтоб до дурноты, но…

Ледяная ладонь, зажав рот, развернула в сторону его голову. Другая рывком распахнула воротничок рубашки. Силе пальцев, сомкнувшихся на плечах, позавидовала бы и машина. Будь подстерегшие его вампиры не так жадны либо не так твердо намерены преподать Исидро урок – могли бы без затей вспороть когтем горло и оставить труп Эшера посреди спальни леди Итон, на аксминстерском ковре в пастельных тонах, задолго до того, как дон Симон почует неладное.

Однако им слишком хотелось утолить голод.

А бывать в гнездах вампиров Эшеру уже приходилось.

Рывок, резкий взмах рукой. Едва серебряный клинок из ножен на предплечье скользнул в ладонь, Эшер ткнул им назад, в вампира, схватившего его за плечи, и в тот же миг почувствовал прикосновение ледяного лба к подбородку. Однако напавшая спереди с пронзительным воплем отпрянула прочь – еще бы, цепочка четверного плетения, трижды обернутая вокруг шеи, сожжет любому вампиру и губы, и пальцы. С трудом сохранявший ясность ума, он – скорее инстинктивно, чем осознанно, – рванулся из рук ослабившего хватку противника. Жестокий удар в лицо, нанесенный неведомо кем, едва не сломал шею, и Эшер, помня о нечеловеческом проворстве напавших, снова взмахнул перед собою ножом…

– Брось его.

Голос Исидро прозвучал резко, холодно, точно щелчок серебряного бича.

Оглушенный, не в силах перевести дух, Эшер рухнул на пол.

– Назад.

Нападавшие – тени в отсветах оброненного Эшером фонаря – отступили. Глаза их мерцали во мраке, точно глаза хищных зверей. Кое-как встав на колено, Эшер поднял фонарь и повернул его донцем книзу: осложнять дело приездом санкт-петербургской пожарной команды было совсем ни к чему. Потрогав шею, он снял перчатку и снова ощупал горло. Нападение, схватка, спасение – все это заняло считаные секунды. Дрожь охватила его только сейчас, задним числом.

– Уж не запамятовал ли граф Голенищев упомянуть о моем сегодняшнем визите? – неторопливо, с убийственной мягкостью в голосе спросил Исидро.

– Пошел он в жопу, твой Голенищев! – отрезал молодой человек в тужурке из грубой шерсти.

Подбородок его обрамляла всклокоченная бородка, голову венчала студенческая фуражка наподобие флотской. Кривясь от боли, юноша зажимал ладонью кровоточащую колотую рану в бедре. Исидро обращался к нападавшим по-французски, однако ответил студент на русском, в пролетарской манере обитателя фабричных окраин.

Всего их оказалось трое. Одна, девица того же сорта, что и студент, невысокая, коренастая, челюсть – будто волчий капкан, повернулась к темному проему двери в дальнем углу комнаты, однако Исидро велел:

– Стоять.

При этом он не шевельнулся и даже не повысил голоса, и все же девица повернулась к Исидро, словно плечо ее стиснула его стальная рука. На губах девицы вздулись жуткие волдыри – следы серебряной шейной цепочки, в глазах отразились отсветы фонаря, а взгляд… Пожалуй, такой лютой, непримиримой злобы во взгляде Эшер прежде не видывал.

Жизнь его все еще висела на волоске, однако это не помешало отметить: приглашенными на званый вечер в дом одной из знатнейших фамилий империи ни ее, ни студента невозможно было бы даже вообразить.

А вот их спутницу, еще одну девицу, – вполне. Высока ростом, стройна, хрупка с виду, светлые волосы собраны в узел на темени, как у балерин, да и осанка балетная…

Именно она и сказала:

– Голенищев нам не указ.

В ее дрогнувшем голосе явственно слышалось пренебрежение, но не уверенность.

Исидро молчал, холодно, безмятежно взирая на всех троих.

– Голенищев – зажравшаяся свинья, буржуй, толстосум, жиреющий на тяжком труде рабочих! – выпалил студент, едва не сорвавшись на крик.

Эшеру страшно захотелось спросить, когда он в последний раз трудился или хоть пальцем шевельнул, дабы помочь Революции, однако от этой идеи пришлось отказаться. Придвинуться хоть на дюйм к остро заточенному серебряному ножу для конвертов, лежавшему на запятнанном кровью ковре в каком-то ярде от его ног, он не осмелился тоже.

– Насколько я понимаю, – сказал наконец Исидро, – хозяев в Санкт-Петербурге теперь двое?

– Хозяев у нас больше нет!

Снизу все это время не доносилось ни звука, однако во тьме дверного проема возникли мерцающие глаза и мутные, белесые пятна не тронутых солнцем лиц. Кто из четверых вошедших граф Голенищев, Эшер понял с первого взгляда: слишком уж он отличался от остальных спокойным, холодным высокомерием человека, с пеленок властвующего над жизнью и смертью крестьян в своих имениях.

«Предложить хозяину вампиров, особенно вампиров столь крупного города, кайзеру почти нечего…»

Да, человек этот явно считал жизни тех, кого губил ради продления собственного существования, принадлежащими ему по праву – и, как говорил Исидро, обращенный в вампира собственным хозяином благодаря скорее деньгам и связям, чем уму, явно подбирал «птенцов» согласно тем же критериям. Трое из его выводка вошли в комнату следом за ним, точно охотничьи псы.

– Иппо, – заговорил граф, обращаясь к студенту, – немедля проси мсье Исидро о прощении.

Подобно всем вампирам, когда-либо встречавшимся Эшеру, выглядел он молодо, не старше сорока, и, облаченный в безукоризненно скроенный лондонский костюм, внешним лоском и вкрадчивостью манер не уступал французам.

– Марья, Олюша, вы тоже.

– Плевал я на твоего мсье Исидро! – провозгласил студент. – И на тебя плевал!

На миг Голенищев замер, не сводя взгляда с «птенца». В водянисто-голубых глазах графа полыхнул гнев, безупречные губы в обрамлении золотистой бородки а-ля принц Альберт искривились от ярости. Еще секунда, и студент Иппо, словно увлекаемый незримой рукой, рухнул на колени, а там и на четвереньки, сдавленно выругавшись, пополз к Исидро, простерся ниц и припал губами к его ботинку. Трое «птенцов», явившихся с Голенищевым, безмолвно наблюдали за его унижением, однако в их безмолвии чувствовалась нешуточная угроза, подспудная ярость, тлеющая на грани открытого неповиновения. Стараясь ступать как можно беззвучнее, насколько это вообще в человеческих силах, Эшер отодвинулся подальше от двух оставшихся бунтовщиц. Если к их бунту примкнет кто-либо из новоприбывших, если ситуация внезапно – как это нередко случается – выйдет из-под контроля, бунтовщики, всего вероятнее, бросятся не на графа с Исидро, а на него.

Вот тут-то, коснувшись спиной филенки стенной панели, он и почувствовал, как панель слегка поддалась под нажимом.

Тем временем представление Иппо повторили обе девицы: балерина Олюша – плача в бессильной злости, а студентка Марья – визжа, сквернословя, мотая головой из стороны в сторону, будто пес, упорно рвущийся с цепи. На лице наблюдавшего за ними Исидро не отражалось даже скуки, как будто ничто в человеческом мире его более не волновало. «Возможно, так оно и есть, – подумалось Эшеру, – но вот интересно: принуждал ли хозяин к подобным представлениям леди Ирен Итон? И если да, писала ли она об этом Исидро?»

– Ты, Марья, предпочла бы укусить его, не так ли? – с издевкой заметил Голенищев. – О, поглядите-ка на нее! Ну и личико, а? Куси-ка лучше Иппо, Марья. Усь его, усь!

Демонически оскалившись, девица медленно, дюйм за дюймом, поползла к студенту («Уж не любовники ли они?» – мелькнуло в голове Эшера), схватила Иппо за уши и принялась рвать, терзать зубами его лицо и руки.

– Подлый буржуй! – крикнул Иппо графу. – Прислужник правящих классов…

– От околесицы о «правящих классах» вы нас, Ипполитон Николаевич, будьте любезны, избавьте, – подал голос один из «птенцов», вошедших в спальню следом за Голенищевым, изрядно сутулый, с кислой миной, словно навеки отчеканенной на лице. – Теперь судьбы рабочих волнуют вас не больше, чем меня – участь Российской империи. По-моему, в тот вечер, когда я в последний раз видел вас на партийной сходке, вы без зазрения совести прикончили девчонку из магазина модного платья, свернувшую в безлюдный переулок по дороге домой.

– Ну а теперь слушайте, – заговорил граф Голенищев, после того как все трое бунтовщиков, приведенные в повиновение, преклонили колени, припав лбами к полу.

Фонарь угасал, мрак в спальне сгущался на глазах. В потемках граф одним движением – с ужасающим проворством вампира, туманящим разум до тех пор, пока холодные пальцы не стиснут плечо, – подступил к Эшеру, схватил его за руку и поднял на ноги, будто полицейский, ведущий в участок малолетнего попрошайку.

– Ваш друг, князь Даргомыжский, не может вас защитить, и, изловив этого гнусного изменника, я еще покажу вам, как он бессилен. А если кто-то из вас хоть пальцем тронет этого человека, – тут он легонько толкнул Эшера в их сторону, – если хоть волос упадет с его головы, вы тут же узнаете, чего стоит обещанное изменником покровительство. В этом ручаюсь вам словом дворянина Российской империи.

Учтиво склонив голову перед Исидро, граф толкнул Эшера в его сторону с такой силой, что Эшер, если б не ждал подвоха, не приготовился к чему-то подобному, наверняка рухнул бы на колени.

Немедля забыв об Эшере – о малосущественном эпизоде в состязании воль, явно продолжавшемся не первый день, – граф вновь повернулся к провинившимся.

– Что бы князь ни наговорил вам, все вы принадлежите мне. И если вам потребуется убедиться в этом еще раз, – шагнув вперед, он потрепал разъяренную Марью по подбородку, легонько провел кончиками когтей по изодранной, окровавленной щеке Иппо, – я к вашим услугам.


Очнулся Эшер – внезапно, с ощущением, будто лишился чувств, хотя понимал, что дело совсем не в этом, – лишь посреди ночной улицы, один, промерзший насквозь.

Глава пятая

«Для передачи профессору

Джеймсу К. Эшеру,

в банк Хоара[19],

Английская набережная,

Санкт-Петербург, Россия


Оксфорд,

5 апреля 1911 г.


Дорогой Джейми!

Благополучно ли ты добрался до Санкт-Петербурга? Не слишком ли тяжела оказалась поездка? В самом ли деле железная дорога (или речь шла о фабрике?), на которую тебя просит взглянуть дядюшка Уильям, представляется надежным вложением капитала? О русской безалаберности рассказывают невообразимые ужасы, а сумма весьма и весьма значительна… и, кроме того, ты же знаешь нашего дядюшку Уильяма!

Не сможешь ли ты, будучи в Санкт-Петербурге, отыскать там нескольких моих коллег? Рекомендательные письма прилагаю, но по крайней мере доктор Харбах, несомненно, помнит меня с тех пор, как приезжал в Англию, а интересна мне главным образом переписка со специалистами по заболеваниям крови, поскольку часть моих собственных находок в данной области приводит меня в нешуточное замешательство. (Не стану обременять тебя подробностями, однако результаты выглядят, мягко говоря, аномально.) Вот список джентльменов, с которыми мне хотелось бы посоветоваться:

д-р Иммануил Грюн, на Невском проспекте;

д-р Вильгельм Харбах, на Адмиралтейском проспекте;

д-р Эмрих Шпурцхайм, на Караванной улице, невдалеке от Фонтанки (не помню, канал это или река?);

д-р Бенедикт Тайс, на Сампсониевском проспекте;

д-р Рихард Бирштадт, на Итальянской улице;

и, наконец, д-р Иоганн Лейтце, также на Невском проспекте.

Д-р Людвиг Шпор держит кабинет в Москве, на Тверской (ну и названия у них там, правда?). Еще в Москве практикует д-р Каспар Мантейфель (на Никитской), д-р Клаус Ольдерлин (также на Тверской) и д-р Райнхольд Прейце (его адреса я выяснить не смогла, но, полагаю, работает он в Москве). Среди работавших в России значатся еще двое, д-р Рихард Франк и д-р Эмиль Боденшатц, но в Петербурге ли они до сих пор или нет, нигде не упоминается.

Все они специализируются на биохимии крови. Надеюсь, тебе удастся отыскать среди них хоть одного, разделяющего твой интерес к фольклору!

Удачи с фабрикой (или речь о железной дороге?) дядюшки Уильяма!

Всем сердцем любящая тебя,

Лидия».

По окнам кабинета с хмурым упорством хлестал проливной дождь. Запечатав конверт, Лидия принялась копаться в пенном хаосе ящика письменного стола в поисках марки («Так вот куда я засунула те заметки о патологических изменениях нервной системы!»), а после откинулась на спинку кресла и устремила взгляд за окно, на потемневшую от сырости стену Нового Колледжа, на двух молодых людей (студенты, не желающие вымочить под дождем мантии?), мчащихся вдоль Холивелл-стрит, словно огромные черные листья…

Рассеянно провожая их взглядом, Лидия думала о доне Симоне Исидро.

Да, она помнила, что должна подняться в спальню, разложить накопившиеся номера «Ланцета», «Британского медицинского журнала», «Ле журналь франсез физиокемик» и еще полудюжины немецких и американских периодических изданий на места, по коробкам, чтоб Мик отнес их в мансарду. Помнила, что должна привести в удобочитаемый вид конспекты статей немецких врачей-гематологов, работающих в России, которые строчила почти без остановки вот уж четвертый день кряду. Помнила, однако браться за дело даже не думала.

По мостовой – цок-цок-цок – прокатила тележка торговца домашней птицей. За нею мимо окна, навстречу порывам ветра, придерживая шляпку, прошла женщина, ведущая за руку мальчугана в теплых башмаках, закутанного во множество одежек, будто кочан капусты. Прикрыв глаза, Лидия сняла очки и задумалась. Интересно, кем родилось бы дитя, потерянное прошлой осенью, мальчиком или девочкой?

«Забудь о нем. Этому не суждено было случиться».

Ветер чуть поутих, но вскоре вновь принялся швырять в окна горсти дождевых капель.

Дон Симон…

«И этому тоже. То были просто чары. Он сам так сказал».

Лидия крепко ущипнула себя за переносицу.

«Вампиры охотятся, внушая к себе доверие. Отчего еще человек среди ночи пойдет в темный переулок с тем, кто совершенно ему незнаком?»

Ну а щемящая, сдавливающая грудь тоска, охватившая ее, стоило только вспомнить спокойствие в желтых глазах, негромкий, вкрадчивый голос, прикосновение холодных пальцев, – не более чем реакция на череду былых треволнений и опасностей, завершившуюся трагедией.

Нет. Джейми не отступил, и она не отступит тоже.

Правда, для Джейми все обстояло иначе. Конечно, его с души воротило от лживости Департаментской службы, от требований держаться в постоянной готовности расправиться с любым, кто бы ни встал между ним и служебным долгом, однако Лидия знала: в своем деле он мастер. Сама она рядом с вампиром ни минуты не чувствовала себя уверенно, вечно не понимала, правильно поступает или же нет.

А в Департаменте, по словам Джейми, всегда все предельно ясно. Делай, что хочешь, делай, что можешь, только останься в живых, пока не передашь добытую информацию в руки начальства, а остальное не важно. Вот отчего столь многие, при всей нелюбви к службе, не в силах даже представить себе иного образа жизни.

– Куда бы ты ни пошел, для этого должна иметься убедительная причина, – как-то раз объяснил он.

Потому-то Лидии и пришлось снабдить его перечнем германских врачей-гематологов, присовокупив к этому шутливые пассажи о вымышленном интересе дядюшки Уильяма к вложению капитала в русские железные дороги. В России письма каждого вскрывались Тайной полицией, и никто этим особенно не возмущался.

– Девять человек из десятерых, – говорил Джейми, – даже не подумают задаться вопросом: «О чем это голландскому языковеду пишут из Лондона?» – или: «Куда это профессор Лейден вдруг исчезает время от времени?», а вот десятый – или тот, с кем он об этом заговорит, – и может тебя погубить.

«Погубить… Джейми…»

Разговор этот состоялся еще в те дни, когда Лидия, школьница, гостила у дядюшки в Оксфорде и играла в крокет с небольшой армией юных джентльменов, с еле скрываемым нетерпением ожидавших, когда же наследницу Состояния Уиллоуби «выведут в свет» и тот либо иной из них сможет жениться на ней, не говоря уж о ее немалых деньгах…

…а также с одним из ученых коллег дядюшки – как выяснилось, вовсе не сухим, скучным педантом средних лет, каким он казался с виду.

После второй встречи с ним Лидия начала вести список его путешествий и сравнивать места назначения со странами и городами, упоминаемыми в газетах. И наконец за поисками шара, потерявшегося в высокой траве у реки, набралась храбрости спросить:

– Профессор Эшер… вы вправду шпион?

В ответ он искоса взглянул на нее, и в его неожиданно ярких карих глазах не отразилось ни малейшего удивления.

Тогда-то – хотя, может, и много раньше – она и поняла, что любит его. Любит… и не как школьница – любовью женщины, которой ей вскоре предстояло стать.

«Дон Симон…»

– Мэм?

На пороге кабинета остановилась Эллен с подносом в руках:

– Я принесла вам чашечку чая, мэм. А то, гляжу, к ланчу вы даже не притронулись.

– Прошу прощения.

Улыбнувшись, Лидия водрузила на нос очки и рассеянно окинула взглядом стол в поисках свободного местечка.

Эллен, также позволив себе едва заметно, с хитрецой улыбнуться, отнесла поднос на журнальный столик у камина. Некогда она служила в Уиллоуби-корт няней и с тех пор большую часть жизни следовала за госпожой через трясины книг, газет, журналов, отвергнутых приглашений на званые вечера и образцы шелка от модистки, изо всех сил тщась заставить ее регулярно питаться и вовремя ложиться спать.

– Вы, мэм, не волнуйтесь.

Опустившись на колени возле камина, Эллен поворошила почти угасшие (что Лидия, увлекшаяся разбором бумаг и составлением списка для Джеймса, заметила только сейчас) угли. Пламя в камине взбодрилось, вспыхнуло жарче.

– Если уж мистер Джеймс взялся за дело, он, сами знаете, кузена своего непременно найдет.

Такова была история, рассказанная ей. Вполне объяснявшая, отчего Эшеру пришлось внезапно уехать перед самым концом учебного года.

– Найдет-найдет, даже не сомневайтесь. И морить себя голодом, пока не отощаете как щепка, совсем ни к чему.

– Да, – согласилась Лидия. – Разумеется, ни к чему.

– Только бы этого кузена… как, бишь, его?

Лидия беспомощно развела руками. Способностью мужа подолгу удерживать в голове многоступенчатый, непротиворечивый обман она не обладала и с ходу выдумывать имя остереглась. На память Эллен не жаловалась, а ее наблюдательности оставалось только позавидовать.

– Джеймс говорил, но я позабыла.

– По-моему, он сказал «Гарольд», – выпрямляясь, припомнила Эллен. – Так вот, только бы этого Гарольда не занесло в какие-нибудь совсем уж забытые богом края. Помните, каким хворым мистер Джеймс вернулся – кто б мог подумать! – из Константинополя? А в России вдобавок вон холод какой… Позвольте письмо, мэм. Пойду на почту снесу.

Послушно вручив ей письмо, Лидия уселась поближе к разгоревшемуся огню. От камина веяло теплом, без очков свет пламени казался мягким, слегка мутноватым, необычайно уютным на фоне хмурого дня.

Да, каким хворым мистер Джеймс вернулся домой из Константинополя, после всех пережитых там ужасов, после гибели константинопольского хозяина и супружеской пары вампиров, бывших друзей Джеймса, она помнила прекрасно.

«Погубить…»

Вновь смежив веки, она будто воочию увидела дона Симона в минуту их знакомства, во мраке под кирпичными сводами подвала Хориса Блейдона, в образе растрепанного, но совершенно спокойного спасителя, с поклоном целующего ее руку. «К вашим услугам, мадам…»

А после она, слишком поздно поняв, что Джеймс отправился прямо в расставленную для него ловушку, отыскала вампира в склепе под его лондонским особняком… Как падал свет лампы сквозь прутья решетки склепа, выхватывая из сумрака изящную, длинную кисть спящего, украшенную золотой печаткой…

Джеймса она любила так же крепко, так же горячо, как всегда. Джеймс был настоящим – тем самым, в чьих объятиях она проводила ночи. Отцом не рожденного ею ребенка. Тем, кто плакал с ней рядом в жутком мраке утраты, когда сама она плакать уже не могла.

«Симон… нет, мои чувства к нему – не любовь… но тогда отчего же на сердце так больно?»

И Джеймс, и дон Симон предупреждали, что вампиры способны исподволь манипулировать мыслями жертв, их восприятием, их сновидениями. Кроме того, Лидия видела, как Исидро – старейший, сильнейший среди вампиров Лондона – вглядывался в сновидения жителей английской столицы, когда ему потребовалось найти для нее компаньонку, готовую в двадцать четыре часа бросить службу без надежд когда-либо отыскать новое место и, покинув страну, отправиться в Париж, где будет ждать ее совершенно незнакомая женщина…

Да, Лидия воочию видела, как он проник в сновидения Маргарет Поттон, не прося ни о чем, но внушив ей уверенность, будто все это – жертва, желанная для нее самой.

Желанная, так как Маргарет Поттон полюбила его.

Так как он внушил ей любовь к себе. Взглянул на идеализированные образы из ее грез и облекся в те же лубочные, выспренние мелодраматические тона.

Вот уж три ночи – с тех пор как Джейми отправился в Петербург – Лидия рылась в медицинских журналах, сверяла имена, факты, адреса в колонках, где публикуются письма читателей… и все это только затем, чтобы не видеть во сне обескровленное мертвое тело Маргарет Поттон, распростертое на кровати.

Или, по крайней мере, свести эти сновидения к минимуму.

Сердце ее кричало Исидро поверх тела Маргарет: «Как вы могли?!»

«Да проще простого», – деловито, без эмоций отвечал разум.

Исидро – вампир. Поскольку она, Лидия, решительно отказывалась принять его покровительство, если он не воздержится от убийств, от духовного насыщения смертью жертв, из коих черпает ментальную силу, дабы творить иллюзии, ему долгое время пришлось голодать. Ну а несчастная Маргарет, одурманенная любовью, не раз говорила, что ради него готова на все – даже на смерть.

Вот это была любовь…

«Но отчего меня это хоть сколько-нибудь задевает?»

«Отчего же мне больно?»

«Отчего мне ТАК больно?»

Воспоминания обо всех этих разговорах ночами напролет – за картами, за изучением банковских документов, за размышлениями о совместном расследовании, в купе поездов, у оконных решеток эркера того дома в Константинополе, в тумане, окутавшем черно-белую, словно скелет, каменную громаду венского кафедрального собора, – все это вздор.

Однако ощущение, будто она имела дело не с вампиром, но с человеком – немалой хитрости и большого ума, внушавшего то восхищение, то исступленную ярость, ученым, а временами поэтом, наблюдавшим дурачества смертных на протяжении трех с половиной столетий, – упорно не оставляло ее, и его стойкость наполняла Лидию жгучим стыдом.

«Все это неправда. Все это тоже иллюзии. Не более чем хризалиды, куколки его прежнего облика».

На самом же деле в нем нет ничего, кроме тьмы да ненасытной тяги все к новым и новым убийствам.

– Да, я очаровал ее, мы всегда очаровываем, – сказал он Джеймсу. – Мы так охотимся. И это ничего не значит.

Но почему же от этого ничуть не легче?

Из коридора донеслась тяжкая поступь Эллен. Поспешно выпрямившись, Лидия обнаружила, что за окном стемнело, а нетронутый чай совершенно остыл. И, кстати, она уже три дня не прикасалась к статье, которую должна сдать в «Ланцет» к четвергу…

– Ну вот, мэм! – с гордостью объявила служанка, протянув ей конверт – изрядно замызганный, грязный, сплошь в пятнах голландских почтовых штемпелей. – Я же говорила: ничего с ним не сделается!

«Роттердам,

4 апреля 1911 г.


Любовь моя,

со мной все в порядке».

Надев очки, Лидия взглянула на дату, затем направилась к глобусу в углу кабинета – вечно она забывала, где находятся все эти мелкие страны между Францией и Германией. Должно быть, писал Джеймс с вокзала (бумага уж точно выглядела взятой с конторки в общем зале ожидания), перед посадкой на поезд в Германию.

Эллен она улыбнулась как ни в чем не бывало, но, когда Эллен ушла, перечитала записку, сняла очки и еще долгое время сидела у камина в янтарных отсветах пламени.

В чудеса Господни она не верила.

Молить Бога о чуде казалось столь же неразумным, как и, например, любовь к человеку, вне всяких сомнений, лично убившему поодиночке – по самым скромным подсчетам, при условии, что все эти триста пятьдесят шесть лет он, не роскошествуя, ограничивал аппетит двумя жертвами в неделю, – значительно больше тридцати тысяч человек…

«Прошу тебя, Господи, помоги ему благополучно вернуться домой…»

Глава шестая

Поскольку человек существует отнюдь не в вакууме – и поскольку Эшер догадывался, что dvornik или консьерж «Императрицы Екатерины», получающий от кого-либо из германского посольства, а заодно и от местного отделения Тайной полиции некоторую прибавку к жалованью, следит за приездами и отбытиями гостей из-за границы, посещающих Петербург в столь неурочный, немодный сезон, – на следующее утро он еще раз тщательно выбрил темя, заново выкрасил остатки волос и усы, перечел редакционную полосу прихваченного с собою номера «Чикаго Трибьюн» и отправился с визитом в Министерство полиции. Несколько лет назад его объединили с Министерством внутренних дел, однако полицмейстер по-прежнему правил Санкт-Петербургом все из того же снискавшего дурную славу здания на набережной Фонтанки, и Эшер без особых хлопот представился ему мистером Джулом Пламмером, состоятельным бизнесменом из Чикаго, в гневе преследующим сбежавшую от него жену.

– Прослышал я, будто ее сюда понесло, – громогласно, с резким, скрежещущим выговором уроженца Среднего Запада, ничуть не похоже на мягкую, негромкую речь профессора филологии из Нового Колледжа, Оксфорд, объявил он. – Нет, я беспорядков чинить не намерен, но и дураком, будь оно все проклято, себя выставлять не позволю. Тот тип, с которым она сбежала, назвался русским графом, а еще мне известно, что при нем имелись письма из Санкт-Петербурга, потому я и здесь. А-а, как бы там ни было, будь прокляты все бабы на свете! Думаю, насчет графства этот ублюдок соврал, но начать я решил отсюда.

Не стоило бы и упоминать, что о пребывании кого-либо из членов невероятно богатого семейства Орловых (Эшер упорно именовал их «Орлофф») где-либо неподалеку от Чикаго у полиции сведений не нашлось – тогда как о любых эскападах Орловых, особ едва ли не царской крови, немедля узнавал весь Петербург.

– Так и знал, – буркнул Эшер и изложил скучающему чиновнику заключительную часть заготовленного рассказа в тоне брюзгливом, надменном и покровительственном ровно в той мере, чтоб самому не угодить под арест.

Подобная манера держаться прекрасно помогала избежать узнавания со стороны тех, кто встречал его в качестве скромного, неприметного профессора Лейдена. Во время стремительно нарастающей международной напряженности Аусвертигес Амт, скорее всего, направит в столицу крупного государства агентов из самых опытных, так что лишняя предосторожность вовсе не повредит.

Покончив с визитом в полицию, он нанял кеб, отправился за реку, на Кировские острова, и справился у лакея в напудренном парике и синей с бордовым ливрее, встретившего его у парадных дверей чрезвычайно роскошного дворца, в городе ли сейчас князь Разумовский. Лакей на безукоризненном французском ответил, что так оно и есть, согласился (за два рубля), приняв у мсье Пламмера визитную карточку, осведомиться, в самом ли деле его сиятельство дома, и удалился, оставив Эшера в гостиной, по сравнению с коей особняк леди Ирен Итон мало чем отличался от наемной комнатушки в одном из ист-эндских доходных домов. Вернувшись, лакей намекнул, что его хозяину отнюдь не стоило бы опускаться до разговоров с американцем, особенно в столь ранний утренний час (то есть во втором часу пополудни), однако мсье Пламмера он примет. Пожалуйте сюда, мсье.

Во взгляде, поднятом князем от письменного стола навстречу впущенному в кабинет Эшеру, не отразилось ни искорки узнавания. Как только лакей затворил за собою двери, Эшер снял пенсне, бросил пыжиться на американский манер, принял обычную позу и собственным, обыкновенным голосом заговорил:

– Ваше сиятельство?

Златоусый великан изменился в лице:

– Джейми?!!

Эшер поспешно приложил к губам палец. Голосу князя Разумовского мог бы позавидовать оперный бас.

– Ну и ну… Боже правый!

Обогнув стол, князь сгреб Эшера в охапку и расцеловал в обе щеки.

– Откуда вы взялись, а? Я думал, вы больше не…

– Совершенно верно, – подтвердил Эшер, вновь предостерегающе подняв кверху палец. – Я в Петербурге по частному делу, ваше высочество. О моем приезде не знают даже в Департаменте.

– А ваша красавица леди?..

– Осталась дома.

– И правильно сделала. Великий пост в Санкт-Петербурге… – Покачав головой, Разумовский театрально передернулся. – А не смогу ли я заинтересовать вас приглашением на благотворительный бал Теософического общества[20] нынче вечером в Зимнем дворце? Черногорские княжны стремятся не упустить последних пожертвований перед тем, как все сбегут в Крым… Гостей съедется – страсть: и все столичные шарлатаны, и вообще все, взыскующие расположения их светлостей…

Князь подкрутил роскошный ус. Под «всеми», насколько понимал Эшер, имелись в виду две-три тысячи человек (из полутора миллионов столичных жителей) светских щеголей и правительственных чиновников высшего ранга.

– Почту за честь, ваша светлость, – склонил голову Эшер, мысленно радуясь, что не забыл прихватить в дорогу вечерний костюм.

С Разумовским он познакомился не в Петербурге – в Берлине, где князь отвечал за рутинный сбор сведений от местных агентов разведывательного бюро – то от клерка с грешками за душой, то от офицера кайзеровского генштаба, живущего не по средствам и вовсе не возражающего, чтоб его карточные долги погашали без лишних вопросов. Сущие пустяки, мелочи, из которых на девять десятых и состоит работа разведчика… Конечно, на помощь высокородного дипломата, хоть в чем-либо противоречащего интересам Российской империи, Эшер отнюдь не рассчитывал, но знал: ему можно довериться как другу.

В петербургском отделении его собственного Департамента таких отыскались бы считаные единицы.

– Превосходно! Вундербар! – Подтолкнув Эшера к креслу у натопленной печи, монументального сооружения, облицованной плитками узорчатых изразцов с позолотой, князь позвонил в колокольчик. – А то, знаете ли, все эти банальные разглагольствования насчет положения в Сербии или общения с мертвыми довольно скоро до оскомины надоедают: серьезная нехватка достоверной информации ни той, ни другой теме совсем не на пользу. Чаю со мной выпьете, Джейми?

– Мистер Пламмер. А от приглашения я, пожалуй, буду вынужден отказаться. Неужто в городе не осталось никого из Берлина? Или, к примеру, из тех, кто был в Южной Африке?

– Либо в Китае, либо в Вене, либо в Боснии, либо в Месопотамии…

– А о Месопотамии вам кто рассказал? – с усмешкой парировал Эшер.

В ответ Разумовский шутливо погрозил ему пальцем:

– Бросьте, Джейми. Всех лиц никому не запомнить – ни вам, ни им. Насколько я могу судить, из людей дельных в германском посольстве остались лишь те, кто работает там со времен царя Александра – а то и вовсе с царствования Екатерины Великой. Давайте-ка, рассказывайте, чем я могу помочь в вашем «частном деле»? Чего ради вас занесло за тысячу восемьсот миль от прекрасной мадам Эшер, да еще в то время, когда германцам загорелось захватить Марокко, а мир вот-вот захлестнет революция?

– А вот это меня не касается, – отрезал Эшер, принимая чай – в серебряном подстаканнике, с куском сахара, заваренный крепче, чем в Англии варят кофе, – от все того же ливрейного лакея, соизволившего подойти к нему с подносом в руках.

Облагодетельствовав Эшера, лакей удалился, и тогда князь, понизив голос, продолжил:

– А что же вас тогда касается, Джейми? Что привело вас к нам? Дорога неблизкая, время года для поездок не лучшее, и все это чистая правда.

– Правда ли, нет ли, – в той же мере понизив голос, ответил Эшер, – услышав, что я хочу выяснить, вы в любом случае решите, будто я спятил.

С этим он ненадолго умолк, размышляя, о многом ли сможет расспросить Разумовского, не подтолкнув русских начать собственное расследование, и многое ли почерпнет из списка, составленного по его просьбе Лидией (следовало надеяться, письмо от нее прибудет уже на днях). Одно слово «немецкий», а уж тем более в сочетании со словом «ученый», вполне могло заинтересовать Третье отделение… и в итоге привести к выдворению Эшера из пределов Российской империи.

– Не могли бы вы поговорить с полицией, а еще лучше – в Охранном, и выяснить, не наблюдалось ли здесь, в Петербурге, случаев так называемого… самовозгорания человека? – поразмыслив, спросил он.

Брови Разумовского поднялись кверху до середины лба.

– Как у Диккенса?[21]

– Как у Диккенса, – кивнув, подтвердил Эшер.

– А зачем?..

Эшер, приподняв ладонь кверху, покачал головой.

– Именно это мне в данный момент нужно выяснить, – сказал он. – Доказательств не требуется, достаточно упоминаний. Меня интересует, не отмечалось ли чего-то подобного в течение последних двух месяцев.

«Не можешь начать с одного конца, начинай с другого… по крайней мере, пока не прибудет письмо от Лидии».

Довольно долгое время русский молчал, щуря голубые глаза. Слышал ли, читал ли он – или хоть кто-нибудь – донесения о находке в старинном дворце посреди древней части Константинополя, из которого Эшер с Лидией вышли наружу тем зимним утром в 1909-м, о четырех, а то и пяти обугленных трупах, сгоревших почти целиком, хотя ни кострищ, ни следов чего-либо горючего поблизости не нашлось? Турецкие власти предпочли замять дело, и свидетельства о странном событии наверняка затерялись среди описаний куда более масштабных беспорядков, волной прокатившихся той ночью по древнему городу.

Конечно, нужные сведения Разумовский, его друг (и агент русского царя), поищет в любом случае…

Однако князь всего-навсего ответил:

– Ну что ж, друг мой, если вам требуются самопроизвольные возгорания человека, то сегодняшний бал Теософического общества – как раз то самое место, где о них можно услышать все. А заодно послушать и о полтергейстах, и о левитации, и о дождях из живых рыб, и о лягушках, живьем обнаруженных в пустотах внутри цельного камня. Сестрицам-черногоркам блюда подобного сорта только подавай. Их бала не пропустит ни один из ученых, кормящихся с попыток проникнуть в тайны телепортации или загадочных чудищ, обитающих в шотландских озерах…

– А мне предлагается вызывать их на откровенность и внимательно слушать?

«И, может быть, походя интересоваться, не занимаются ли они также гематологией».

– Тогда вы, вне всяких сомнений, станете самым популярным среди гостей! Обычно эти «ученые» даже друг друга не слушают.

– Но мне бы еще хотелось услышать, что об этом могут сказать в Охранном, – напомнил Эшер.

– Вот вечером сами и спросите! – вновь усмехнувшись, откликнулся Разумовский. – Этих туда тоже слетится тьма.


Еще раз заверенный князем Разумовским, что, столкнувшись во время пребывания в Санкт-Петербурге с любыми, точно не названными «затруднениями», он может смело обращаться прямо к князю, в его департамент Министерства внутренних дел, Эшер нанял кеб и покатил по Каменноостровскому проспекту назад, в город. День выдался зверски холодным, но ясным, и в меркнущем свете солнца Острова еще сохраняли ореол сказки, места и времени, изрядно отставшего от новорожденного Двадцатого Века: имения аристократов в окружении лесов и березовых рощ, бревенчатые стены крохотных izba, подражаний сельской простоте – казалось, все это, отраженное в каком-то волшебном зеркале, мерцает искристой пыльцой того самого зачина: «Некогда, в давние-давние времена…»

Может, это и есть мир, где растут дети?

Откинув голову на засаленные подушки сиденья, Эшер погрузился в воспоминания о кентском коттедже теток, об ароматах лесов, начинавшихся сразу же за садовой оградой. О мире, где нечто прекрасное, восхитительно новое ожидало его за любым поворотом тропинки, под шляпкой любого гриба.

«Может, поэтому нас и влекут к себе сказки? Может, погоня за народными преданиями, за золотом эльфов – на самом деле просто желание вернуться в детство, в те времена, когда нас любили и оберегали? Когда жить на свете было не страшно, так как мы еще не понимали, что почем? Когда слыхом не слыхивали ни о бомбах, ни о ядовитых газах?»

Сквозь кроны голых деревьев поблескивала, точно стекло, черно-зеленая в белую крапинку гладь Залива. За поросшими мхом горгульями и гранитными львами привратницких ярко, словно цветы, зеленели, розовели, желтели дворцы в итальянском стиле. Внутри – это Эшер знал не понаслышке – каждый был просто великолепен: полированный камень сотни оттенков, черное дерево, позолота, французские маркетри, китайские шелка… и каждый рубль, ушедший на все эти красоты, вынут из карманов простонародья, отнят у жителей тысяч безотрадных глухих деревень и у рабочих, замерзающих насмерть в угрюмых стенах великого множества бараков, доходных домов и фабрик в пределах недолгой пешей прогулки от этих волшебных мест.


Кеб довез его до садов Таврического дворца. Оттуда Эшер дошел до особняка, где жила леди Ирен Итон. Дни удлинялись, однако смеркалось довольно быстро. За завтраком и во время многочисленных поездок в кебах Эшер прилежно читал самые свежие письма из связок, полученных от Исидро. Пока что прочитанное свидетельствовало, что по крайней мере в одном Голенищев не ошибался: серьезных, близких знакомств леди Итон ни с кем из живых не водила… но ведь Исидро надеялся что-то найти! Обогнув конюшни и каретные сараи на задах шеренги особняков, он перелез через калитку, пересек голый сад (простенькие живые изгороди, о которых без труда позаботится любой приходящий дневной садовник, и множество мощенных камнем дорожек) и обнаружил, что кухонная дверь, как и парадная, заперта на английский замок – вполне современный, годами этак пятьюдесятью новее особняка.

Полумрак внутри внушал нешуточную тревогу. По всем впечатлениям, завладеть логовом леди Ирен Голенищев с «птенцами», пожалуй, поостерегся бы – тем более заподозрив, что с хозяйкой стряслось нечто скверное, да и найти в ее резиденции хозяина-соперника, Даргомыжского, Эшер тоже, пожалуй, не ожидал. Тем не менее за порогом опустевшего дома волосы на темени поднялись дыбом: следовало полагать, петербургские вампиры приглядывали за особняком после наступления темноты.

«Кого же она принимала здесь? – гадал Эшер, поднимаясь широкой, изогнутой полукругом лестницей, ведущей из вестибюля наверх. – Кого хотела поразить греческими статуями и парчовыми занавесями? Сама ли играла на громадной золоченой концертной арфе, установленной в зале для музицирования? Не вел ли один из этих, по-кошачьи желтоглазых, маячивших за спиной графа Голенищева минувшей ночью, с нею бесед о чем-либо помимо охоты?»

– С охотой для многих из нас связано буквально все, – рассказывал Исидро одной из ночей в купе «Норд-Экспресса»[22], пока в темноте за окном мелькали шахматной доской, словно чудесная страна по ту сторону зеркала, плоские земли Голландии. – Некоторые находят удовольствие в совместной охоте – по двое, по трое разом, с выбором и дележом жертв, загодя запланировав, где и когда…

Тонкие, бледные пальцы вампира без устали тасовали карты. Раскладывать пасьянсы невообразимой сложности, такие, что и за логикой частенько не уследишь, он мог часами.

– Понимаете, убивать бедняков слишком просто и посему скучно. Что до богатых – даже до этих лощеных, спесивых купчишек, толпами порождаемых миром в сии времена всеобщего упадка и вырождения, – любому вампиру быстро становится ясно: да, их крайне не любят, но непременно хватятся. А всякий живущий вечно вскоре обнаруживает, что вечность состоит из множества, множества часов бодрствования, и эти часы необходимо чем-то заполнить.

Умолкнув, Исидро вновь принялся раскладывать карты – две, если не три колоды, да с такой быстротой, что у Эшера зарябило в глазах. Казалось, все это не столько пасьянс, сколько медитативные размышления о принципах математических преобразований. Сколько бессчетных «часов бодрствования» Исидро пришлось заполнять при помощи этих картонных генераторов случайных чисел?

– Посему мы охотимся. А при встречах беседуем об охоте, – продолжил вампир. – Те из нас, кто некогда читал книги, слагал стихи, сочинял музыку, играл в шахматы, изучал языки, чаще всего обнаруживают, что в сравнении с насущностью, безотлагательностью, интимностью охоты все эти увлечения безнадежно бледнеют, утрачивают всякий смысл. А вот охота… ее предвкушают, ее вспоминают ночи напролет! Во время охоты во всем мире не остается ничего, кроме крови, страха и власти.

Исидро снова смешал карты и начал раскладывать пасьянс заново. Его длинные белые волосы наполовину прикрывали лицо, само по себе скрывавшее многое не хуже любой маски. Лидия рассказывала, что Исидро научил ее старинной игре в пикет, но Эшера ей так и не обучила, однако сам Исидро объяснил ему правила в первую же ночь совместного путешествия.

– Для многих, кроме охоты, не существует ничего, – закончил вампир.

Но, судя по прочим рассказам Лидии, в компании Исидро проделавшей путь от Парижа до Константинополя, Эшер догадывался: дон Симон отнюдь не из тех, кто потерял всякий интерес к игре в шахматы, к чтению, к сложностям освоения неведомых языков. В его доме, спрятанном где-то среди лабиринтов Ист-Энда, возле реки, Лидия видела собрание книг, по крайней мере на двенадцати языках, и три шахматные доски.

Библиотека в доме леди Ирен оказалась довольно обширной. Среди прочего Эшер отметил почти две полки трудов в области математики, прикладных вычислений, а также математической теории музыки. Однако, едва коснувшись коричневых переплетов телячьей кожи, с золотым тиснением на корешках, он обнаружил, что кожа совсем рассохлась, а верхние обрезы томов густо покрыты пылью. Вдобавок на столах из синего сандала и бледно-желтого тюльпанного дерева не нашлось ни единой брошюрки. В кабинете он еще раз осмотрел ящики письменного стола, но не нашел внутри ничего, кроме пыли и старых перьев. Между тем чернила в старинном чернильном приборе оказались довольно свежими, а перьями, лежавшими рядом, часто, помногу писали. Вновь проходя через зал для занятий музыкой, он коснулся струн арфы и обнаружил, что все они рыжи от ржавчины.

На роскошном ковре в спальне по-прежнему темнели пятна запекшейся крови вампиров, Марьи и Иппо, стравленных графом Голенищевым друг с дружкой. Может, поэтому Исидро так и не завел ни одного «птенца»?

«Вверить хозяину и душу и разум, оказаться в объятиях его сознания…»

Обнаженная душа в объятиях другой обнаженной души… Возникающей при этом близости Эшер не мог себе даже представить. По сравнению с нею кульминация брака, брачное ложе, низводилась к чему-то сродни обмену рукопожатиями, и то сквозь перчатки.

Зная, что Лидия никогда не простит ему, если он не сделает этого, Эшер вернулся в кабинет, отыскал чистый листок почтовой бумаги и конверт, снова проследовал в спальню и перочинным ножом срезал с ковра пару дюймов пропитанного кровью ворса – пусть изучает на здоровье…

«Если, конечно, мне удастся вернуться домой живым».

Однако минувшей ночью Эшеру запомнилась отнюдь не только парочка революционеров-отступников (ведь прелесть охоты затмила для них Революцию так же верно, как для леди Ирен – увлечение арфой). Знание человеческой натуры, не говоря уж о хищной злобе во взгляде Марьи, подсказывало: пусть он всего-навсего защищался, их ненависть обратится именно на него. Их обоих унизили на глазах у человека…

Если они решат, что сумеют покончить с ним втайне от Голенищева, он, можно считать, покойник.

Собрав образцы крови, Эшер направился в тот самый угол, куда его отбросили накануне, и легонько нажал на нижнюю стенную панель. Панель поддалась.

Сдвигающаяся панель оказалась задачей довольно простой. Ощупав с полдюжины завитков окаймлявшего ее орнамента, Эшер вскоре отыскал нужный. В тайнике, нише от силы пяти дюймов в глубину, обнаружились пачки банкнот, толстостенная бутылка, наполненная (очевидно, собратьям-вампирам леди Итон доверяла не больше Эшера) водным раствором азотнокислого серебра, заряженный серебряными пулями револьвер, три разных комплекта бумаг, удостоверяющих личность, и, наконец, в конверте у дальней стенки, еще конверт – пожелтевший от времени, надписанный знакомым, тонким, как паутинка, почерком Исидро.

Сложив все найденное в саквояж с наплечным ремнем, Эшер вернул панель на место и поспешил покинуть особняк. Конечно, за все время внутри он не заметил, и не услышал, и не почувствовал, что в доме есть еще кто-то или что за домом следят, однако…

Вокруг сгущались холодные весенние сумерки. Подозвав первый попавшийся кеб, Эшер покинул окрестности Смольного монастыря с явственным ощущением, будто едва успел вовремя унести ноги.


Вернувшись к себе, в номер «Императрицы Екатерины», он подсел к полукруглому окну-фонарю, выходившему на реку, и развернул письмо Исидро к леди Ирен Итон.

«Лондон,

10 мая 1820 г.


Миледи!

Письмо ваше я получил.

Получил – и ужаснулся тому, что прочел в нем.

НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО. Молю вас во имя моей любви к вам, во имя вашей любви ко мне: не делайте этого.

При расставании вы обратились ко мне с просьбой, в которой я вам отказал, – и, несмотря на все мои увещевания, на все старания объяснить причину отказа, хоть и заверили, будто вам все понятно, сдается мне, не поняли и до сих пор не понимаете ничего.

По вашим словам, мне предстоит жить вечно, тогда как сами вы, живая, обречены на смерть. Однако я вовсе не живу вечной жизнью. Ныне я не живу вообще (как и сообщил вам в тот день, на что вы, зажмурившись, лишь покачали головой), а смерть ведь меняет многое. Меняет всех и вся. А Не-бытие в сем отношении страшней самой Смерти, ибо в Смерти память остается прежней, не запятнанной дальнейшими переменами.

Вы полагаете, будто ничуть не изменитесь, но перемен вам не избежать. Я, повидавший сотни прошедших сквозь врата крови в тот мир, где сам обретаюсь ныне, помню разве что четверых или пятерых, не превратившихся в подобия Гриппена, не уподобившихся Лотте с Франческой, на коих вы взирали с таким страхом и любопытством, вместе со мною слушая полночные колокола, – не ставших, по сути, демонами, живущими единственно ради человекоубийства. Видел я и ученых, забросивших книги, и художников, отвернувшихся от мольбертов; видел и матерей, стремившихся к преображению лишь затем, чтоб обеспечить лучшую жизнь детям, и в скуке отвернувшихся от родных детей, едва миновав врата, в которые вы столь настойчиво стучались в ночь нашей разлуки.

Я люблю вас, леди, именно такой, какова вы есть. Увидеть, как вы, утратив собственное «я», ту леди, что я люблю, забудете и о музыке, и о любви к наукам, и о радости, что приносят вам кошки, и станете такой же, как я… нет, это неизмеримо горше, тяжелее, чем пережить вашу смерть, ибо в последнем случае вы, пусть одряхлев с годами, останетесь самой собой.

Пишу я все это, прочитав о вашем знакомстве с вампирами Санкт-Петербурга – о том, как вам удалось отыскать их, отталкиваясь от моих рассказов о лондонских и парижских вампирах… и сердце мое переполняет страх и тоска.

Я ведь знаю вас, леди. Знаю и, памятуя о вашем мужестве, решительном характере и любви, весьма, весьма опасаюсь, что, написав мне, вы не станете дожидаться ответа.

Поймите, Ирен: мир не нуждается в новом вампире. Миру (и мне) нужны вы. Живая.

Посему, если вы еще не обратились к вампирам севера с просьбой о преображении, прошу вас, не делайте этого.

Ну а если уже обратились… пишу сие со скверным, крайне скверным предчувствием, что прежней вас не увижу более никогда.

Исидро».

Глава седьмая

Пользуясь отъездом императорской фамилии, разумеется не обретавшейся в Зимнем дворце круглый год, благотворительный бал Теософического общества устроили в одном из просторнейших залов Зимнего, в сногсшибательной, убранной алыми занавесями казарме с золотыми колоннами, с виду вполне способной проглотить целиком Вестминстерское аббатство. Даже Исидро, неизменно державшийся так, будто его нимало не обеспокоит ничто, вплоть до гибели земного шара, приостановился в дверях и негромко, по обыкновению монотонно прошелестел:

– Диос…[23]

Эшер не без труда сдержал улыбку.

– Путешествия расширяют кругозор, – заметил он.

Сверкнув бледно-желтыми глазами, вампир искоса взглянул на него, вновь поднял взгляд, оглядел окаймленные золотом потолки и многолюдную толпу, водоворотом бурлящую вокруг столов с закусками у дальней стены.

– Как и долголетие, – парировал он. – Сколько б ни тешился я иллюзиями, будто на сей-то раз видел предел деньгам, пущенным по ветру власть имущими в угоду собственному тщеславию, жизнь вновь и вновь преподает мне урок смирения. Поневоле уверуешь в существование Бога…

Словно хрупкий, безукоризненно изящный черно-белый фантом, Исидро вошел в грандиозный зал первым.

– По крайней мере, сегодня меня не заставят подтверждать правоту какой-нибудь экзальтированной дамочки, якобы видевшей фей в глухом уголке собственного сада, – пробормотал Эшер, следуя за вампиром. – Что все эти «знатоки», кажется, почитают профессиональным долгом любого профессора-фольклориста. Особенно та идиотка, кузина Лидии, убежденная, будто я большой специалист по духам, шумящим среди ночи, и вечно затаскивающая меня на «сеансы». Даже не думал, что в каком-либо из крупных европейских городов отыщется столько Истинно Верующих…

– Как я уже говорил, вам просто не хватает веков этак трех опыта в сих материях.

– И обзаводиться им я совершенно не желаю, – твердо ответил Эшер.

В ответ вампир, к немалому его удивлению, мимолетно, неожиданно по-человечески улыбнулся:

– Отчего же? Свои преимущества у него имеются.

На полпути сквозь толпу, через акры сверкающего паркета, отделявшего двери от буфетных столов, Эшер замедлил шаг.

– Так они существуют в действительности?

Исидро обернулся к нему. Повсюду вокруг дамы в атласных платьях с вырезом, согласно санкт-петербургской моде, едва ли не до сосков и нездорового, испитого вида джентльмены в вечерних костюмах либо в экстравагантных шелковых «народных нарядах» во весь голос, мешая французский с русским, болтали кто об аппортах[24], кто о привидениях, кто о материализации эктоплазмы[25], кто об акциях железных дорог…

– Кто именно?

– Феи из глухих уголков сада. Я изучал рассказы о встречах с ними, начиная с античности и заканчивая современностью, но ни секунды не верил, что их действительно хоть кто-нибудь видел… точно так же, как и исследуя предания о вампирах.

– Разница, – ответил Исидро, – в том, что вампиры – существа вовсе не сверхъестественные. Мы просто довольно редко встречаемся и в большинстве своем достаточно умны, чтоб не показываться на глаза куда более многочисленным жертвам. Что же касается фей из глухих уголков сада, на их счет у меня, подобно всем собравшимся в этом зале, имеется лишь мнение, не более. Суть его такова: отрицать, что некоторые особы действительно видели духов стихий и даже имели беседы с призраками, я не могу, но глубоко сомневаюсь, что все претендующие на подобный жизненный опыт действительно пережили нечто серьезнее… обмана чувств.

Оценив формулировку по достоинству, Эшер заулыбался:

– А вам самому доводилось когда-либо видеть фей?

– Полагаете, они охотно покажутся на глаза вампиру?

С этим Исидро отвернулся.

«Туше», – мысленно признал Эшер и, сунув руку в карман чрезвычайно американского пиджака-смокинга, нащупал письмо от Лидии, полученное под вечер, по возвращении от леди Ирен. Затем он расправил плечи и напомнил себе, что все до единого в зале – жалкие суеверные бездельники и даже не протестанты, а сам он, милостью Божией, американец и, значит, запросто справится хоть со всей этой толпой хлюпиков-russki.

Твердым шагом проследовав к встречающим гостей, он был представлен хозяйкам бала, сестрам-двойняшкам, дочерям князя Черногорского, выданным замуж за кузенов царя, – темноглазым, статным красавицам примерно его лет, одетым с той самой изысканностью, которую англичанки приберегают лишь для приемов при королевском дворе. Едва Эшер приблизился к ним, рядом, откуда ни возьмись, будто улыбчивый джинн в зеленом мундире, возник князь Разумовский, вовремя вставивший пару хвалебных слов о широте взглядов мистера Пламмера, а заодно о принадлежащих ему солидных пакетах акций судоходных компаний и мясохладобоен. То и другое обеспечило Эшеру постоянный приток собеседников на весь вечер: аристократов и аристократок, утомленных «косностью догм» православной церкви и истово стремящихся «исследовать сферы, объявленные так называемой современной наукой несуществующими»; бледных, но энергичных отпрысков обширного сословия наследных профессиональных бюрократов, сотни лет правящих Российской империей, до краев переполненных любовью к «настоящей Руси, Руси подлинной, деревенской, разбирающейся в собственной душе лучше кого бы то ни было»; и, разумеется, шарлатанов – и местных, и заграничных, и вовсе лишенных каких-либо национальных черт, хватавших Эшера кто за плечо, кто под локоть, словно вознамерившись силой уволочь его к Вратам Просвещения, искательно заглядывавших ему в глаза со словами «Я вижу в вас взыскующего Истины…»

«А я вижу в вас прохвоста, нацелившегося на мой карман».

Интересно, попробовал ли кто-нибудь из этих субъектов нажиться за счет Исидро и с каким результатом?

В кебе, по пути к дворцу, ознакомив спутника с перечнем докторов, к которым следует присмотреться, Эшер завел разговор о графе Голенищеве:

– Не столкнемся ли мы с ним сегодня?

– Вряд ли.

Одетый в элегантный вечерний костюм, Исидро скрестил на груди обтянутые лайкой руки. В огнях освещавших набережную фонарей вампир казался статуей, вырезанной из слоновой кости.

– А с его соперником в борьбе за власть, с князем Даргомыжским?

– Полагаю, окажись тем, кого видела леди Ирен, Даргомыжский, Голенищев назвал бы его – хотя бы только затем, чтоб прибавить ему огорчений. Исходя из этого, я полагаю, что в ночь приема у Оболенских князь был на том же костюмированном балу в опере. Да, Голенищев тщеславен – а также изрядно глуп, особенно в вопросах выбора «птенцов», однако, дабы остаться хозяином города, ему пришлось осознать, что каждый из нас в безопасности лишь до тех пор, пока невидим. Собравшиеся сегодня здесь прежде всего как раз из тех самых, с кем ни один вампир в здравом уме бесед затевать не станет: все эти люди, веря в существование вампиров, занимают столь высокое положение в обществе, что власть имущие к ним прислушаются. И наше счастье, – сухо добавил Исидро, – что этим людям не верит ни одна живая душа.

В самом деле: едва войдя в вестибюль, Исидро сделался не то чтоб в буквальном смысле слова невидимым, но совершенно неприметным, и Эшер этому нисколько не удивился. Задумался только зачем. Оттого что вампиру не по силам придать обезображенному шрамами лицу совершенно человеческий вид? Или ему просто не хочется вступать в разговоры с четырьмя тысячами человек, не интересующихся ничем, кроме загадочного дождя из живой рыбы, выпавшего в Олнивилле, Род-Айленд, в мае 1900-го, или природы «звездного студня» (что бы это ни означало) – внеземного он происхождения или же сверхъестественного? Пятеро (четыре женщины и мужчина) поведали Эшеру о призраках, обитающих в их домах. Весьма серьезного вида дама за шестьдесят, увешанная бриллиантами, за которые запросто могла бы приобрести весь Новый Колледж и души всех его преподавателей, заговорщически держа Эшера за руку, рассказала ему о феях, живущих в самом глухом уголке ее сада.

– Скажите на милость! – воскликнул Эшер в ответ, кое-как скроив столь же серьезную мину.

Еще трое, в разное время ненавязчиво направленные в его сторону князем Разумовским, рассказали Эшеру все о феномене Самопроизвольного Возгорания Человека.

– Как ныне выяснено, та женщина из Франции, в восемнадцатом веке, была лишь одной из множества случаев, уходящих корнями к библейским преданиям! – истово уверяла его кареглазая дама, судя по стоимости платья и драгоценностей, супруга либо сестра чиновника высшего ранга, подвизающегося в одном из министерств. – Ученые сговорились – определенно сговорились! – держать подобные вещи в секрете от публики, из страха посеять панику. Но я своими ушами слышала от близкого друга – чьим словам можно безоговорочно доверять! – о подлинном случае со знакомым его близкого друга из Киева…

– Чистая правда, – прогремел невысокий, пузатый, точно слегка перекормленный гном, джентльмен в круглых очках с толстыми линзами.

Подобно многим из гостей-мужчин (хотя Эшер отметил, что к искреннему увлечению теософией более склонны особы женского пола), на бал он предпочел явиться не в строгой фрачной паре при белом галстуке, но в так называемом «народном костюме» – иными словами, в свободной рубахе навыпуск, на крестьянский манер, мешковатых штанах и смазных сапогах. Разница состояла лишь в том, что «народ» из унылых, запущенных деревень обычно не шил рубах и штанов на заказ, из плотного китайского шелка.

– Опубликуй я все, что сумел обнаружить, на том бы моей репутации в Университете и конец, – продолжал гном, ухватив Эшера за рукав в манере, недвусмысленно намекавшей на быстрое бегство прежних слушателей, и грозя ему пальцем, поднятым к самому носу. – Однако все данные определенно указывают на подлинность этих свидетельств. И ведь, заметьте, не где-нибудь в Индии или там в Мексике – здесь, в Петербурге! Только в минувшем сентябре, в окрестностях Малого Сампсониевского, dvornik одного из доходных домов обнаружил в одной из комнат груду углей, пылавших так жарко, что все тело жертвы, за исключением туфель, сгорело дотла…

– Именно, именно, и не один случай – целая эпидемия, – вклинилась в разговор супруга чиновника, – четыре, а то и пять, и все в этих ужасных трущобах вокруг тюремного замка «Кресты» и вокзала. И всякий раз одно и то же! Маслянистый желтый нагар на стенах, сизый дым в воздухе…

– Скажите на милость! – воскликнул Эшер, переключившись с английского на школьный французский, на коем старательно, с немалым трудом, поддерживал разговоры.

– И это еще не все. Подобные возгорания – или обгоревшие трупы без единого следа чего-либо горючего рядом – были замечены и в августе, и в октябре, и все, что характерно, здесь, в Санкт-Петербурге, – добавил гном, ткнув Эшера коротким, пухлым указательным пальцем в жилетную пуговицу. – Конечно, ученые вас заверят, что возгорания наблюдались исключительно на Выборгской стороне – в отвратительнейших, мсье Пламмер, из петербургских трущоб, а проживающие там бедняки жизни себе не мыслят без водки. Эрго, все это были нищие пропойцы, чьи проспиртованные отрепья воспламенились от окурков американских сигарет. Воспламенились! Вот так, у всех до единого?! У каждого, я вас спрашиваю?! Я слышал как минимум о семи случаях. Выходит, семь человек – в том числе юная девушка, судя по размеру и фасону туфель, кстати заметить, совсем не из тех, в каких ходят фабричные работницы, – семь человек дружно ухитрились облиться водкой в количествах, достаточных для сожжения не только плоти, но и костей?!

– Но что же все это значит? – спросил Эшер.

– Все это – предзнаменования конца света, – с легким негодованием, как будто ответ Эшер обязан был знать сам, пояснила супруга чиновника. – Знамения грядущего пришествия Антихриста…

– Вздор, вздор! – немедля ощетинившись, возразил гном. – Бог мой, мадам, неужели вы слыхом не слыхивали о вечной смене циклов существования вселенной?!

С этим он вновь повернулся к Эшеру. В глазах его вспыхнули искорки энтузиазма.

– Это всего лишь доказательство тому, что вселенная входит в тот План бесконечной Пучины Эонов, где рубежи, отделяющие естественное от сверхъестественного, смещаются, утрачивают определенность. Мы, Круг Астрального Света, отыскали в древних писаниях намеки на подобные явления – туманные, иносказательные, но означать чего-либо другого они просто не могут! Сущности, обитающие в иных Планах…

– Да как вы можете, – в свою очередь, возмутилась дама, – упорствовать в приверженности Науке, когда знамения грядущего Судного дня – и огненный дождь с Небес, и рев Первой Трубы, и Седьмая Печать – вот, у вас под носом?! Как можно быть настолько слепым?!

Видя, что оба уже начисто позабыли о его существовании, Эшер отступил в сторону, и тут над самым его ухом негромко, тоненько прозвучало:

– Не в окрестностях Малого Сампсониевского, а в Малом Сампсониевском переулке… и, как мне удалось установить, все эти семь случаев в итоге сводятся к одному.

Обернувшись, Эшер встретился взглядом с бледноглазым, неприметным человеком невысокого роста, в очках с толстыми линзами, чем-то неуловимо напоминавшим холоднолицых «птенцов», спутников графа Голенищева. Князь Разумовский, нависший над незнакомцем сзади, приподнял брови, однако в его предостережениях Эшер ничуть не нуждался. «Охранкой» – Тайной полицией – от невысокого серого джентльмена веяло за версту. Немедля сделавшись американцем насколько это возможно, Эшер сдвинул брови и с простодушной горячностью заговорил:

– Похоже, вы много чего обо всем этом знаете, мистер…

– Зуданевский, – представил серого коротышку князь Разумовский. – Gospodin Алоиз Зуданевский. А это, позвольте представить, мистер Джул Пламмер из Чикаго…

– Ужасно рад познакомиться с вами, сэр, – громогласно объявил Эшер, стиснув ладонь Зуданевского и встряхнув ее будто ручку водяного насоса.

– Его сиятельство сообщил мне, что вы ищете сведения о феномене самовозгорания человека.

В блекло-серых, оттенка петербургской зимы, глазах Зуданевского блеснули искорки любопытства. Прекрасно знакомые (сколько раз Эшер точно так же поглядывал на собеседника сам!), эти искорки предостерегали: проявлять слишком большой интерес чревато излишними вопросами: «А зачем ему это все?»

Эшер кивнул:

– Да, слухов-то ходит куча: мне, дескать, так-то и так-то рассказывали, а как доберешься до сути, оказывается, случилось все там, где никто ничего не подтвердит. А я ищу настоящий случай. Подлинное событие.

– Так вы журналист, мистер Пламмер?

Эшер почесал переносицу:

– Нет. Понимаете ли, мистер Зуданевский, человек, которого я ищу по… по кой-каким личным причинам… – Тут он взмахнул рукой, словно отгоняя эти причины прочь. – Так вот, в одном из тех редких случаев, когда он, говоря со мною, не врал – то есть, на мой взгляд, не врал, слышал я от него, будто именно такая штука случилась с его сестрой, причем прошлой осенью. Кажется, он думал, что дело там в каком-то заговоре, но подробности мне неизвестны.

– И как же звали вашего друга?

– Мне он назвался «Орлофф», – проворчал Эшер, памятуя о том, что Зуданевский наверняка первым делом проверит показания, данные им в полиции. – С тех пор я выяснил, что тут он соврал. Однако у меня есть причины полагать, что отправился он сюда, в Петербург.

– А я, – вставил Разумовский, – буду весьма благодарен за любую помощь, какую вы – либо ваше Отделение – сочтете возможным оказать моему другу, Пламмеру, в его изысканиях.

Склонив голову, Зуданевский отвесил князю поклон в манере, граничащей с шутовской:

– С удовольствием окажу любую посильную помощь, ваше сиятельство.

Даже во фрачном костюме он казался серым, точно паук цвета пыли, и обладал лицом человека… нет, сам Эшер наверняка ушел бы из Департамента, лишь бы не стать таким же. Лишь бы не стать человеком, готовым исполнить все, чего ни потребуют от него власть имущие, не задаваясь вопросом зачем и даже не находя в этом ни малейшего удовольствия.

– Известно вам, где находится штаб-квартира Отделения – на Кронверкском проспекте, напротив Крепости? Если вы предъявите на входе вот это, – Зуданевский извлек из кармана визитную карточку, – и попросите проводить вас ко мне, скажем… скажем, завтра, в час пополудни? Я покажу вам, чем мы располагаем.

Едва Эшер вручил полицейскому свою карточку, одна из сестер, великих княгинь, ухватила его за плечо и поволокла прочь, знакомить со спиритуалистом, собирающим средства на учреждение Института Исследований Сверхъестественного, да не где-нибудь, а в Чикаго, и это испытание в некоторых отношениях оказалось для Эшера гораздо труднее беседы с Зуданевским – ведь Зуданевский даже не думал расспрашивать о городе, где Эшер отродясь не бывал. К полуночи в соседнем зале подали ужин – разумеется, постный, с осетровой икрой, норвежской семгой и тысячей сортов грибов и солений, а еще в одном зале, перед рядами кресел, играл на рояле необычайно талантливый молодой пианист, однако слушала его разве что треть собравшихся. По наблюдениям Эшера, многие не просто беседовали – флиртовали, причем куда откровеннее, чем принято в Лондоне. («Как, дорогая, среди бела дня? И – кто б мог подумать – с собственным мужем?»)

Неторопливо переходя от компании к компании, Эшер крайне досадовал на необходимость вместо музыки вслушиваться в болтовню гостей. «Во имя короля и родины», – как сказал бы Макэлистер, дьявол его раздери… На ходу он знакомился с окружающими, будто случайно ронял кое-какие намеки, упоминал о кузене, специалисте по болезням крови, и мысленно просеивал сквозь мелкое сито бесконечные потоки шутливых, ни к чему не обязывающих разговоров, интересных ему куда меньше музыки, абсолютно игнорируемой собеседниками. То и дело приходилось напоминать себе, что кайзер стремится каким-то образом привлечь вампиров к военным действиям… и что американцу, которым он притворяется, не отличить концерта Дебюсси от «Далеко в низовьях Суони»[26] даже под страхом смерти.

Увы, толковали вокруг в основном о самых известных из спиритов, подвизающихся на ниве столоверчения или призыва духов и в данный момент практикующих в Санкт-Петербурге, причем одного из них Эшер узнал: то был шарлатан, уличенный в мошенничестве лондонской публикой. С притворным восторгом выслушивал он рассказы о людях, исчезавших на глазах многочисленных толп (хотя обычно не в тех городах, где представлялось возможным провести доскональное расследование), или разнообразных предметах, «аппортированных» из отдаленных мест спиритами-духовидцами, вплоть до настоящих воробьиных гнезд, чудесным образом перенесенных в Санкт-Петербург из Китая (хотя скорее раздобыли их куда ближе и безо всяких чудес)… не говоря уж о тайных свиданиях, конфузах, интрижках и сговорах куда менее возвышенного свойства.

И вот, посреди рассказа самой великой княгини Анастасии об огромном сияющем колесе, явившемся команде шведской рыболовной шхуны в небесах посреди Атлантического океана не далее как в прошлом году, за плечом ее высочества мелькнуло знакомое лицо.

«Берлин».

Ведро ледяной воды на голову и то не возымело бы такого эффекта.

«Этого типа я видел в Берлине…»

И фамилия его… Рисслер. Довольно молод, высок, сутул, бесцветен, с пытливым, назойливым недовольством в водянисто-синих глазах… Именно эта манера держаться и кислая мина и запомнились Эшеру ярче всего. На его памяти этот молодой человек около полудюжины раз входил и выходил из здания Аусвертигес Амт на Вильгельмштрассе, а служил там, помнится, клерком. Фамилию его Эшер выяснил лишь потому, что давно обзавелся привычкой знать в лицо и по имени всех, кто хоть как-нибудь связан с дипломатической службой. На всякий случай: вдруг да пригодится?

Извинившись перед великой княгиней, Эшер двинулся следом за тощим, согбенным германским клерком, идущим вдоль зала с тарелочкой икры и треугольных тостов в одной руке и бокалом шампанского в другой.

«Первая зарубежная командировка?» Среди тех, кому поручали слежку за иностранными агентами, этот клерк не числился, по крайней мере в 1896-м. И до сих пор не обладал ни манерами, ни походкой опытного агента – даже внешности изменить не удосужился: все те же жидкие усы, все те же вислые баки… Неужели эти идиоты с Вильгельмштрассе действительно полагают, будто их клерков низшего ранга никто не помнит в лицо?

Скорее всего, нет. А значит, Рисслер прислан сюда с заданием, которого никому другому не поручить: возможно, как единственный в достаточной мере владеющий русским или точно знающий, что представляет собой загадочный звездный студень.

Среди множества сплетников вперемежку с хозяевами бала, теософами, флиртующих и болтающих у претенциозных золотых колоннад вдоль стен зала, проследить за германцем, оставаясь незамеченным, не составляло труда.

– Мсье Пламмер, дорогой…

Локоть Эшера железной хваткой стиснула тонкая ручка в лайковой перчатке о восемнадцати пуговицах.

– Вы просто обязаны познакомиться с одной из наших самых усердных искательниц истины! Госпожа Анна Вырубова… а это мсье Пламмер, наш гость из Чикаго…

Провожая взглядом удаляющегося клерка с вислыми баками, Эшер поклонился второй из великих княгинь (великой княгине Милице, носившей изумруды, тогда как великая княгиня Анастасия предпочитала рубины) и круглолицей, слегка полноватой блондинке невысокого роста, державшейся за ее спиной. По счастью, Рисслер – или как он здесь именовался – был довольно высок…

– Из Чикаго! – взвизгнула госпожа Вырубова, в радостном изумлении всплеснув пухлыми ручками и ухватив Эшера за руку, точно экзальтированная школьница. – Подумать только, из самих Соединенных Штатов! Как вам нравится Петербург, шер[27] мсье?

– Прошу прощения, ваше высочество, – с поклоном заговорил Эшер, бросив взгляд в сторону Рисслера, достигшего цели и остановившегося возле рослого, статного, располагающей внешности джентльмена с заметной проседью в темных волосах и коротко остриженной бородке. – Не просветите ли вы меня, кто таков вон тот джентльмен? Тот, что принимает шампанское от злокозненного клеврета?

Дамы, переглянувшись, заулыбались. Ямочки на щеках госпожи Вырубовой достигли поразительной глубины.

– О, драгоценный мой мистер Пламмер! Это доктор Бенедикт Тайс, а вы просто как в воду глядели! «Злокозненный клеврет»… по-моему, вернее мсье Текселя не опишешь! Поскольку в его глазах – жутких, вечно бегающих из стороны в сторону глазках! – что бы он ни утверждал на словах, нет ни малейшей веры в теории нашего милого доктора Тайса касательно потаенных сил Мировой Души…

– Он немец, – пренебрежительно бросила великая княгиня, избавив Эшера от необходимости украдкой сверяться со списком, присланным Лидией.

Впрочем, фамилию эту и даже адрес – Сампсониевский проспект, главная улица Выборгской стороны – он помнил прекрасно.

– Ну, нет, Милица, не смей говорить о немцах в этом ужасном высокомерном тоне! Да, доктор Тайс немец, однако разум его открыт для воздействия Незримых Миров – дай бог каждому! Здесь он, мсье Пламмер, в подлинном изгнании, – вздохнула толстушка. – Такое горе, такое горе! Как вспомню его трагедию – слезы на глазах наворачиваются… хотя я, мистер Пламмер, вообще страшная плакса. Все подруги говорят: ты, дескать, слишком уж впечатлительна. Понимаете, он был совсем молод, когда этот ужасный Бисмарк сожрал, присоединил к этой кошмарной Германской империи их страну… вот он и предпочел власти Берлина изгнание, покинул родину, да так и не вернулся назад. А ведь Бавария – особая, отдельная страна, и тебе, Милица, это известно! Так что на самом деле доктор Тайс вовсе не немец! И к тому же, – добавила Вырубова, повернувшись к Эшеру и схватив его за руку, – совсем бескорыстно делает столько добра, работает с бедняками в трущобах!

– Да, это правда, – признала великая княгиня, и отвращение к родине доктора на ее лице сменилось снисходительной улыбкой. – Хотите, мсье Пламмер, я вас ему представлю? Только, боюсь, наша Аннушка изрядно преувеличивает его веру. Да, Бенедикт изучает фольклор, но, увы, он – скептик до мозга костей. Ох уж эти ученые! Тут ведь нужна беззаветная, искренняя, детская вера, а им не по силам отдаться ей всей душой. А может, все дело в том, что избыточное развитие черепных нервов ослепляет Внутренний Глаз, мешая прозревать Истину… а может, все его время и силы попросту поглощает клиника, и это действительно, как выразилась Аннушка, трагедия так трагедия!

– Почту за честь, – ответил Эшер. – Мнение скептика я всегда выслушаю с удовольствием. Какой прок в аргументе, если он не выдержит света, льющегося с обеих сторон?

– Вот и я то же самое, то же самое постоянно твержу! – победно воскликнула Анна, запрыгав на месте, точно девочка лет четырех. – Нужно душу раскрыть, отринуть предубеждения… Ох, простите, мсье, мы отойдем на минутку: генерал Салтыков-Щеренский хочет… Мы вскоре вернемся…

Повидавший достаточно дипломатических приемов, Эшер прекрасно знал, что ни одной хозяйке не пройти и десятка футов, не будучи остановленной либо отвлеченной от разговора кем-нибудь из гостей, и растворился в толпе.

– Доктор Бенедикт Тайс, – заговорил Исидро, возникший рядом, едва Эшер шагнул в нишу меж двух покрытых позолотой колонн у стены. – А никого другого из списка миссис Эшер сегодня здесь, насколько мне известно, нет.

– Возможно, никто из остальных просто не содержит благотворительной клиники и не нуждается в пожертвованиях, – заметил Эшер, взглянув из-за колонны в сторону баварского экспатрианта. – А рядом с ним стоит клерк из германского министерства иностранных дел в Берлине.

– Вот как? – Вампир смерил доктора и его «клеврета» взглядом змеи, наблюдающей за парой сверчков. – Возможно, вам показан визит в его клинику: любопытно, что там можно увидеть. Вы с ним поговорите?

– Да, но, думаю, не сегодня, – ответил Эшер. – Прежде чем снова увидеться с ним и оказаться узнанным, хотелось бы послушать, что скажет о нем Разумовский и, может быть, один из моих друзей в местном отделении Департамента.

– Тогда я подожду вас снаружи. Тот ли он человек, которого видела леди Ирен, или нет, шансы отыскать здесь сегодня двух германских ученых, сопровождаемых агентами Аусвертигес Амт, равны примерно девятистам пятидесяти тысячам к одному.

– Хорошо. Только пожелаю князю Разумовскому доброй ночи.

– Полагаю, вашего исчезновения он не заметит. По-моему, он весьма и весьма увлечен беседой с некой красавицей баронессой, но поступайте как знаете.

Исидро двинулся к выходу. Оглядевшись в поисках князя, действительно занятого беседой, которую некто третий мог бы принять за предложение руки и сердца, со стройной, смуглолицей дамой в броском розовом платье по ту сторону зала, Эшер направился было к ним, но тут на плечо его легла чья-то ладонь.

Учуявший подошедшего задолго до того, как тот остановил его, Эшер оглянулся и вздрогнул от неожиданности и отвращения. Конечно, без грязнуль, не любящих мыться, не обходится ни один многолюдный прием (как показывал опыт, знатное происхождение отнюдь не исключает подобных причуд), но этот человек оставлял далеко позади их всех. Его «народный костюм» был пошит из шелка самых дорогих сортов, однако рука на плече Эшера оказалась на удивление грязной, с длиннющими обкусанными ногтями, а лицо, возникшее перед Эшером в полумраке, обрамляла неопрятная крестьянская борода.

Вот только глаза…

– Хтой-та? – В великосветском антураже бала грубый простонародный говор русского казался не менее неожиданным, чем источаемая им едкая козлиная вонь. – Вон, вон тот. С кем это ты говорил?

Эшер покачал головой:

– Не знаю.

– Бойся его! – Повернув голову, крестьянин с безумным огнем в блекло-серых глазах устремил взгляд в толпу, вслед вампиру, хотя Эшер разглядеть Исидро среди гостей не смог. – Бойся, тебе говорю. Али не видишь, кто он таков? Вокруг него тьма! Горит, полыхает, будто свет вокруг ликов святых!

– А вам, – спросил Эшер, – видеть лики святых доводилось?

Крестьянин, вздрогнув, повернулся к нему. Глаза его вновь сделались человеческими… а может, огонь безумия в них Эшеру вовсе почудился. Обрамленное с двух сторон сальной гривой длинных, прямых волос, лицо незнакомца расплылось в простодушной улыбке:

– Э-э, мила-ай, кто ж из людей ликов святых не видал?

Завидев их, случившаяся неподалеку Аннушка Вырубова прервала разговор с двумя офицерами в гвардейских мундирах и восторженно заулыбалась:

– Отче Григорий!..

Раскинув в стороны руки, громко шурша безвкусным сиреневым платьем, отделанным множеством кружевных оборок, она поспешила к ним.

– Гляди, осторожней будь, мила-ай, – сказал «отец Григорий», осенив лоб Эшера крестным знамением. – Ступай, да благословением Божиим не гнушайся. Встретишься с этим опять, оно тебе ох пригодится, поверь! Этот-то – он из тех, кто света дня не выносит.

Глава восьмая

Под стук колес кеба, катившего Невским проспектом, Эшер подробно рассказал, где и при каких обстоятельствах встречался с герром Рисслером – а ныне, стало быть, мсье Текселем – прежде.

– И эти сведения мне тоже до времени следует придержать при себе, – добавил он, зябко поежившись от зверского ночного мороза и поплотнее закутавшись в меховую полсть кеба.

Похоже, местным жителям стужа нисколько не досаждала. Кареты обгоняли кеб одна за другой, словно в четыре часа пополудни, а не в четыре утра, а в окнах роскошных апартаментов над мраморными фасадами магазинов, за пеленою сырого тумана с Невы, мерцали огоньки ламп.

– В Департаменте имелась расхожая шутка насчет очевидности слежки, установленной Охранкой за кем-либо из нас: будто один малый завел обычай холодными ночами посылать к филерам лакея любовницы с горячим кофе. Согласно списку Лидии, в одном Петербурге германских специалистов по заболеваниям крови трудится около дюжины. Так что наш вампир, узнав, что один засвечен, в скором времени подыщет другого.

– Действительно, – пробормотал Исидро. – Пусть даже некоторые из этой дюжины перебрались в Петербург, поскольку, подобно Тайсу, буде он искренен в сих утверждениях, не согласны мириться с кайзером и его замыслами. По крайней мере, теперь нам известно, в какую сторону направить поиски далее… если этот Тайс действительно тот самый, кого видела Ирен.

Сложив на груди руки в серых перчатках, он погрузился в безмолвное созерцание туманных силуэтов на облучках, на запятках, за оконцами проезжающих мимо карет, нарядных, будто шкатулки для драгоценностей.

– Я проверю и остальных, – сообщил Эшер, вынув из кармана увесистую стопку визитных карточек, втиснутых ему в ладонь за минувший вечер. По крайней мере, половину из них украшали наскоро начертанные от руки приглашения на чай, на сеансы, на суаре. – Учитывая манеру, в которой эти люди говорят друг о друге, трудностей не предвидится. В пятницу я приглашен на званый обед, задаваемый Кругом Астрального Света…

Однако сердцем он чувствовал: все это лишь предосторожности. Клиника на Сампсониевском проспекте… идеальное прикрытие!

«Нет ли у него приспешников кроме Рисслера-Текселя?»

Из собравшихся в монструозном, алом с золотом зале германским агентом мог оказаться любой.

«По сути, Текселя я опознал чисто случайно. Не прислан ли сюда из АА еще кто-нибудь? Если там верят Тайсу, вполне возможно. Если в АА поверили, будто действительно могут заполучить в полное свое распоряжение агента-призрака, которого не остановит ни один часовой и не заметит ни один дозорный, отчего нет?»

«Есть тут у нас некий германский доктор, чьи изыскания показались мне поразительно схожими», – писала леди Ирен…

Казалось, Эшер произнес ее имя вслух: молчание Исидро сделалось несколько иным.

– Полагать, будто леди Итон, сохранив к сему способности, не почувствовала бы моего появления в Петербурге и не исхитрилась отыскать меня, по меньшей мере, абсурдно, – заговорил вампир, не отводя задумчивого взгляда от окна. – Тот полицейский, с которым вы разговаривали… кстати, акцент удался вам выше всяких похвал… сказал, что на месте происшествия обнаружили золу и дамскую туфельку.

– Да, но то было осенью, – немедля напомнил Эшер, – а письмо вашей подруги писано в феврале.

Исидро, повернувшись к нему, едва заметно, однако вполне по-человечески приподнял брови, очевидно удивленный и, как ни странно, тронутый попыткой его ободрить.

– В таком случае, – помолчав, продолжал он, – чья же она? Голенищев о подобных утратах в своем гнезде не упомянул ни словом.

– Как бы там ни было, нашему прогерманскому Неупокоенному она тоже принадлежать не могла. Возможно, Голенищев солгал? А может, погибшая принадлежала к «птенцам» того самого князя Даргомыжского?

– Будь оно так, полагаю, Голенищев непременно ткнул бы сим фактом в нос троице взбунтовавшихся накануне ночью, на фоне всего этого кровавого скандала. Вдобавок пусть мы, охотящиеся в ночи, и не доверяем собратьям, но чтобы вампир погубил либо способствовал гибели другого вампира – дело практически неслыханное.

– А написала бы вам леди Итон о том, что кого-то из петербургских вампиров постигло несчастье? Или, скажем, о бунте в санкт-петербургском гнезде?

Будь на месте испанца кто-либо другой, этот легкий наклон головы вполне мог бы оказаться высоко поднятыми бровями, изящной глумливой усмешкой, а в случае престарелого ректора Нового Колледжа – вскинутыми кверху ладонями и изумленным возгласом: «ЭШЕР! Ну, батенька…»

– Другими петербургскими вампирами она почти не интересовалась, – пояснил Исидро, бросив взгляд за окно, на ледяное крошево меж берегов Мойки, заискрившееся алмазами в отсветах фонарей над мостом. – В письмах ко мне она даже ни разу не упоминала кого-либо из «птенцов» Голенищева по именам. А в письме, полученном мною во время убийства деда нынешнего царя, ни слова не написала о сем событии и разве что вскользь коснулась беспорядков, разыгравшихся здесь шесть лет назад, поскольку они затруднили охоту.

Чуть сдвинув брови, Исидро едва заметно наморщил обезображенный шрамом лоб. Эшеру тут же вспомнились и заржавевшие струны арфы, и рассохшаяся кожа книжных переплетов, и собрание трудов по математике и математической теории музыки, не пополнявшееся на протяжении без малого ста лет.

– Что до изменника в рядах Неупокоенных и вопроса, не соврал ли Голенищев из каких-либо соображений, да и вообще имеет ли раскол в петербургском гнезде хоть какое-то касательство к разговору, свидетельницей коему стала Ирен… подозреваю, за ответами придется ехать в Москву, расспрашивать обо всем этом московских вампиров. Сможете вы приготовиться к отъезду ближайшей же ночью, под конец наступающего дня? Поезд отходит в полночь, с Варшавского вокзала.

А прибывает, стало быть… Эшер быстро подсчитал кое-что в уме. Прибывает, стало быть, назавтра, около двух пополудни.

– Хорошо. Приготовлюсь.

Спорить с Исидро, принявшим решение, было бы в лучшем случае пустой тратой времени.

– Что мне необходимо знать об этой поездке?

Шрамами, украшавшими предплечья и горло под защитой серебряных цепочек, Эшер обзавелся, впервые отправившись с Исидро в Париж.

– Чем меньше вам о ней известно, тем лучше.

Кеб, заскрипев, остановился у подъезда «Императрицы Екатерины», и Эшер сошел на мостовую, предоставив расплачиваться Исидро.

– Вампиры, – продолжал тот, – обладают сверхъестественной способностью чуять живых, идущих по их следам. Полагаю, оставив мои чемоданы в доме, нанятом мной для себя, вам лучше всего отправиться прямо к себе и оставаться там до отъезда.

– Согласен, – ответил Эшер. – А говорит ли хозяин Москвы по-французски?

Исидро сощурился. Очевидно, о московском хозяине он кое-что слышал, однако за вечер в обществе петербургских вампиров и еще один, проведенный в высшем свете, среди членов Теософического общества и их прихлебателей, у него явно создалось впечатление, будто большинство русских французским владеет прекрасно.

Но Эшер-то точно знал, что это вовсе не так. Да, петербургская знать зачастую владела французским гораздо лучше, чем русским, однако Москва далеко не Санкт-Петербург. Ее хозяин (при этой мысли Эшеру сделалось весьма неуютно) вполне мог оказаться каким-нибудь бородатым boyar, не подчинившимся Петру Великому и полагающим французский просто-напросто языком поверженной армии Наполеона.

– Мне следует остаться с вами, – рассудил Эшер, – и, если от меня вправду потребуются услуги переводчика, положиться на то, что вы убережете меня, поневоле подслушавшего ваш разговор, от нежелательных последствий.

«Во имя короля и родины?» Чтоб сыплющиеся с неба бомбы и лениво ползущий по земле газ так и остались кошмарными снами, не дающими ему покоя вот уже больше десяти лет? Или ради друга, написавшего безвестно пропавшей даме: «Во имя моей любви к вам»?

– Я сделаю все, что в моих силах, дабы вам не причинили вреда.

От обычной легкой иронии в голосе Исидро не осталось даже следа.

– И… благодарю вас, – едва ли не с запинкой добавил вампир, – за помощь в сем деле. Леди Ирен…

Позже Эшеру показалось, будто Исидро готов был рассказать, что побудило его проделать путь длиной почти в две тысячи миль, к самому полярному кругу, признаться, что потуги мировых держав залучить вампиров на службу ему безразличны… Однако в тот миг его вновь накрыл сбивающий с толку приступ «ментальной слепоты», от коего Эшер, вздрогнув, моргнув, очнулся минуту – а может, две, а может, пять – спустя и обнаружил, что стоит на панели перед величественными бронзовыми дверьми отеля «Императрица Екатерина», в полном одиночестве, а Исидро и след простыл.

Поднимаясь по каменной лестнице туда, где его, распахнув дверь, поджидал dvornik (несомненно, во исполнение поручения Тайной полиции, отметивший час возвращения Джула Пламмера), Эшер невольно задумался: верит ли Исидро, воспитывавшийся в Толедо в разгар Контрреформации[28], в существование Ада?


– Донесения о подобных случаях в сводках время от времени попадаются.

Французский господина Зуданевского не отличался беспримесным парижским выговором, перенимаемым в детстве от гувернанток-француженок и совершенствуемым во время весьма дорогостоящей учебы за границей. Искушенный слух Эшера улавливал в нем оттенки привычки, сродни результатам усердной школьной зубрежки, сложившейся за долгие годы общения с зарубежными гостями русской столицы. В результате речь полицейского захламляли самые разные интонации – итальянские, германские, английские, американские… хоть усаживай его перед собой да записывай!

С 94-го коридоры основательной кирпичной постройки напротив Петропавловской крепости не изменились ничуть. Под сводами здания по-прежнему царила едкая вонь дыма и пота с легкой примесью плесени. Проходы изрядно сужали вереницы дешевых сосновых столов вдоль стен, загроможденных десятилетней давности залежами бумаг, всевозможных плодов российской бюрократической мысли – отношениями, донесениями, дозволениями, ходатайствами о дозволении, требованиями дополнительных сведений, без коих ходатайство удовлетворению не подлежит… Когда Эшер угодил сюда впервые, ни о каком «антант кордиаль»[29] между королевой империи и русским царем не было и помину, отчего в тот раз Эшеру пришлось провести здесь, в крохотной подвальной камере, семьдесят два весьма неприятных часа, прежде чем чины Охранки поверили его беспардонному вранью и соизволили его отпустить… и Эшер прекрасно знал, насколько близок был к тому, чтоб сгинуть там навеки.

Служил ли Зуданевский в Охранном отделении уже тогда? Эшер его не припоминал, однако на всякий случай принял еще более развязный вид и, шумно попыхивая истинно американской, невообразимо зловонной сигарой, заговорил протяжнее прежнего:

– Стало быть, я-то с малолетства считаю: прав этот Гамлет, не так все в жизни просто. Есть вещи, которых никакой науке не объяснить. Верно, верно, многие просто чушь собачья. Вот, скажем, случай с той женщиной из Парижа, о которой все говорят, в этом… в тысяча семьсот каком-то там… вы можете поручиться, что это не муж облил ее джином да чиркнул спичкой? Однако насчет некоторых других… – Эшер с сомнением покачал головой. – Просто не знаю, что и подумать.

– А этот Орлофф…

– Или как его там на самом деле.

– Да, именно. Значит, он рассказывал, будто некая его родственница…

– Сестра, – угрюмо подтвердил Эшер. – Он говорил моей… Ну, одним словом, услыхал я случайно разговор о подобных вещах, и кое-кто из беседовавших вроде как зубоскалить на их счет принялся, а он говорит: нет, дескать, такое вправду может случиться, и одному случаю он сам свидетелем был. Родная сестра его, сказал, ни с того ни с сего – раз, и вспыхнула, а в комнате-то ни огня, ни чего-либо горючего, и к бутылке она не прикладывалась, как эти здешние бедняки. Загорелась, сказал, да таким жарким пламенем, что не осталось даже костей. Сказал… ну, короче выражаясь, потрясен был чертовски, без дураков. Ну а я в жизни попутешествовал, знаю, сколько топлива нужно, чтоб развести такой жаркий огонь да сжечь тело взрослой женщины без остатка.

– А не упоминал ли он, – осведомился Зуданевский, искоса взглянув на Эшера из-за округлых, выпуклых, точно рыбий глаз, стекол очков, – о каких-либо странностях в поведении, о необычных поступках сестры, предшествовавших ее… самовоспламенению?

– Это о каких же, к примеру? Не лила ли она водку на голову?

Мог бы Эшер сдержать изрядно участившееся при этом вопросе биение сердца, так бы и сделал: казалось, полицейскому вполне по силам расслышать разницу.

«Странности в поведении???»

Свернув за угол, оба вошли в узкую дверь. Знакомый запах, низкие потолки, неяркий свет газовых рожков, словно сочащиеся страхом стены… Волосы на затылке зашевелились, приподнимаясь дыбом: коридор этот вел прямо к лестнице, которой его вели вниз. Однако Зуданевский почти сразу свернул направо и отпер дверь в небольшой кабинет.

– Так вот, ни о чем таком он не рассказывал.

Почти всю комнату занимали стеллажи с рядами коробок и ящиков. Опустив газовый рожок пониже, к обшарпанному, неухоженному, в чернильных кляксах, точно такому же, как в любом полицейском участке Российской империи, столу посреди комнаты, Зуданевский снял с полки прочный, запертый на замок ящик из белой жести.

– А не связалась ли эта девушка, Орлофф, с каким-либо клубом или организацией незадолго до… инцидента? Не упоминал ли ее брат, скажем, о Круге Астрального Света, или о Внемлющих Мировой Душе?

Эшер отложил сигару на край стола.

– При мне – нет. Рассказывал он о ней всего раз, малость выпивши, да и фамилия его, как я уже говорил, скорее всего, не Орлофф. Помню, он прибавил еще, будто виделся с ней нечасто.

– Нечасто? Или не виделся вовсе?

Эшер скроил гримасу легкой досады:

– Знаете, как он сказал, я точно не помню. Разговор-то состоялся полгода назад. «Я с ней не виделся»… а что это значило – что сам он был в отъезде, или, наоборот, она куда уезжала, или им просто разговаривать не доводилось – поди разбери.

– Сколько лет было девушке?

Эшер только пожал плечами.

– А не говорил ли он, где был сам, когда она загорелась? Не рядом ли, не в том же здании?

Эшер задумался, делая вид, будто вспоминает ход разговора, но на самом деле размышляя, какой ответ окажется убедительнее, и наконец ответил:

– Похоже, да, где-то неподалеку. То есть это мое впечатление, однако, положа руку на сердце, отчего мне так показалось, я не припомню. А к чему, собственно, этот вопрос, сэр?

Зуданевский откинул крышку ящика. Внутри обнаружилось около кварты серого праха вперемешку с фрагментами покрупнее, в которых Эшер, приглядевшись, узнал зубы и обломки костей. Поверх всего этого, небрежно обернутая клеенкой, покоилась пара коричневых туфель-балеток на плоской подошве.

– С середины зимы 1908-го в районе трущоб к северу от реки, называемом Выборгской стороной, безвестно исчезли семнадцать юношей и девушек. Семнадцать.

Достав из кармана увеличительное стекло и пинцет, полицейский вручил их Эшеру и поправил наклон газового рожка так, чтобы свет его падал внутрь ящика.

– Выборгская сторона – одна из самых гнусных окраин Санкт-Петербурга, – задумчиво, не сводя с Эшера холодно-серых глаз, продолжал он. – Люди пропадают там что ни день. Замерзают, мрут с голоду, пьяными тонут в реке…

– Это же фабричные кварталы, верно я понимаю? – наморщив лоб, будто почти не слышал о тех местах, уточнил Эшер.

– Да, так и есть. Заводы, фабрики, доходные дома… халупы, каких постыдились бы даже в китайской деревне.

Странно, но здесь в ровном, спокойном голосе полицейского внезапно прорезалось изрядное негодование.

– А им все невдомек, отчего это все стачки, все беспорядки начинаются именно там, отчего это половина петербургских смутьянов и бедокуров – выходцы с Выборгской стороны? – проворчал он, но тут же поджал губы, словно ловя невзначай вырвавшиеся на волю неблагоразумные слова, пряча их там, где они не попадутся на глаза начальству, и по-прежнему ровно, деловито продолжил: – Однако пропавшие, как на подбор, совсем молоды. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… Часть мальчишек – забубенное хулиганье с военных заводов, часть – ребята порядочные, честные, из тех, что гнут спину во флотских канатных мастерских, а жалованье до копейки несут домой, к matyushka. Из девчонок кое-кто промышлял на панели, остальные целыми днями нянчились с младшими братьями-сестрами, а по вечерам брали на дом шитье, чтоб заработать пару копеек.

Надев перчатки, Эшер вынул из ящика туфли, повертел их в руках, поднес к свету рожка, пригляделся к подошвам.

– Новенькие, – пробормотал он, снял пенсне и, отогнув верх, насколько возможно, оглядел подкладку сквозь лупу. – Ступни в туфлях сгорели?

Подкладка балеток выцвела, пошла пятнами, кожа едва обуглилась.

«Вампир. Либо Голенищев солгал, либо… что?»

– Да. Но не целиком: все кости в сохранности.

Потянувшись пинцетом к одному из зубов, Эшер вовремя сообразил, что выпал из образа, невольно сделался самим собой, отложил инструмент, сунул в рот сигару и нахмурился, будто в растерянности:

– Бог ты мой…

– Имени сестры ваш господин Орлофф не называл?

– Не припомню, сэр.

Мрачно взирая на прах в ящике, Эшер почувствовал, как сердце его переполняет знакомый охотничий азарт – тот самый, что в первое время придавал Загранице такое очарование. Как будто складываешь из осколков стекла мозаику, которая может взорваться прямо в руках…

– А вы, мистер Зуданевский, что обо всем этом думаете? – спросил он, исподлобья взглянув на собеседника. – Фабричной девчонки в таких туфельках я лично себе как-то не представляю.

– Верно, фабричные обычно донашивают полученное по наследству от матерей либо старших сестер. Однако обувь вовсе не из дорогих. Такие туфли на фабриках шьются тысячами.

– Работая на обувной фабрике, девчонка могла и стащить их. Насколько я понимаю, в родстве с кем-то из жильцов того здания, где ее обнаружили, она не состояла?

– По нашим сведениям, нет. Та комната пустовала чисто случайно, поскольку старик, проживавший в ней, за несколько дней до этого умер от скарлатины и соседи еще опасались заразы. Обыкновенно там спят даже на полу в коридорах, снимая не комнаты, а углы.

Эшер молча закусил кончик уса. О многих доходных домах лондонского Ист-Энда вполне можно было сказать то же самое. Между тем Зуданевский продолжал наблюдать за ним, оценивая «друга» князя Разумовского со всех сторон и явно прикидывая, много ли пользы принесет оказанное ему одолжение.

– Значит, семнадцать?

Полицейский подвел Эшера к стене с картой, изображавшей излучину Невы и лабиринт улиц, испещренный прямоугольниками церквей, монастырей, фабрик, железнодорожных станций… а чуть ближе к заливу и островам – просторными участками, где в окружении березовых рощ, высоких стен, сторожек и привратницких сияли великолепием дворцы знати. Личные волшебные царства, бревенчатые «крестьянские» домики с подушками китайского шелка на простых деревянных кроватях…

«А им все невдомек», – как выразился Зуданевский.

– Черными булавками отмечены дома, где проживали пропавшие мальчишки, – пояснил полицейский. – Красными – дома девчонок. Рядом проставлены даты исчезновения.

Эшер умолк, изучая карандашные подписи. На такое ни один вампир в здравом уме не пошел бы даже во время масштабной войны между фракциями Неупокоенных.

– И почти все – с марта по май, – наконец сказал он. – Еще по нескольку в летние месяцы, а после первого сентября – ни единого случая. Ни в прошлом году, ни в позапрошлом.

– Что же, по-вашему, из этого следует?

Эшер вновь оглядел карту в поисках каких-либо закономерностей, но не нашел ни единой.

– Дни в это время длиннее? А значит, они могли забрести дальше от дома?

– Вот и мне так подумалось.

– И это все? В других частях города подобных случаев не отмечено?

– Ни единого, – подтвердил полицейский. – Все это дети, которых никто не хватится. Точнее, дети, которых хватятся лишь те, чьи судьбы всем безразличны.

– За исключением вас?

– Нет. Не моя это забота, – отвечал Зуданевский, однако гримаса на его лице словам вовсе не соответствовала: очевидно, такой ответ он сам в свое время получил от начальства. – В первом случае не моя, во втором, в третьем… но вот восьмое, а следом девятое исчезновение народ уже возмутило. По городу пошли слухи – нелепые, вздорные, однако опасные. Тогда-то это и сделалось… моей заботой.

Умолкнув, оба еще раз окинули взглядами россыпь красного с черным – будто капельки крови пополам с бусинами ночной тьмы…

– А что в этом году?

– Пока одна, – ответил Зуданевский. – На прошлой неделе. Евгения Греб, пятнадцати лет. Работала на обувной фабрике неподалеку от артиллерийских складов. Пятнадцатого марта…

Эшер изумленно приподнял брови, но тут же вспомнил, что счет нужно вести по юлианскому календарю.

– …просто не вернулась домой.

– С ее родными, с подругами кто-нибудь говорил?

Зуданевский негромко хмыкнул:

– Тем, кто начнет их расспрашивать, ничего не расскажут, так как половина наших осведомителей жителям Выборгской стороны прекрасно известна… а другая половина не осмелится любопытствовать, убоявшись разоблачения. Надеюсь, в этом году нам посчастливится… Кстати, насколько мне известно, сегодня ночью вы отбываете в Москву?

– Да, чтоб расспросить там насчет этого типа, Орлофф, и… и еще кое о ком, кого я тоже хотел бы найти, – подтвердил Эшер, сдвинув брови и пренебрежительно взмахнув рукой, будто знать не знал, что о его якобы сбежавшей жене Охранке давно известно. – Вернусь в понедельник. Где остановлюсь, пока не знаю, но если за это время исчезнет еще кто-либо из детишек или вам удастся выяснить что-нибудь новое об этой несчастной девчонке, не откажите в любезности оставить мне весточку в номерах. В «Императрице Екатерине»… хотя об этом-то вы, наверное, уже осведомлены?

Полицейский слегка склонил голову, будто фехтовальщик, признающий пропущенный укол.

– Разумеется, господин, как же не угодить другу князя? Будьте благонадежны, весточку я пришлю непременно.

Глава девятая

В половине двенадцатого Исидро встретил прибывшего Эшера на перроне Варшавского вокзала. Ни слова не говоря, вампир мимоходом вложил ему в ладонь корешок багажной квитанции и тут же растворился среди небольших компаний студентов, рабочих и чиновников с женами, толпившихся вокруг на холоде, оживленно болтая, шаря по карманам в поисках билетов, передавая через отъезжающих сердечные приветы какому-нибудь кузену Володеньке из Бологого…

Над привокзальными улицами клубился мутный серый туман, резко пахнущий нечистотами, угольной гарью и морем.

В купе первого класса вампир появился лишь после того, как поезд, миновав жуткое кольцо дощатых бараков, немощеных улочек и зловонных заводов, окружавших роскошное, выстроенное в восемнадцатом веке сердце Санкт-Петербурга, устремился сквозь ночной мрак к югу. «Может, Исидро, невзирая на все заверения графа Голенищева, тоже чувствует неуют Заграницы?» – мелькнуло в голове Эшера.

Расставив по клеткам крохотные костяные фигурки дорожных шахмат, испанец принялся с интересом слушать рассказ Эшера о визите в Охранное отделение.

– Неудивительно, что «птенцы» Голенищева так встревожены, – пробормотал он, выслушав все до конца. – Ведь нас, вампиров, все эти слухи, витающие среди бедноты, весьма и весьма нервируют. Подобная паника вполне может не только взбудоражить полицию, но вылиться в погромы и бунты. К примеру, из парижского гнезда Революции не пережил ни один, и это отнюдь не случайность. И даже если дело не дойдет до погромов, бедняки, наслушавшись подобных сказок, начинают приглядывать друг за дружкой гораздо внимательнее, да и сами держатся куда осторожнее прежнего. Когда по улицам Лондона рыскал этот убийца шлюх, окрещенный газетчиками Потрошителем, лондонским кабатчикам и портовым докерам пришло в головы, что у него наверняка где-то имеется «логово». Сбиваясь в большие группы, они принялись проявлять крайне навязчивый интерес к подвалам пустующих зданий, не говоря уж об особняках, хозяева коих не выходили за порог днем.

Эшер отвернулся от непроглядно-темной бездны за оконным стеклом.

– Тогда мне даже странно, отчего вы и ваши собратья не позаботились призвать Милягу Джека к порядку.

– Мы и позаботились.

Поправив узорчатый матовый абажур светильника над узким столом купе, Исидро двинул вперед коня – подобно всем прочим фигуркам, невероятно древнего, испанской работы, из крашеной слоновой кости. Как ни забавно, играл он исключительно черными.

– Какое отношение пропавшие дети – и, кстати сказать, та сгоревшая девушка, вампир, о которой Голенищев не удосужился мне сообщить, – имеют к нашему германскому ученому другу, я сказать не могу. Ясно одно: положение в Петербурге весьма и весьма нестабильно.

– А не может ли вампир, или даже несколько, жить в Петербурге без ведома Голенищева?

– Только если он не охотится. А если вампир не намерен охотиться, зачем ему рисковать, зачем ехать в другой город?

– Ну, скажем, для встречи с доктором.

Коня из расставленной Исидро ловушки Эшер увел, но, оглядев доску, с раздражением понял: через три хода ему объявят мат, и с этим ровным счетом ничего не поделаешь.

– Голенищев сообщил мне, что хозяин Москвы из древней русской знати, – продолжал Исидро. – Молчанов… замшелый бородач, как аттестовал его граф. В наши дни он отдал поместья на откуп приказчикам, а сам живет в Москве, хотя, по словам Голенищева, порой проводит недельку-другую на отчих землях, спит в древней часовне, а арендаторов пальцем не трогает и даже не показывается им на глаза. Чаю выпьете?

В купе, постучавшись, заглянул бородатый, сгорбленный человек невысокого роста, по годам годившийся Эшеру в отцы, с подносом, уставленным исходящими паром стаканами. Исидро бросил старику два рубля сверх запрошенного и принял его благословения, нисколько не изменившись в лице.

– А крестьяне даже не подозревают, что их барон – тот же человек, на которого работали их отцы и деды, – продолжил вампир, после того как служитель затворил за собою дверь. – Однако он на свои средства содержит в имении школу с учителем и не скупится на приданое для деревенских девиц, выходящих замуж.

– Он весьма добросердечен.

С этими словами Эшер упрямо двинул вперед пешку. Со временем он запомнил кое-какие излюбленные ходы соперника и, мало этого, начал понимать, как вампир ведет игру. Сомнений быть не могло: вся партия от начала до конца, все множество вариантов возможного развития событий складывались в голове Исидро еще до того, как его тонкие пальцы коснутся первой фигуры.

– Будучи добросердечным, барон Молчанов вряд ли сумел бы пережить французское нашествие и сожжение города, сохранив власть над Москвой. Однако он понимает то, что, очевидно, ускользнуло от вашего мистера Стокера во время работы над тем столь интересным романом: что владыка-вампир, охотящийся на собственных крестьян, обрекает себя на скорое разоблачение и гибель. Прятаться в сельской местности нам, вампирам, весьма нелегко. Даже Голенищев, отродясь не ступавший на свои земли, неуклонно заботится о благополучии собственных крестьян, дабы те чувствовали себя в долгу перед ним, на случай, если в один прекрасный солнечный день ему потребуется, чтоб кто-то из них забрал со станции телегу ящиков и переправил их в темную комнату под графским особняком, не задавая лишних вопросов. Шах.

Желание запустить в лоб сопернику подвернувшимся под руку слоном оказалось на удивление сильным.

Под утро Исидро исчез, предоставив Эшеру возможность поспать, пока поезд катит сквозь унылую тьму бескрайних равнин. Вдали от моря облака поредели, свет ущербной луны окрашивал серебром и луковки куполов деревенских церквей, и снег, толстым слоем укрывавший поля. Долгое время где-то вдали словно бы горел одинокий огонек лампы в окне.

«Кому, отчего не спится в этакий поздний час?»

Поезд остановился в Твери, а после в Клину. Сквозь мрак едва виднелись приземистые бревенчатые постройки, по скованным стужей улицам то тут, то там шагали куда-то пышнобородые крестьяне, на горизонте нехотя занималась утренняя заря. Проснувшись, Эшер выпил еще стакан чаю и принялся вспоминать все, что слышал о Неупокоенных от Исидро и узнал сам, изучая фольклор и легенды. Что мог предложить кайзер вампиру, ради чего тот рискует спровоцировать население, убедившееся в существовании Неупокоенных, на организованные поиски их тайных пристанищ?

«Чтобы вампир погубил либо способствовал гибели другого вампира – дело практически неслыханное», – утверждал Исидро… Однако Эшер был почти уверен: уж если лондонские вампиры скорее прикончили бы его, Эшера, чем позволили ему помогать Исидро в поисках существа, убивающего их самих, то вполне могли бы убить и вампира, поставившего под угрозу надежнейший их «щит» – тайну.

Не так ли и вышло минувшей осенью? Не приехала ли эта девушка, кем бы она ни была, в Петербург вместе с Тайсом?

Но в таком случае отчего они, узнав обо всем, покончили с девушкой, а не с Тайсом?

Крепко задумавшись, Эшер полез в карман за письмом Лидии, однако вместо него вытащил то, что нашел в доме леди Ирен.

«Миледи! Письмо ваше я получил…»

Отчего после гибели хозяина Петербурга она не вернулась в Лондон?

Постыдилась взглянуть в глаза Исидро? Или попросту не сумела найти спутника для поездки?

А может, ее память об Англии – о ветрах, о луговых жаворонках над вершинами дюн, о переливчатом звоне оксфордских колоколов – заржавела, подобно струнам арфы? Рассохлась, как переплеты трудов по математике на полках ее библиотеки, не оставив ей иных интересов, кроме охоты?

«Дражайший мой Симон! Простите мне затянувшееся молчание… подробнейшая эпистола о балете и опере, о скандалах светских и политических, мало-помалу движущаяся к завершению, ждет своего часа вон там, в углу секретера…»

Будет ли он скучать по ним, по обстоятельным, подробнейшим эпистолам о балете и опере, о скандалах светских и политических?

Эшеру живо вспомнилось, как Исидро рассовывал толстые связки своих ответов на ее письма по карманам пиджака и пальто… Зачем? Чтоб сжечь? Или чтоб перечитать? Станет ли тот, кто утратил всякую способность к заботе, тот, для кого весь мир свелся к охотничьему азарту, заботиться о написанном некогда той, кто больше ему не напишет?

Эшер прикрыл глаза… и, вздрогнув, очнулся от стука вагонных колес на стыках и резкого голоса женщины, на скверном провинциальном французском воскликнувшей в коридоре:

– …И если его кучер опять пьян, клянусь, так и скажу ему: гони этого типа взашей!


Полученные от Исидро указания вели на окраину Москвы, к небольшому особнячку на Рогожской заставе, выстроенному в самом начале столетия поверх развалин здания наподобие монастыря и обнесенному высокой оградой. Крохотные ворота стерегли каменные львы величиной с овчарку, и Эшер, пожалуй, нисколько не удивился бы, если б за ними, в сумерках, косматой тенью мелькнул Dvorovoi – славянский дух, мифологический хозяин двора. Если Исидро потребуется переводчик, пожалуй, московские вампиры куда охотнее согласятся прийти в обособленное строение, чем в дом с террасой или на арендованную квартиру. Однако после того, как испанский вампир, дождавшись темноты, выбрался из запертого на замок гробоподобного чемодана о двух крышках, умылся, переоделся и скрылся в ночи, Эшер распаковал обшитые тонкой сеткой гирлянды сушеного чеснока и шиповника, прихваченные с собой в изобилии, и, памятуя о том, с кем имеет дело, оплел ими спальню, обращенную окнами к воротам, сверху донизу. Покончив с этим, он вложил в чехол на предплечье тонкий серебряный нож, проверил, легко ли он выскальзывает в ладонь, если встряхнуть кистью, и на том успокоился.

Приходящая прислуга оставила ему ужин – суп и pirozhki. Ужиная при свете лампы (трубопроводы Московской газовой компании так далеко не дотягивались, а электричества в доме не имелось тем более), в столовой, выходившей окнами в оголенный сад, Эшер гадал, набухли ли на ветвях ив в его саду первые почки и чем сейчас может быть занята Лидия. Невзирая на снег и лютый мороз, дни становились длиннее, а весна, как известно, наступает с такой быстротой – глазом моргнуть не успеешь.

С причудливыми, рваными ритмами Заграницы – пара часов сна тут, пара часов сна там, быстрое пробуждение, ешь где придется и что придется, однако голода в промежутках почти не чувствуешь – тело вновь свыклось без промедления. Отнеся в спальню небольшой самовар, Эшер при тусклом янтарном мерцании лампы приготовил чай, а после прикрутил огонек до отказа, полюбовался пламенем в самоварной топке, крохотной, ничего не освещающей звездочкой пронзавшим воцарившийся в комнате мрак, подсел к окну и устремил взгляд в ночь.

Шло время, однако в сон не клонило ничуть. И вот наконец около двух пополуночи за окном появились они. Без малого дюжина, вампиры широким, летящим шагом мчались к дому со стороны остановки трамвая, бледнолицые, словно призраки, в лунных лучах, пробивавшихся сквозь прорехи меж облаков.

Эшеру в голову не приходило, что их окажется так много. На ворота ни один даже не взглянул: все по-кошачьи взлетели на стену. Пара студентов наподобие злополучного Иппо и Марьи из Санкт-Петербурга, пара безукоризненно одетых джентльменов… Последними во двор спрыгнули несколько молодых с виду дам в темных платьях по моде прошлого года: пышные шелковые юбки вздулись пузырями, длинные волосы взметнулись кверху, словно облака, гонимые вдаль сильным ветром, глаза сверкнули огнем даже в скудном, изрядно ослабленном тучами свете звезд.

А вот Исидро, должно быть, вошел во двор сквозь ворота, хотя Эшер его появления не заметил…

«Интересно, хотя бы другим вампирам он в движении виден?»

Остановившийся на посыпанной щебнем дорожке, напротив плечистого незнакомца в простонародном грубошерстном сукне под стать персонажу Толстого, бородатого, медведеобразного, однако отнюдь не казавшегося неуклюжим, Исидро выглядел сущим пигмеем. Между ними, обращаясь поочередно то к одному, то к другому, стояла бледная, точно фигурка из слоновой кости, девушка в бесцветном атласном платье, с волосами, свободно, на школьный манер, распущенными по плечам. Очевидно, Исидро нашел переводчика, и Эшер ничуть о том не пожалел. Конечно, устойчивые речевые обороты и выговор хозяина Москвы были ему весьма и весьма интересны – языковед Эшер отдал бы почти что угодно, лишь бы послушать, как звучит русский семнадцатого века, однако сейчас научное любопытство вполне могло стоить ему жизни.

Посему разговор пришлось наблюдать из-за окна. Время от времени Молчанов, повернув косматую голову, бросал взгляд в его сторону, как будто прекрасно знал, что Исидро не смог бы добраться из Лондона в Санкт-Петербург, а затем и в Москву без помощи человека…

… а люди любопытны до такой степени, что не преминут сунуть нос даже в двери самой Преисподней.

Часы внизу пробили четверть третьего. Точно услышав их бой, вампиры снова взвились на ограждавшую двор стену и – всколыхнув плащами, юбками, прядями длинных волос – спрыгнули вниз, на улицу. Озаренный барахтающейся среди туч, будто утопающий пловец, луной сад оказался пуст. Хозяин Москвы, красавица с бледным лицом, Исидро… всех их и след простыл. Сидя у окна, Эшер вслушивался в тишину, хотя знал, что шагов не услышит, пока из-за двери спальни не донесся голос Исидро:

– Джеймс?

Лишь после этого Эшер поднялся на ноги, убрал защитные гирлянды из чеснока и шиповника, сложил их в чемодан и отпер дверь. И только тогда понял, что жутко дрожит. Дрова в очаге прогорели, а он этого и не заметил.

– Да вы совсем замерзли.

Подойдя к самовару, вампир наполнил стакан в серебряном подстаканнике горячим, обильно источающим пар крепким чаем.

Эшер зажег лампу.

– Рад, что вам удалось подыскать для переговоров с друзьями кого-то еще.

– Я также.

Присев у очага, Исидро отодвинул блестящую решетку, добавил в огонь полено и разворошил угли. Игра оранжевых отсветов пламени на тонких чертах лица придала ему некое подобие жизни.

– Я был приглашен поохотиться до утра. Меня спросили, не отужинаю ли я с ними. Я ответил, что с ужином потерплю до возвращения в Петербург. Этим они и удовольствовались, хотя Молчанов предложил подыскать мне сопровождающего для возвращения, буде вас постигнет несчастье.

Какое-то время Эшер стоял у окна, нянча стакан в ладонях и тщетно гадая, что произошло бы, если б Исидро отправился с «птенцами» на охоту, а Молчанов остался здесь. Пусть даже вампиры ушли, охватившая его дрожь все никак не унималась.

– Что вы ему сказали?

– Что мне требуется тот, кто владеет и английским, и русским. Тогда он предостерег меня, посоветовав не нанимать человека с мозгами в голове. «Подыщите простачка-крестьянина поглупее, – сказал он… при посредстве красавицы Ксении, определенно глупой, как пробка, а значит, подходящей ему во всех отношениях. – Такие верны и не задают вопросов. А человеку городскому доверять нельзя. Эти, как ласки, вечно думают, будто хитрее всех». Спрашивать, откуда он знает, о чем думают ласки, я не стал. В жизни еще не встречал хозяина, не считающего себя умнее любого из живущих.

Придвинув к очагу кресло, Исидро оглянулся на Эшера, молча подошел к креслу, из которого Эшер наблюдал за двором, отнес к очагу и его, подсел к огню, сцепил перед грудью длинные тонкие пальцы.

– Теперь я знаю все, что только можно почерпнуть из сплетен о петербургских вампирах, – сказал он. – Достижение немаловажное, если вспомнить, сколь мало ночного времени можно занять охотой и сколь долги годы, в течение коих человеческим умам – с обретением бессмертия отнюдь не становящимся менее человеческими – нечем занять себя, кроме сплетен.

Пряча улыбку, Эшер уселся в кресло напротив, словно рядом с обычным, живым другом.

– Как видите, я сгораю от любопытства.

– Боюсь, оно значительно поубавится, – учтиво ответил вампир, – после того как вы узнаете, что нам с вами придется попутешествовать по Европе вдвоем еще этак две-три недели. Похоже, соперничество меж графом Голенищевым и его братом-«птенцом», князем Даргомыжским… оба – «птенцы» одного и того же хозяина, обратившего в вампира и леди Ирен… осложнено присутствием постороннего, вампира, прибывшего в Петербург около двух лет назад. Многие годы граф с князем, каждый со своей стороны, пытались заручиться поддержкой леди Ирен, но она, полагая того и другого сущими идиотами… оценка, с которой трудно не согласиться… держалась в стороне от обоих. Ну а незваный гость – его Молчанов называл просто «немцем», что на старорусском означает любого иностранца вообще, и вас он, кстати, также зачислил в немцы – заодно то с одним, то с другим…

– А теперь – с настоящими немцами?

– Вот этого ни Молчанов, ни кто-либо из его «птенцов» сказать не смогли. Сами они за границей, видите ли, не бывают. Подобно всем московитам, они почитают Москву душой и сердцем материальной и духовной вселенной, а Петербург – чем-то сродни буйно разросшемуся гнойнику, необходимому лишь для поддержания связей с западными купцами. К тому же, – добавил Исидро, – и путь туда не так близок. В разгаре зимы вампир без сопровождающих, пожалуй, мог бы добраться из Москвы в Петербург за два дня, если сумеет найти надежное убежище в Бологом, но лично я бы не стал даже пробовать. Неупокоенных в Петербурге всегда проживало исчезающе мало, и хозяевами там обычно становились те, кому не хватало сил утвердиться где-либо еще.

– А девушка-вампир, погибшая осенью?

– О ней ему ничего не известно. Леди Ксения – наша прекрасная переводчица, состоящая с Голенищевым в переписке, – заверила меня, что Голенищев также не знает о ней ничего. В противном случае граф постарался бы залучить ее в союзники, а не чинить ей зло. Как, разумеется, и Даргомыжский.

– Либо все они врут…

Сделав паузу, Эшер поставил стакан с чаем на каменный выступ в основании очага.

– Либо все они врут, либо… что? Что может правительство кайзера предложить вампиру? Власть? По-моему, с учетом слабости санкт-петербургского хозяина предложение не слишком соблазнительное. Пищу? Бог знает… трущобы обширнее, чем в российской столице, найдутся разве что в Индии и далее на восток, и семьи пропавших даже не смеют жаловаться. Что еще?

– Вот чтобы выяснить это, – ответил Исидро, – нам и придется проехаться. Прага – Варшава – Кельн – Франкфурт – Мюнхен… и, наконец, Берлин.

«Миссис Л. М. Эшер,

Холивелл-стрит, Оксфорд

Акции дядюшки Уильяма вполне надежны тчк однако ваш супруг опасно болен приезжайте незамедлительно тчк Петербурге свяжитесь Айзексоном тчк

Дон Симон»

Глава десятая

Телеграмму от имени Исидро Эшер отослал Лидии из Москвы, с Курского вокзала, перед самым отбытием десятичасового поезда. Продолжение полночной беседы лишь укрепило его в убеждении, что отъезд следует перенести на более ранний, утренний час, и Исидро с сим мнением согласился.

– «Птенцов» у Молчанова много, – заметил вампир примерно за час до рассвета, укладывая в чемоданы одежду, туалетные принадлежности и свежие рубашки (в аккуратности он не уступал ни единому из знакомых Эшеру денди). – Недоверие Молчанова к западному, как он выражается, «суемудрию» лишает смысла любые попытки предугадать, что он предпримет, буде вампир-иностранец застрянет в Москве, поскольку его слугу постигла беда. Тем более что сам он не мыслит большего счастья, чем вечная жизнь в пределах России. Полагаю, ни вам, ни мне задерживаться в Москве до наступления следующей ночи не стоит.

– И я спорить с вами об этом не стану.

Согласно подсчетам Эшера, до Петербурга Лидия должна была добраться в три дня. Сколь бы сильно ни тосковал он по ней, мысль о ее приезде сюда – и вмешательстве в дела вампиров, в такие дела, от которых он неизменно оберегал жену дома, в тихом, чопорном Оксфорде, – повергала его в ужас. Однако если они с Исидро возьмутся за поиски санкт-петербургского «чужака» самостоятельно, чтоб выяснить, как он зовется, из какого гнезда, какими связями, какими ресурсами располагает, каковы его планы, искать придется в Германии, а в силу природы Исидро ни ему, ни Эшеру осуществить подобное одному не удастся.

А вот Лидия в том, что человек-одиночка мог предпринять для розысков чужака в Санкт-Петербурге, разбиралась прекрасно. Разыскивавшая логова вампиров и прежде, она точно знала, на что обратить внимание, причем не только в банковских книгах, в суммах, датах передачи имущества, именах владельцев счетов, но и в материях куда более тонких – в царстве слухов, сплетен и газетных статей. Возможно, она не отличала Тройственной Антанты от Тройственного Союза[30], не помнила ни имени, ни даже партийной принадлежности премьер-министра, однако девичество в лондонском высшем свете наделило ее талантом вычленять полезную информацию из ни к чему не обязывающих бесед, из ответов на кстати заданные вопросы, из разговоров людей, позабывших, что их могут услышать, и все это – в сочетании с исключительным нюхом на деньги.

А Эшер, целую жизнь использовавший именно эти деликатные навыки во имя королевы и родины, давным-давно понял: внимание к слухам, к сплетням, к случайным обмолвкам, а также своевременный взгляд в финансовые документы нужного человека обычно приносят гораздо лучшие результаты, чем драматическое, на волосок от гибели бегство с похищенными секретными бумагами под полой.

Долго ли чужак намерен пробыть в Петербурге, куда собирается отправиться после, Эшер даже не подозревал, но нимало не сомневался: быть может, другой возможности расстроить союз вампира и кайзера им не представится, и все-таки… Всякий раз, как Лидия начинала вникать в коммерческие дела Неупокоенных, он чувствовал себя так, точно жена на его глазах бежит через вольер со спящими львами.

– Разумовский добудет ей любые банковские книги, какие потребуются, – сказал он, оторвав взгляд от телеграфного бланка и взглянув на Исидро, умостившегося на уголке малахитового с позолотой письменного стола в крохотной библиотеке особняка.

Время близилось к шести утра, к первым робким отсветам утренней зари. Из оставленной дома копии адресной книжки Лидия выяснит, что человек, упомянутый под фамилией «Айзексон», – Разумовский, а любое упоминание о железнодорожных акциях дядюшки Уильяма – метка, означающая: «Следующей фразой надлежит пренебречь, она здесь только для виду».

– Если наш чужак – германец, дела он ведет через германские банки. А счесть Лидию хоть сколько-нибудь опасной петербургским претендентам на власть даже в голову не придет, я уверен. Такие тонкости выше их понимания.

– Русские…

В бесцветном тоне Исидро блеснула одинокой неяркой звездой целая бездна конкистадорского презрения к туземцам. Сам он, узнав, как Лидия сопоставила завещания, акты о передаче имущества, переводы средств со счета на счет и тайные операции с акциями и облигациями на предъявителя и что из этого извлекла, немедля сменил образ жизни, надежно исключив возможность подобных расследований в его отношении. Для человека, умершего в 1555-м, он на удивление хорошо освоил современные новшества наподобие телеграфа, счетов в зарубежных банках и консолидированных частных холдинговых компаний со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

– Более того, они скоро разъедутся, отправившись в Крым, в Киев или в Одессу. Еще месяц, и наш чужак получит столицу в полное свое распоряжение, хотя какая ему от этого выгода, мне неизвестно. Сам он без малого на два месяца окажется взаперти, а петербургские подвалы неглубоки и изрядно сыры. Но, думаю, с вашей леди вам лучше не видеться иначе как при свете дня.

– И насчет этого я также спорить с вами не стану.

Наутро оба отбыли из Москвы десятичасовым поездом, экспрессом, с ревом понесшимся через плоские равнины полей, где из-под снега едва-едва начинала проглядывать сырая земля. Запершись в выкупленном целиком купе первого класса, Эшер забылся легким, чутким сном Заграницы. Снился ему бесконечно огромный железнодорожный вокзал с золотыми, как в Адмиралтейском зале Зимнего дворца, колоннами меж платформ. Там Эшер с Лидией искали друг друга, прыгали с поезда на поезд, спасаясь от какой-то жуткой опасности, ехали до конечной и возвращались назад в надежде встретиться, прежде чем их настигнет безликая, безмолвная, насквозь пропахшая гниющей кровью тварь.


В девять тридцать вечера того же дня он взошел вверх по лестнице, ведущей к дверям «Императрицы Екатерины», и тут dvornik вручил ему письмо. Как ни странно, клей на конверте оказался нетронутым.

«Джулу Пламмеру,

“L’lmperatrice Catherine”,

Набережная Мойки, 26

Новый случай возгорания.

Зуданевский»

– А что я вам говорила! – Голос Эллен дрожал от неподдельной муки. – Я же предупреждала, мэм, разве нет? И вот, пожалте! Отправился мистер Джеймс на поиски этого своего кузена по такой ужасной погоде, да еще в Россию, будто нету на свете языческих стран потеплей, и на тебе, захворал! А я разве не предупреждала, что этим все и закончится, как в прошлый раз?

– В самом деле, предупреждала, – согласилась Лидия, свернув полученную телеграмму.

Сердце ее застучало как бешеное, и, разумеется, вовсе не потому, что она хоть на миг поверила, будто Джейми действительно болен.

«Дон Симон… Исидро…»

Зная, что бумага немедля выдаст дрожь пальцев, она отложила желтый листок в сторонку. Эллен, не сводившая с нее глаз, сдвинула густые, неопрятно косматые брови.

– Полноте, мэм, не волнуйтесь вы так, – сказала она, мигом отринув собственные тревоги. – Я уверена, дела не так скверны, как мистеру Симону кажется. Все будет в порядке.

– Да, разумеется.

Улыбнувшись толстухе-служанке, Лидия отметила, как холодны ее кисти и ступни, и поняла, что, должно быть, не на шутку бледна.

– Наверное, он всего-навсего простудился.

– Скорее всего, – согласилась Лидия и неторопливо перевела дух. – Не велишь ли ты Мику снести вниз, из кладовой, мои чемоданы? Кажется, сегодня вечером есть поезд в Лондон.

– А после что? – удивилась служанка. – Приедем туда среди ночи, да пока еще отель найдем…

Беззвучно разинув рот, Лидия поджала губы, нахмурилась и лишь после этого кое-как проговорила:

– Да. Да, конечно.

«Приедем»… Куда же деваться от этого табу, настрого запрещающего юным леди путешествовать в одиночку?

Из глубин памяти само собой всплыло лицо Маргарет Поттон – огромные голубые глаза, слегка испуганный взгляд из-за толстых стекол очков под сенью полей неописуемо старомодной шляпки.

«Дон Симон сказал мне, что я смогу найти вас здесь…»

А Исидро объявил: «Коль скоро мы собираемся странствовать вместе, я просто не могу допустить, чтобы вы путешествовали подобно гулящей девке», – и, несмотря на все возражения Лидии, хладнокровно нанял ей почтенного вида спутницу. Компаньонку.

Компаньонку, которую после убил, так как к концу путешествия Маргарет Поттон узнала непозволительно многое – и о нем самом, и о вампирах вообще.

«А еще просто ему надоела».

Стоило осознать, что это чистая правда, сердце мучительно защемило от угрызений совести. Невольно зажмурившись, Лидия тут же опомнилась, открыла глаза, однако Эллен успела это заметить и, истолковав гримасу хозяйки по-своему, потрепала ее по плечу со словами:

– Ну, полноте, полноте, мэм, все обойдется.

Снова переведя дух, Лидия накрыла горстью мясистую, шероховатую ладонь Эллен, прижала ее к кружеву «чайного» платья.

– Спасибо тебе, – прошептала она.

Исидро она пришлась по душе («По сердцу», – шепнуло сознание, однако от этой мысли Лидия с яростью отмахнулась: подобные существа любить неспособны!), кроме прочего, из-за того, что ее интеллект не уступал его собственному. А Маргарет он выбрал из-за ее непроходимой глупости. Внушил ей, одинокой, любовь к себе… а после избавился от нее, словно от перчатки с чернильным пятном, поскольку она оказалась прилипчивой, неинтересной ему, неуклюжей в своей ревнивой влюбленности. То есть полной противоположностью Лидии.

И Маргарет это понимала. Их путешествие пунктиром пронизывали сцены ревности, числом около дюжины, неизменно доводившие несчастную, ничтожную гувернантку до слез.

И после всего этого Исидро убил ее…

– Да, ты совершенно права, – надеясь, что голос ее звучит нормально, обыденно, продолжила Лидия. – Сегодня вечером соберем вещи, а завтра с утра ты проводишь меня до Лондона. Там, в Лондоне, есть бюро, где можно нанять респектабельную компаньонку – ведь я ни за что не подумала бы увозить тебя так далеко от родных, да еще навстречу опасности захворать…

– Ничего со мной не сделается, мэм, – заверила ее Эллен, хотя перспектива поездки в края, где не говорят по-английски, явно внушала ей нешуточные сомнения. – Может, лучше уж мне с вами?..

– Нет-нет, дорогая, не стоит, – твердо ответила Лидия, вновь стиснув ее ладонь и улыбнувшись как можно наивнее. – Кроме того, если я увезу тебя в такую даль, мистер Херли мне в жизни этого не простит.

Мистер Херли, вдовец с роскошными усами, содержал паб неподалеку, на углу.

Эллен вскинула голову, точно жеманничающий першерон[31].

– Да ну вас, мэм, скажете тоже!

Не без труда выставив служанку из кабинета, Лидия наконец получила возможность взглянуть, кто, черт возьми, таков этот Айзексон, которого ей следует разыскать в Санкт-Петербурге. Обнаружив, что это князь Разумовский, она изрядно обрадовалась, словно случайно увидела симпатичное, располагающее к себе лицо и золотистую бородку русского дипломата в толпе, и с легким сердцем приступила к сборам в дорогу. Чайные платья, дневные платья, вечерние туалеты, наряды для прогулок… Белые с зеленью башмачки прекрасно подходят к бледно-лиловому дорожному костюму, но не к синему с белым, значит, надо бы не забыть и синие полусапожки… А не замерзнет ли она в пальто из верблюжьей шерсти или лучше взять серое, на меху? Пожалуй, оба – для верности… «Интересно, насколько холоден апрель в Санкт-Петербурге?» О, и шляпки… и труд Фишера о химии белка… и этот поразительный трактат о радиографии за авторством супругов Кюри, и четыре последних номера «Британского медицинского журнала», и миниатюрный набор отмычек – тот, что раздобыл для нее и заставил освоить Джеймс… А какого цвета перчатки подойдут к прогулочному костюму оттенка коричного дерева?

«О боже мой, похоже, тут нужен еще один чемодан…»

Но всякий раз, стоило ей ненадолго прерваться, раскладывая среди пенных кружев постели нижние юбки и блузы, чулки и корсеты, тишина заполняла комнату, подобно мертвенно-черной воде. Вечер едва начался, однако Лидия задернула шторы, как будто из страха, выглянув в темноту за окном, увидеть в сгущающемся тумане по ту сторону улицы мутную бледную тень, не сводящую с нее глаз, отражающих огоньки светильников в спальне.


– А этого где обнаружили?

Эшер поворошил прах в жестяном ящике длинным пинцетом, предупредительно одолженным ему Зуданевским, опознавая в уме припорошенные серым пеплом фрагменты. Зуб, еще зуб, ссохшееся в огне «крылышко» подвздошной кости, лопнувший, съежившийся до величины апельсина череп… а вот суставы пальцев ног и рук сохранились намного лучше, как будто огонь вспыхнул внутри, в животе и груди, а оттуда устремился наружу. Ни косточек от корсета, ни наконечников шнурков – только оплавленные комочки стальных пуговиц с брюк и рубашки: очевидно, на сей раз жертвой стал юноша.

Запах пепла, наполнивший тесную комнатку, поглощал миазмы огромного здания почти без остатка.

– В старом каретном сарае на Каменном острове, – ответил Зуданевский, пометив нужное место на карте желтой булавкой.

От трущоб Выборгской стороны сарай отделял только один из узких рукавов Невы. До палевого кирпичного монолита штаб-квартиры Охранного – меньше мили… пешком несложно дойти.

– Сами взглянуть на место желаете?

– Да, разумеется. И на мансарду, где прошлой осенью нашли ту девушку, если вас не затруднит.

– Нисколько! – отрицательно покачал головой полицейский. – Рад услужить, господин. Вижу, вернулись вы раньше срока – стало быть, нашли в Москве, что искали?

– Нет, ничего. Однако, – добавил Эшер, вовремя вспомнив о маске американца в погоне за беглой женой, – думаю, кое-какая связь тут имеется. Этот Орлофф – или как его там на самом деле – обмолвился, будто думает, что сестру его кто-то убил, подстроив этакий несчастный случай… вот только ума не приложу, каким образом и зачем.

Блеснув толстыми линзами очков, Зуданевский перевел взгляд на него. В водянистых, обрамленных множеством мелких морщинок, мутноватых, словно от недосыпа, глазах полицейского мелькнуло нечто странное.

– С этим делом, мистер Пламмер, загадок связано множество. Некоторые меня не касаются. Ряд прочих, как полагает начальство, касаются меня лишь постольку, поскольку могут разозлить и перепугать бедноту из трущоб… и еще потому, что князь счел уместным отдать приказ оказывать вам любую потребную помощь. Льщу себя надеждой, что вы отыщете во всех этих исчезновениях и возгораниях некий смысл… и сможете поделиться выясненным со мной.

– Ну, разумеется, всенепременнейше! – с истинно американским пылом заверил его Эшер.

– Вот и прекрасно. Идемте, поглядим, что там да как.

От Кронверкского проспекта до Каменного острова оказалось значительно меньше мили. Несмотря на хмурое небо и затяжной дождь пополам со снегом, на улицах Аптекарского острова, через который лежал их путь, оказалось довольно людно: укутанные в лохмотья нищенки, лоточники, торгующие вразнос кто чаем, кто куклами, кто жареными каштанами, солдаты из казарм неподалеку…

Обнесенное высокой стеной, тихое, словно поблизости нет ни заводов, ни верфи, ни множества грязных улочек, застроенных обветшавшими, неухоженными доходными домами, имение, к которому принадлежал каретный сарай, ничем не выделялось среди соседних. Невысокий, бледно-голубой на сером фоне ненастного дня особняк в итальянском стиле пустовал с крещенского сочельника, после того как овдовевшая владелица переехала к зятю, в Москву. На кирпичном полу излишне вычурно украшенного каретного сарая не нашлось ни соломинки. В сером свете, сочившемся внутрь сквозь фигурные прорези в оконных ставнях и проемы высокого фонаря-лантерны над сводчатым потолком, отзывавшимся гулким эхом на каждый звук, Эшер смог разглядеть низко сидящую на рессорах двухместную коляску – открытую, дабы все вокруг лучше видели платье хозяйки, выехавшей прокатиться по Ботаническому саду летним деньком, а рядом с ней – симпатичный, блещущий лаком брогам[32] германской работы и крытые сани.

– Пепел был обнаружен вон там.

Знаком велев смотрителю, впустившему их в ворота, отворить ставни, Зуданевский отвел Эшера в дальний угол сарая.

– Как видите, он собрал в кучу все пледы, попоны и полсти, какие смог отыскать, и устроил себе постель…

Остатки всего этого, уцелевшие уголки и закраины, разворошенные теми, кто собирал пепел в жестяной ящик с замком, кольцом окружали жуткий – от жара растрескался даже кирпич – обугленный кратер в полу. Оглядев их, Эшер поднял взгляд к потолочной лантерне. Не прикрытые ставнями стекла ее прекрасно пропускали бы внутрь лунный свет, если б не вечная санкт-петербургская хмарь в небесах…

И тут ему поневоле пришлось подобрать челюсть, отвисшую при первой же пришедшей в голову мысли.

«Спать в таком месте ни один вампир не рискнет».

– Что? – спросил Зуданевский, словно услышав отзвук невысказанных слов.

– А? Нет, ничего. Ничего.

В памяти Эшера промелькнули потайная комната под особняком леди Ирен, средневековый склеп, где Лидия некогда разыскала Исидро, темные сводчатые подземелья логова константинопольского вампира, и дорожные гробы о двух крышках, и запертые на замки, на засовы, на крючья тайные убежища всех прочих вампиров, с какими ему довелось повстречаться…

Не говоря уж о скрытности, замкнутости, осторожности, развивающейся у вампира со временем, об одержимости каждого из них стремлением к абсолютной власти над всем, что его окружает. Ведь для вампиров все, не касающееся охоты, сводится к заботам о том, чтоб их ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не коснулся даже тончайший луч солнца, способный воспламенить уязвимую плоть Неупокоенного, оборвать его неустойчивое бессмертие в один-единственный миг.

Двадцать лет службы в Департаменте избавили Эшера от мальчишеской веры в Господа подчистую, однако, вспомнив оксфордские дискуссии о Боге и загробном мире, он невольно задался вопросом: уж не позволил ли себе Тот-кто-там-правит-Вселенной шутки, легкого озорства, устроив так, что ради вечной жизни вампирам надлежит отказаться от всех жизненных радостей? Случайно ли бессмертие вампиров мало-помалу сужает круг их интересов, вытесняя из него все, кроме крови да несокрушимого гроба?

В Департаменте Эшер встречал немало людей – не вампиров, чья жизнь целиком превратилась в хитросплетение всевозможных мер предосторожности, в высматривание всюду врагов, либо вероятных врагов, либо возможных прорех в воздвигнутой обороне, которыми вероятный враг, может быть, сумеет воспользоваться…

Приподняв подбитую мехом шляпу, он провел ладонью по наголо выбритому темени.

Одним из таких был он сам.

И именно поэтому, оглядев огромный каретный сарай (разбитое стекло в ближайшем окне наглядно демонстрировало, каким образом мальчишка забрался внутрь), сразу же понял: мальчишка этот – кто угодно, но не вампир.

Или вампир, ничему не обученный хозяином.

Однако какой смысл обзаводиться «птенцом» только затем, чтоб он погиб, едва выйдя за порог? Особенно если хозяин – среди хозяев такое не редкость – способен чувствовать муки гибнущего в огне?

Тем временем смотритель распахнул ставни на первом из окон. После царившего внутри полумрака серый, неяркий, ослабленный ливнем свет, хлынувший в каретный сарай со двора, казался просто-таки ослепительным.

«Спонтанная мутация?»

Эта мысль заставила Эшера содрогнуться. Однако как еще мог появиться на свет вампир, незнакомый даже с ужасной Первоосновой собственного существования?

Быть может, это работа Тайса? Быть может, вампиров создает он? Но чего ради, если у него есть союзник-вампир?

Или чужак, подобно Исидро, отказался творить «птенцов»?

В таком случае зачем ему партнерство с Тайсом?

И при чем тут кайзер с герром Текселем?

Зуданевский, припав на колено по ту сторону кучи обгорелого тряпья, принялся по кусочку собирать закопченные клочья попон и пледов и бережно складывать их в заплечный вещмешок.

– Когда обнаружили тело? – спросил Эшер.

– В субботу, под вечер, – отвечал полицейский. – Смотритель нашел. Пепел к тому времени уже остыл. А я, рассудив, что вам непременно захочется осмотреть место происшествия в нетронутом виде, распорядился оставить все как есть, кроме собственно пепла.

– Благодарю вас.

С каждым новым открытым ставнем в сарае становилось все светлей и светлей. Оглядев просторный зал, Эшер отметил и блеск ухоженных полозьев саней, и искрящуюся серебром отделку в салоне брогама. Ни цепей, ни веревок, которыми могли связать обреченного вампира, нигде вокруг нет… правда, веревки Неупокоенного не удержат. И цепи, собственно, тоже – разве что дьявольски толстые либо посеребренные…

– Помещение вы обыскали?

– Времени не было. Разве что наскоро… как бы это выразиться… прошелся по верхам. Как горничная, вытряхивающая хотя бы салфетки с кресел, не успевая выбить половики. Во-первых, добрался я сюда незадолго до темноты, а во-вторых, рассудил, что все равно вернусь вместе с вами. Вернусь… и, возможно, вы объясните, что все это может значить.

Эшер тоже принялся перебирать, встряхивать, складывать обгоревшую шерсть и ссохшиеся шкуры, а полицейский, выпрямившись, перенес вес тела на пятки.

– Что вы рассчитываете найти, господин? Что обо всем этом известно вам, раз уж вы даже нисколько не удивлены?

– Прошу простить меня, – ровно ответил Эшер по-французски, хотя полицейский завершил тираду на русском, – мой русский не настолько хорош.

«Ну уж нет, господин, МЕНЯ на такой бородатый трюк ловить даже не думай».

– Пф-ф-ф! – Зуданевский взмахнул кукольной ладонью в серой перчатке. – Жена, мсье «Орлофф», его сестрица… и это все, что вы готовы мне рассказать?

Сложив руки на поднятом кверху колене, Эшер взглянул на полицейского поверх растрескавшегося, почерневшего кирпича.

– Это все, что известно мне. Неужто вам ни разу в жизни не встречался американец, искренне убежденный, что на земле и в небе найдется множество вещей, даже не снившихся так называемым «просвещенным умам»?

– Отчего же, встречались такие, и не раз. И упаси меня впредь святой Иисус Навин, заступник и покровитель таких, как мы с вами, от американцев, верящих в эктоплазму и телепортацию… Вот только американца, сколотившего состояние на железных дорогах и бойнях, среди них не было ни единого.

– Приезжайте в Чикаго, господин, – осклабившись, парировал Эшер, – и я познакомлю вас с целой сотней. Уж не намерены ли вы меня за это арестовать?

– Ох, надо бы, – осклабившись в ответ, отчего его серая, неприметная физиономия вдруг сделалась очень похожа на мордочку крохотного злобного эльфа, вздохнул Зуданевский и поправил очки на носу. – Хотя бы затем, чтоб поглядеть, к какому консулу вы обратитесь. Однако я – после трех-то десятков лет в погоне за революционерами да анархистами, на поверку оказывавшимися полицейскими филерами, – нутром чую, что вам известна правда о таких вещах, в которые никто другой попросту не поверит, и, вышвырнув вас из страны, я ничего полезного не узнаю… а эти злосчастные мальчишки с девчонками так и будут пропадать неизвестно куда.

С этими словами полицейский откинул в сторону край попоны, прикрывавшей кучку позабытого пепла и косточек.

– И это, полагаю, еще не самое худшее. Взгляните, – неожиданно резко добавил он.

Выпрямив длинные ноги, Эшер шагнул к нему.

В руке Зуданевского блеснула жестяная коробочка вроде тех, в каких продаются английские тянучки с ромом, чуть шире и толще мужской ладони. Полицейский встряхнул ее. Внутри что-то глухо загремело, негромко звякнул металл. Эшер припал на колено рядом, и Зуданевский откинул крышку.

На дне коробки лежали два отсеченных под корень пальца с женской руки. Ухожены, чисты, с безупречным маникюром, без единой мозоли, один украшен перстнем с жемчужиной…

Все это Эшер успел разглядеть в считаные мгновения. Как только под крышку коробки проник свет из окна, пальцы вспыхнули жарким, неугасимым огнем.

Глава одиннадцатая

– Перстень с жемчужиной, – задумчиво проговорил Исидро.

– Да. Жемчуг барокко[33], в форме крохотной раковины улитки, величиной примерно в две трети горошины, кольцо простого, гладкого золота…

С этим Эшер полез в жилетный карман, но вампир вскинул кверху узкую ладонь:

– Не нужно. Я сам подарил его ей.

В комнате сделалось тихо. Двойные оконные стекла за парчовыми шторами заглушали стук колес экипажей, катящихся вдоль набережной Мойки даже в столь поздний час, так надежно, что гостиная с обитыми красным ворсистым бархатом креслами и темной, ничем не примечательной мебелью казалась отрезанной от всего мира.

– Это не обязательно означает, что она мертва, – помолчав, сказал Эшер.

– Мертва она с двадцатого года прошлого века, – безмятежно ответил Исидро. – Весьма признателен вам за сочувствие, если то были слова утешения.

Подняв голову, вампир устремил взгляд в глаза Эшера.

– Однако, – продолжал он, – изучать плоть вампира куда безопаснее, если он мертв дважды, воистину мертв, и, таким образом, уже неспособен, вырвавшись на свободу, поквитаться с исследователем за отрубленные пальцы. Ну а вампир, столкнувшийся с подобным исследователем, не подпустит к нему потенциальную соперницу ни за что. Нет, – подытожил Исидро, – она мертва. Мертва окончательно и бесповоротно.

«Интересно, вздохнул бы он в эту минуту, если б еще дышал?» – подумал Эшер, вновь вспомнив запыленные книги и проржавевшие струны арфы.

А что же сам он, Джеймс Эшер? Любил бы он Лидию по-прежнему, оставь она манеру перечитывать в постели исследовательские записи и читать свежий «Ланцет», будто Диккенса? Любил бы он Лидию, утратившую привязанность к подругам и умение наслаждаться нелепостями жизни?

«Да».

Гибель их нерожденного ребенка заставила Лидию на многие месяцы позабыть обо всем этом, удалиться в некое царство скорби, бесцветное, неподвижное, словно лед, сковавший Неву. Понимавший, что это не навсегда, Эшер терпеливо, превозмогая собственную печаль, ждал ее возвращения и не ошибся. Со временем Лидия сделалась прежней… как будто река, взломав лед, унесла его в море.

«Да, только сам-то я не вампир. И Лидия – тоже».

– Место, где сгорела другая девушка, вам осмотреть удалось?

Эшер резко встряхнулся, гоня прочь сторонние мысли. Многое ли сумел «подслушать» вампир? Об этом оставалось только гадать.

– Это, как и сказал Зуданевский, мансарда одного из домов в Малом Сампсониевском переулке. От сдачи ее новым жильцам управляющего до сего дня удерживал только страх перед Охранкой: когда мы вышли, на лестнице, с кастрюлями, мисками и постелями, уже дожидались целых три семейства. Смотреть там оказалось практически не на что, однако я клянусь: укрыться там не пришло бы в голову ни одному из вампиров. Оконце невелико, но на нем нет ни ставней, ни занавесей. Всякому ясно: с наступлением дня там станет светло.

Исидро, устроившийся в кресле перед камином, облокотился о подлокотники, подпер подбородок ладонями.

– Помните, на балу, заданном Теософическим обществом, я спрашивал о феях? – нарушив затянувшуюся паузу, спросил Эшер. – А нет ли на свете других существ – сверхъестественных или просто изрядно редких, обладающих той же… фотопирореактивностью, что и ваши собратья?

– Создания, вспыхивающие пламенем при свете дня, на мой взгляд, воистину должны встречаться очень и очень редко, особенно если им недостает ума вовремя подыскать укрытие, – ответил вампир. – Однако, судя по найденным остаткам одежды – туфелькам девушки, пуговицам от брюк мальчишки, – оба они существа вполне человеческие. И вдобавок, сдается мне, из числа безвестно пропавших детей бедняков.

– А что, если… если мы столкнулись со спонтанной мутацией? Что, если некоторые в силу каких-то причин обращаются в вампиров без…

Осознав всю нелепость этого предположения, Эшер оборвал фразу на полуслове.

– Без участия хозяев? Правду сказать, Джеймс, возможно ли такое, мне неизвестно. Однако сам я о чем-либо подобном ни разу не слышал, хотя со всем прилежанием изучаю природу нашего естества вот уже три с лишним сотни лет. Нет. Случалось, люди – в том числе ваш старый друг Блейдон – пытались создать гибрид человека с вампиром, наделенный всеми нашими преимуществами и избавленный от всех свойственных нам изъянов. Но кому придет в голову создавать существо со всеми нашими слабостями и без единого преимущества?

– Похоже, Бенедикту Тайсу пришло, – пробормотал Эшер себе под нос. – Попрошу Лидию по приезде выяснить о нем все, что удастся. Разумовский – а не он, так кто-нибудь из его пассий, – сможет ввести ее в Круг Астрального Света, к которому Тайс, кажется, питает особое расположение. С виду само простодушие, она превосходно разбирается в человеческих связях: кто, с кем, куда – схватывает на лету. Понимаете, если я попрошу приглядеться к нему Зуданевского или кого-нибудь из друзей в Департаменте, а он окажется совершенно ни в чем не повинным врачом, стремящимся лишь облегчить участь петербургских бедняков…

– Человек, держащий на жалованье клерка из Аусвертигес Амт, – сухо ответил Исидро, – совершенно ни в чем не повинным оказаться не может. Однако, если Тайс с этим типом, Текселем, вдруг угодят под замок, в каземат Петропавловской крепости, мне лично совсем не хотелось бы задержаться в Петербурге до самого июня, выясняя, к кому наш чужак обратится далее. Тайс нам по крайней мере известен. А эта девушка, пропавшая последней…

– …Ничего не знала, никому ничего не рассказывала, дружбы ни с кем, кроме родных, если верить ее матушке, отродясь не водила.

Поднявшись с кресла, Эшер прошел к самовару и налил себе чаю. Затяжные прогулки под дождем, да еще сразу же после трех дней в поездах, утомили его настолько, что он чувствовал себя глубоким стариком. Заграница… как известно, отдыха здесь не бывает, а предстоящее путешествие обещало оказаться еще тяжелей.

– Видели бы вы их глаза, когда я пустился в расспросы! То и дело поглядывали на Зуданевского, а нет – переглядывались меж собой: «А если об этом сказать, я беды на нас не накличу? Что они хотят услышать? Стоит ли язык распускать? Как бы чего не вышло…» Вот в Лондоне, скажем, в том же Ист-Энде, если начнешь расспрашивать да вынюхивать, да еще на лбу крупными, будто с афиши мюзик-холла, буквами напишешь «филер», люди, конечно, примутся строить из себя дурачков, но чтоб так испугаться… всерьез испугаться за собственную жизнь…

– Да, неудобство изрядное, – с учтивой скукой в голосе согласился Исидро.

Испанский дворянин, он явно не интересовался правами бедняков и при жизни, а уж теперь, после смерти, – тем более.

«Ну, разумеется: беднякам ведь и надлежит жить в страхе перед вышестоящими! Чего доброго, он нынче же ночью отправится к матери Евгении Греб, дабы ею поужинать».

Вампир поднялся, собираясь уйти, и на прощание Эшер подал ему крохотный сверточек в розовой бумажной салфетке, вынутый из кармана. Приняв вещицу, Исидро даже не удосужился развернуть салфетку, словно нащупал сквозь тонкую бумагу и слегка деформированный золотой ободок, и треснувшую от жара жемчужину, а просто сунул сверточек в карман – точно так же, как письма леди Ирен.

– Я подумал, что вам захочется сохранить его.

Исидро закутался в плащ, хотя опасность замерзнуть не грозила такому, как он, даже самой студеной ночью.

– Весьма любезно с вашей стороны. Однако, питай я пристрастие к сувенирам на память о тех, с кем некогда был знаком, сей коллекции не вместил бы ни один дом на свете. Миссис Эшер прибывает в четверг?

– На адрес банка от нее получена телеграмма, отправленная из Парижа сегодня утром.

– Я полагаю…

Вампир осекся. Подобные заминки в разговоре были настолько ему несвойственны, что Эшер сразу же понял, о чем он собирался спросить.

– Мне неизвестно, – ровно ответил он на невысказанный вопрос, – сопровождает Лидию кто-либо или нет. Надеюсь, ей хватило благоразумия взять с собой Эллен. Надеюсь также по приезде заверить ее в том, что Эллен незачем вас опасаться.

– Коль скоро на следующий день после приезда миссис Эшер нам с вами предстоит отправиться в путь самим, – ответил Исидро, – полагаю, заверив ее в этом, вы ничем не рискуете.

– Насколько я понимаю, – продолжал Эшер, – за петербургских вампиров вы поручиться не можете.

– Поручиться, Джеймс, в этом мире нельзя ни за что и ни за кого. Ни за живых, ни за мертвых.

С этим он и исчез. Почувствовав холодный нажим разума вампира на собственный, Эшер воспротивился ему, насколько сумел, и потому разглядел, как ночной гость подошел к двери, отворил ее и выскользнул за порог. «А ведь удобно, – подумалось ему. – Хотя бы мимо dvornik’а незамеченным проходить…»

Задрапировав окна и двери гирляндами из чеснока с белым шиповником, он улегся в постель. Эти три дня выдались исключительно долгими, даже если не брать в расчет весенних арктических рассветов.


Разумеется, о том, чтобы мистер Джул Пламмер из Чикаго отправился встречать рыжеволосую супругу профессора-фольклориста из Нового Колледжа, прибывающую в Северную столицу, на вокзале, не могло быть и речи. Вместо этого в четверг, тридцатого марта по русскому календарю, мистер Пламмер поехал на Крестовский остров, во дворец князя Разумовского, отпер полученным от хозяина ключом калитку и двинулся березовой рощей в зеленом убранстве, в бисере первых весенних почек, проклюнувшихся на ветвях, к берегу реки. Там, у воды, стояла izba, где порой останавливались гости князя. Приставленные к домику слуги склонились перед достопочтенным господином. Слуг было четверо: повар, две горничные и парнишка из княжеских конюшен, присматривавший за садом. Подав Эшеру чаю, все они вернулись к работе, продолжили наводить чистоту, а вскоре после полудня снаружи донесся звон упряжи и хруст гравия под колесами экипажа. Не дожидаясь помощи лакея в княжеской ливрее, Лидия спрыгнула с невысокой подножки ландо прямо в объятия Эшера.

– Все в порядке, – шепнула она, когда Эшер, покончив с первым жарким поцелуем, поднял голову и увидел, как князь Разумовский подает руку еще одной даме, помогая ей выйти из ландо. – Ей я назвалась миссис Беркхэмптон и сказала, что еду к мужу. Вдобавок утром она так или иначе уезжает домой.

Обернувшись к спутнице, Лидия заговорила в полный голос:

– Миссис Фласкет, познакомьтесь с моим супругом, Сайласом Беркхэмптоном. Сайлас, миссис Фласкет была так любезна, что согласилась сопровождать меня сюда буквально в последнюю минуту…

– Миссис Беркхэмптон, дорогая моя! – с дружеской, сдержанной, однако не вполне скрывшей далеко выдающиеся вперед зубы улыбкой воскликнула ее компаньонка, коренастая, простоватая с виду женщина во вдовьем трауре. – Я оказываю услуги дамам, нуждающимся в компаньонке, вот уж тринадцать лет и самых убогих меблированных комнат к югу от Темзы повидала за эти годы без счета. Предложение сопроводить леди в Санкт-Петербург – это, знаете ли, что-то вроде шанса сбежать от забот с цыганами, – с блеском в карих глазах пояснила она. – Так что возвращаться я совершенно не тороплюсь.

– Браво! – воскликнул Эшер, склонившись к ее руке в черной перчатке.

Насколько он знал Лидию, эту женщину ожидала очень и очень щедрая награда сверх возмещения дорожных расходов.

– Ну а сейчас, – объявила миссис Фласкет, – его сиятельство предложил показать мне малую толику своих владений…

Облаченный в великолепный, пошитый в Лондоне утренний костюм, который носил вне службы, вместо мундира, Разумовский склонился перед ней, словно перед самой императрицей:

– Если вы не слишком утомлены с дороги, мадам?..

– Ваше сиятельство, шанс прокатиться в карете с русским князем я упущу, разве что если упаду замертво! А бьента[34], мэм! – воскликнула миссис Фласкет, подмигнув Лидии и помахав ей рукой.

– А бьента, – ответила Лидия, с улыбкой помахав ей в ответ.

Князь Разумовский помог миссис Фласкет, кипящей энергией, несмотря на темное платье второго периода вдовьей скорби[35], снова подняться в ландо. Оглянувшись, Эшер обнаружил, что izba за спиной таинственным образом опустела: все четверо слуг исчезли, как не бывало.

Не успел экипаж скрыться из виду, как он подхватил Лидию на руки.


– Сайлас? – спросил он несколько позже, затягивая на спине Лидии шнуровку корсета.

– Мне всегда нравилось это имя. Такое… американское.

Подслеповато щурясь, Лидия потянулась к прикроватному столику за очками.

– О да, благодарствую за комплиме-ент, мэ-эм, – ответил он, окарикатурив акцент уроженца Среднего Запада до предела и вовремя увернувшись от брошенной в него гребенки, а собственным голосом добавил: – Если ты остановишься здесь без компаньонки, толков в свете о тебе не пойдет?

Облака поредели, и серебристый послеполуденный свет, неизменно ассоциировавшийся у Эшера с Санкт-Петербургом, уступил место тонким, медвяно-желтым лучикам солнца. Усыпанные тугими, зеленовато-бронзовыми шишечками почек березы за окнами сделались яркими, отчетливыми, словно рисунок, выгравированный на стекле. Просто не верилось, что до вчерашней грязной мансарды с обгорелыми половицами, насквозь пропахшей отчаянием и нищетой, отсюда не будет и мили…

Облаченная в пышное платье из нежного шелка, подбитого конским волосом, Лидия направилась к туалетному столику.

– Я спрашивала об этом князя Разумовского. Он ответил, что в петербургском обществе никто бровью не поведет, если я, не таясь, остановлюсь здесь в компании танцовщика из русского балета и двух капитанов императорской гвардии. Примут меня везде – все, кроме разве что императрицы. Князь обещал, что сестра его прокатит меня по магазинам, чтоб привести в «бьен а-ля мод»…[36]

Эшер закатил глаза, карикатурно изображая ущемленного в правах мужа, отчего Лидия звонко расхохоталась. Поскольку деньги принадлежали ее семье, он неизменно держался так, будто его ничуть не касается, куда она тратит их и что носит, пусть даже речь шла о шляпках наподобие ведерка для угля или декоративных зонтиках не больше подсолнуха величиной. Откинувшись на подушки, он спрятал босую ногу в складки меховой полости и принялся наблюдать за женой, поглощенной кропотливым, трудоемким ритуалом нанесения на лицо сужающего поры крема, рисовой пудры, кармина, талька, кельнской воды и легких мазков туши, за коим последовали еще полчаса расчесывания, заплетания, закалывания, изучения, украшения, разорения и придания еще большего великолепия волосам оттенка корицы, причем все это время Лидия каждые пару минут то снимала, то надевала очки. Если б она сию минуту вынырнула из навозной ямы в хлеву, то и тогда затмила бы красотой Елену Троянскую, и Эшер не уставал удивляться тому, что сама Лидия не видит ничего этого, замечая за собой лишь величину носа, впалые щеки да фантастическую худобу.

«Как могут слова мачехи с няньками обладать таким весом, что ты с тех самых пор не сомневаешься в своем уродстве?»

– А ты сегодня же и уезжаешь? – негромко спросила Лидия.

– Да, без четверти полночь. Исидро говорит, нам позарез необходимо прибыть на место при свете дня и не встречаться после того, как стемнеет.

На время Лидия словно бы целиком сосредоточилась на двух дюжинах крохотных жемчужных пуговок полупрозрачной кружевной блузки и ворота, прикрывавшего серебряную цепочку вокруг шеи.

– А мне предстоит выяснить, с кем водит дружбу Тайс – и, главное, нет ли среди его друзей чудака, никому не показывающегося на глаза при дневном свете?

– По возможности. Хотя, могу поручиться, половина юных денди и три четверти леди из петербургского общества не ложатся в постель до рассвета и не выходят за дверь, пока солнце не сядет, так что исключительно ночного образа жизни за одним из них, вполне вероятно, попросту не заметят. Вот тут-то и наступает очередь банковских книг.

– Для этого банковские книги мне ни к чему, глупенький, – с улыбкой возразила Лидия, однако ее улыбка тут же угасла. – Ты ведь будешь осторожен в Германии?

– Еще бы. С заходом солнца за порог – ни ногой. До Варшавы не больше полутора суток езды, – продолжал Эшер так беззаботно, словно оба ведать не ведали, отчего ни один из вампиров в городах, которые ему предстоит посетить, ни за что не должен пронюхать, где искать человека, сопровождающего Исидро, – а в среду, около полудня, мы – смею надеяться – будем уже в Берлине и при определенном везении уедем оттуда в четверг, сразу же после рассвета. Мне, знаешь ли, вовсе не хочется задерживаться в Берлине хоть на минуту сверх необходимого… и даже это, по-моему, уже слишком. Ну а сейчас я молюсь об одном – чтоб этот «птенец»-ренегат, кем бы он ни был, оказался откуда угодно, только не из Берлина. Застрять там надолго в поисках вампирских гнезд, с содействием местного хозяина или без, избави Боже. Быть схваченным берлинской полицией за покушение на кражу со взломом… только этого мне и не хватало!

Лидия отвернулась от зеркала. Ее близорукие карие глаза исполнились страха.

– Но дон Симон убережет тебя от неприятностей, разве нет?

– Убережет, разумеется, – мрачно ответил Эшер. – Но если переполох, поднявшийся в результате убийства двух-трех приблудившихся «полицай», продлится до рассвета, тут уже мне будет трудновато оберегать от неприятностей его, пока мы не доберемся до польской границы. Остается только надеяться, что подобной ситуации не возникнет.

– По-моему, – с подчеркнутой небрежностью, вернувшись к пристальному изучению ресниц в зеркале, сказала Лидия, – дон Симон не настолько неосторожен, чтоб оставлять на виду трупы чинов полиции.

– Согласен. Однако в жизни случается всякое… а шпионы, не учитывающие этого обстоятельства, обычно не возвращаются на родину целыми, невредимыми и с добычей в кармане. Чу! Слышу беззвучный шепот незримых прислужников, накрывающих обед… и что-то подсказывает мне, что кухня в доме его сиятельства выше всяких похвал!


Неизменно тактичный, князь Разумовский вернулся в izba лишь ближе к вечеру, а миссис Фласкет развлекал за обедом у себя, во дворце. Тем временем Лидия познакомилась со слугами (одна из них, Алисса, старшая горничная, превосходно владела французским) и очаровала всех четверых, а слуги распаковали чемоданы ее компаньонки в другой, малой спальне, отведенной миссис Фласкет на одну ночь: назавтра ей предстояло отбыть назад, в Англию.

– Компаньонка она вправду великолепная, – заметила Лидия, вместе с Эшером глядя в широкое окно, на Разумовского с почтенной вдовой, вышедших из рощи, заслонявшей небольшой коттедж от дворца почти целиком. – Читает все, от Платона до грошовых детективов, любой вопрос политики способна вывернуть и так и этак, а когда я заверила ее, что совсем не нуждаюсь в бесконечной дорожной болтовне под стук колес, газет проглотила – без счета… Ей по плечу даже держаться в курсе происходящего на Балканах, а на такое не способен никто из моих знакомых, кроме тебя! Вдобавок она разбирается и в моде, и в крикете, и в уходе за комнатными собачками в достаточной мере, чтобы поддерживать непринужденные разговоры обо всем этом часами, если ей платят за болтовню. Я снабдила ее рекомендательным письмом к тетушке Луизе, живущей в Париже…

– Зная твою тетушку Луизу, счесть это делом добрым при всем желании не могу.

– Ну… да, однако она очень неплохо платит сносящим ее сварливость и занудство, а бедной миссис Фласкет крайне нужна работа. Вдобавок житье в Париже ей, думаю, придется по душе, а еще она – самое тактичное живое существо на всем белом свете. Знаешь, если дон Симон меня чему-то и научил, – добавила она с некоторым напряжением, возникавшим в ее голосе всякий раз, когда ей приходилось помянуть вампира по имени, – так это тому, что человек, готовый взяться за нужное тебе дело, отыщется в любом городе мира – хватило бы только денег.

Умолкнув, Лидия приоткрыла рот, чтобы сказать еще что-то («Видимо, об Исидро», – подумалось Эшеру), но тут с крытой веранды донесся топот князя с ее компаньонкой, отряхивающих грязь и гравий с подошв. Снег за окном уцелел лишь с северной стороны деревьев.

«Вероятно, к ночи вновь подморозит, – рассудил Эшер, глядя на пар из ноздрей Разумовского, клубящийся в косых лучах солнца, склонившегося к горизонту. – Однако еще неделя, и ветви берез покроются свежей листвой…»

– Полагаю, тебе пора, – негромко сказала Лидия.

– Верно, пора, – подтвердил Эшер, накрыв ее руки ладонью.

Остаться с нею хотелось всем существом, всеми фибрами души и тела – так утопающему хочется сделать вдох. Однако он прекрасно помнил и холодную стальную хватку вампира Иппо, и призрачно-бледные, туманные лица московских вампиров, с воздушной легкостью взлетевших на стену ограды…

…и без раздумий бросился бы под зубья паровой молотилки, лишь бы никто из этих созданий – знавших его, видевших его лицо – не заподозрил, что в Санкт-Петербурге есть некто, кому он, человек, служащий Исидро, может доверять тайны.

– Будь осторожен, – все так же негромко сказала Лидия, когда он, зная, как память об этом поцелуе пригодится в ближайшие дни, поднес ее пальцы к губам. – А Исидро… Исидро передай мои наилучшие пожелания.

– Непременно. Не забывай, он прекрасно все понимает, – добавил Эшер, видя тревогу в ее глазах.

– Я знаю, – едва заметно кивнув, подтвердила Лидия. – Знаю и рада этому. Я… мы… стольким ему обязаны, и мне не хотелось бы, чтоб он считал, будто я не благодарна ему за твое спасение. И за свое, кстати, тоже. Просто… просто мне очень не хочется снова видеться с ним.

С этими словами она поспешно сняла очки, дабы Разумовский и миссис Фласкет, со смехом и шутками распахнувшие дверь, не увидели их у нее на носу.

Глава двенадцатая

Из Санкт-Петербурга они отбыли почти в полночь, а в первых проблесках утра за окном купе первого класса показались непроторенные болотистые леса остзейского края. Исидро незадолго до этого исчез, и Эшер поспал пару часов в весьма симпатичном спальном вагоне, предоставленном Железнодорожной службой Российской империи, а пробудившись, увидел снаружи практически тот же самый пейзаж. Серые стволы сосен с подтаявшим снегом среди корней; блеск далеких озер; глухие серые стены древних крепостей, свидетельниц жутких средневековых войн, о которых английские школьники даже не слышали; снова сосны…

– Насколько я понимаю, – поинтересовался Исидро следующей ночью, после того как полумрак северного вечера наконец уступил место непроглядной тьме, – польский к известным вам языкам не относится?

– Вы правы. Однако польская аристократия владеет французским и немецким гораздо лучше, чем языком собственного простонародья, еще чаще русской. По крайней мере, в некоторых российских кругах хоть какое-то знание русского… модно.

Пренебрежение ко всем славянам разом Исидро сумел выразить одним едва заметным движением изящно очерченных ноздрей.

– Тогда с варшавскими вампирами вам лучше не видеться вовсе. Молчанов и Голенищев отзывались о них крайне презрительно, но, возможно, лишь оттого, что оба – русские, а речь шла о покоренном ими народе. Не грозит ли вам опасность, оставь я вас в городе на собственном попечении?

– У меня есть отменная книга, – отвечал Эшер, – и номер, где можно читать ее, ничего не боясь. Да, снова взглянуть на Варшаву было бы весьма интересно, но… Заграница давно отучила меня рисковать без нужды.

Как и в Москве, и в Санкт-Петербурге, Исидро арендовал для себя древний, однако безупречно ухоженный особняк посреди Старого города, а для Эшера – комнату в пансионе неподалеку. Присмотрев, чтоб их солидный багаж, включая сюда громадный гробоподобный чемодан Исидро, перенесли внутрь, Эшер провел в особняке весь долгий весенний день – читал Les Miserables[37], дремал, играл на фортепиано в гостиной старые, с детства знакомые песенки (весьма умиротворяющее занятие на случай, когда нет возможности прокатиться на мотоциклете) либо разглядывал улицу внизу, за окном. В восемь – солнце в высоком северном небе заметно склонилось к западу – он покинул особняк, отужинал в кафе на Сенаторской улице и поспешил к себе, в пансион, пока над островерхими, красными с золотом крышами города не угасли вечерние сумерки.

Заграница… здесь он давным-давно привык делить любой город на зоны опасные и безопасные, отчетливо отделяя одни от других на мысленных картах, оценивать их с точки зрения вероятности встречи с врагом или необходимости быстрого бегства. Города, который он не смог бы пересечь от окраины до окраины, оставшись незамеченным местной полицией, не нашлось бы от Петербурга до самого Лиссабона. В юности он любил европейские города – их красоту и древность, дворцы и парки, ошеломляющее разнообразие уличных толп и криков лоточников и многоцветье наречий, серпантином вьющихся над мостовыми. Любил… а после очень – глубже, чем думал в то время, – жалел, осознав, что любовь к подобным местам поблекла, сменившись инстинктивной настороженностью Службы.

Возможно, именно благодаря сей утрате он мог в полной мере постичь сожаление, с которым Исидро упоминал о вампирах, утративших вкус ко всем граням жизни, кроме Охоты и Дичи.

Теперь-то он понял весь смысл поговорки «Что имеем – не храним, потерявши – плачем».

А с тех пор как ему стало известно, что вампиры вовсе не сказка, европейские города изменились для него вновь. Стали местами не просто опасными – невообразимо опасными. Со временем Эшер обнаружил, что не может пройти мимо древней церкви, не задумавшись, кто может спать в ее склепах и пробудиться, как только город окутает тьма, не мог шагу ступить по истертым камням мостовой, не чувствуя, что мостовая – лишь хрупкая корка над бездной, кишащей демонами.

Демонами, готовыми вот-вот вырваться на волю, сказать свое слово в политике крови и стали.

«Как мог я оставить в таком месте Лидию?»

Впрочем, он понимал: если кто-то из лондонских вампиров решится навлечь на себя устрашающий гнев Исидро, в Оксфорде нисколько не безопаснее. От Лондона до Оксфорда путь недалек.

«Не стоит об этом, – подумал Эшер, прикрыв глаза и прислонившись лбом к темному оконному стеклу. – Тебе вновь предложили меч, и ты принял, схватил его по собственной воле. Сам согласился снова взяться за дело, и…»

Да, согласился и в глубине души понимал: поступить иначе он просто не мог.

«Где-то там германский ученый работает заодно с вампиром. И чтоб уничтожить опасность, которую этот ученый готов выпустить в мир, без помощи вампира не обойтись».

Однако ему пришлось довольно долгое время сидеть у окна, вслушиваясь в цокот копыт внизу, в темноте, прежде чем докрасна раскаленный узелок страха в груди ослаб, поостыл и он вновь смог занять мысли давними невзгодами Жана Вальжана[38].

Когда снаружи окончательно рассвело, Эшер вернулся в особняк и обнаружил на табурете у фортепиано два билета на ночной берлинский экспресс, отбывающий тем же вечером, в 11:52.


– Здесь ничего, – сообщил вампир, затворив за собой дверь купе первого класса, едва огни Варшавы исчезли позади, поглощенные тьмой и туманом. – Ни один из «птенцов» гнезда не покидал. Из Гданьска, города, хозяин коего породил хозяина Варшавы, варшавским вампирам тоже ни о чем подобном не сообщали. Вообще же, они болваны, – добавил Исидро тоном энтомолога, рассказывающего о каком-нибудь вполне обычном жуке. – Болваны высокомерные и нетерпимые.

«Кто бы говорил», – подумал Эшер, вспомнив о собственном наследии испанского вампира, особенно о реконкисте и инквизиции.

В Берлине Эшер, как и в прошлый раз, по пути к Петербургу, снова пал жертвой стойкого впечатления, будто все, с кем ни встречался он в самых разных германских городах под именем профессора Лейдена на протяжении первой половины девяностых, съехались в столицу Германской империи и только и делают, что ищут его… и это неотвязное чувство изрядно мешало держаться естественно. Из многолетнего опыта – и собственного, и опыта наблюдений со стороны – он знал, как тяжело порой вести себя «обыкновенно», в чем бы «обыкновенность» ни заключалась, как тонка грань, отделяющая обычный американский акцент от притворной протяжности, практически вопящей в самое ухо слушателя: «Не верь! Надувательство!»

Как трудно было сдерживать руку, ежеминутно тянущуюся к бритой макушке, проверить, не осталось ли где лишнего миллиметра щетины! А зеркала? Не первый десяток лет на Службе, а возле каждого зеркала, возле каждой витрины так и подмывает взглянуть, все ли в порядке с внешностью, хотя именно на подобные штришки в поведении тех, кого подозреваешь в игре на стороне Противника, и следует обращать внимание прежде всего! Запреты, запреты… Все то же самое чувствуешь, когда нельзя почесаться там, где зудит.

День Эшер провел взаперти, в роскошных апартаментах, аредованных Исидро, перед заходом солнца перебрался к себе, в отель. Адреса всех этих временных гнезд он неизменно записывал личным шифром. Как знать? Любая, самая крохотная крупица информации в нужный момент может спасти тебе жизнь. Взять хоть бесхитростные расспросы Лидии за чаем или в походах по магазинам, у кого с кем «особая дружба»! Именно вновь повторяющиеся адреса и названия улиц, фамилии или даже инициалы, не говоря уж о недвижимости, подозрительным образом переходящей из рук в руки или с давних пор не меняющей владельца вообще, позволяли Лидии отыскивать гнезда вампиров.

Уснув на пару часов, Эшер снова увидел во сне Лондон под градом бомб, только в дверной нише темного дома, у края кровавой лужи, на сей раз стоял не Исидро, а доктор Бенедикт Тайс.

С восходом солнца, около шести утра, он вернулся в особняк Исидро с двумя носильщиками и грузовым кебом для багажа, а оттуда отправился на Ангальтский вокзал. К двум часам пополудни они прибыли в Прагу.


– Княгиня Стана…

Князь Разумовский низко поклонился хозяйке, вышедшей им навстречу, в преддверие зимнего сада.

– Позвольте представить вам мадам Эшер из Англии, жену моего давнего друга. Мадам Эшер, ее высочество великая княгиня Стана Петрович-Негош, дочь короля Черногорского.

– Аншанте[39].

Смуглая леди, на взгляд любой англичанки – даже на подслеповатый взгляд Лидии – увешанная чрезмерным для дневного часа количеством драгоценностей и в платье с лифом весьма скромной величины, протянула ей руку, обтянутую кружевной перчаткой, а когда Лидия склонилась перед ней в реверансе, расхохоталась и подняла ее.

– Глупости, мисс! Здесь все мы – просто дамы, объединенные общей заботой о духовной эволюции Души Человечества! – воскликнула хозяйка, крепко пожав Лидии руки. – И, разумеется, о ее материальном благополучии, – добавила она, улыбнувшись Разумовскому. – Сколь же загадочны узы, связующие тело и дух, материальное сердце и душу, в нем обретающуюся! Дражайший Андрей, – пояснила она, взяв Разумовского под руку, – говорит, что вы, мадам, тоже врач… хм… «мадам» – как это официально! Вы позволите называть вас Лидией? Так гораздо, гораздо естественнее! А меня зовите, пожалуйста, попросту Станой! Так вот, Андрей говорит, что вы исследуете кровь, подобно нашему драгоценному Бенедикту… Мадам Эшер…

Болтая без умолку негромким, мягким контральто, хозяйка увлекла обоих в глубину джунглей, в гущу папоротников и орхидей, к прочим гостям, собравшимся вокруг трех небольших столиков, сплетенных из белой лозы, под сенью прозрачной ротонды из стекла и листвы.

– …позвольте представить вам доктора Бенедикта Тайса.

На вид джентльмен, послуживший причиной приезда Лидии в Петербург, был довольно высок – почти как Джейми, ростом около шести футов, с редеющими темными волосами и короткой, остриженной в шкиперскую «скобку» бородкой, обрамлявшей прямоугольник его лица. От его твидового пиджака цвета верблюжьей шерсти ненавязчиво веяло лимонно-сандаловым ароматом мужского одеколона, рука в заметно поношенной перчатке оказалась твердой и сильной. Отрекшись от каких-либо глубоких познаний в биохимии крови, Лидия сказала:

– Нет-нет, моя специальность – секреции желез, однако схожесть части ваших гипотез относительно кровяных белков с некоторыми из моих мыслей меня просто заворожила. – В надежде выяснить что-либо об источниках финансирования его клиники в трущобах Выборгской стороны девушка завела разговор о ней и тут же была изрядно обескуражена пылким возмущением, с которым он начал описывать житье бедняков.

– В общем и целом богатым-то все равно, – негромким бархатистым басом («На лечении состоятельных дамочек “от нервов” озолотиться бы мог», – подумалось Лидии) сказал Тайс. – Пока их фабрики и доходные дома приносят прибыль… о присутствующих, разумеется, речь не идет, – с поклоном в сторону одинаково смуглых, увешанных драгоценностями их высочеств и царской сестры добавил он, – однако ни Семянниковых, ни Путиловых, ни прочих заводчиков и домовладельцев нимало не беспокоит, как живут эти люди, гнущие спину по шестнадцать часов из двадцати четырех, тачающие сапоги, льющие пушки, плетущие кружева… и ютящиеся по две семьи в одной комнате, в которой я постеснялся бы поселить и собаку! Богатые их просто не замечают. Уверен, подавляющее большинство дам, покупающих кружева, даже не задумываются о том, что эти кружева кто-то плетет, а что у плетельщиц могут быть любимые, матери, младшие братья, дорогие их сердцу не меньше, чем госпоже, едущей в автомобиле на Большую Морскую, дорог ее возлюбленный, мать или брат – тем более.

Сидящий за одним из столиков – на них, в окружении оранжерейных аспидистр и кадок с апельсиновыми деревьями, был на манер бистро накрыт экстравагантный великопостный чай – что-то сказал по-русски, и, повернув голову, Лидия даже без очков с первого взгляда узнала в нем человека, описанного Эшером в рассказе о Бале Теософов, крестьянина, разодетого в шелка, заметившего Исидро, в то время как Исидро замеченным быть не желал. Вокруг него стайкой, шурша нарядами, сверкая великолепием дорогих шелков, толпились дамы, судя по их стараниям занять местечко как можно ближе к бородачу, внимавшие каждому его слову.

Одна из них, сидевшая на колене крестьянина – невысокая, коренастая, в безвкусно-розовом платье, – повернулась к Лидии и перевела:

– Отец Григорий говорит: стоит вывезти всех этих богатых в деревню, и крестьяне из их имений вмиг станут им друзьями.

Расположившаяся довольно близко к Тайсу, Лидия без труда разглядела его кривую улыбку и поняла, что мнения об «отце Григории» он невысокого, однако германский доктор со вздохом ответил:

– Увы, Аннушка, тут отец Григорий абсолютно прав. В некоторых кругах ныне модно знать по именам детишек личного кучера да мимоходом бросить конфетку дочурке повара… полагаю, дабы продемонстрировать «близость к почве».

Однако, выслушав перевод Аннушки в розовом, отец Григорий отрицательно покачал головой (казалось, Лидия слышит перестук сальных прядей его шевелюры) и все так же, через Аннушку, возразил:

– Нет, отец Григорий говорит: это сам город делает людей слепыми и глухими к радостям и невзгодам ближних.

В словах переводчицы чувствовалась такая искренность, что доктор Тайс мягко ответил:

– Возможно, добрый отец Григорий и прав, Аннушка. В конце концов, сам я отнюдь не селянин.

Знакомясь с прочими дамами из Круга Астрального Света, подходящими представиться одна за другой, Лидия, к немалому своему удивлению, обнаружила, что Разумовский – отчаянно флиртовавший с хозяйкой за осененным ветвями папоротников столиком чуть в стороне – был совершенно прав, сказав, что, остановившись в его гостевой izba без компаньонки, она нисколько не уронит собственной репутации в глазах петербургского общества. В Лондоне на нее посмотрели бы косо, а то и вовсе не пустили бы на порог. Здесь, под эгидой Разумовского и его столь же рослой, златоволосой сестры Натальи – расцеловавшей ее при встрече, словно родную сестрицу после долгой разлуки, – ее немедля сочли своей, выразили сочувствие («О дорогая, ведь путь до Парижа ужасно, УЖ-ЖАСНО далек, ВООБРАЗИТЬ не могу, КАК Ирина Муремская ездит туда что ни год шить туалеты…»), пригласили на дюжину суаре, ужинов и чаепитий («Вот только без танцев, боюсь, придется обойтись, дорогая: Великий пост, как-никак…») и представили отцу Григорию Распутину («Весьма, весьма неординарная личность, дорогая моя, воистину святой человек…»), хотя во взгляде, брошенном на Лидию отцом Григорием, расцеловавшим ее на крестьянский манер, в обе щеки, не обнаружилось ни намека на святость.

– Такой уж у него обычай, – захихикала толстушка Аннушка.

Однако отец Григорий вел себя в высшей степени пристойно, поскольку, если не брать в расчет этой выходки, большей частью сидел и слушал, о чем говорят вокруг (хотя говорили чаще всего по-французски), или обменивался ремарками на русском со стайкой своих поклонниц да поедал горстями икру. Но, стоило Тайсу вовлечь Лидию в рассуждения насчет точек соприкосновения психики с физиологией, великая княгиня Стана сказала:

– Наверное, об этом надо бы спросить отца Григория: ведь в его теле заключен дар целительства.

И крестьянин надолго задумался над вопросами Лидии.

Выдержав паузу, он покачал головой и ответил (а Аннушка Вырубова перевела):

– Не в том месте ответы ищешь, красавица. Не знаю я, как Господь посылает чудеса исцеления – через душу ли, через тело… да и не важно это.

– Но ведь, зная, как это происходит, вы могли бы стать еще сильнее, выучиться исцелять еще лучше? – возразила Лидия.

В безумных серых глазах отца Григория мелькнула тень добродушной улыбки.

– Ученье, ученье… а скажи-ка, красавица, дала ли тебе ученость то, чего ты желаешь сильнее всего на свете?

О чем речь, Лидия поняла сразу же, всем своим существом.

«Помогла ли тебе ученость родить дитя?»

На глазах ее навернулись слезы. Слезы по выкидышам, по вспыхнувшим и угасшим надеждам. Слезы стыда и мнительности, подозрений, будто она столь ущербна, что неспособна зачать, – подозрений, в которых Лидия не сознавалась даже любимому… но не сумела скрыть от этого вонючего незнакомца с икринками в бороде.

Между тем отец Григорий, словно вокруг не было ни души, коснулся шершавой ладонью ее щеки.

– Matyushka, – сказал он, – ты наукам привержена, я греховодничеству, а почему? Потому что такие уж мы с тобой есть, а против собственного естества идти не годится. Господь – он ведает, что Ему от тебя нужно… и дар Его ты в свое время получишь.

Сдвинув брови, он хотел сказать Лидии что-то еще, но именно в этот миг к нему, шурша пышным облаком расшитой жемчугами баклажанно-лиловой тафты, подбежала, многословно затараторила по-русски сестра великой княгини, и отец Григорий с распростертыми объятиями повернулся к ней.

– Если вы, миссис Эшер, в самом деле привержены науке не менее, чем Распутин греху, ваши запасы знаний воистину колоссальны, – сухо заметил доктор Тайс, и Лидия, вспомнив настойчивость поцелуев «святого», безудержно расхохоталась.

– Скажите, доктор, – спросила она, – каким образом вы оказались в Санкт-Петербурге? По-моему, его сиятельство говорил, вы из Мюнхена?

Взгляд Тайса слегка изменился: казалось, его живые светло-карие глаза подернулись туманной дымкой.

– Да, я родился в городе под названием Мюнхен, – медленно проговорил он в ответ. – В городе, коего более не существует. В стране под названием Бавария, исчезнувшей с лица земли, подобно… подобно любому из тех ведических царств, что, по словам этих дам, – доктор едва заметно кивнул в сторону стайки поклонниц Распутина, – некогда процветали, а ныне уже многие эоны покоятся на дне морском. Моя родина обвенчалась с Пруссией, словно юная девушка, отдавшаяся в руки скверного, жестокого мужа, и тому, кто… кто искренне любит ее, столь же больно на это смотреть. Видя, куда пруссаки ведут этот их Германский Рейх, и вспоминая родину, я содрогаюсь от… впрочем, прошу простить меня, – поспешно добавил он, сжав руку Лидии. – Я отнюдь не хотел…

Лидия покачала головой:

– Должно быть, вы сильно тоскуете по родине?

– Вернуться в страну детства хочется только глупцам… а может, наоборот, тоска по беззаботному детству делает человека глупцом. Здесь у меня работа, работа немалой важности…

Однако тут доктор вспомнил о чем-то, и его лицо вновь омрачилось печалью.

– Да, его сиятельство рассказывал о ваших добрых делах в клинике для бедняков…

– А-а… клиника… – Двумя пальцами доктор расправил седые пряди волос в бороде по обе стороны губ. В голосе его по-прежнему слышалось сожаление. – Его сиятельство слишком любезен. В клинике я, так сказать, пытаюсь вспахать море. Работа там не кончается никогда и, что ни день, рвет душу в клочья. Одно время я всерьез думал, что к настоящей своей работе вернуться уже не смогу.

– Но ведь смогли же, доктор?

– Спасибо всем этим дамам… – Неприметным мановением руки он указал на хозяек, целиком поглощенных рассказом Аннушки о сеансе у мадам Головиной. – Всякий делает что может. Рад сообщить, что теперь я по крайней мере могу платить ассистенту, моему доброму Текселю… кстати, он сейчас тоже здесь.

– Нельзя ли мне посетить вашу клинику? Должна признаться, – добавила Лидия, взглянув в ту же сторону, что и доктор, – было бы крайне любопытно проделать кое-какие опыты над белками крови нашего друга, отца Григория, раз уж он пользуется славой целителя. Проверить, не воплощен ли сей дар в химическом составе мышечных тканей или крови, было бы весьма познавательно – поверить, будто дело в его душе, мне, извините, не по силам…

– Полагаю, вы обнаружите, – с улыбкой откликнулся Тайс, – что его плоть примитивна в той же мере, что и инстинкты, а исцеления удаются ему благодаря чудотворной силе, присущей скорее разуму пациентов, чем его собственному. Человеческий разум, миссис Эшер, вещь потрясающая. Средоточие чудес – как, впрочем, и человеческое тело, с которым столь бесцеремонно обходятся богачи и правители нашего мира. Творить удивительное, ничуть не нуждаясь в помощи самозваных святых из Сибири, способен каждый из нас, только… – Тут он, заговорщически понизив голос, покосился в сторону великих княгинь. – Только их императорским высочествам покорнейше прошу этих слов не передавать.

«Однако же, – подумала Лидия, – если даже отец Григорий Распутин просто читает написанное на лицах тех, кто в него верит, то читает на удивление точно».

Дрожа от холода в серых мехах на пологих ступенях, ведущих с крыльца во двор, она дожидалась автомобиля князя, и тут к ней, шурша платьем, ринулась Аннушка Вырубова, со всех ног выбежавшая из дворца следом.

– Прошу, простите меня, мадам Эшер… и поймите, поймите, пожалуйста, я бы об этом даже не заикнулась, да только отец Григорий так глубоко взволнован…

«Что я отвечу, если он просит о любовном свидании?»

Глядя на пухлую, низенькую блондинку в безвкусном розовом платье, Лидия озадаченно заморгала. Два представителя мужской части Круга Астрального Света, юные офицеры в мундирах полков царской гвардии, уже – после весьма кратковременного, на взгляд Лидии, знакомства – отведя ее в сторону, дали понять, что не прочь завести с ней «роман»…

– Он спрашивает, кто этот человек, которого вы любите? Человек, окруженный… окутанный тьмой, – с запинкой, старательно подыскивая слова, подходящие для перевода простонародного говора Распутина на пристойный французский, пояснила Аннушка. – Говорит, что увидел его… человека в ореоле тьмы…

Пока Лидия, онемевшая от изумления, молча таращилась на нее, к ним, протолкавшись сквозь группу столпившихся у входа гостей, грохоча тяжелыми сапожищами, подошел сам «святой старец».

– Tyemno-svyet, – подтвердил он, взмахнув руками над головой, будто в попытке изобразить некую незримую ауру.

– То есть темного света, – педантично поправилась Аннушка Вырубова. – Отец Григорий спрашивает, кто это? Он видел этого человека в Зимнем дворце…

Понимая, что речь об Исидро (ведь муж рассказал ей о словах Распутина на балу Теософического общества), Лидия недоуменно покачала головой.

«Как бы он не связал меня с Джейми посредством Исидро! Нет, этого нельзя допустить ни в коем случае… “Кто этот человек, которого вы любите? Человек, окруженный… окутанный тьмой…” Человек, которого вы любите…»

– Smotritye! – воскликнул отец Григорий, ткнув пальцем ей за спину. – Tam!

За этим последовал целый поток негромкой, настойчивой русской речи. Обернувшись, Лидия едва успела разглядеть даму, выходящую из автомобиля у подножия лестницы. Тревога в голосе отца Григория достигла такого градуса, что она, вскользь покосившись на небольшую толпу вокруг Разумовского и великих княгинь – не смотрит ли кто в ее сторону? – выхватила из ридикюля очки, водрузила их на нос…

– Вот и еще одна из таких, – перевела Аннушка, чрезвычайно обеспокоенная то ли горячностью друга, то ли скандальностью его заявления. – Он спрашивает… отец Григорий спрашивает, кто эти твари, неотличимые от людей, разгуливающие повсюду в окружении темного света? – И тут же добавила: – Простите, господа ради. Понимаете, отец Григорий – визионер, способный видеть души людей…

– Tyemno-svyet, – не унимался святой, указывая на даму, к руке коей со своеобразной педантической нежностью склонился Бенедикт Тайс.

Слегка за тридцать, собой весьма хороша, в бледно-желтом, оттенка самородной серы, ансамбле от Уорта ценой по меньшей мере фунтов в двести…

«Ну, разумеется, без вуали вампиру нельзя! – мелькнуло в голове Лидии, но от этой мысли она тотчас же отмахнулась. – Боже, какая вуаль? Времени – пять пополудни!»

Действительно, солнце в арктическом небе стояло еще высоко.

– Он спрашивает: неужто вы сами не видите?

Откинув с лица вуаль оттенка шампанского (игольное кружево в одну нитку, неспособное преградить путь даже взгляду, не говоря уж о солнечном свете), дама поправила боа из черно-палевых соболей, свисавшее с ее плеча до самых каблучков.

Правильный, четкий овал лица, жесткая линия подбородка, кожа в лучах весеннего солнца бледна, словно воск…

– Еще одна из них, – перевела мадам Вырубова, встревоженно глядя то на отца Григория, то на Лидию, а доктор Тайс тем временем помог даме в желтом взойти на подножку глянцевито-алого гоночного авто, снял шляпу и тоже скрылся в кабине. – Кто они, эти демоны, что носят тьму будто платье, и ходят, ходят среди людей?

– Не знаю, – негромко выдохнула Лидия. – Я в жизни с этой женщиной не встречалась и… и о чем говорит отец Григорий, даже представить себе не могу.

Тут, хвала звездам, место отъехавшего от крыльца алого гоночного авто занял автомобиль князя Разумовского, и Лидия сбежала к нему по лестнице так быстро, что шофер едва успел вовремя распахнуть перед нею дверцу.

Глава тринадцатая

Прагу Эшер полюбил с первого взгляда. В начале восьмидесятых его, еще студента, заворожили, очаровали древние стены и вымощенные булыжником улочки богемской столицы, не говоря уж об ореоле множества тайн, витавшем над ветхим зданием университета. Во время исследований к нему, натуре сугубо рациональной, вновь и вновь возвращалось ощущение, будто этот город стал для него порогом (ведь «праг» или «прага» в славянских языках и означает «порог») дверей, ведущих в царство странных дохристианских верований, уже тогда доставлявших ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Из Праги он больше десятка раз отправлялся в походы по близлежащим горам, изучая своеобразие глагольных форм чешского, словацкого, сербского и прочих загадочных, сложных для постижения диалектов и еще более любопытные верования, зародившиеся и до сих пор бытовавшие в укромных долинах, в глухих деревнях, где словаки жили бок о бок с турками на протяжении половины тысячелетия…

Пожалуй, во всей Европе не найти было города, подходящего для вампиров лучше, чем Прага.

Арендованный Исидро особняк в Старом Месте выглядел так, точно изначально служил проездной башней какой-то гораздо более крупной постройки. Внизу, под особняком, имелся склеп, темный, будто бездна самой Преисподней, – туда-то грузчики по распоряжению Эшера и снесли почти весь их багаж. Переезд из Германии в Богемию занял считаные часы, и со спутником Эшер не виделся уже второй день. О том, что в столице Германии предмета их поисков нет, а посему обоим предстоит ехать дальше, ему сообщили только билеты на поезд да блокнотный листок с пражскими адресами, обнаруженные в берлинской квартире.

Его собственная временная резиденция на другом берегу реки, в Малой Стране, отличалась в высшей степени елизаветинской разницей между уровнем пола в гостиной и в спальне, а также полным отсутствием отопления, водопровода и канализации, чем живо напомнила Эшеру студенческие времена. Шагая к себе через огромный мост, сквозь холод вечерних сумерек, пришедших на смену дню, проведенному в облицованной дубом библиотеке наемного гнезда Исидро, он поразмыслил, не направить ли стопы в Гетто, чтоб нанести визит одному из бывших наставников. Удержали его лишь опасения, как бы местный хозяин не догадался о некоей связи между Исидро и ним самим. Маловероятно, конечно, но все-таки.

Однако после того как огни города один за другим угасли, он еще долгое время сидел у окна спальни, глядя то вниз, на темную улицу, то на россыпи звезд в бархатно-черном небе над островерхими крышами.

«Джеймс!

Вот уж три года хозяин Берлина чувствует, что в столице Германии по шесть, а то и по восемь раз в год появляется некто посторонний – ловкий, хитроумный, никому не показывающийся на глаза. Поскольку попыток охотиться посторонний не предпринимал, хозяин Берлина его (либо ее) не видел, однако появления, как и отбытия сей особы спустя две-три ночи, всякий раз замечал.

Хозяина Праги я пока что ищу.

В городе творится странное. Если вам дорога жизнь, не выходите на улицы с наступлением темноты».

– Есть ли в Праге вампиры?

– Джеймс…

Чуть склонив голову (привычка, знакомая Эшеру со студенческих еще пор), старый доктор наук, Соломон Карлебах, высоко поднял невероятно густые брови и воззрился на бывшего ученика поверх оправы очков. Губы его надежно – куда надежнее прежнего – скрывала пышная ассирийская борода.

– Джеймс, ты ведь ученый.

Увидев гостя, сошедший при помощи одного из многочисленных правнуков в гостиную старик (а стариком он был еще двадцать лет тому назад, когда Эшер свел с ним знакомство) нисколько не удивился. Похоже, ученого, ни на миг не обманутого его маскировкой, не смутил даже тот факт, что бывший студент, облысев на две трети, обзавелся пенсне и черными бачками на американский манер.

– Главное свойство истинного ученого – непредубежденность взглядов.

Повинуясь жесту хозяина, Эшер уселся в одно из выцветших кресел, каких в гостиной имелось великое множество. Шторы на окнах были задернуты, чтоб приглушить шум с узкой улочки, и в полумраке вся обстановка комнаты казалась такой же, неопределенно-серой, словно сгустки теней, нисколько не изменившейся за минувшие годы. Кружевные салфетки на сиденьях и спинках по-прежнему белели во мгле, будто кляксы помета исполинских птиц, а полдюжины абажуров, окаймленных бахромой из стекляруса, таинственно, жутковато мерцали под потолком подобно скоплениям почти невидимых звезд.

– По крайней мере, именно это я не раз слышал от вас. И вот в недавнее время задумался, нет ли за вашими убеждениями некой определенной причины?

– О-о…

Откинувшись на спинку бархатного (красного? пурпурного? коричневого?) кресла, старый еврей огладил бороду. Сдал он с годами изрядно, но беспощадней всего старость обошлась с его пальцами: мизинцы и безымянные скрючились от артрита так, что отросшие желтые ногти оставили в мякоти ладоней заметные шрамы. При виде этого сердце в груди защемило от жалости.

– А что же такое случилось с тобой в недавнее время? Что побудило тебя задаться этим вопросом?

Блеснув темно-карими глазами, хозяин взглянул в сторону окна, будто желая удостовериться, что меж полотнищами парчи цвета тени еще видна узенькая полоска света.

– Так есть ли в Праге вампиры?

– Вампиров, Джейми, в мире полным-полно.

Оглянувшись, Карлебах улыбнулся внуку, вошедшему в гостиную с серебряным подносом. Чай в его доме подавали на восточный манер, «вприкуску»: стеклянные стаканы, узорчатые серебряные подстаканники и блюдца с колотым сахаром, который полагалось держать во рту, прихлебывая напиток.

– И не все они из Неупокоенных, – добавил старик, дождавшись ухода мальчишки.

– Знаю, знаю, – подтвердил Эшер, вспомнив, как непосредственный начальник по Департаментской службе немногословно поблагодарил его – спасшего операцию в Южной Африке, убив шестнадцатилетнего парня, с которым их связывала искренняя дружба, – а после, не успев перевести дух, завел разговор о новом задании.

– Ле-хаим[40], – провозгласил доктор Карлебах, отсалютовав Эшеру поднятым стаканом. – И, судя по шрамам на горле, а также серебряной цепочке вон там, под правой манжетой, кто из них кто, ты знаешь сам. Так уточни же, Джейми, о ком именно речь? О вампирах или же об Иных?

«Об Иных?»

Эшер отхлебнул чаю. Едва хозяин дома поднял стакан, он сразу заметил, что доктор Карлебах тоже носит серебряные цепочки – как минимум на запястьях, а может быть, и на шее.

Судя по слегка дрогнувшей бороде, Карлебах улыбнулся:

– Объясни, отчего ты об этом спрашиваешь?

– Не могу.

– О-о… – Устремленный на Эшера взгляд старика внезапно исполнился грусти. – Значит, ты, Джейми, стал их слугой? Не верь им, мой мальчик. Что бы они ни говорили…

– Я и не верю.

Однако здесь Эшер слегка покривил душой. Исидро он кое в чем верил, хотя и понимал, что тот, подобно всем вампирам, вовлек его в поиски леди Ирен обманом… а кайзер, и бомбы, и ядовитые газы волновали его максимум в последнюю очередь, а скорее не волновали вообще.

И Карлебах его веру, очевидно, почувствовал.

Негромкий вздох старика едва заметно всколыхнул экстравагантные седые усы. Точно так же наставник, помнится, вздохнул, услышав, что Эшер намерен пойти на службу в Департамент…

– Что ж, хорошо… – Отрывистые гласные пополам с напевными, переливчатыми согласными австрийского диалекта немецкой речи, наверняка практически непонятного кайзеру и его берлинским приспешникам, гремели в глубоком, чуть хрипловатом голосе Карлебаха раскатами грома. – Кто таковы и что представляют собой эти Иные, мне неизвестно, однако, по-моему, вампиры боятся их не на шутку. Уж точно сильней, чем кого-либо из живых. Упоминаний о них я не слышал нигде, кроме Праги. А видел их – правда, всего несколько раз – возле мостов и на речных островах. Заметить Иных нелегко, но если их не разыскивать, они, как правило, не опасны.

– Кто же они? Разновидность вампиров?

– Как посмотреть… Убийств они не чураются, – ответил старик, подняв кверху палец, увенчанный пожелтевшим ногтем. – Убивают, по-моему, не так часто, как вампиры, но и не так осторожно. Порой двух-трех человек в один месяц, порой годами – ни одного. Случается, убивают они и вампира: вскрывают склеп, созывают крыс – тысячи крыс, с которыми состоят в… в своего рода родстве, и те пожирают его во сне.

От изумления и ужаса Эшер утратил дар речи. Уж не об этом ли писал Исидро, остерегая его? Или Прага – в продолжение грызни не на жизнь, а на смерть среди самих вампиров – тоже охвачена межфракционными войнами, осложненными соседством созданий, неподвластных ни той, ни другой стороне?

«Хозяина Праги я пока что ищу. В городе творится странное…»

– Джейми?

Только тут Эшер и понял, как долго молчит, с головой погрузившись в мрачные раздумья. Тем временем старик Карлебах не сводил с него глаз, читал его мысли и чувства с той же легкостью, что и прежде.

– Заключать сделки с ними не вздумай, – продолжал старик. – Ни в чем не помогай им, ни в чем не верь и не оставляй их в живых ни минуты сверх того, сколько потребуется, чтобы покончить с очередным, не рискуя собой. Что бы они ни говорили, что бы ни обещали, сколь бы вескими доводами ни подкрепляли просьбу помочь им, не верь. Знай: они лгут.

– Неужели все это так очевидно?

Как бы старательно Эшер ни сохранял непринужденный тон, память о манипуляциях его сновидениями до сих пор жгла сердце огнем. Вдобавок он весьма отчетливо сознавал, что полоска света меж шторами из золотистой сделалась мертвенно-серой, а вскоре исчезнет вовсе.

Наставник со вздохом покачал головой:

– Я изучал их семьдесят лет. Семьдесят лет наблюдал их – поначалу не веря глазам, а после, поверив, в непреходящем страхе. Прочел от корки до корки все книги, все манускрипты, все монастырские хроники, все глоссы и маргиналии[41], имеющие отношение к делу, изъездил Европу вдоль и поперек и лучше любого из ныне живущих знаю, кто они таковы, на что способны и каким образом добиваются своего.

Все это время старик не сводил с Эшера глаз. Казалось, Карлебаху прекрасно известно о его кошмарах, об образах назревавшей войны.

– Вы с ними сталкивались?

Впрочем, ответ Эшер знал заранее. Нет ли под пышной, волнистой бородой наставника таких же шрамов, как у него?

– О ваших исследованиях им известно?

– О да, – подтвердил Карлебах, сцепив изуродованные артритом пальцы под подбородком.

– А не доводилось ли вам в ходе изысканий, – продолжал Эшер, – слышать что-либо о людях, ставших вампирами… не будучи заражены от другого вампира?

Заметно встревоженный его вопросом, старик вздрогнул, сдвинул брови и отрицательно покачал головой, блеснув сединой под черным бархатом ермолки.

– Ни разу. Но ведь без наставлений хозяина подобному созданию не пережить первого же рассвета, – проговорил он, сузив глаза. – Значит, это вам и нужно выяснить?

– Да. Это нам, в числе прочего, нужно выяснить тоже.

– «Нам»… – Казалось, произнесенное слово наполнило рот Карлебаха полынной горечью. – Ах, слышал бы ты, каким тоном сказал это… Они – обольстители, Джейми. Когда им нужен живой – а нужда в живых у них возникает нередко, они вторгаются в твои сновидения, шепчут на ухо, шепчут, и наяву ты невольно идешь туда же, где побывал во сне, делаешь то же, что сделал во сне…

«Да. Подобно несчастной Маргарет Поттон… и мне самому».

– Думаешь, обольщение – лишь возбуждение жара в чреслах? Нет, это – случай простейший, примитивнейший из возможных… Отчего Данте поместил Круг Сладострастников на самом верху Ада, сразу же за воротами? Да оттого, что в него – рано ли, поздно – забредет каждый. Этот круг изрядно велик. Ну а соблазны вампиров направлены также на интеллект, на человеческий разум, полагающий, будто уж он-то разберется во всем, что ни наговорит вампир, досконально; наилучшим образом оценит всю подноготную. Человеку внушают, будто он исполняет свой долг – долг перед отечеством, перед любимой, перед другом, даже перед Господом, но фактически он просто делает то, что от него нужно вампиру, не более. Разве не так?

Долгое время Эшер молчал, вспоминая сон о кровавом ручье, струящемся вдоль улиц Мафекинга, и стройную тень Исидро в луче фонаря по ту сторону лужи крови, и жемчужный перстень – подарок Исидро возлюбленной…

– Да, вы совершенно правы, – наконец сказал он.

– Все это – лишь соблазн. При всей их силе создания они уязвимые, ломкие, будто осколки смоченного ядом стекла. А ты вправду сделался слугой одного из них, верно? «Дневным слугой» вроде шабес-гоя, которого внучка нанимает по Дням Субботним топить печи в доме, чтоб муж ее и праведность сохранил в целости, и ног не застудил?

Густые усы старика вновь дрогнули, обозначая усмешку.

Понимая, что наставник кругом прав, Эшер хранил молчание. Казалось, из мрака доносится все тот же шепот: «Джеймс, нам нужно поговорить…»

Что старик скажет дальше, он знал заранее.

– Они не оставляют в живых тех, кто им служит.

– Мне об этом известно.

– И тех, с кем ведут разговоры.

– Вот потому-то, – бросив взгляд в сторону окна и обнаружив, что в комнате почти стемнело, заметил Эшер, – мне и пора идти.

– За меня волноваться не стоит, – небрежно взмахнув рукой, заверил его доктор Карлебах. – Обо мне они знают все, но ты сам… да, действительно. Где ты остановился?

– За рекой, на Летенской.

– По мосту иди с осторожностью. Конечно, час еще довольно ранний, но… Значит, убивать его, своего вампира, ты не намерен?

– Нет, – подтвердил Эшер. – Пока нет.

– То есть он убедил тебя, будто это невозможно…

Покачав головой, старик поднялся на ноги и, когда Эшер последовал его примеру, с видом человека, знающего, что его друг готов совершить трагическую ошибку, стиснул плечо бывшего студента в ладони. Затем он шагнул к черному шкафу – массивному чуду столярного искусства, украшенному резьбой, с множеством укрытых сумраком потайных ящиков, – и, отомкнув одно из отделений, снял с полки небольшую жестянку словно бы из-под американского жевательного табака и кожаный ремешок, украшенный множеством крохотных серебряных бляшек. Взяв Эшера за руку – даже согнутый старостью, он почти не уступал Эшеру в росте, не утратил ни былой силы, ни ширины плеч, – старик с маху вложил жестянку в его ладонь.

– Опростоволосился я, Джейми, сказав, что первый из кругов Ада посвящен Похоти. Внешний, самый обширный, самый страшный из них, отведен Равнодушию. Тому самому состоянию, когда ни о чем определенном не думаешь… и, может, тебя слегка клонит в сон. Вижу, в путешествиях с этой тварью тебе не до сна, а значит, тебя куда проще застать врасплох. Вот это поможет сохранить бодрость и ясность мысли. В случае надобности вотри в десну, на этот весьма отвратительный американский манер… только совсем немножко. Ферштее?[42]

Открыв жестянку, Эшер поднес ее к носу, принюхался. Пахло резко, не слишком приятно и вовсе не табаком. Однако некогда в жестянке действительно хранился американский табак – «Ник-Нак Лейдерсдорфа, жевательный, тонкой резки», как гласила надпись на крышке.

– И вот это надень.

Карлебах расстегнул ремешок. Невдалеке от пряжки обнаружился небольшой поворотный винт, приводивший в действие пару крохотных «челюстей» наподобие миниатюрного орудия пытки, спрятанных с изнаночной стороны ремешка. Стоило повернуть винт, шипастые «челюсти» смыкались, впиваясь в запястье.

– На случай, если моего порошка не хватит, чтобы взбодриться. Боль помогает одолеть их чары… как правило, но не всегда. Наилучшее средство против вампира – расстояние. И чем оно больше, тем лучше.

Ни слова не говоря, Эшер подставил запястье под ремешок и помог старику с крючковатыми пальцами потуже затянуть пряжку.

– Спасибо вам – да такое, что словами не выразить. Если я могу хоть что-нибудь сделать для вас… хоть чем-нибудь отплатить…

– Можешь.

Крепко стиснув в ладонях плечи Эшера, Карлебах пристально взглянул ему в глаза:

– Не оставляй этого создания в живых. Покончи с ним. Иначе примешь все его грехи на себя. Все убийства, совершенные им, отныне падут на твою голову, лягут на твою совесть в той же степени, что и на его. Сам Господь дал тебе в руки такую возможность, Джеймс. Воспользуйся ей, если сможешь, завтра же утром.

– Не смогу.

– Именно такие мысли и требуются от тебя этой твари… нет, этому человеку – ведь все они не менее люди, чем мы, и в той же степени смертны…

Темно-карие глаза старика блеснули под густыми бровями, которым, пожалуй, позавидовал бы даже белый медведь. Где-то вдали куранты на колокольне начали бить девять.

– Ступай с Богом, старый мой друг. Пожалуй, Его помощь вскоре тебе пригодится. Ступай и на досуге подумай, чем отплатишь Ему.


Проходя под готической башней, охраняющей мост со стороны Старого Места, Эшер заметил движение в ее тени, но, подойдя ближе, к каменным перилам сразу за первой из череды статуй, не обнаружил там никого. Перегнувшись через замшелый камень перил, он тоже не увидел никого и ничего, кроме отблесков газовых фонарей на темных речных волнах. Грабитель, карманник, скрывшийся из виду с наступлением вечера, после того как поток омнибусов и уличных торговцев с тележками иссяк?

Или кто-то другой?

Как там сказал Карлебах? «Своеобразное родство с крысами… Упоминаний о них я не слышал нигде, кроме Праги… не чураются убийств… случается, убивают и вампира… созывают тысячи крыс…»

Вампиры иного вида?

Отойдя от перил, Эшер двинулся дальше и обнаружил, что помимо воли держится как можно ближе к середине моста.

Возможно, на свете вправду существует бацилла особого рода, согласно предположениям Лидии, преобразующая клетки человеческого тела, одну за другой, так, что они не отмирают со временем, но воспламеняются при свете солнца?

Эти мысли напомнили Эшеру о хранящемся в багаже конверте с обрезками ковра из спальни леди Ирен, заскорузлыми от крови вампиров.

«Марьи и Иппо».

Их лиц, искаженных ненавистью к хозяину и к нему самому, Эшер не мог забыть до сих пор. Многие годы Лидии хотелось заполучить образчик вампирской крови для изучения, однако, как Эшер прекрасно помнил, после гибели Маргарет Поттон в Константинополе она ни разу об этом не заговаривала. Обрадуется ли жена вожделенному образчику теперь?

«Конечно же, обращаться с ней придется крайне осторожно, не то и самому заразиться недолго», – говорила она…

«И что тогда?»

Допустим, дело действительно в чем-то вроде бацилл. Человек заражается порченой кровью, но если рядом нет хозяина, вампира, способного удержать разум и душу заразившегося в объятиях собственных, уберечь их от гибели в момент гибели тела… чем все это кончится? Заразившийся просто умрет? Не так ли и получилось с теми несчастными детишками в Санкт-Петербурге?

Или там произошло нечто совсем другое?

От всего сердца радуясь тусклым огням кофеен Малой Страны, гомону уличных торговцев, толпам студентов, цветочниц, точильщиков, расположившихся на булыжной мостовой перекрестков, Эшер поднялся к себе в пансион и заперся на замок.

И, засыпая, оставил лампу у изголовья кровати зажженной.

Глава четырнадцатая

Женщина на скамье вновь и вновь повторяла одно и то же, и Лидия понимала, что означать это может только одно: «Он ведь поправится? Он ведь поправится?» – однако говорила она по-русски, а посему в действительности ее слова могли означать все, что угодно. Впрочем, какая, собственно, разница? Слезы горя, струящиеся по щекам, дрожь хрупких, поникших плеч в неуклюжих объятиях Лидии – все это говорило само за себя, превращая перевод в излишнюю роскошь. Аннушка Вырубова, сидевшая по другую сторону от плачущей, негромко бормотала ей на ухо что-то по-русски, вероятно в попытках хоть как-то ее утешить. Тем временем доктор Бенедикт Тайс у обшарпанного стола посреди отгороженной занавесями смотровой освободил кисть юноши от импровизированной повязки из нескольких рваных, насквозь пропитанных кровью наволочек и принялся осматривать уцелевшие пальцы.

– Что с ним произошло? – прошептала Лидия по-французски.

– Несчастный случай на фабрике, – шепнула в ответ мадам Вырубова. – Там из-за новых линкоров пришлось поднять нормы выработки. Бедный мальчик трудился с восьми часов вчерашнего вечера и вот, под утро, замешкавшись, не успел вовремя убрать из-под пресса руку…

Несмотря на инъекцию морфия – прописанную доктором Тайсом прежде всего, как только мать с братьями едва ли не волоком внесли юношу в клинику, – пациент пронзительно вскрикнул. Со скамьи между Лидией и мадам Вырубовой на крик юноши, будто эхо, откликнулась воплем, полным боли и муки, его мать. Линялые, лишь самую малость выше человеческой макушки занавеси, ограждавшие «смотровую», остались слегка раздвинутыми, и сквозь щель между ними из клиники – пробуждавшейся к жизни в неярком, чистом солнечном свете первого по-настоящему весеннего дня, словно еще одна небольшая фабрика, – веяло сложной смесью отвратительных каждый сам по себе запахов крови, карболового мыла, нестираного белья, немытых тел… то есть тем самым зловонием, которое Лидия помимо собственной воли ненавидела всей душой.

В годы учебы на медика ей пришлось немало поработать в больницах, и выдержать каторгу клинической рутины она сумела только благодаря ехидным заверениям мачехи:

– Пойми, милочка, недели не пройдет, как ты возненавидишь все это…

– Да, спору нет, о несчастных заботиться нужно, однако я никак не пойму: неужели, кроме тебя, этим некому больше заняться? – вторила мачехе тетушка Фейт. – Дорогуша, я понимаю, проявлять интерес к неимущим нынче, как говорится, бьен а-ля мод, но ведь одного дня в месяц в каком-нибудь сеттльменте[43] – Андромаха Брайтвелл, кстати, знает один, БЕЗУКОРИЗНЕННО чистый, вполне благопристойный – более чем достаточно…

Естественно, после всего этого Лидия никак не могла сознаться, что ей тоже не нравится вонь, расточительство и ощущение ошеломляющей бессмысленности собственных стараний, переполняющее ее перед лицом нищеты. Признать же, что ею движет вовсе не тривиальная женская жалость, побуждающая подруг мачехи ухаживать за «малоимущими», как их учтиво именовали в свете, было бы вовсе немыслимо…

Как объявить им – воспитавшим ее тетушкам и стройной, ухоженной даме, взятой отцом в жены в том же году, когда Лидию отослали в школу, – что ее влекут к себе загадки человеческого организма во всех его тошнотворных, однако завораживающих подробностях, о которых дамам не полагается не то что знать, но даже проявлять к ним какой-либо интерес? «Средоточие чудес», – как отозвался о человеческом теле Бенедикт Тайс… Сосуды и узелки, полости и пазухи, нервы и кости, тайны, сокрытые в костном мозге… Кровь, слюна, семя – что, как, зачем? Работа в клиниках была для нее первой ступенью, ведущей к конечной цели – к науке ради науки, к знаниям ради знаний, к цели гораздо выше, чем обработка ссадин, полученных в пьяной драке, или сизифов труд оказания первой помощи бедным.

Общий зал клиники недавно выкрасили в жуткий оттенок бежевого. На скамьях у одной из его стен расположились около двух дюжин человек – мужчин и женщин, в том числе женщин с детьми, сгрудившимися вокруг матерей, с младенцами в повязанных через плечо платках – в линялой, штопаной, нестираной одежде, которой вынуждены обходиться те, у кого каждый заработанный пенни уходит на жилье и дрова… и хорошо, если после этого остается хоть что-то на пропитание. Худобой все они превосходили даже беднейших из лондонских обитателей благотворительных ночлежек и клиник, вокруг поглядывали настороженно, будто привыкшие к жестокому обращению собаки. Глядя на них, Лидия вспомнила улицы, которыми их с мадам Вырубовой везли к этому обветшавшему зданию из желтого кирпича на Сампсониевском проспекте. Даже сквозь обнадеживающий туман близорукости было явственно видно, что эти трущобы, разросшиеся вокруг заводов и фабрик как гнойники, куда страшнее самых убогих, самых грязных кварталов Лондона.

– Прошу простить нас за вторжение, – сказала Лидия, когда доктор Тайс, покончив с осмотром, вымыл руки и потянулся к висящему на колышке сюртуку, дабы встретить посетительниц как подобает. – Не надо, – продолжила она, вскинув руку. – Мне вовсе не следовало к вам напрашиваться.

Впрочем, на самом деле нанести визит в клинику предложила сама мадам Вырубова: «Ну, разумеется, дорогая, доктор Тайс с радостью примет нас! Он всегда так рад…»

Еще бы: пожалуй, этой невысокой толстушке, по слухам – лучшей подруге императрицы и едва ли не члену императорской фамилии, он действительно всегда рад…

– Теперь-то я вижу, как много у вас дел куда более важных.

Мадам Вырубова с удивлением подняла брови – вероятно, о делах важнее ее чистосердечных стремлений изменить сей мир к лучшему ей не приходилось слышать уже довольно давно, – однако доктор взглядом поблагодарил Лидию за понимание:

– Весьма тронут вашей заботой обо мне, доктор Эшер. Однако при прошлой встрече вы, помнится, интересовались моими исследованиями… да и как же не обрадоваться возможности немного передохнуть, когда наша Аннушка проделала столь долгий путь, чтоб навестить нас?

С этим он низко склонился к руке мадам Вырубовой.

– Тексель!

На оклик Тайса из-за двери в дощатой перегородке, отделявшей от общего зала просторную комнату с выбеленными известью кирпичными стенами, выглянул он – тот самый человек, опознанный Джейми как агент германской разведки.

– Чай готов? Благодарю вас. Будьте любезны, объясните нашим друзьям, – попросил доктор, махнув рукой в сторону ожидающих на скамьях, – что я должен исполнить обязанности хозяина и вскоре, всего минут через десять, вернусь к ним.

– Бьен сюр[44], доктор.

Лидия с трудом сдержала желание вынуть из шитого бисером ридикюля очки и украдкой приглядеться к нему повнимательнее: без очков, да еще издали, все впечатления ограничивались высоким ростом, сутулостью, слегка длинноватыми руками, куцыми баками, свисавшими с подбородка, словно носки с бельевой веревки, да неопределенно-светлыми жидкими волосами, неаппетитно липшими к долихоцефалическому черепу. Даже голос его звучал как-то жидковато, с легким носовым призвуком, и вдобавок – хотя в тонкостях произношения Лидия разбиралась куда хуже мужа, особенно если все вокруг говорят по-французски, – выговор Текселя заметно отличался от акцента доктора Тайса.

– Если не ошибаюсь, вы говорили, что мистер Тексель тоже врач? – спросила она, следуя за Тайсом в лабораторию и дальше, в соседнюю с нею комнату чуть шире окна, служившую гостиной.

– Студент-медик, – ответил доктор и с чуть насмешливой полуулыбкой добавил: – И, подозреваю, из тех, кто взят на заметку полицией кайзера. Он, видите ли, эльзасец, из Страсбурга, и поначалу пришел ко мне лишь потому, что нуждался в работе. Однако со временем он, как и я, оценил в полной мере, сколь утешителен труд на благо ближнего.

«Вернее, так он сказал вам».

Кто-либо другой мог бы усомниться в способности Джеймса Эшера вспомнить лицо человека, которого он всего трижды, да и то мельком, видел семнадцать лет тому назад, но Лидия, знавшая, что экстраординарная память мужа на лица и мелочи в поведении нисколько не уступают его искусству разбираться в оттенках выговора, была уверена: обознаться Джейми не мог. Деталь же насчет разногласий с полицией кайзера, искусно упомянутая в разговоре, при явной неприязни доктора Тайса к Германскому Рейху вполне могла послужить ключом, отпирающим дверцу доверия вернее всякого «Сезам, откройся»… тем более Эльзас – это ведь одна из земель, отнятых Германией у Франции? Помнится, подруга Лидии, Джозетта, что-то об этом рассказывала, только что именно?

– Прошу извинить меня за то, что отвлекла вас от работы, – сказала Лидия доктору, разливающему чай по трем чашкам посреди мелких кружев солнечного света, падавшего из окна на скатерть и блюдца. – Разумеется, проступок с моей стороны непростительный. Но я помню вашу статью о сыворотке крови, и, боюсь, энтузиазм взял надо мной верх. Как вам, скажите на милость, удается продолжать исследования при таком колоссальном объеме работы в клинике?

«И кто их, скажите на милость, оплачивает?»

– Одно время такой возможности я был лишен, – с улыбкой подтвердил Тайс. – Но теперь, благодаря мадам Вырубовой… – Склонив перед Вырубовой голову, ученый отсалютовал ей чашкой. – Благодаря мадам Вырубовой, познакомившей меня с несколькими весьма щедрыми благотворителями… Их покровительство позволило прежде всего нанять на службу моего славного Текселя. И, разумеется, пожертвование в виде этого здания – не говоря уж об еще одном прекрасном лабораторном помещении неподалеку – тоже оказалось неоценимым подспорьем. Должен признать, – с сожалением добавил он, – мой дух пока настолько неразвит, что я действительно горько жалел о невозможности продолжать собственные изыскания в течение стольких лет…

– О профессор, – с жеманной улыбкой протянула мадам Вырубова.

– И это было немалой утратой для медицины, – сказала Лидия. – Однако последняя ваша статья… по-моему, она свидетельствует о совершенно новом направлении ваших исследований.

Конечно, то был выстрел наугад, поскольку Лидия лишь проглядела последнюю из работ Тайса – опубликованную в «Журналь де Медисин» полтора года назад – по диагонали, однако Тайс засиял, будто от похвалы в адрес тончайших ее нюансов. Надев очки, Лидия с учтиво следующей за ней по пятам мадам Вырубовой немедля была препровождена на экскурсию по лаборатории за дверьми, очевидно (на ее искушенный взгляд), предназначенной для скрупулезного изучения, фильтрации, дистилляции и химического анализа самых разных составляющих крови.

– О, микроскоп у вас – просто на зависть! – в шутливом восторге вскричала она.

В ответ Тайс галантно поклонился ей, приложив руку к сердцу, будто и сам был всей душой рад возможности побеседовать с тем, кто понимает, ценит стремление к знанию ради знания. Лидии разговор с коллегой-врачом тоже казался отдыхом. Как бы ни нравилось ей вращаться в кругах высшего общества, куда ввела ее сестра Разумовского («Зовите меня Натальей, дорогая: мадам Коровина – это так официально…»), в поисках информации о тех, кто никому не показывается на глаза при свете дня, непрестанные попытки юных армейских офицеров и придворных забраться к ней в постель утомляли неописуемо. Сплетничали в высшем свете Санкт-Петербурга не больше, чем в кругах лондонских знакомых, зато накал страстей достигал невообразимых высот: казалось, здесь все – за исключением мадам Вырубовой, словно бы не ведавшей ни о чем подобном, – изменяют друг другу со всеми.

Вдобавок, как и предупреждал Джейми, НИКТО не ложился спать до рассвета и не вставал с постели до вечерних сумерек. Если б не банковские счета, Лидия заподозрила бы, что в гробах спят все до единого.

Ну а Бенедикт Тайс, не в пример прочим, подобно ей самой, оказался исследователем по призванию. Возможно, поэтому Лидия и прониклась к нему такой необычной симпатией… и, если бы не присутствие Текселя в его доме да не обескураживающая реакция «святого старца» Распутина на даму в алом гоночном авто, наверняка решила бы, что искать тут нечего. Стоило Тайсу завести речь о работе глубоко за полночь, о сложностях получения результатов при весьма небольшом («Интересно насколько?» – подумалось Лидии) количестве образцов, о затруднениях с получением самых свежих научных журналов, проверяющихся российской цензурой подобно всему остальному, ею овладели нешуточные опасения, как бы не позабыть обо всем, что рассказывал Джейми насчет германских планов союза с вампиром.

В голове уже не впервые зашевелились сомнения: «Что, если Джейми ошибся?»

– Ах! – воскликнул Тайс, взглянув на часы. – Прошу прощения, дорогие дамы… я совсем позабыл о несчастных, так долго и так терпеливо ждущих меня в клинике… а на свете так мало тех, кто готов оказать им помощь… Тексель!

Голос он повысил разве что самую малость, однако его молодой ассистент появился в дверном проеме без промедления.

– Тексель, будьте добры, продолжите рассказ о моих экспериментах. Расскажите доктору Эшер обо всем, что ее заинтересует. Помощь Текселя просто неоценима… благодарю вас, Тексель.

Пожав ассистенту руку, Тайс поспешил назад, к пациентам.

– Я просто в восторге от процесса фильтрации, примененного доктором Тайсом, – улыбнувшись заметно недовольному эльзасцу, заговорила Лидия. – Слабоконцентрированный раствор спирта через гипсовый фильтр, по методу Пастера?

Вооруженная очками, она лишь утвердилась в первоначальном впечатлении: от ассистента по-прежнему веяло неким убожеством, причем дело тут было не просто в форме лица или прическе. Казалось, в его случае природа поскупилась буквально на все – лишь бы производство обошлось как можно дешевле. На вопросы он отвечал коротко и не поведал Лидии ничего нового, а в двух случаях, когда она с видом святой наивности расспрашивала о процессах, прекрасно ею изученных, скатился до откровенной лжи.

Что мог бы извлечь Джейми из его выговора? Действительно ли он родом из Страсбурга? Место рождения любого из обитателей Оксфорда, будь то ученый, слуга или лавочник, Джейми, побеседовав с ним всего пять минут, определял с точностью до десяти миль, а, по его словам, региональные диалекты немецкого отличаются один от другого гораздо сильнее, чем в Англии, почти как разные языки. Насколько заметны эти отличия, если разговор идет по-французски? Как знать, как знать… А вот что все оборудование в лаборатории новенькое, причем в одной и той же степени, купленное не более полутора лет назад, Лидия отметила сразу, даже не обладая поразительной наблюдательностью Джейми.

Новенькое… и при этом весьма недешевое. Дар одной из состоятельных благотворительниц, с которыми познакомила доктора мадам Вырубова? Великой княгини Станы или этой страхолюдины, мадам Муремской, готовой часами вещать об уникальной роли Славянского Рода в Истории Космоса?

Или кого-либо не столь бескорыстного?

И как бы спросить об этом, чтоб о ее расспросах не узнал, не почуял за собой слежки искомый вампир?

– Уверен, дамы, вы совсем заскучали, – с натянутой, притворной улыбкой подытожил Тексель, ненавязчиво подталкивая обеих к дверям. – Вижу, бедная мадам Вырубова уже зевает…

– Вовсе нет! – любезно солгала толстушка. – Положа руку на сердце, – созналась она Лидии, – я часто думаю, что нашему драгоценному доктору Тайсу непременно нужно исследовать с научных позиций мозг отца Григория. Каков гений! Несомненно, подобный дар Господа не мог не облагородить, не изменить субстанцию его тканей самым коренным образом… Я уж со счета сбилась, сколько раз он излечивал эти уж-жаснейшие мигрени – и мои, и нашей дорогой императрицы – одним прикосновением… а порой лишь сказав пару слов по телефону…

Прежде чем переступить порог двери в клинику, Лидия сняла очки (пусть даже все эти люди – рабочие с фабрик да портовые грузчики, показываться им на глаза в виде очкастой цапли она вовсе не собиралась) и в тот же миг увидела доктора Тайса, оживленно беседующего с той самой дамой в черно-палевом соболином боа, встречавшей его на алом гоночном авто после чаепития у великой княгини Станы без малого неделю назад.

Лидия поспешила водрузить очки на нос. И эти меха – ценой не в одну сотню гиней, – и рост, и манера держаться… нет, обознаться она не могла.

«Темный свет, – как выразился Распутин. – Демоны, что носят тьму будто платье и ходят, ходят среди людей… Вот и еще одна из таких… Кто этот человек, которого вы любите? Человек, окруженный… окутанный тьмой…»

Вспомнив все это, Лидия с дрожью, прерывисто перевела дух. Кем бы ни оказалась эта дама, сегодня она надела полынно-зеленый с золотом костюм от Дусе[45], превосходно оттенявший ее медвяные волосы, не крича на весь свет: я, дескать, стою дороже этого здания… хотя костюмы от мсье Дусе действительно стоили изрядно дороже.

Как там говорил дон Симон однажды вечером, во время той долгой, жуткой поездки в Константинополь? Насчет того, что даже довольно скромный капитал за две сотни лет обрастет феноменальными процентами?

Тем временем Тайс подвел даму в соболях к одной из скамей. Со скамьи поднялся молодой человек – явно из деревенских мальчишек, подобно многим, недавно пришедший в столицу искать место на фабрике: тощий, темноволосый, застенчивый, в линялых крестьянских штанах, сапогах, стачанных на деревенский манер, и рубахе в красно-синюю полосу. Стоило ему неловко поклониться, дама в зеленом, взяв его за руки, отрицательно покачала головой и сказала что-то, заставившее юношу поспешно оглядеться вокруг, будто опасаясь, как бы их не подслушали.

– Кто это?

Вынужденная прервать очередной панегирик во славу святости и целительского дара отца Григория, мадам Вырубова перевела взгляд на незнакомку.

– О, это Петронилла Эренберг! – Судя по тону, с этой особой она встречалась в обществе по меньшей мере раз или два. – Одна из самых щедрых покровительниц нашего дорогого доктора Тайса. Вообразить себе не могу, отчего наш драгоценный отец Григорий так отозвался о ней давеча. Впрочем, он ведь визионер… а она действительно слегка… утре́[46], – добавила мадам Вырубова, морща лоб, будто сплетничающая школьница. – Насколько мне известно, в обществе она почти не бывает – возможно, из-за вдовства. Да, в свет она выезжает лишь изредка, но я-то знаю, сколько добра ее попечительство приносит бедным! Кто, как не она, оплатил и это здание, и, полагаю, ту, другую лабораторию, о которой рассказывал наш дорогой доктор Тайс?

– Так, значит, доктору Тайсу она соотечественница?

– Ну, вот! Надеюсь, вы-то, подобно столь многим, не считаете всех германцев такими же, как эти ужасные пруссаки? Нет, она безукоризненно цивилизована! Только не ввязывайтесь в разговор с нею наедине…

Мадам Вырубова понизила голос: заметив их, доктор Тайс двинулся им навстречу, а ослепительная мадам Эренберг последовала за ним. Русский мальчишка, оставшийся стоять у скамьи, глядел ей вслед, будто пораженный чудесным видением.

– Она просто помешана на святом Михаиле и святом Георгии – все уши разговорами о них прожужжит, дай ей только возможность. Помнится, она поговаривала даже об основании женского монастыря, посвященного их памяти…

– Точь-в-точь мой кузен Берни. Он столь же маниакально одержим Жанной д’Арк.

– Ох, не завидую вам, бедняжка! Моя тетушка Екатерина страдает манией, или навязчивой идеей, или как это там называется, насчет… Доктор Тайс, дорогой! – воскликнула мадам Вырубова, протянув к гостеприимному хозяину обе руки. – Мы пришли попрощаться с вами – да, если вы, дорогая мадам Эшер, уже увидели все, что хотели?..

– Благодарю вас, – сказала Лидия, пожимая руку ученого.

– Ну, что вы, что вы, я так рад… так рад, что совершенно забыл о приличиях, – с застенчивой, самокритичной улыбкой откликнулся доктор Тайс. – Вначале бросил гостей, а теперь… Мадам Эренберг, позвольте представить вам доктора Эшер, мою коллегу, врача и ученого из Англии.

– «Ученого» – это вряд ли, – поспешно возразила Лидия, заметив в зеленых глазах новой знакомой стальной отблеск настороженности. – Вернее сказать, я занимаюсь кое-какими исследованиями в больнице Радклифа. А тема – железы, если вам это о чем-нибудь говорит.

– Какое чудо!

Довольно низкий для женского голос мадам Эренберг оказался мягок и бархатист. Не уступавшая ростом Лидии, в опрятном, неярком, зеленом с золотом (даже руки ее укрывала зеленая лайка) костюме, она выглядела просто великолепно.

– Я ведь тысячу раз читала о подобных вещах в газетах – о женщинах, англичанках, изучающих медицину, или юриспруденцию, или еще что-либо в этом роде, но… боюсь, даже Санкт-Петербург покажется вам безнадежно отставшим от времени во всем, что касается прав половины человечества. Возможно, – добавила мадам Эренберг, оглядевшись вокруг, – значительно большей его половины. Кстати, я ведь только третьего дня читала об исследованиях желез, обещающих вскоре отворить перед человеком двери к бессмертию!

Лидия читала об этом тоже – в преждевременных, настроченных сгоряча статьях из грошовых газет, восхваляющих до небес таинственные «дистилляты» и «вытяжки», извлеченные из желез обезьян и свиней, дабы бесконечно «омолаживать» стариков… но не всех стариков, а только богатых – это Лидия уже сейчас могла сказать точно.

– Боюсь, в данный момент, – тактично ответила она, – я преследую куда более прозаические цели, наподобие выявления взаимосвязей различных элементов железистого аппарата… Понимаете, не изучив предмет всесторонне, многого из него не извлечь, а наши знания пока крайне невелики.

Непринужденно болтающих о пустяках («Уж не ДУСЕ ли это?), дам препроводили к дверям клиники, ведущим в тесный, закопченный двор-колодец. Дым Путиловских военных заводов окрашивал холодный солнечный свет болезненной желтизной, ел горло и легкие. Атмосфера снаружи оказалась ничуть не лучше, чем в только что покинутой клинике: к запаху дыма примешивалась вонь засорившихся сточных канав, переполненных нужников во дворах окрестных доходных домов, трупа лошади, гниющего где-то поблизости… Когда к подъезду подали автомобиль мадам Вырубовой, мсье Тексель распахнул перед ними входные двери, и, обернувшись, чтобы еще раз пожать хозяину руку, Лидия – очков она так и не сняла – обнаружила, что русский мальчишка, с которым говорила мадам Эренберг, последовавший за ними к выходу, не сводит с них завороженного взгляда.

«Наверное, всю ночь будет видеть ее во сне», – подумала Лидия, садясь в авто.

Как только автомобиль тронулся с места и мадам Вырубова вновь завела разговор о чудесах отца Григория и о дюжинах прочих чудотворцев («Боюсь, многие из них СОВЕРШЕННО бесчестны…»), вращающихся в петербургском обществе, Лидия поняла, что в мадам Эренберг ее так встревожило.

«Не проведи я столько недель в компании дона Симона Исидро, – подумала она, еще раз оглянувшись назад, на доктора Тайса с мадам Эренберг в грязноватом солнечном свете у дверей клиники, – пожалуй, ничего бы и не заметила».

Конечно, поклясться в этом она не могла, однако глазам своим доверяла вполне: похоже, мадам Эренберг не дышала.

Глава пятнадцатая

– Что же случилось в Праге?

– А отчего вы полагаете, будто там что-то случилось?

Заняв обычное место напротив Эшера, на безупречно чистом диване зеленого плюша, в вагоне первого класса Королевских Баварских государственных железных дорог, Исидро вынул из кармана колоду карт. Поглощенные лесами Саксонии, огни Дрездена исчезли вдали. Бледные пальцы вампира, увенчанные столь же бледными, прочными, блестящими, будто слоновая кость, когтями, замелькали в воздухе, тасуя и подрезая, тасуя и подрезая колоду подобно точному механизму. Не сводя с Эшера желтоватых водянистых глаз, Исидро ждал ответа.

– Насколько я понимаю, связаться с хозяином Праги вам удалось только на третью ночь.

– Пражские вампиры не таковы, как в других местах. Хозяин Праги не терял «птенцов» и не слышал, чтоб кто-либо из них за последние три года обзавелся привычкой ездить в Берлин. Но это еще ничего не значит, – добавил Исидро, сдавая карты. – Пусть даже на Берлин и прочие германские города с Небес прольется огненный дождь, вампиры Праги бровью не поведут. Очень уж они древни…

Отвлекшийся на размышления о пражских вампирах, Эшер не заметил его движения. Очнувшись, словно после секундной дремы, он обнаружил, что его левую руку мертвой хваткой сжимают холодные пальцы Исидро. Чуть отогнув длинным ногтем манжету, Исидро взглянул на кожаный ремешок с серебряными бляшками, подаренный Эшеру доктором Карлебахом.

– Обновка, – заметил он.

– Игрушка. Помогающая не уснуть, когда клонит в сон.

«Хотя секунду назад она мне нисколько не помогла, будь он проклят…»

Исидро предостерегающе усилил нажим:

– В Праге имеется лавка, торгующая подобными безделушками?

– Имеется.

«Ломать пальцев он не станет, – мысленно заверил себя Эшер, глядя вампиру в глаза и до скрежета стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. – Пока я ему нужен, на подобное он не пойдет…»

– Вампиры Праги, – сообщил Исидро, – потребовали от меня ответа, когда я намерен покончить с вами и вашей супругой.

– Откуда они знают о Лидии? – спросил Эшер, из последних сил выдерживая ровный тон.

– Им не известен ни один человек, которому можно доверить службу иначе как под угрозой расправы с женой.

Как ни хотелось спросить: «Что же вы им ответили?» – Эшер понимал, что, раскрыв рот, неминуемо вскрикнет.

Исидро выпустил его ладонь. Какое-то время тишину в купе нарушал лишь перестук вагонных колес, негромкий шелест тасуемых вампиром карт да хриплое дыхание Эшера.

– Я держу вас в неведении не из злого умысла, Джеймс, – прервав паузу, заговорил Исидро, – но дабы уберечь от возможной гибели.

– Будь это вполне так, – возразил Эшер, слегка удивленный, что вообще может говорить, – вы удовольствовались бы предупреждением на словах, тем более что от Праги мы далеко.

Сидящий напротив, за узким вагонным столиком, вампир даже не изменился в лице.

– Ни вам, ни мне не известно, – продолжал Эшер, – что происходит и как связан с происходящим этот… петербургский незваный гость… возможно, он же – незваный гость в Берлине, возможно – нет. Ни вам, ни мне не известно, какая улика, какие сведения послужат ключом к головоломке. Ни одному из нас не известно, сколь высоки ставки и сколь опасна игра. Быть может, связь чужака с Бенедиктом Тайсом – только верхушка айсберга, торчащая на виду, десятая доля опасности куда более масштабной и страшной, о которой мы с вами понятия не имеем… а продолжая скрывать друг от друга факты, вполне можем не узнать о ней вообще.

Умолкнув, Эшер наконец отважился слегка откинуться на спинку дивана и осторожно размять пальцы и изрядно удивился, обнаружив, что пальцы слушаются.

– Как бы там ни было, – подытожил он, – полагаю, мы оба согласны в одном. Что бы ни узнала леди Ирен, союз вампира с любым человеческим правительством – будь то правительство одной из держав Тройственного Союза, Тройственной Антанты или вовсе какой-то нейтральной страны вроде Америки – до добра не доведет.

Исидро на свой манер, едва заметно, кивнул.

– Мне стало известно об обитающих в Праге Иных…

– Вы с ними не сталкивались?

Обеспокоенность испанца выдала разве что практически неуловимая поспешность вопроса.

– Полагаете, я пережил бы знакомство?

Белесые брови вампира дрогнули, приподнявшись на бесконечно малую долю дюйма.

– Не знаю. Судить не возьмусь. Насколько мне – и пражским вампирам – известно, переговоров с людьми они не ведут.

Исидро сдал карты, собрал их, сдал и снова собрал колоду.

– Насколько я понимаю, вы побывали у того еврея, живущего невдалеке от Испанской синагоги?

– Да, – подтвердил Эшер. – Он настоятельно советовал покончить с вами без промедления. А еще сказал, что, как и вы, о спонтанных обращениях в вампира не слыхал никогда. Однако они – и вы, и, кстати, Иные – каким-то образом да возникли.

– Иные – разновидность вампиров, – пояснил Исидро, – и первые из них, по словам хозяина Праги, были созданы, как создают вампиров. Случилось это около пятисот лет назад, во время Великой Чумы[47], однако имела ли Чума к этому какое-то отношение, ни в одних хрониках не записано и, возможно, навсегда останется тайной. Долгое время вампиры Праги пытались их уничтожить. Некогда существа эти были людьми – и, подобно вампирам, после трансформации не нуждаются в органах размножения. Вот только, наблюдая за ними многие годы, пражские вампиры так и не выяснили, каким образом передается их состояние, а еще они не особенно похожи на людей. Хотелось бы мне…

Тут шепот Исидро на долю секунды прервался.

– Хотелось бы мне, – с легкой неуверенностью продолжал он, – поговорить об этих вещах с госпожой Лидией. Полагаю, ее соображения, не может ли, как она выражается, компонент крови, передающий от хозяина к «птенцу» вампиризм, мутировав, сотворить существо-подменыша, непохожее на прародителя, принесли бы немало пользы. По-моему, этот вопрос заинтересовал бы ее чрезвычайно.

– Возможно, даже сверх меры, – с кривой усмешкой заметил Эшер.

В глазах его спутника мелькнули искорки веселья: очевидно, Исидро тоже понимал, на какой риск может пойти Лидия в погоне за подобными знаниями.

– Не стану спорить, – ответил он, однако к веселью в глубине его сернисто-желтых зрачков прибавилась толика сожаления.

– Во всяком случае, – продолжил Эшер, – о том, что этот… так сказать, «компонент вампиризма» в крови способен к мутациям, нам известно. Сыворотка, созданная Хорисом Блейдоном, дабы творить вампиров самостоятельно, превратила его сына в чудовище. Отчего? Оттого ли, что он не до конца разобрался в процессе, преображающем человека в вампира…

– Более чем вероятно, – проворчал Исидро. – Сей процесс непонятен и нам. О да, мы знаем, как человек становится вампиром физически, – прибавил он в ответ на поднятые Эшером брови, – знаем, каким образом сохранить душу «птенца», как не допустить угасания его жизни во время преображения. Знаем, что тело вампира питает кровь людей или животных, но лишь извержение жизненной силы в момент человеческой смерти возобновляет наши способности к манипуляции умами людей. Но отчего все обстоит так, а не иначе, какой механизм позволяет, поглотив смерть человека, обратить ее в силы вампира – почему мы, не убивая, не можем охотиться и защищаться от тех, кто охотится на нас, – сие нам неведомо. Точно так же как вам неведомо, отчего люди любят, а не любя, умирают душой.

Руки вампира замерли. Сложив вместе ладони, вытянув длинные пальцы в карикатурном молитвенном жесте, Исидро приник к ним губами, желтые глаза его на миг подернулись дымкой, словно он грезит…

«О чем?» – подумалось Эшеру.

О подруге, чьей способностью любить так дорожил девяносто лет назад?

Или всего лишь о ком-то из жителей Дрездена, Праги, Берлина – чистильщике обуви, шлюхе, пьяном бродяге, – чьей жизнью на днях подкрепил силы и остроту изощренного разума?

«Все убийства, совершенные им отныне, лягут на твою совесть…»

С того дня минуло три утра и три вечерних зари канули во тьму ночи, а Эшер не приблизился к решению насчет спутника, вверявшего жизнь в его руки с каждым восходом солнца, ни на шаг по сравнению хоть с Санкт-Петербургом, хоть с Оксфордом, хоть с Лондоном четыре года тому назад.

«Нужда в живых у них возникает нередко, – говорил Карлебах. – Ты вправду сделался слугой одного из них, верно?»

Догадывался ли Исидро четыре года назад, после гибели Хориса Блейдона, что ему вновь может понадобиться слуга?

– Итак, кем бы наш чужак ни был, – нарушил молчание Эшер, – он – или, может, она – не из Праги и, очевидно, не из числа Иных… и, полагаю, не из Дрездена?

– Дрезден… скопище провинциалов, – безапелляционно ответил Исидро и вновь принялся тасовать колоду. – Среди них вряд ли имеется хоть один, способный отыскать Санкт-Петербург на карте.

К утру, когда поезд подошел к платформе главного мюнхенского вокзала, кровоподтеки, оставленные на ладони Эшера пальцами вампира, потемнели почти до черноты.

* * *

По присоединении королевства Баварского к Германскому Рейху – после загадочной гибели предпоследнего самодержца из Виттельсбахов и поспешной изоляции брата злосчастного юноши, еще более скорбного разумом, чем он сам, – его столица, Мюнхен, стала для Эшера такой же опасной во всех отношениях, как и Берлин. Вторник, двадцать пятое апреля, он провел читая газеты и расхаживая по арендованному Исидро барочному особнячку в узком дворике невдалеке от Себастьянплац, и, судя по железнодорожным билетам, найденным там наутро по возвращении, местный хозяин не сообщил Исидро ничего полезного. Дождавшись нужного часа, Эшер вызвал носильщиков и кеб, велел погрузить в экипаж многочисленные чемоданы Исидро и отбыл полуденным поездом в Нюрнберг.

К прибытию поезда солнце в небе достигло старого университетского городка, а пока Эшер переправлял багаж в глубокий подвал под фахверковым особняком по адресу, указанному в очередной записке Исидро, тени на булыжнике мостовых вытянулись во всю длину. Отыскав собственную резиденцию, пансион на том берегу реки, в тени древней церкви, он ночь напролет вслушивался в перезвон нюрнбергских колоколов. Мрачная, чем-то сродни пражской атмосфера Нюрнберга навевала тревогу. Казалось, город полон суровых готических тайн оккультного толка… но до знакомства с Исидро, до разговора с Соломоном Карлебахом Эшер ни за что не принял бы этой тревоги всерьез.

Большинство вампиров, с которыми ему доводилось встречаться, дети двух-трех последних столетий, неизменно завораживали его, фольклориста и языковеда, и – пусть даже внушали нешуточный страх – в глубине души оставались весьма сродни людям: разглядеть узы, связующие их с прежней, человеческой жизнью, не составляло труда. Единственный из «долгожителей», заставших Средневековье (с другими ему подобными Эшер не сталкивался), оказался безумцем…

Как долго человеческий разум способен сохранять ясность, существуя в условиях, навязанных преображением? Этого Эшер не знал и получить от Исидро откровенный ответ на подобный вопрос не рассчитывал. Знал лишь, что с годами вампиры становятся проницательнее и сильнее, и от этого на сердце тоже вовсе не становилось спокойнее. В серости предрассветных сумерек, по пути через мост, к нужному дому на Унтере Кремерсгассе, его никак не оставляло тревожное ощущение, будто идет он прямо в ловушку. Да, франкфуртский поезд отходит в семь, а сизого света, озарившего улицы еще в пять утра, вампиру не перенести, но кто знает, до которого часа они спят в гробах и когда пробуждаются?

Увы, благополучно дойдя до арендованного Исидро гнезда, он обнаружил там не билеты на поезд, а оставленную Исидро записку: «Я должен поговорить еще кое с кем», – что настроения отнюдь не улучшило. Газеты, прочитанные накануне в течение долгого-долгого дня, оказались полны умозрительных рассуждений о тонкостях соотношения сил древних империй, австрийской и русской, и юного германского Рейха: сербские государства требовали независимости от австрийских правителей, немецкое население сопредельных стран настаивало на воссоединении с отчизной, Германией, русские грозили австрийцам вступиться за сербов во имя славянского братства…

«Неужто даже Неупокоенные не могут удержаться от междоусобной грызни?»

Наступивший день он снова провел у себя, в пансионе у древней церкви, переписав по порядку адреса всех домов, где останавливался Исидро, – барочного дворца в Варшаве, и пражского склепа пятнадцатого столетия, и нынешнего фахверка на Людвигштрассе, – и отослал список почтой самому себе до востребования, на адрес оксфордского банка. Во время Департаментской службы он постоянно пополнял собственный реестр надежных пристанищ – домов, сдаваемых внаймы без лишних расспросов, – во всех городах Европы, однако суммы, имевшиеся в распоряжении Исидро, наверняка изрядно превосходили финансовые возможности Департамента.

На следующее утро, в семь, он и, очевидно, упакованный в гроб Исидро, хотя встреч в городах, где обитали Неупокоенные, они с испанским вампиром старательно избегали, погрузились на франкфуртский поезд. Пробыв во Франкфурте двадцать четыре часа, в полдень двадцать девятого апреля они отправились на берега Рейна, в Кельн, некогда вольный город в составе империи, затем перешедший к французам, а ныне, к безудержной ярости французских реваншистов, вновь ставший германским.

В понедельник, явившись поутру в старинный каменный особняк посреди Альтштадта[48], Эшер обнаружил на крышке клавикордов ворох небрежно надорванных пустых конвертов с одним и тем же адресом – адресом Петрониллы Эренберг: Хайлиге-Урзуласгассе, Нойеренфельд. Нойеренфельд… деревушка у окраины Кельна…

Отправлены все они были неким полковником Зергиусом фон Брюльсбуттелем, Шарлоттенштрассе, Берлин.

Рядом с конвертами лежала пара билетов на поезд.

Эшер тяжко вздохнул:

– Значит, все же Берлин…

Глава шестнадцатая

Берлинский поезд отходил в без нескольких минут час. Ненадолго задержавшись в особняке, Эшер повертел конверты в руках. Бумага не из дешевых, плотная, с водяными знаками – по крайней мере три шиллинга за десть[49], чернила весьма хорошего качества. Вполне сообразно «фону». Наверняка прусскому юнкеру[50]. И после двухлетней переписки с ним, завершившейся в апреле 1910-го, эта самая мадам Эренберг отбыла в Санкт-Петербург, за Бенедиктом Тайсом, предположительно прихватив с собою мсье Текселя.

Присутствовали ли кельнские вампиры при обыске дома Петрониллы Эренберг?

И если да, не помешало ли Исидро их общество – либо просто нехватка опыта в тайных ремеслах – обыскать особняк как следует? Сунув руку за лацкан, в потайной карман под подкладкой, Эшер коснулся конверта с последним письмом Исидро к леди Ирен Итон, написанным ей при жизни… письмом, хранившимся не в столе, наряду с остальными, а за стенной панелью в спальне. Продолжил бы Исидро поиски, не помешай ему компания явившихся не ко времени петербургских вампиров? Догадался бы, где искать?


Трамвай, везший Эшера в Нойеренфельд, оказался битком набит рабочими, едущими на строительство новейших фортификаций, начатое по приказанию кайзера, дабы защитить город от неизбежной попытки французов отбить его у захватчиков-немцев, как только начнется ожидаемая всеми и каждым Война. Коротая время, Эшер вслушивался в певучий кельнский говор, в невразумительные жалобы на засилье военных, в воркотню по поводу жен и детей, то и дело перемежающуюся извечным: «Друг, сигаретки не найдется?» Некоторые перешучивались с поденщицами – горничными и прачками, едущими на работу в дома богачей, поселившихся в фешенебельном пригороде, с кухарками, чьи мужья содержали в Кельне трактиры или промышляли извозом. Вскоре в трамвае остались только они: мужчины, сойдя, направились к свежим насыпям, к штабелям кирпича и бетонных плит, к будущим артиллерийским позициям. Глядя, как кельнцы карабкаются на земляные валы, Эшеру отчаянно захотелось во весь голос крикнуть им вслед: «Вы даже не представляете, чем это обернется!»

Однако что тут могут поделать простые рабочие? Еще года два-три, и их, одетых в мундиры, выведут на эти позиции, отражать натиск Франции, косить французских солдат, будто коса Жницы – колосья…

Эшер прикрыл глаза.

«И позаботиться, чтоб им – чтоб всем пережившим войну – не пришлось отбиваться от разведенных властями вампиров, кроме меня, некому».

Дом Петрониллы Эренберг оказался во многом похожим на особняк леди Ирен Итон: роскошный, укромный, отгороженный от тенистой, по-деревенски тихой улочки высокой стеной. И дневную приходящую прислугу несложно найти, и для ночной жизни место весьма приятное. Три четверти часа Эшер потратил на наблюдения – за улицей, за окрестными домами, а особенно за маршрутами патрулирования местных констеблей. Угодить под арест в Германии, в полумиле от военного объекта важного оборонного значения, ему не хотелось ничуть.

Войти в дом с черного хода, воспользовавшись отмычками, оказалось несложно. Поиски того, что ему было нужно, заняли не больше полутора часов.

«Если эта дамочка сотрудничает с германской разведкой, ей наверняка дали рекомендации, где и как устраивать тайники…»

Но если и так, хозяйка рекомендациями не воспользовалась. Ни сейфов, ни отодвигающихся панелей, столь горячо любимых Аусвертигес Амт, Эшер нигде не нашел. Однако, располагая богатым опытом работы с агентами-непрофессионалами, он давно выучил назубок все мириады местечек, где они могут хранить финансовые документы, – от шатких половиц под уголком ковра до чемоданов, задвинутых в глубину чердаков. Вдобавок финансовые документы означают коробку…

«Хвала Господу, я ищу не железнодорожный билет или пропавшее завещание, как в детективных романах!»

Еще ей следовало учитывать прислугу, убирающую комнаты без ее присмотра…

И это, вероятнее всего, означает специально устроенный тайник.

Обследовав половицы на чердаке (а-ля «Знак четырех») и темные уголки меж стропилами, он двинулся вниз, методически осмотрел ступени чердачной лестницы, а после ступени лестницы третьего этажа, отчего-то не застланные ковровой дорожкой. Скудно освещенную лестницу со второго этажа на третий украшала дорожка из дешевого драгета[51]. Начав с верхней и нижней ступеней, Эшер обнаружил, что наверху край дорожки не прибит гвоздиками, а крепится к месту металлической планкой всего лишь на двух винтах.

Аккуратно уложенный в пару коробок из-под обуви «клад» обнаружился под второй ступенькой, откидывавшейся на петлях.

Нет, не банковские книги – их она забрала с собой. В коробках хранились выписки по счетам за многие десятилетия, подробно описывавшие акты передачи собственности, безвозмездные пожертвования, помещения капитала… все то же самое, что (возможно, прямо сию минуту) искала Лидия в книгах всех германских банков Санкт-Петербурга, куда, подкупив кого-либо из клерков или просто отдав приказ, сумел открыть ей ход князь Разумовский. Записи, что постарше, из первой коробки, начинались с 1848-го, вероятно вскоре после того как Петронилла Эренберг стала вампиром, только тогда ее звали не Петрониллой, а Петрой. В 1870-х она передала все «племяннице» по имени Паулина и в качестве Паулины приобрела этот дом, в 1896-м переписанный – заодно с прочей недвижимостью в Кельне и других городах, не говоря уж о солидных пакетах акций железнодорожных и судовладельческих компаний, – на Петрониллу Эренберг.

Во второй коробке обнаружились записи посвежее, касательно дюжины поездок в Берлин, совершенных с октября 1907-го по апрель 1910-го. В ноябре 1909-го (когда северные зимы сокращают светлое время суток до нескольких часов около полудня) за поездкой в Санкт-Петербург последовало приобретение через три группы посредников секуляризированного монастыря святого Иова на северном берегу Невы, у окраины города. В то же примерно время «Петронилла» приобрела особняк на Садовой улице, не так уж далеко от особняка леди Ирен, и начала скупать недвижимость для сдачи в аренду на Выборгской стороне, включая небольшое здание – по описанию, «бывшую фабрику» – на Сампсониевском проспекте. Здесь же нашелся и отрезной корешок переводного векселя «Дойче Банка» на пятьдесят тысяч франков, выписанного на имя доктора Бенедикта Тайса.

Последние приобретения в записях из коробки датировались апрелем 1910-го. Примерно в это время в Санкт-Петербурге, по словам хозяина Москвы, объявился посторонний, «немец», весьма осложнивший междоусобные дрязги столичных вампиров.

«Отчего именно Санкт-Петербург? Потому что туда перебрался Тайс?»

Отобрав документы, касающиеся русской столицы, и еще кое-что из бумаг, Эшер уложил коробки в тайник под ступенькой, вернул на место драгет и металлическую планку, прихватил керосиновую лампу, принесенную снизу, спустился, прибрал за собой и покинул дом.

«Или потому что вампиры этого города враждуют друг с другом и умелый чужак может стравливать обе стороны меж собой в угоду неким собственным целям…»

Да, но откуда ей стало об этом известно? Судя по этим бумагам, ни в каких городах, кроме Берлина и российской столицы, она не бывала – ни в России, ни за ее пределами. Не сделан ли выбор ее берлинским куратором, фон Брюльсбуттелем? А то, что Санкт-Петербург – один из немногих европейских городов, где может обосноваться вампир со стороны, просто случайное совпадение? Или кто-то из них – либо она, либо он – все же знал о ссоре Голенищева с князем Даргомыжским? Вновь тот же вопрос: откуда?

Если кто-то из вампиров связался с германской разведкой, Исидро вполне может об этом знать. Поезд, отходящий в двенадцать пятьдесят восемь, прибудет в Берлин, город северный, до темноты… Заканчивая ликвидацию всех следов своего визита, Эшер взглянул на часы, затем на солнце за окнами и принялся вычислять в уме, насколько потемнеет небо к девяти тридцати. Пожалуй, звезд еще будет не разглядеть, а значит, вампиру, даже такому древнему и стойкому, как Исидро, снаружи показываться небезопасно. Однако по приезде в Берлин гонка ему предстоит еще та: отвезти гроб с чемоданами в изукрашенные, точно шкатулка для драгоценностей, апартаменты восемнадцатого века на Потсдамер-плац, а после убираться оттуда к чертовой матери, пока местные вампиры не пробудились и не собрались вокруг…

«Пожалуй, – подумал Эшер, – записку стоит написать в поезде, а перед бегством оставить поверх чемоданов».

Вернувшись в Альтштадт, в особняк Исидро, он запечатал раздобытые бумаги в большой конверт, а отправившись искать кеб, отослал их Лидии, на адрес князя Разумовского. Располагая точными сведениями о монастыре святого Иова и особняке на Садовой улице – то и другое приобретено при посредничестве «Дойче Банка», – Лидия без труда выследит «Петрониллу» в Санкт-Петербурге и приготовит информацию о ее возможном местопребывании к его возвращению.

А вот разобраться с Зергиусом фон Брюльсбуттелем в Берлине, пожалуй, будет сложней…

Прибыв на кельнский вокзал, Эшер заплатил носильщикам за переноску чемоданов под багажный навес и крепко задумался. Зергиус фон Брюльсбуттель… Как к нему подступиться? Задача – под стать порочному кругу из детской головоломки о волке, козе и капусте: отправившись к этому «фону» вместе с Исидро, он, Эшер, рискует привлечь к себе весьма опасный интерес берлинских вампиров, однако Исидро вряд ли достаточно разбирается во внутренней кухне шпионских игр, чтобы заметить все недомолвки и откровенную ложь.

Жизнь на вокзальных платформах, под высокой крышей из стекла и стали, кипела вовсю. Три офицера в серых мундирах встречали новые партии рабочих, прибывших на строительство фортификаций; растерянно озирались вокруг кучки заблудившихся американских (одетые подобным образом никем, кроме американцев, оказаться они не могли) туристов; наперебой гомонили лоточники, торгующие газетами, леденцами, имбирным пивом и яркими детскими ветряками на палочках. Прошедшего мимо священника в черном офицеры проводили недобрыми взглядами: лютеранская Пруссия аннексировала католический Кельн без малого сто лет назад, однако межрелигиозной вражды время не сгладило. Невысокая, коренастая туристка из Англии – кто, кроме англичанки, дерзнул бы читать нотации немецкому железнодорожному кондуктору в полной форме? – требовала от злополучного кондуктора каких-то объяснений, потрясая перед его носом путеводителем в красной обложке…

«Однако, – размышлял Эшер, – разговор с этим прусским полковником отлагательств не терпит. Даже двадцать четыре часа в Берлине – непозволительно долго: слишком много знакомых, слишком велика вероятность оказаться узнанным».

Размышляя, как бы поговорить с Исидро ближайшей ночью, он остановился купить газету…

На плечо со спины легла чья-то ладонь.

– Герр профессор? Игнациус Лейден?

«Если ему известна моя прежняя легенда, значит, он не один, – немедля мелькнуло в голове. – И они будут искать багаж».

Тело тут же пришло в движение. Если уж Департамент, подобно бациллам, превращающим бренное тело в тело вампира, в крови, возврата к прошлому нет. Смахнув с плеча чужую руку, Эшер подсечкой сбил с ног полицейского, подошедшего сбоку («Действительно, он не один…»), проскользнул меж еще двоих и бросился в гущу толпы.

Вокруг началась толкотня, раздались возмущенные крики. Нырнув за газетный киоск, Эшер неторопливо двинулся прочь, подальше от тех, кто узнал его, укрылся за ближайшей грудой багажа и, быстро взрезав два подвернувшихся под руку саквояжа (в первом одежда оказалась женской), разжился серым твидовым пиджаком – тесноватым в плечах, зато цветом нисколько не походившим на собственный. Переложив письмо Исидро в карман брюк, он запихнул в саквояж свой пиджак, избавился и от шляпы…

А преследователи уже осматривали поезда.

Времени – почти час. Считаные минуты – и поезд уйдет.

«Только бы погрузить багаж. Проснувшись в Берлине, под багажным навесом, Исидро поймет: случилось что-то непредвиденное…»

Эшер направился к поезду, но обнаружил, что часть полицейских уже в вагонах, а остальные собрались на платформе.

«Мне бы мундир носильщика…»

Однако в полуденной толпе пассажиров было не протолкнуться, а до помещений носильщиков Эшера отделяла добрая половина вокзала. Не успеть…

И тут он увидел знакомую фигуру – невысокую, крепко сложенную женщину во вдовьем трауре, целеустремленно шагающую по платформе с кульком мятных леденцов в руке.

– Миссис Фласкет!

– Батюшки, мистер Беркхэмптон! – вскричала миссис Фласкет, расплывшись в улыбке. – Вы тоже в Париж? Что там, скажите на милость, за суматоха?

Эшер поспешно выгреб из брючного кармана билет на поезд, багажные квитанции и почти все франки с рублями, найденные в тайнике леди Итон.

– Поезжайте в Берлин.

– Прошу про…

– Сейчас же, ни минуты не медля, на этом вот поезде, – кивок в сторону берлинского экспресса. – Прибыв в Берлин, наймите кеб и носильщика и доставьте вот этот багаж, – продолжал Эшер, вкладывая билет, квитанции и деньги в руки изумленной вдовы, – вот по этому адресу.

За билетом и прочим последовала записка, оставленная Исидро накануне, рядом с конвертами.

– Убедитесь, что все чемоданы до одного перевезены туда – пускай их просто оставят в передней, только грудой, один на другой, не сваливают, заприте двери, как можно скорее покиньте здание и никогда больше туда не возвращайтесь. Сделаете?

Гонория Фласкет сдвинула густые брови:

– Мистер Беркхэмптон, здесь же больше десяти тысяч франков…

– Сделаете?

– Разумеется, но…

– Ступайте. Вас не должны со мной видеть. Чемоданы там – вон те, буйволовой кожи, окованные латунью. Всего их четыре, один очень тяжел. Доставьте их в Берлин.

Легонько подтолкнув миссис Фласкет в сторону чемоданов, он тут же двинулся прочь.

Стоит отдать вдове должное, она направилась к чемоданам, даже не оглянувшись.

«Хвала Господу, сотворившему англичанок!»

Эшер покосился на огромные двери, ведущие наружу, на Опландерштрассе. В Берлин он, оставив себе как раз достаточно денег, мог бы уехать и следующим поездом, но тут заметил, что полицейские в сопровождении двух железнодорожных служащих идут и к навесу для багажа. Вновь прозвучавший в ушах шепот Соломона Карлебаха: «Покончи с ним» – сменился треском и грохотом дальнобойных орудий, обстреливающих Мафекинг, ноздри обжег едкий горчичный запах желтого газа, преследовавшего его во сне…

…а перед мысленным взором возник корешок переводного банковского векселя на пятьдесят тысяч франков, выписанного одной из вампиров, Петрониллой Эренберг, на имя Бенедикта Тайса. «Тевтонского исследователя крови и народных преданий».

Развернувшись, Эшер принял нарочито беззаботный вид человека, старающегося никому не внушать подозрений, и двинулся назад, вдоль платформы.

– Вот он! – немедля закричал кто-то невдалеке.

Эшер, не слишком-то торопясь, пустился бежать, и вскоре его настигли. Берлинский экспресс дал гудок.

– Проверьте, нет ли при нем багажа, – спохватился старший из полицейских в штатском.

Что ж, другого выхода нет. Развернувшись к тому, кто догнал и схватил его, Эшер что было сил ударил полицейского в подбородок.

Глава семнадцатая

– Вы действительно здесь не соскучитесь?

Прислонившийся могучим плечом к резному столбику веранды, князь Разумовский казался грубоватой мозаикой из множества – бородка, пуговицы, галуны рукавов – золотистых солнечных зайчиков на зеленом фоне мундира. «Что же такое, – задумалась Лидия, – заставляет русских аристократов облачаться в мундиры при всяком удобном случае, даже вне службы? Тоска по блестящим нарядам вместо благопристойного синего, серого и коричневого, отведенного беднягам-мужчинам неумолимой Цивилизацией Запада?»

– Ни в коей мере, князь, благодарю вас, – ответила она, сложив руки поверх банковских книг, разложенных перед ней аккуратными стопками. – Развлечений вы мне оставляете более чем достаточно.

– И вас действительно развлекает изучение этой сухой цифири?

«Неужели он вправду считает, что даму могут забавлять интрижки с половиной офицеров Императорской гвардии? – подумалось Лидии. – Впрочем, его сестра, похоже, находит это забавным…»

– О, разумеется! Это же головоломка, наподобие поисков яиц на Пасху или… – Взмахнув рукой, Лидия мазнула кружевами манжеты по непросохшим чернильным строкам собственных записей. – Или, скажем, анализа результатов серии последовательных фильтраций. Разобраться, что означают, что могут означать эти цифры…

– Как жаль, – заметил князь, обогнув плетенный из лозы столик и склонившись к ее руке, – как жаль, что ваш супруг, скорее всего, ни за что не позволит вам поработать у нас, в Третьем отделении.

В Санкт-Петербург с пугающей внезапностью явилась весна: морозы на дворе еще стояли изрядные, однако ветер с моря сделался ароматным, свежим, солнечный луч на лице казался сущим благословением Господа, рощи за резными перилами веранды словно окутались нежной зеленой дымкой.

– Тогда я передам от вас матушке наилучшие пожелания, – продолжал князь. – Подозреваю, ей просто хотелось почитать «ун англез»[52] морали по поводу одухотворяющего воздействия жизни в русской деревне – хотя сама она подберезовика от березы не отличит… и извинюсь за вас перед ней, а сам вернусь обратно не более чем через неделю. И, разумеется, если поиск пасхальных яиц вам приестся, прошу, не стесняйтесь прогуляться до дома, телефонируйте Аннушке, или Ниночке, или Сашеньке, – то были несколько дам, знакомых Лидии по Кругу Астрального Света, – и попросите их свозить вас к Донону, на чашку чая. По крайней мере, Сашенька, – так звали жгучую брюнетку ошеломляющей красоты, баронессу и, следовало полагать, одну из пассий хозяина, – не станет вовлекать вас в беседы с умершими!

– Против сеансов я вовсе не возражаю, – ответила Лидия, вспомнив, насколько настоящие беседы с умершими, по ее собственным впечатлениям, интереснее их эрзацев, устраиваемых загадочными особами с именами наподобие Онеида или Принцесса Беркут. – Напротив, визит к мадам Муремской оказался весьма познавательным, хотя на меня там изрядно обиделись за отказ снять очки и вопросы, зачем непременно гасить лампы – без веских к тому, на мой взгляд, причин.

Попробовав ликвидировать чернильные разводы на странице при помощи уголка промокашки, Лидия тут же бросила эту затею. Оставалось только надеяться, что одна из горничных в главной усадьбе справится с пятнами на кружевном рукаве.

– Вот религиозность – да. Религиозность их беспокоит куда сильнее. Нет, сама-то я вовсе не религиозна, – поспешила добавить она, скорее угадав, чем заметив, как Разумовский пожал плечами и склонил голову набок (ведь очки она, разумеется, спрятала под кипой документов о безналичных переводах из «Дойче Банка», едва увидев блеск княжеского мундира среди деревьев), и сообразив, что ее слова нашли отклик в его собственных мыслях. – Но их вера в Бога, по-моему, просто-таки ослепляет. Окрашивает все только в черное либо белое, автоматически делает всякого, кто претендует на святость, безупречно, абсолютно… непогрешимым…

– Подобно нашему другу Распутину, – слегка помрачнев, подтвердил князь. – Такому отъявленному грешнику, что пробы некуда ставить. На вашу добродетель он перед отъездом из города не покушался?

– Как ни странно, нет. То есть, – добавила Лидия, – само по себе это, конечно же, вполне нормально, именно так и ведет себя большинство джентльменов… но, сказать откровенно, в местном обществе подобные, наоборот, в меньшинстве! А прочие, большинство, искренне удивляются, увидев, что я ими не заинтересовалась… но с чего бы? Они мне едва знакомы!

Разумовский расхохотался:

– О мадам, в петербургском обществе это ровным счетом ничего не значит!

– Я догадалась, – ответила Лидия. – Это-то, на мой взгляд, и странно. И заставляет задуматься: что же такое вытворяет отец Григорий, в сравнении с остальными слывущий великим грешником? Как ему только хватает сил? Но, по-моему, при мадам Вырубовой он ведет себя в высшей степени благопристойно.

Князь, кашлянув, поставил сапог на сиденье второго кресла, склонился вперед, оперся о бедро предплечьем.

– Вы вращаетесь в крайне узком кругу, мадам. Видите ли, всем им скучно, – чуть поразмыслив, продолжил он, однако в его голосе не чувствовалось раздражения, с которым мужчины так часто говорят то же самое о дамах из высшего общества. – Им скучно, они недовольны жизнью, и их вполне можно понять. Представьте: после Пасхи вы едете в Крым, летом – по загородным поместьям, август – охота в польских имениях, сентябрь – снова в Крыму либо в Монте-Карло, Ницце или Париже, и так до тех пор, пока не откроется новый сезон здесь, в Петербурге. И во всех этих местах вас окружают все те же лица, знакомые по Петербургу, по Парижу, по Вене, с ними вы танцуете вальсы, с ними ездите в оперу… Если вы девица, подобно, помоги им Господь, моим сестрам или моей несчастной жене, – тут Лидия с изумлением отметила, что о сей леди слышит впервые, – вам надлежит дожидаться своего часа, расти, пока для вас не настанет время соорудить куафюру, облачиться в вечернее платье и начать выезды в свет, чтобы за танцами или картами найти себе мужа, который быстро утратит к вам всякий интерес…

– Понимаю, – негромко сказала Лидия. – Вся моя жизнь, в детстве, а после в школе… казалось, меня подхватила и несет вдаль разлившаяся река. Конечно, на самом деле течением меня ни разу в жизни не уносило, но, по-моему, очень похоже. У меня так часто возникало чувство, будто я борюсь с бурным потоком и не могу его одолеть. А люди, стоящие на берегу, вместо того чтобы помочь, толкают назад, в воду. Все, кроме Джейми.

Разумовский стоял так близко, что его улыбку Лидия не только угадала, но и разглядела.

– Все, кроме Джейми, – повторил он.

– Но главное, – продолжала Лидия, – в том, что так быть не должно. Это и удручает. Не суеверие само по себе – полагаю, за сотни лет существования человечества Господь повидал столько самых причудливых суеверий, что Его давно ничем не удивить, – но бессмысленная трата сил телесных и умственных, которые куда лучше употребить на настоящую помощь бедным вместо… вместо попыток войти в сношения с умершими или подсчетов, сколько сверхразвитых цивилизаций, носителей высшего разума, зародилось и угасло на нашей планете, канув в темные бездны прошлого задолго до появления человечества!

Узнав в ее описании догматы веры, бытующей среди поборников Астрального Света и в дюжинах прочих оккультных сообществ столицы, князь улыбнулся от уха до уха, но тут же вздохнул и покачал головой.

– Видите ли, подобные верования не требуют образования, – пояснил он. – Доступного, Господь свидетель, весьма немногим девицам из моего сословия, при всех расходах родителей на швейцарские пансионы и Привилегированный институт для благородных девиц, что держит мадам Дюпаж на рю Сент-Оноре… И когда их, как вы выразились, подхватит, понесет вдаль бурный поток нарядов, танцев и воздыхателей, родители, подруги и всякий, с кем они рискнут завязать разговор, выстроившись шеренгой вдоль берега, примутся сталкивать их назад, в реку. Таким образом, те, у кого нет Джейми, способного вытянуть их, когда они… Сколько вам было, когда вы с ним познакомились?

– Тринадцать, – ответила Лидия. – А в шестнадцать он помог мне подготовиться к экзаменам в Сомервиль[53], но начал подбирать для меня репетиторов и пособия с пятнадцати. Понимаете, стать доктором я хотела всю жизнь.

– Тринадцать, – повторил Разумовский, и на его правильном, миловидном лице отразилась печаль. – Ну а этим юным леди уже по двадцать семь – двадцать восемь, образования у них нет, а потому нет и ни дисциплины мышления, ни научных знаний, необходимых для получения удовольствия от… как это вы выразились? Результатов анализа? Души их жаждут, но они сами не знают чего. А ведь у нас, в России, религия, вера совсем не такова, как в Англии… да и, пожалуй, в любом другом уголке мира. У нас, в России, феи и черти столь же реальны, как ангелы, а ангелы столь же реальны, как деревенский поп. Здесь, в России – из-за долгих ли зим, из-за скудости ли земли, – близость Мира Иного чувствуешь остро, как нигде более. Разве вы не чувствовали ее, сидя здесь, на веранде, в сумерках? Разве не чувствовали, что стоит только пройти с десяток шагов вот по этой тропинке, – князь кивком указал на посыпанную щебнем дорожку, ведущую в заросли, к березовой роще, к реке, – и навстречу вполне могут попасться банные духи, или девы-лебеди, или кобольд с охапкой волшебных палочек? В Россию цивилизация проникла не так уж давно, – мягко добавил он. – К добру ли, к худу, все это очень близко нам до сих пор… Ну вот! Похоже, я опаздываю!

Увидев показавшегося на дорожке слугу в синей с бордовым ливрее – по походке и осанке Лидия узнала в нем Иова, дворецкого, задолго до того, как смогла разглядеть его удлиненное морщинистое лицо, – Разумовский снял ногу со стула, выпрямился и всплеснул руками:

– Иду, иду! Видишь, уже бегом бегу…

– Долг велит мне беречь ваше сиятельство от тяжелой материнской длани, – с улыбкой парировал Иов (подобно большинству старших княжеских слуг, французским он владел превосходно). – И самому не хотелось бы ощутить на себе ее тяжесть за то, что не напомнил вашему сиятельству о поезде. А убедить мадам Эшер нанести визит вдовствующей княгине, в Берзу, вам, я вижу, не удалось? Мадам, – добавил он, величественный старик с невероятной пышности седыми баками, изрядно напоминавшими новое обличье Джеймса, повернувшись к Лидии, – будьте уверены, сейчас я говорю от лица всех слуг дома: располагайте нами без колебаний.

– Благодарю вас.

Поднявшись на ноги, Лидия подала князю руку:

– Спасибо и вам, князь…

– Андрей, мадам, – поправил ее Разумовский, – будьте уж так добры… Ну что ж, до следующего понедельника!

Еще раз приложившись к ее руке, князь сошел с веранды и вскоре скрылся за серебристыми стволами обнаженных берез.

Лидия, вновь усевшись в плетеное кресло, закуталась в шаль, но возвращаться к систематическому изучению сделок с недвижимостью, проведенных через «Дойче Банк» за последние пять лет, не спешила. Голова ее была занята размышлениями над всем, что сказал князь о знакомых ей петербургских леди. Некоторые – прежде всего лишь источники сведений о возможных партнерах и покровителях Бенедикта Тайса – сделались ей подругами… а в прошлую пятницу она вместе с Натальей, баронессой Сашенькой и еще полудюжиной дам из их круга отправилась на всенощную службу в честь православной Страстной Пятницы, и на следующую ночь, составив им компанию снова, стояла, молилась, стояла, молилась, пела, вдыхала аромат ладана и явственно видела пасхальную одухотворенность во взглядах всех окружающих…

И была четырежды приглашена на праздничный завтрак, razgovenye после пасхальной утрени, в том числе мужем баронессы. Нет, в искренности их веры Лидия не сомневалась – однако как же легко поверить, будто некто действительно занят поиском неких знаний чрезвычайной важности, хотя он всего-навсего гонится за фантомами из сновидений…

«Вот только фантом не всегда так уж просто отличить от реальности», – подумала она, извлекая очки из-под груды бумаг.

Иначе зачем бы ей искать следы денег, переведенных со счета какого-то мертвеца, из неизвестно какого города, для приобретения недвижимости в краях, где Неупокоенному два месяца в год носа не высунуть из дому?

«Пожалуй, это куда абсурднее стараний призвать для откровенного разговора чьего-либо дядюшку Гарольда: последнее, по крайней мере, подтверждается совпадающими свидетельствами…»

Вздохнув, Лидия обмакнула перо в чернильницу, собралась с мыслями и вновь взялась за заметки.


– Мне нужно увидеться с американским консулом.

– С американским, вот как? А не с британским?

Допрашивал Эшера старик, словно сошедший с карикатуры на прусского юнкера: рослый, светловолосый, всеми порами источающий презрительное высокомерие, с детства привыкший повелевать всеми и вся вокруг, кроме родных.

– Говорят вам: не знаю я, кто такой этот растреклятый профессор Лейден, за которого вы меня принимаете вот уже битый час. Фамилия моя – Пламмер, я из Чикаго…

– Тогда отчего вы оказали сопротивление офицеру полиции, посланному задержать вас на вокзале?

«Оттого что прекрасно знал: моя легенда не протянет и десяти минут».

– Говорю же: я думал, это тот немецкий крысеныш по фамилии Шпейгель, прохода мне не дающий со дня приезда в Кельн, да еще божащийся, будто я завел шуры-муры с его сестрицей, коровищей, каких поискать…

– И как долго он вас преследовал?

– Два дня.

– И вы не сообщили о нем в полицию?

– Вы, мистер, – Эшер, старательно подражая американскому машинисту, знакомому по Циндао, ткнул в полицейского пальцем, – дьявольски плохо знаете американцев, если полагаете, будто мы, поджав хвост, бежим к копам всякий раз, как кому-то вздумается на нас надавить. Мы свои проблемы решаем сами, так-то!

Голубые глаза дознавателя за толстыми стеклами пенсне сузились.

– Очевидно. Однако ж это совершенно не объясняет второго вашего нападения на сотрудников полиции, совершенного на платформе, когда всякому, кроме полного идиота, уже было бы предельно ясно, что перед ним полицейские, а не штатские хулиганы.

– Ну… видно, к этому времени меня уже здорово вывели из себя.

«Ну да. Слава богу, всем, от Лендс-Энда до Йокогамы, известно: в Америке, если кто выведен из себя, затеять драку с шестью полисменами и двумя офицерами-артиллеристами – дело совершенно нормальное».

С этим его и отвели назад, в камеру. Кроме Эшера, в ней сидели еще двое – саксонский рабочий со строительства нойеренфельдских фортификаций и пожилых лет француз, постоянно пихавший саксонца в грудь и честивший его на все корки, попрекая злополучного землекопа то отторжением Эльзаса и Лотарингии, то подлыми поползновениями германцев разнюхать секреты французской армии, а после подорвать дух граждан ложью насчет неспособности оной армии защитить от врага «Ла Патри»[54]. Сплошь в синяках после потасовки на перроне вокзала, Эшер всей душой сожалел о невозможности по-тихому прикончить обоих.

Зарешеченные окна выходили в микроскопическое углубление примерно в двух футах ниже мостовой внутреннего двора Ратуши. Когда бесконечно долгий день сменился вечером и снаружи наконец-то стемнело, Эшер задумался, не выбрался ли Исидро из гроба до того, как поезд прибыл в Берлин, и удалось ли миссис Фласкет благополучно убраться прочь. Скоро ли вампир поймет, что Эшера с ним в германской столице нет, и что тогда будет делать?

Вскоре тюремный надзиратель принес ужин – бобовую кашу в дешевых жестяных мисках, воду и хлеб. В соседних камерах о чем-то спорили, бессвязно переругиваясь на пяти разных диалектах Рейнской области. Седоволосый француз в который уж раз напустился на саксонца, припомнив ему заодно и «л’Аффер Дрефюс»[55], невзирая на то, что саксонец из обращенных к нему тирад не понимал ни слова. Мало-помалу гомон в камерах стих, и тогда Эшер, украдкой достав из кармана жестянку, втер в десны щепоть «жевательного табаку».

Возможно, к утру Исидро наконец-то поймет, что планы его, как говорят в Департаменте, пошли прахом. Однако Эшер вновь и вновь с нарастающей тревогой вспоминал милый нойеренфельдский особнячок Петрониллы Эренберг… которого он за нехваткой времени, спеша успеть к отправлению поезда, так и не обыскал сверху донизу. Если хозяйка спала там, то гроб должна была держать в склепе или подвальной комнате, наподобие тех, что имелись под гнездышком, снятым Исидро в Праге, или в неглубоком подполе петербургской резиденции леди Итон.

Как знать, не спал ли в ее склепе, не учуял ли его (порой вампиры на это способны) какой-нибудь другой вампир?

К рассвету он уснул и продремал большую часть дня, просыпаясь только в то время, когда сокамерники, в очередной раз разозлившиеся друг на друга, принимались решать вопросы европейской политики на кулаках. На вопрос, извещен ли о нем американский консул, караульный ответил, что ему это неизвестно, и Эшер, говоря откровенно, понимал: надеяться на успех сей хитрости в лучшем случае глупо. Европой Америка, жадно сгребавшая под себя все тихоокеанские и азиатские территории, до каких могла дотянуться, интересовалась разве что постольку-поскольку. Консулами сюда американские президенты, как правило, назначали личных друзей, на их взгляд, достойных четырехлетнего оплачиваемого отпуска в Европе, либо наиболее отличившихся из политических сторонников, заслуживших ту же награду. Учитывая стратегическое положение Кельна в германской линии обороны, американцы, скорее всего, открестятся от него, умыв руки с проворством, коему позавидовал бы сам Пилат…

По той же причине открестится от него и Департамент, если он, бросив бессмысленные запирательства, попросит о встрече с британским консулом.

Той ночью ему (как и в Китае, а позже в Африке, во времена, отделявшие миг осознания безнадежной любви к расцветающей девчонке как к женщине от того дня, когда он, вернувшись из Африки, узнал, что она лишена наследства и может – при полном попустительстве махнувших на нее рукой родных – выйти замуж за бедняка) снилась Лидия.

Лидия в белом газовом платье и широкополой шляпе, с водопадом рыжих волос вдоль спины…

Лидия, искоса глядя на него из-под длинных темных ресниц, спрашивающая: «Профессор Эшер… вы вправду шпион?»

«Лидия…»

Негромко ахнув, Эшер вздрогнул, открыл глаза, но в камере, кроме похрапывающих товарищей по несчастью, не оказалось ни души. В полутемном, освещенном тусклым пламенем газового рожка коридоре за прутьями решетки – тоже.


На второй день, во вторник, его навестил американский консул. При виде его квадратной челюсти, буйно разросшейся бороды, а главное, неодобрительно поджатых губ Эшеру тут же сделалось ясно: ради деревенщины со Среднего Запада, затеявшей драку с полицией среди бела дня на вокзальном перроне, этот банкир даже пальцем не шевельнет.

– Надеюсь, вы, мистер Пламмер, понимаете мою позицию, – сухо, с новоанглийским акцентом заговорил мистер Макгаффи, скрестив на груди пухлые, по-писарски ухоженные руки. – Разумеется, я немедля дам каблограмму в Чикаго, дабы подтвердить ваше реноме, и если вы действительно тот, кем себя называете, уверен, возникшие недоразумения мы уладим.

На следующее утро Эшера выдернули из камеры и отвели в кабинет, где тот же дознаватель, что и прежде, с многозначительным взглядом на темно-русую щетину, предательски темнеющую на выбритом темени, сообщил ему, что телеграфировал в Аусвертигес Амт, в Берлин, и что его – профессора Игнациуса Лейдена, он же Джул Пламмер из Чикаго, – ждет военный суд по обвинению в шпионаже.

Глава восемнадцатая

Вот оно…

В поисках поясняющей что-либо записки Лидия перебрала тугую стопу корешков и дважды, и трижды, но не нашла ничего. Должно быть, Джейми, отсылая пакет в страшной спешке, не успел даже написать, где раздобыл все это. Зная Джейми, Лидия догадывалась: вероятно, он проник в дом Петрониллы Эренберг…

…и, возможно, даже сжег его дотла, заметая следы. С Джейми сталось бы.

Из бумаг явствовало, что Петронилле Эренберг принадлежит недвижимость на северном берегу Невы, бывший монастырь святого Иова. Успевшая неплохо освоить санкт-петербургскую географию, Лидия тут же вспомнила: это на внешней границе мрачного, грязного кольца опоясывавших город фабрик, рукой подать от трущоб Выборгской стороны. Еще у нее имелся особняк на Садовой улице, в окрестностях Смольного, и «небольшое фабричное здание» по знакомому адресу, на Сампсониевском проспекте.

«И еще она явно обзавелась женщиной, согласившейся служить ей, БЫТЬ Петрониллой Эренберг при свете дня. Должно быть, это-то и заметил Распутин».

Лидия разложила начертанные четким писарским почерком документы в хронологическом порядке, примечая фамилии, даты, номера счетов.

Менять имена как перчатки для вампиров было не внове. Вот и Петра Эренберг – настоящая Петра Эренберг, обернувшаяся Неупокоенной в 1848-м, – приняла имя «племянницы», Паулины, а после, годы спустя, сделалась Петрониллой. Известно ли женщине, с которой Лидия познакомилась в клинике, зеленоглазой красавице в костюме от Дусе и собольем боа, флиртовавшей с Бенедиктом Тайсом при свете дня от имени Петрониллы Эренберг… известно ли ей, что у вампиров в обычае расправляться со слугами, когда в них минует надобность?

«Или она полагает, что ради нее из этого правила сделают исключение?»

При этой мысли Лидии живо вспомнилась Маргарет Поттон, распростертая замертво на их кровати, в Константинополе: восковое лицо, голубые глаза, не мигая уставившиеся в потолок, рот, разинутый так, будто в легкие вдруг перестал поступать кислород…

«Но если явиться к ней на порог с предупреждениями, – подумала Лидия, – она всего лишь расскажет о моем визите НАСТОЯЩЕЙ Петронилле, прячущейся в каком-нибудь темном склепе…»

Пример Маргарет и Исидро наглядно продемонстрировал ей, как непреклонна может быть обольщенная вампиром жертва, когда ее просят подумать над любым другим объяснением происходящего, кроме того, которое вампир внушил жертве во сне.

«Вдобавок я дала Джейми слово не делать этого».

Лидия сделала глубокий вдох, второй, третий. Образ Маргарет отступил в глубины памяти лишь через пару минут.

«А вот взглянуть на этот монастырь мне ничто не мешает».


Не в пример множеству так называемых загородных dacha на приусадебных землях богатых, домик позади дворца Разумовского был действительно домиком. Да, меблировка его четырех комнат куда больше походила на буколические декорации к сказочной пантомиме, чем на настоящее крестьянское жилище, но здесь по крайней мере не имелось ни собственного танцевального зала, ни облицованных мрамором ванн, как в «домике», принадлежащем супругу баронессы Сашеньки. Рину, крепко сложенную, невысокого роста кухарку, Лидия отыскала в подвале, мрачной кроличьей норе под полом кухни, подобно всем петербургским подвалам, сырой, точно колодец: бесцеремонности столичных дам, обычно представляющих слугам гадать, ожидать их к ужину или нет, она так и не переняла. Французский Рины ограничивался «кок-о-вен»[56] да «Жуайе Ноэль»[57], но Лидия записала для памяти несколько нужных русских фраз, наподобие «К ужину меня не будет» и «Пожалуйста, вели Сергею приготовить мне ванну». (Мылись в России совсем не так, как в Европе: русская баня оказалась чем-то отчасти похожим на заведения, известные в Англии под названием турецких бань. Однако в турецкую баню Лидия не ходила даже в Турции и, несмотря на вялые уговоры сестры Разумовского, Натальи, пользоваться бревенчатой банькой в конце посыпанной щебнем дорожки, возле реки, откровенно побаивалась.) Распорядившись по поводу ужина, Лидия сменила кружевное «домашнее» платье на броский, пестрящий темно- и светло-зеленым узором дорожный костюм от Пакен[58], приобретенный под присмотром Натальи («В этих английских нарядах вы, дорогая, похожи на чью-то невинную сестрицу…»), убедилась, что крохотная сумочка с набором отмычек пристегнута к нижнему краю корсета, отправилась в рощу и, пройдя ярдов около пятидесяти, вышла к конюшням, сверкавшим кремовой с золотом штукатуркой, словно миниатюрный Версаль, на полпути к дворцу Разумовского. Иван – единственный на конюшнях владевший французским – немедля принялся журить ее, точно добросердечный отец, за то, что Лидия не прислала с распоряжением приготовить экипаж и подать его к крыльцу одну из горничных, однако позволил ей присесть на скамью во дворе и поглядеть, как запрягают брогам.

– А надо бы, gospozha, отправить вас обратно, в izba, подождать там, как почтенной даме положено, – с усмешкой сказал ей кучер, пару минут спустя вышедший из своей каморки в консервативной «дневной» бордовой ливрее с голубым кантом, безукоризненно аккуратный, подтянутый, ничуть не похожий на «ивана». – Что скажет его сиятельство, а? Ну что ж, куда отвезти вас прикажете?

Судя по всему, изначально, на заре прошлого века, когда Петербург был гораздо меньше, а мир много чище, монастырь святого Иова выстроили за городом, в миле-другой от Невы, и неудивительно, что позже монахи предпочли съехать. Вставший в ста ярдах от бывшей обители завод, где строили вагоны для русских железных дорог, извергал столько едкого дыма, что воздух вокруг пожелтел, а глаза жгло огнем. Под колесами экипажа, в глубоких колеях вдоль немощеной улицы, плескалась дождевая вода. От заводских ворот, от дверей омерзительных кабаков, с крылечек бесконечного множества покосившихся дощатых бараков вслед блестящему брогаму с неприязнью смотрели грязные, обросшие бородами люди в линялых лохмотьях. Стоило экипажу приблизиться к жуткому, неприветливому скопищу заводских цехов и подъездных путей, сплошь покрывавших земли бывших монастырских садов, выбежавший из переулка мальчишка лет четырех-пяти швырнул в сверкающий бок брогама конским яблоком.

– Вы, gospozha, не ошиблись? – спросил Иван, повернувшись к оконцу для переговоров с пассажирами.

Мысль о необходимости покинуть брогам откровенно пугала, однако Лидия твердо ответила:

– Нет. Это и есть монастырь святого Иова, о котором меня просили навести справки.

«В конце концов, я входила в гнезда вампиров и выбралась живой из толпы взбунтовавшихся турок на задворках Константинополя, – напомнила она самой себе. – У каждого из этих рабочих есть печень, селезенка, пара почек и пара легких. Сколько я ни вскрывала трупов точно таких же людей, как они, изнутри все выглядели одинаково…»

Кучер, покачав головой, проворчал что-то по-русски. Впереди, посреди пустыря, изборожденного тележными колеями, возвышались почерневшие от копоти, испятнанные, точно проказой, лишайниками и плесенью, стены обители. К костерку, разведенному за раскисшей, немощеной дорожкой невдалеке, жались двое оборванцев, издали напоминавших обросшие бородами тряпичные узлы, но к монастырским стенам, похоже, не желал приближаться никто – никто и ничто живое. Очевидно, когда-то к воротам обители вела аллея, но с тех пор от нее остались только серые пятачки щебня да рытвины в липкой грязи. Старинные, кованого железа ворота, украшенные неким строгим орнаментом, изнутри оказались обиты листовой сталью, создававшей впечатление неприступности и в то же время несказанного запустения.

– Gospozha, – запротестовал Иван, по сигналу Лидии натянув вожжи и осадив лошадей.

– Ничего страшного, – твердо ответила Лидия. – Я всего-навсего осмотрюсь вокруг.

Сняв очки, она робко подобрала подол юбки и ступила на землю.

– Gospozha, там нет ни души, – с досадой всплеснув руками, заверил ее кучер. – Сами видите, обитель уж сколько лет как заброшена.

– Мне сообщили, что здесь живет человек, которого я ищу по поручению мужа, – возразила Лидия, давным-давно обнаружившая (но так и не понявшая логики данного явления), что в разумности действий, предпринимаемых женщиной якобы по поручению мужа, большинство мужчин сомневаются значительно реже, чем в разумности тех же действий, предпринимаемых ею из собственных соображений. – Возможно, меня ввели в заблуждение, но должна же я хоть постучаться в ворота!

За остатками немощеной аллеи и по обеим сторонам от монастырских стен тянулось вдаль еще с полдюжины акров бросовой земли, кое-где обнесенной дощатым забором. Сквозь прорехи меж досок вдали виднелись кучка явно заброшенных времянок, огромные лужи и грязь. В мрачном, грязновато-сером солнечном свете (было семь вечера, однако солнце в небе стояло непривычно, обманчиво высоко) все это выглядело неописуемо жутко, однако вовсе не угрожающе.

– Будь любезен, останься здесь, с экипажем.

Не слушая возражений кучера, Лидия отвернулась и двинулась вперед: последовав за ней, Иван всерьез рисковал навсегда распрощаться и с лошадью, и с коляской. Придерживая элегантные юбки, она подошла к приземистой арке ворот.

Ворота, как и следовало ожидать, оказались заперты. Слегка удивляла лишь новизна замка. Склонившись над ним, Лидия водрузила на нос очки. Действительно, сталь блестит, нисколько не заржавела… Легкий налет ржавчины обнаружился только на стальном листе, и сварные швы, соединявшие его со старинной кованой решеткой, тоже казались довольно свежими.

Согласно выкраденным Джейми отрезным корешкам, Петронилла Эренберг приобрела все это два года назад, весной 1909-го.

Возможно, рядом найдутся еще одни ворота или дверь? Безуспешно припоминая, с какой стороны – справа ли, слева – нельзя обходить церковь, не то накличешь несчастье («Кстати, считается ли церковью секуляризированный монастырь?»), Лидия двинулась влево, к угловому выступу наподобие башни. Угодья обители оказались намного обширнее, чем она думала: за монастырской стеной тянулся вдаль еще один сад, почти целиком вырубленный на дрова. С севера разоренный сад огибал канал, полный затхлой стоялой воды (Лидии живо вспомнился заброшенный шлюз сразу же за огромной канатной фабрикой, попавшейся ей на глаза по пути), и вонь его даже здесь, в доброй сотне ярдов, едва не валила с ног. Вдоль берега и за каналом, в поле, тоже виднелись скопища грязных, убогих времянок, однако ныне хижины пустовали, а из мрака их дверных проемов ручьями струились россыпи всевозможного хлама, вынесенного кем-то и тут же брошенного.

– При монастыре наверняка держали скотину, – пробормотала Лилия себе под нос, – а значит… О, вот и он.

К монастырской стене притулился остов разрушенного хлева: минувшими зимами все доски со стен дочиста ободрали мерзнущие бедняки. С опаской ступив под сень развалин, Лидия тут же увидела небольшую калитку, вероятно ведущую к монастырским кухням. Калитка тоже оказалась заперта – на такой же новый замок, но над ней, там, где прежде был сеновал, в стене обнаружилась дверца. Поиски остатков лестницы, что когда-то вела наверх, не заняли много времени. Поднявшись на сеновал, Лидия, с осторожностью ступая на настил только там, где уцелевшие половицы опирались на огромные балки (насквозь трухлявые с виду доски доверия отнюдь не внушали), добралась до верхнего входа в пределы монастыря.

Верхняя дверца тоже была заперта на замок, однако механизм замка проржавел и сломался. Вдобавок одна из петель расшаталась в гнезде, так что сдвинуть перекосившуюся дверцу с места сделалось нелегко, но точно тем же увечьем страдала дверь в велосипедный сарай тетушки Фейт, и как с нею справиться – как приподнять да толкнуть – Лидия помнила. Едва дверцу удалось отворить настолько, чтобы протиснуться в щель, изнутри пахнуло зловонием куда омерзительнее вони уличных клоак, отдававшим металлом пополам с некоей химией. Мерзкий запах и наглухо заколоченное оконце, прежде освещавшее тесную круглую комнатку за порогом, а теперь не пропускавшее внутрь ни лучика света, немедля заставили Лидию насторожиться.

Неяркий свет из дверного проема озарил дальнюю стену и еще одну дверь, ведущую в сам монастырь.

Из-за второй двери донесся шорох и частая дробь шагов, стихшая где-то внизу.

– Хелло?

На оклик никто не ответил.

«Вот идиотка: кто бы это ни был, английским он наверняка не владеет…»

– Алор? Ки э ла?[59]

«А знают ли русские монахи французский? Отец Григорий не знает, это уж точно…»

Порывшись в ридикюле, она отыскала огарок свечи (с некоторых пор свеча при ней имелась всегда), зажгла его и при неярком, желтоватом свете смогла разглядеть, что внутренняя дверь не заперта ни на замок, ни на засов. За дверью оказалась винтовая лестница, спиралью тянущаяся вверх, в темноту, и уходящая из-под ног вниз, в бездонную пучину ночи.

«Темно здесь или светло, в этот час вампиры еще спят сладким сном…»

Лидия быстро ощупала увесистые серебряные звенья цепочки на шее, под кружевами воротника. Конечно, шуршать и топать за дверью вполне мог кто-то из тех ужасных бородатых фабричных рабочих с окрестных улиц. Но если Петронилла Эренберг спала здесь, в подземельях, хотя бы время от времени, Лидия готова была держать пари с кем угодно: петербургская беднота обходит монастырь десятой дорогой. Опираясь левой рукой о мокрый каменный бок центральной опоры, а правой подняв повыше свечу, она двинулась вниз.

– Ки э ла?

Новый оклик эхом отразился от невысокого выступа над головой. Удлиняющиеся дни становились все теплей и теплей, однако здесь сырость и холод казались арктическими.

– Же ма пель мадам Эшер… Же шерш мадам Эренберг…[60]

Еще одна тесная круглая комнатка и дверь, надежно запертая на новый английский замок. Стены комнатки украшали остатки росписей, жутковатая череда облупившихся лиц и бесформенных тел в длинных складчатых одеяниях, написанных в строгой, крайне условной манере русских икон. От большинства фигур остались лишь печальные глаза да поднятые ладони. Площадка едва в ярд шириной, снова ступени, ведущие вниз…

Снизу навстречу повеяло вонью полумиллиона переполненных выгребных ям.

Странно: а где же крысы?

Впереди, в желтоватых отсветах пламени, блеснула вода. Спустившись ниже, Лидия обнаружила под ногами растрескавшийся кирпичный пол, залитый водой примерно на дюйм. Чуть дальше вратами в адские бездны чернел проем распахнутой двери.

Подобрав юбки, Лидия вновь подняла повыше свечу.

«Я только одним глазком загляну, чтоб было что рассказать Джейми…»

Во мраке, отразив огонек свечи, сверкнули глаза. Крыса? Нет, рост человеческий… как и призрачно-мутный, белесый овал лица.

Воздух в легких застыл глыбой льда.

«Должно быть, времени больше, чем я думала…»

Вампиров она уже видела, и полноценных, и, так сказать, незавершенных – тех устрашающих горемык, в чьих случаях процесс физического преображения из человека в вампира дал катастрофический сбой. Остановившееся в дверях существо… да, верно, все те же симптомы, что и у несчастного Денниса Блейдона: и гротескно отросшие зубы – в данном случае не глазные, а три премоляра, разорвавшие губу в двух местах, и растрескавшаяся, вспухшая волдырями кожа.

Только благодаря этому прежнему опыту Лидия не завопила и не пустилась бежать.

Однако ужас ее усугублялся тем, что этот мальчишка, как и бедный Деннис, оказался знакомым. То был тот самый темноволосый юноша (по крайней мере, рубаху в синюю с красным полоску и изрядно поношенные сапоги Лидия узнала с первого взгляда), столь искренне отвечавший на вопрос так называемой мадам Эренберг в клинике, а после завороженно, не помня себя, глядевший ей вслед.

И Лидию, замершую, глядя на него с жалостью и изумлением, он, ясное дело, узнал.

– Gospozha, – невнятно, сквозь зубы, отросшие до невероятной длины, замычал он, потянувшись к ней. – Gospozha, pomogitye!..

– Все в порядке, – твердо заверила его Лидия. – Все в порядке, не бойся… тьфу ты, проклятье… Н’ейе па пер. Же ву зэдирэ…[61]

Шагнув к мальчишке, она подняла свечу, чтоб лучше видеть. Возможно, испуганный ее жестом, а может, услышавший что-то в угольно-черной тьме за спиной, а может, почуявший близость серебра вокруг шеи и на запястьях, мальчишка судорожно замахал перед собою руками, шарахнулся прочь и исчез в темноте. Поспешив к внутренней двери, Лидия едва успела услышать плеск его шагов, затихающий вдалеке. Дрожащий огонек свечи коснулся темной воды под ногами, озарил краешком шишковатые своды погреба, а может, резервуара…

– Аттан![62]

Оклик отдался гулким эхом от стен подземелья, огромного, темного, словно полночь межпространственных бездн, о которых постоянно твердили мадам Муремская с подругами, только гораздо зловоннее.

Лидия остановилась. Казалось, бешено бьющееся сердце вот-вот вырвется из груди. Возможно – возможно! – Джеймс разрешил бы ей войти в монастырь через дверь в развалинах хлева и поглядеть, что там. Возможно, он даже одобрил бы попытку спуска вниз, чтобы проверить, не требуется ли наведаться туда еще раз, прихватив с собой сопровождающих и экипировавшись серьезнее – к примеру, запасшись веревочной лестницей; либо молотком и гаечным ключом.

Однако идти дальше, за эту дверь, он запретил бы без колебаний, и, что еще хуже, подруга Лидии, Джозетта Бейерли, наверняка взглянула бы на Лидию свысока со словами вроде:

– О Лидия, ИМЕННО так поступают безмозглые девицы во всех бульварных романах! Убирайся оттуда немедля!

Лидия попятилась к лестнице. Только бы кто-то еще, явившийся следом, не запер одну из дверей позади…

Нет, обошлось.

Дрожать она начала только посреди скрипучего, источенного ненастьями настила бывшего сеновала, над старым хлевом, в холодном, молочно-белом свете обманчиво долгого дня. После этого неудержимая дрожь и запоздалый страх – страх человека, только что едва-едва разминувшегося со смертью, – ни на минуту не отпускали ее до самого возвращения на Крестовский.


Мертвая тишина накрыла камеры – и рабочую комнату для заключенных в конце коридора, и, как показалось Эшеру, все здание кельнского полицейского управления сверху донизу – в два. Странное дело: обычно подобных затиший здесь не бывало даже среди глухой ночи. Хоть какой-нибудь шум в камерах не смолкал ни на миг, а вчера вечером по соседству поместили группу студентов-социалистов, юнцов, с тех самых пор без конца споривших меж собой, стоит ли доверять синдикалистам, не отдадут ли те все движение в лапы этих-вонючих-свиней-буржуазных-прихвостней, отрекшись от истинно анархических принципов…

На сей раз голоса соседей утихли за полночь не постепенно, не один за другим – разом. Казалось, внезапная тишина звонким эхом отдается от стен: ни из караульного помещения, ни откуда-либо еще не доносилось ни звука, ни даже шороха.

Как ни раскалывалась голова от четвертой, если не пятой (со счета Эшер сбился) дозы «табаку» Соломона Карлебаха, волосы на затылке поднялись дыбом.

Порошка в жестянке оставалось – всего ничего. Выскребая остатки, Эшер втирал их в десны, вот уж которую ночь ненавидя вкус жуткого зелья всем сердцем, не меньше, чем ломоту в костях и тупую боль в висках, порожденную безуспешными попытками выспаться днем, под вопли Твидлдума с Твидлди о «л’Аффер Дрефюс» и Подлом Надругательстве над Эльзасом и Лотарингией. Казалось, мысли сдавливает, притупляет нечто серое, слегка колкое, точно теплый, тяжелый войлок…

«Вот и они».

Чуть пошатнувшись, Эшер поднялся на ноги. Сразу же после ареста его обыскали, изъяв и серебряные цепочки, защищавшие запястья и горло, и часы, и подаренный Карлебахом шипастый браслет, и серебряный нож для бумаг. Доковыляв до дверей, Эшер прислонился к решетке, собрал волю в кулак и сосредоточил внимание на дверях караулки в конце коридора. Только благодаря этому ему удалось заметить, как в коридор вошли двое – мужчина с женщиной. Первый был невысок, крепко сложен, темноволос, а одевался с обычным для немцев отставанием от последних веяний моды. Его спутница оказалась дамой рослой, пышногрудой, яркой, но отнюдь не красавицей: массивный подбородок, крючковатый нос, огромные карие глаза, зловеще поблескивающие в свете газового рожка… Стоило вошедшим увидеть Эшера, ждущего их у решетки, сдавивший мысли «войлок» отяжелел так, будто Эшер накачан настойкой опия по самые брови. Понимая, что от решетки лучше бы отодвинуться, он не смог сделать ни шагу. Внезапно приблизившаяся вплотную, женщина сунула руку сквозь прутья, ухватила его за запястье и не отпускала, пока мужчина, отперев дверь прихваченным в караулке ключом, не вошел в камеру, а после вошла за ним следом. Тем временем ее спутник, бесцеремонно развернув Эшера кругом, прижал его спиной к решетке.

– Петронилла Эренберг, – кое-как, из последних сил ворочая языком, проговорил Эшер, – служит кайзеру.

Туман в голове рассеялся, сонное оцепенение схлынуло, словно вода из раковины с вынутой пробкой. Пальцы вампира сильнее впились в плечо Эшера, длинные ногти пронзили рубашку, другая рука вцепилась в волосы на затылке.

– Где она?

– Думаю, в Санкт-Петербурге. А приказания ей отдает человек из Берлина.

– Имя?

Эшер отрицательно покачал головой:

– Мне нужно поговорить с ним.

Возможно, то было всего лишь отражение газового рожка за решеткой, однако в глубоких, темных глазах вампира словно бы вспыхнуло пламя. Лицо его казалось совсем молодым, только глаза окружала густая сеть тонких морщинок; почти безгубый рот скривился в проказливой, недоброй улыбке.

– Поговорим с ним мы сами.

– После меня.

Женщина цокнула языком возле самого уха, и Эшер почувствовал легкое прикосновение ее ногтя к горлу, однако мужчина-вампир негромко, не раскрывая рта, захихикал:

– Условия ставите? Мне?

В его голосе слышалось изумление.

«И, вполне может быть, неподдельное», – подумалось Эшеру.

– Отчего не попробовать? Как говорится, спрос – не беда.

Вампир, сильнее прежнего вцепившись в плечо и волосы, притянул Эшера ближе, вновь обнажил клыки в легкой кривой улыбке.

– О, вы себе даже не представляете, какой он может обернуться бедой, герр… с кем, кстати, имею честь?..

Долгая череда бессонных ночей и усталость окутали все вокруг дымкой ирреальности, словно во сне.

– Джеймс Эшер. А вы?..

– Меня можете звать Тодесфалем. А где ваш испанский друг?

– Не знаю. Надеюсь, до Берлина он доехал благополучно.

– Если и так, было это два дня назад, но вернуться за вами он до сих пор не удосужился.

– Полагаю, способ вернуться он бы нашел, если б сумел разыскать нужного нам человека.

Тут Эшер солгал: на самом деле он догадывался – и надеялся, – что Исидро отправился прямиком в Петербург, к Лидии, возможно не задержавшись в Берлине даже для поисков полковника фон Брюльсбуттеля. Чувствуя, как стучит сердце в груди, он понимал, что вампиры чувствуют это не хуже: казалось, пульс женщины, стоящей у самого плеча, бьется в такт биению жилки на его горле.

– Мы вполне можем и разговорить вас, – негромко сказал Тодесфаль.

– И примете на веру все, что я ни скажу?

Вампир – очевидно, задумавшись – на миг поднял взгляд к потолку.

– А главное, сможете ли доверять тому, что скажет он… если найдете его? Разбираетесь ли вы во внутренней кухне Аусвертигес Амт настолько, чтоб отличить ложь от правды? Хотите ли, чтоб кайзер невозбранно вербовал на службу ваших «птенцов»?.. – От боли в плече, злобно стиснутом рукой вампира, Эшер скрипнул зубами, но ценою немалых усилий сумел сохранить ровный тон. – Или чтоб Петра Эренберг распоряжалась ими как собственными?

Тодесфаль отшвырнул его к решетке с такой силой, что у Эшера перехватило дух.

– Сука… Шлюха двуличная… В жизни не доверял ей…

По счастью, Эшеру хватило здравомыслия не спрашивать вслух, отчего Тодесфаль в таком случае обратил ее в вампира – если, конечно, это проделал он.

«Спокойствие», – велел себе Эшер, потирая плечо.

Спутница Тодесфаля обошла Эшера с другой стороны, и оба вампира переглянулись. Казалось, на лицо его пала холодная тень крыла самой Смерти. Выдержав паузу, Тодесфаль вновь одарил Эшера недоброй кривой улыбкой и кивнул в сторону его спящих сокамерников.

– Решайте. Кого из этих двоих вы предпочтете отдать мне? Да не отводите взгляда, – добавил он, ухватив Эшера за подбородок и развернув лицом к себе. – Не сделаете выбора, я заберу обоих. Две вдовы… кто знает, сколько сирот… как полагаете, сколько детей вот у этого? – продолжал вампир, пихнув немца коленом в бок, отчего тот даже не шелохнулся. – Пятеро? Шестеро? Возможно, еще и овдовевшая мать, и пара уродин-сестриц, и все – на его содержании? А как насчет нашего костлявого друга вон с той, другой койки? Этот годами постарше… возможно, его жена нездорова? А может, у них полон дом внуков? Малышей, плачущих в ожидании ужина, но ужина, кроме него, принести домой некому…

– Прекратите.

– Ну, так который же?

Тот и другой провинились лишь тем, что угодили в одну с Эшером камеру… и не давали ему поспать.

Однако Эшер не сомневался: откажись он от выбора, Тодесфаль, не колеблясь, прикончит обоих.

– Старик, – ответил он и отвернулся к стене.

Глава девятнадцатая

Утро следующего дня Лидия провела за описанием всего, что обнаружила в обители святого Иова. К записям она прибавила аккуратные, словно иллюстрации к протоколу анатомирования трупа, зарисовки, изобразив на бумаге и план исследованной части монастыря, и существо – мальчишку, встреченного в подземельях. Ко всему этому прилагалось описание встречи злосчастного парня с «Петрониллой» в залитом солнцем зале клиники. Очевидно, идея создания искусственных, рукотворных вампиров пришла в голову вовсе не только Хорису Блейдону. Вдобавок Бенедикту Тайсу, в отличие от Блейдона, посчастливилось отыскать настоящего вампира, согласившегося ему помогать…

Но если Тайсу помогает вампир, зачем такие сложные комбинации? Зачем создавать вампиров искусственно? Особенно со столь катастрофическими результатами – по крайней мере одним?

Поигрывая чайной чашкой, глядя на озаренные солнцем березы за перилами веранды, Лидия призадумалась.

Чтобы лишить мадам Эренберг обычной власти хозяина над «птенцами»?

Но в таком случае отчего Ла Эренберг согласилась на это? Согласно опыту Лидии, ни один вампир – даже Исидро, во многих отношениях вампир нетипичный («Именно, совсем нетипичный!» – твердо сказала Лидия себе самой) – не поступился бы властью без особой нужды…

А может, с вампирами, сотворенными Ла Эренберг, что-то не так? К примеру, покойный хозяин Константинополя не мог творить «птенцов» вовсе… а ее «птенцы» поголовно оборачиваются чудовищами? Может, она обратилась к Тайсу за исцелением?!

Всесторонне взвесив эту мысль, Лидия отвергла ее. Как бы отчаянно Бенедикт Тайс ни нуждался в деньгах на исследования, представить себе этого мягкого, добросердечного человека соглашающимся помочь вампиру с сотворением полноценных «птенцов» она не смогла бы при всем желании.

Тогда в чем же дело?

Около часа дня к Лидии заглянула баронесса Сашенька в новеньком бледно-лиловом туалете от Пуаре[63], при виде коего Лидия почувствовала себя недотепой-школьницей, и отвезла ее пообедать в фешенебельнейшем ресторане «Донон», за компанию с множеством прочих адептов Круга Астрального Света. («Дорогая, вы просто не вправе бросить меня одну: эта ужасная бабища, Муремская, тоже будет там и наверняка заведет речь о прирожденной мудрости русских крестьян, и мне настоятельно, НАСТОЯТЕЛЬНО необходима поддержка той, чей муж разговаривал с крестьянами ЛИЧНО…»)

Пока персонал из вездесущих татар обслуживал их (насчет разговоров мадам Муремской Сашенька оказалась абсолютно права), Лидия между делом поинтересовалась обителью святого Иова, и на нее немедля обрушилась лавина самых противоречивых сведений, включая сюда рассказы о призрачном сиянии и неземных звуках, о тайных ритуалах иллюминатов, о развращенных средневековых священниках, о скандалах двухсотлетней давности и об обычной безалаберности в управлении финансами – она-то, дескать, в итоге и довела обитель до ручки. Вычленить из досужих выдумок то, что действительно могло бы касаться вампиров, или хотя бы понять, какие из слухов основаны на толике правды, оказалось делом нелегким.

– Говорят, там, между монастырем и скитами, целые мили потайных ходов…

– А я слышала, при императрице Елизавете там выявили целую секту еретиков и всех ее приверженцев замуровали в подземных кельях…

– Но ведь слишком глубокими подземелья под ним оказаться не могут, не так ли? – спросила Лидия, встревоженно оторвав взгляд от тостов с грибами. – Там, если не ошибаюсь, река совсем близко.

– В том-то и дело, дорогая, – подхватила мадам Муремская, деликатно коснувшись запястья Лидии и взглянув ей в глаза. – Их замуровали заживо, а во время прилива невские воды заливают кельи со всеми их обитателями…

– Если по совести, дорогая, то же самое можно сказать и о моих погребах, – парировала баронесса Сашенька, рассмешив всех вокруг.

– Смейтесь сколько угодно, моя драгоценная, – объявила мадам Муремская, отправив в рот ложечку невероятно вкусной дононовской kasha, – однако Простой Народ в присущей оному мудрости обходит монастырь стороной…

– Простой Народ обходит монастырь стороной, потому что кто-то каждый квартал платит полиции воистину потрясающие суммы за то, чтоб туда не пускали кого попало, – возразила миловидная дама, супруга начальника петербургской полиции.

Не большим успехом увенчались и старания Лидии разузнать что-либо о мадам Эренберг. Ясно было одно: в обществе ее недолюбливают. («Понимаете, дорогая, она вечно ТАК занята… а уж как навязчиво распоряжается жизнью бедного доктора Тайса! Прежде он бывал всюду, всегда был ТАК мил, но теперь, под ее покровительством, постоянно работает – то в клинике, то в лаборатории…»)

«Очевидно, – подумала Лидия, – женщина, служащая настоящей Петронилле личиной, приехала в Петербург вместе с ней… а значит, выяснить, кто она такова, наводя справки здесь, в местном обществе, не удастся».

– Между ними любовная связь?

В Оксфорде и даже в Лондоне подобный вопрос был бы немыслим, но в Петербурге, за чаем – вполне в порядке вещей.

– О, на мой взгляд, да, – ответила супруга полицейского начальника, Татищева, слизывая с пальцев крем-фреш[64]. – По крайней мере, когда я столкнулась с нею у Кустовых, где этот милый Буренин читал кое-что из своих стихов… Понимаете, стихи Буренина написаны на СОВЕРШЕННО новом языке его собственного изобретения, освобождающем душу от ярма прежних смыслов, навязанных словам старым образом мышления… Так вот, она – то есть Ла Эренберг – поднялась и ушла, а на прощание заявила: все это-де напрасная трата времени. Зачем, говорит, искать новые смыслы, новые слова для Любви, когда старых вполне довольно даже для наших дней и нашей эпохи? Вот уж, что называется, пальцем в небо!..

– По-моему, так могла сказать женщина во власти любви, – заметила Сашенька.

– Или того, что нас учат считать любовью попы, родители и мужчины, – вставила некая юная графиня весьма передовых взглядов.

– Что немка может знать о любви? – пренебрежительно взмахнув унизанной драгоценными перстнями ручкой, воскликнула мадам Муремская. – Чего ожидать от подобных народов? Они же абсолютно не понимают Русской Души!

С этим она прижала ладони к сердцу, будто ее Русская Душа вот-вот выпрыгнет из груди и предстанет перед собравшимися за столом во всем своем великолепии.

Дискуссия о Русской Душе затянулась часа на два, не меньше, однако возобновлять разговор о Петронилле Эренберг Лидия не рискнула: как бы до той не дошло, что Лидия Эшер из Англии живо интересуется ею.

«Джейми, – думала Лидия, наскоро записывая в памятную книжку: “лабиринт, подземелья, полицейская охрана”. – Обо всем этом нужно сообщить Джейми…»

Вернувшись в izba к ужину, письма от Джейми она там не нашла – как и вчера, и третьего дня. Все это время она старательно убеждала себя, что все это пустяки, что виной всему лишь какие-то неполадки в германской почтовой системе, однако, памятуя о прославленном немецком «орднунге»[65], понимала: все это самообман, попытки сохранить хорошую мину при плохой игре. Конечно же, письма, ежедневно приходившие от него из Варшавы, из Праги, из Берлина и из прочих германских городов, не содержали ничего информативного: писал он от имени вымышленной тетушки Каролины и явно старался изо всех сил, припоминая самые нелепые из мыслимых банальностей – о погоде, о достоинствах и недостатках местных гостиниц и об ослином упрямстве немецких и польских лавочников, упорно не желающих осваивать английскую речь.

Главное заключалось в самом факте их получения. Приходящие письма означали, что он жив, здоров и достаточно бодр духом, чтоб сочинять для Лидии мелкотравчатые филиппики тетушки Каролины и, не скупясь на подчеркивания с многоточиями, выводить их на почтовой бумаге округлым почерком прилежной школьницы, столь непохожим на его собственный неровный, не слишком разборчивый почерк, что Лидия, читая их, не могла удержаться от смеха.

Джейми… Он разъезжает по Европе вдвоем с вампиром в поисках других вампиров, созданий, готовых убивать направо и налево, лишь бы сохранить тайну, окружающую их жизнь – жизнь после смерти.

Долгое время Лидия сидела в крохотном кабинете, глядя на рощу в сгущающихся за окном сумерках.

Да, но ведь с ним Исидро…

Однако Лидия поспешила выкинуть образ призрачно-бледного, элегантного во всех отношениях вампира из головы.

«Какая разница? У вампиров в обычае не оставлять в живых тех, кто им служит, – за то, что слуга узнал слишком много… или просто утратил для них интерес».

Возможно, Исидро и подружился с ними, и защищал до сих пор, но о вампирах, обитающих во всех этих городах с разноцветных почтовых марок, разнообразящих одностороннюю переписку с мужем, Лидия не знала ровным счетом ничего… кроме того, что они – вампиры.

«Господи милостивый, спаси и сохрани его от беды…»

Лет с тринадцати Лидия относилась к Богу клинически беспристрастно, даже довольно-таки механистически, благоговея перед Его трудами, но слишком отчетливо сознавая, сколь тесны рамки плоти и судьбы, чтоб сохранить прежнюю веру в действенность индивидуальной молитвы. Затем, после Константинополя и более близкого знакомства с вампирами, ее взгляды вновь изменились – настолько, что теперь она уже не могла бы с уверенностью сказать, кому именно молится и отчего.

Молилась она незатейливо, словно в детстве.

«Сохрани его от беды…»

«Пусть все кончится благополучно…»

О том же самом молятся по всему миру.

Вот только услышит ли ее Господь? Как исступленно молила она полгода назад о чуде – чтоб кровотечение унялось, чтоб нерожденный младенец остался жив, но…

Непроглядная тьма за этой дверцей в памяти казалась куда страшнее подземелий обители, и Лидия, как накануне, мысленно подалась назад, отпрянула от воспоминаний о потерянном ребенке, захлопнула жуткую дверь.

«Не суйся туда…»

Точно так же она уж который раз старательно избегала шагов навстречу закрадывающимся в голову подозрениям, будто вновь зачала и носит под сердцем дитя.

«Не тешься надеждами – не познаешь разочарований…»

– Пардонне-муа[66], мадам.

Не заметившая вошедшей в кабинет горничной, Алиссы, с лампой, Лидия едва не вздрогнула от неожиданности.

– Се не рьен[67].

Благодаря добросовестным, широкомасштабным стараниям правительства на ниве народного просвещения, начатым несколько десятилетий назад, немалая часть русской молодежи овладела французским, особенно ценившимся среди девиц, надеющихся подыскать место горничной. «Конечно, тут придется мириться со всевозможными мадам Муремскими», – подумалось Лидии, однако, наслушавшись от Ивана и Разумовского рассказов об обстановке, ожидающей юную девушку на заводах и фабриках, она вполне понимала возможную привлекательность подбирания разбросанных другими чулок и мытья за другими ночных горшков, если все это гарантирует достойный ужин в конце каждого дня.

– Прошу прощения.

Поднявшись, Лидия поняла, что у нее началась мигрень – ведь она позабыла об ужине, накрытом Риной… Бог ты мой, во сколько?!

Сумерки за окнами сменились непроглядной тьмой. Пропади пропадом эти бесконечные дни: никогда не поймешь, который на самом деле час…

– Я совсем позабыла о времени. Пожалуйста, извинись за меня перед Риной…

Горничная лукаво усмехнулась:

– О, Рина не станет подавать ужин, пока мадам не села за стол… Нет, я не к тому. Вас хочет видеть юная дама. Говорит, дело спешное.

– Юная дама?

Украдкой прихватив со стола очки, Лидия двинулась следом за горничной, в просторную переднюю. Кто же из адептов Круга Астрального Света Алиссе еще незнаком?..

Девушка в освещенной лампами гостиной склонилась перед вышедшей из спальни Лидией в реверансе. Не узнав ни суженного к подбородку, будто сердечко, лица, ни пышной волны темных волос, Лидия водрузила на нос очки. Карие глаза, полные губы, тонкие черты, свидетельствующие о некоторой примеси южных кровей…

– Чем могу вам помочь? – спросила Лидия по-французски. – Я – мадам Эшер…

– Да, мэм, я знаю.

Стоило девушке поднять взгляд, глаза ее сверкнули, отражая свет ламп, словно желтые зеркальца.

На миг Лидии почудилось, будто она шагнула из натопленной комнаты назад, в зиму, навстречу слепящему студеному ветру.

– Я слышала, как вы назвались там, в подземельях монастыря, когда звали Колю, – продолжила девушка. – А на улицах говорили, что ваш кучер был одет в ливрею князя Разумовского. А еще кто-то сказал, что у него гостит английская леди…

Несмотря на всю свою милую полноту, губы девушки даже в теплом, золотистом сиянии керосиновых ламп оказались бледны в той же мере, что и мраморно-белая кожа щек. Едва она заговорила, во рту мелькнули клыки.

«О боже милостивый…»

Девушка протянула к Лидии руку.

– Мадам, прошу вас… меня зовут Евгенией, – зачастила она, очевидно вспомнив о приличиях. – Евгенией Греб. Живу я в Политовом дворе, возле железнодорожных мастерских… то есть раньше жила… то есть…

Лицо ее исказилось от смертной тоски и ужаса, и девушке не сразу удалось совладать с собой. Возможно, за время паузы она успела бы дважды, а то и трижды перевести дух, однако Лидия уже заметила, что незваная гостья не дышит.

– Мадам, что со мной? Что с нами произошло? Вы говорили Коле, что можете помочь ему. Я… я знаю, покидать монастырь нам не велено, иначе Господь покарает нас смертью, но Коля…

– Коля – это тот мальчик у дверей в подземелья?

Евгения кивнула. Все ее тело затряслось крупной дрожью, из карих, жутко мерцающих желтоватым огнем глаз хлынули слезы. Лидия смерила критическим взглядом ее наряд – линялое, унаследованное от матери либо старшей сестры платье, облагороженное дешевой тесьмой, тоже изрядно вылинявшей и обтрепавшейся. Точно такие же платья Лидии доводилось видеть из окна экипажа, проезжая через трущобы Петербурга, Парижа, Лондона, на сотнях девиц.

– Он… преобразился, – прошептала девушка. – А теперь начинаю преображаться и я. Смотрите.

Сдернув с рук много раз штопанные перчатки, вытянув пальцы, она показала Лидии удлинившиеся, прибавившие в толщине ногти, обернувшиеся когтями – блестящими ярче стекла, тверже любой стали.

– Мадам сказала…

– Мадам кто?

– Эренберг. Мадам Эренберг сказала, что мы избраны и Господь преобразит нас для битвы с демонами.

Сделав паузу, гостья зажала ладонями рот, чтобы унять дрожь губ, а может, прикрыть то, что уже видела в зеркале – если, конечно, мадам Эренберг позволяет «избранным» иметь при себе зеркала.

– Но Коля… да и не он один… я прожила там уже три недели, и мадам с доктором Тайсом клянутся, что все будет хорошо, что теперь все мы в руках Господа, но некоторые из нас…

Девушка понизила голос, словно опасаясь, как бы ее не подслушали тени в углах.

– Она говорит, все это затем, чтоб мы смогли одолеть демонов. Что мы сумеем спасти наши семьи и исцелить, изменить мир к лучшему. Только мне, мадам, кажется, что некоторые из нас сами становятся демонами. Скажите, что с нами? В кого мы превратились?

– А ты не знаешь?

Евгения, вновь ударившись в слезы, отрицательно покачала головой.


Из Кельна Эшер с вампиршей Якобой отбыли в Бебру ночным поездом, прибывавшим на место в два тридцать утра. При жизни, в те дни, когда Кельн еще оставался вольным городом в границах империи, Якоба была супругой ростовщика и дамой немалой учености. Из тюрьмы Эшера перевезли в высокий фахверковый особняк, а там, заковав в цепи, оставили в погребе. Прежде чем вампиры унесли лампу, он успел разглядеть среди бочек и ящиков вдоль стен множество ниш, как в катакомбах. Ниши оказались пусты, однако Эшер невольно задумался: скольким вампирам этот погреб служил гнездом? Сидя во мраке, спиною к стене, уснуть он не смел и был этому только рад. Задремав, он наверняка снова увидел бы мертвого француза, оставшегося в тюремной камере с перерезанным горлом, посреди подозрительно скудной лужи крови, а нож, погубивший его, сжимал в кулаке мирно спящий германец.

«Спасти их я не мог…»

Это Эшер понимал всем своим существом, но факт оставался фактом: не окажись они в одной камере с ним, оба остались бы живы.

– Это часть охотничьего ритуала? – спросил он, как только Якоба устроилась рядом, на жесткой скамье вагона третьего класса. – Одно из условий игры?

Удивленная тем, что эти вопросы волнуют его до сих пор, Якоба подняла брови.

– Хлеб без соли спасет от голодной смерти, – чудесным, нежным, сродни интимной ласке альтом отвечала она. – А шоколадом, французскими сырами, тонкими винами не только утоляют голод – их вкус смакуют.

С этим она улыбнулась – сонно, слегка насмешливо. Прежде чем лишить седого француза жизни, она разбудила его и недвусмысленно дала понять, что его ожидает. Умиралось ему нелегко.

Судя по взгляду, устремленному на Эшера в грохочущем мраке вонючего железнодорожного вагона, в мыслях она уже смаковала убийство нового знакомого.

– Надеюсь, я не обману ваших ожиданий, когда придет время, – учтиво сказал он, и вновь удивленная Якоба залилась смехом, не оставившим от мрачного выражения на ее лице ни следа. – Обидно, знаете ли, вдруг оказаться всего-навсего «вен ординер»[68]. А пока расскажите о Петронилле Эренберг.

И Якоба, от души позабавленная, уступила.

– Сучка мелкая, – ответила она, – как Бром… Тодесфаль ее и назвал. Вечно себе на уме.

Ее немецкий, изобиловавший старинными оборотами, очень напоминал исконный кельнский диалект, на котором разговаривали рабочие в трамвае трое – или уже четверо? – суток тому назад. Слова, означавшие в ее речи простые вещи вроде соли или вина, и вовсе относились не к немецкому, а к готскому диалекту французского с берегов Рейна.

– Знала бы я, что он вознамерится ввести эту тварь в наш круг, сама бы ее прикончила. Умишком мелка, как след ослиного копыта, однако в делах денежных и кредитных разбиралась прекрасно – благо муж ее был в «Дойче Банке» немалой шишкой, а еще многое смыслила в капиталовложениях. Это Бром уважает. И вдобавок с виду мила – на манер этакой розовой с золотом бонбоньерки… что Брома, увы, тоже привлекает сверх меры.

Сделав паузу, Якоба скрестила на груди руки в засаленных, не раз чиненных перчатках. По настоянию Эшера оба переоделись в бедняцкие обноски.

– Зачем все эти хлопоты? Зачем маскироваться от германской полиции, если мне по силам отвести им глаза одной мыслью? – спросила она, когда Эшер, переправленный из кельнской тюрьмы в подвал к вампирам, потребовал рабочую одежду и башмаки, а еще ванну и бритву, чтобы избавиться от предательски отросшей щетины на темени, обрив голову целиком.

Однако его ответ:

– Если кайзер действительно вербует на службу Неупокоенных, всем вы глаза можете и не отвести, – привел к нужному результату, а соседей в вагоне ночного поезда у них оказалось немного.

В блекло-черном наряде, с платком поверх головы, Якоба ничем не отличалась бы от любой другой еврейской матроны… если бы только не улыбалась, а глаза ее не сверкали в лучах станционных фонарей жуткими желтоватыми отсветами.

– Сообразив, что Бром может для нее сделать, – продолжала Якоба, – она, конечно же, возлюбила евреев всем сердцем. Но все это было сплошным притворством, и ужиться мне с нею так и не удалось. Поначалу я думала, будто из-за этого она и оставила Кельн. Будто ей нужен лишь новый город, где хозяин позволит охотиться. Знать бы, что все не так просто…

Темные глаза ее, сузившись, вспыхнули злобным огнем.

– Но какая ей от этого выгода? – спросил Эшер, надеясь запомнить склад ее речи, отчасти германской, отчасти французской.

Ах, если бы до приезда в Берлин удалось послушать, как звучит язык ее давнего-давнего детства!.. Или такие вещи, как говорил Исидро, тоже меркнут, стираются в памяти, когда некто целиком поглощен охотой?

– Что кайзер мог предложить ей?

– Как что? – Изящные темные брови изогнулись дугой, едва различимые в болезненно-бледном свете луны, падавшем сквозь окно в неосвещенный вагон. – Власть, разумеется. И Брома.

– Так она любит Брома?

Якоба презрительно хмыкнула.

– В руках Брома власть, – пояснила она. – Власть над ней… и для нее это невыносимо. Потому она и внушила Брому, будто любит его, чтоб он сделал ее вампиром… да и саму себя, пожалуй, убедила в том же. Она из тех женщин, кому нужно считать, что на свете существует «любовь». А мы, Неупокоенные, не любим друг друга, герр Вен Ординер, но понимаем друг друга так, как живым и не снилось. Что же до этой женщины…

Явственно слыша в ее тоне заглавные буквы, столь часто употребляемые в немецком – «до Этой Женщины», Эшер с трудом сдержал улыбку.

– …подозреваю, при всей своей склонности к романтическому вздору, она даже при жизни не любила ничего и никого, если это в итоге не принесет ей какой-либо выгоды.

Глава двадцатая

– Неправда, – прошептала Евгения.

– А что вам сказала она? В кого обещала вас превратить? – спросила Лидия. – И как именно сделала тебя такой?

Вокруг не было ни души. Слуг Лидия отослала в княжеский дом, а при них не отважилась продолжать разговор даже шепотом. Эту девчонку привела к ней уличная молва. Очевидно, у дамы, которую она про себя называла «Дневной Петрониллой», особы, известной всему Петербургу, знакомых имелось немало, и если среди прислуги начнутся толки, со временем слух о визите вампира к английской леди, живущей в izba Разумовского, непременно дойдет и до нее.

Девчонка, прикрыв лицо ладонями, отчаянно замотала головой:

– Неправда! Я не вампир. Я никого не убивала…

– А кровь пила?

Евгения, устроившаяся напротив, на крестьянской скамье, подняла взгляд. Глаза ее потемнели от отчаяния.

– Только кровь крыс и мышей, мадам. Мадам приносила их, показывала, как рассечь ногтем горло, и сливала кровь в чашу из серебра. И говорила, что после, когда вырастем, выпестованные Господом в темноте, словно семена под землей, мы станем как ангелы, сможем питаться одним воздухом да светом Божиим.

Дрожа всем телом, девчонка не спускала глаз с лица Лидии, будто в поисках неких примет, свидетельствующих, что все ею сказанное – ложь либо какое-то испытание.

«Пожалуйста, Господи, пусть все обойдется благополучно…»

Смежив веки, Лидия перевела дух, поразмыслила, как бы продолжить разговор потактичнее, но тут же поняла: во-первых, тактично того, что нужно, просто не высказать, а во-вторых, если бы это и было возможно, она, Лидия Эшер, особа при всем своем умении держаться в обществе бестактная, словно домашняя кошка, для подобной задачи решительно не подходит.

От мертвых пальцев, внезапно коснувшихся рук, повеяло тем же холодом, что и от пальцев Исидро. Открыв глаза, Лидия увидела Евгению прямо перед собой. Опустившись на колени подле ее кресла, гостья порывисто схватила ее за руки…

…и, вздрогнув от боли, потирая обожженные вблизи от серебряных цепочек на запястьях Лидии пальцы, отпрянула прочь.

– Мадам Эренберг обманула вас, – с трудом сохраняя спокойствие, сказала ей Лидия. – Мадам Эренберг – вампир. И лгала вам – возможно, посылая видения, вмешиваясь в ваши сны…

Ужас в округлившихся глазах Евгении подтвердил: догадка оказалась верна.

– …а теперь превратила в вампиров и вас. Расскажи как…

Однако девчонка, зарыдав, обхватив юбки Лидии, уткнулась лицом ей в колени, и Лидия, стряхнув с запястий цепочки, небрежно бросила горсть грозно блеснувшего серебра на табурет возле кресла и принялась успокаивающе гладить ее густые темные волосы.

– Не может быть! – всхлипнув, проговорила Евгения. – Не может быть! Я никого не убивала и не хотела ничего такого – а вы говорите, что я душу свою погубила! Что я теперь проклята и попаду в Ад, хотя ничего плохого не сделала! Ничего! Я не хотела…

А хотел ли становиться вампиром Исидро, подстереженный своим, ныне давно уж погибшим, хозяином во мраке погоста какой-то лондонской церкви? Со спокойным ли сердцем прощался с угасающей жизнью, зная, что лежит за вратами, к которым его волокут?

– Не хотела, а теперь в Ад попаду…

– Ничего подобного, – оборвала ее Лидия, на миг призадумавшись, не отправится ли в Ад (если таковой существует) сама за этакие скоропалительные ручательства. – Ты же говоришь, что никого не убила, что, так сказать, по-прежнему девственна в этом смысле.

– Так она нас и зовет, – прерывисто, с дрожью в голосе прошептала Евгения. – «Мои девы»…

Именно так называл Исидро «птенцов», обращенных в вампиров, но еще не открывших счет жертвам. «В это время, – рассказывал он, – они, лишенные сверхъестественных сил, порождаемых, подкрепляемых смертью добычи, наиболее беззащитны и пребывают в полной власти хозяина». Но вдаваться в такие подробности Лидия, разумеется, не стала, а вместо этого повернула разговор в прежнее русло:

– Расскажи о ней. Расскажи, как все произошло.

Подобно Исидро, Петронилла Эренберг обольщала добычу через сновидения.

Очевидно (так уж подумалось Лидии), способностью испанского вампира к чтению снов тех, на кого он стремился воздействовать, она не обладала, но методами пользовалась схожими. Нищета, жалость к родным и друзьям, живущим в убогих трущобах, славянская склонность к мистике, уходящая корнями в глубокую древность, единственное утешение, доступное всякому бедняку, – все это нашло отклик в грезах о таинственных голосах, о женщине ослепительной красоты, внушающей: «Ты в силах одолеть это зло! Ты можешь спасти, изменить мир к лучшему!»

– Она говорила, все эти ужасы творят над собратьями-людьми вовсе не люди. Господь сотворил человека добрым… с этим согласен даже мой отец… так как же люди могут оказаться причиной окружающего нас зла – заводов, фабрик, мастеров, помещиков? Все это козни демонов, говорила она. Демонов в обличье людей. Демонов, нашептывающих людям на ухо и заставляющих их творить зло. Папа сказал, все это вздор, но сны не прекращались. Обычно Выборгская сторона мне не снится, а снится деревня, где я родилась и жила, пока папа не отправился искать счастья в Петербург. Там мы и мерзли часто, и жили впроголодь, зато я могла гулять в полях, в березовых рощах… А в этих снах мне привиделось, где ее можно найти: в клинике доктора Бенедикта, совсем рядом, от нашей школы недалеко. Я и ходила туда искать ее, три раза, четыре… и другие рассказывают то же самое.

– Другие? Наподобие Коли?

Евгения кивнула:

– Да. Все шли искать ее там, где во сне видели. И вот однажды я застала ее в клинике. Иду по улице, вижу: стоит на крыльце. Наши взгляды встретились, как в книжках пишут, и я узнала ее даже издали, за целый квартал. И сразу почувствовала, будто встретилась с той, кого знаю всю жизнь, с той, кто любит меня… только я о ней почему-то забыла. А она сказала, что ждет меня. Что я очень нужна ей. И не только ей – Господу.

«Ну, разумеется».

Лидия снова прикрыла глаза – на сей раз от злости на эту особу. Точно такая же жгучая ярость в адрес Исидро охватила ее, когда к ней в обеденном зале («Подумать только!») парижского отеля «Санкт-Петербург» подошла Маргарет Поттон.

«Дон Симон сказал мне, что я смогу найти вас здесь…»

«Так вот отчего она выбирает добычу среди мальчишек и девчонок четырнадцати-пятнадцати лет, – подумала Лидия. – Наверное, тем, кто младше, не пережить превращения в вампира, а более взрослых не одурачить столь примитивной и очевидной ложью».

В жизни Лидия редко кого-либо ненавидела, однако за это, за такую ужасную ложь, за кражу жизни, надежды и веры – «Да, вот она, вся суть вампиров… что стоит им отнять все это у добросердечного ребенка ради собственной выгоды?» – возненавидела Петрониллу Эренберг до дрожи в теле.

– Понимаете, это же кровь святых, – объясняла Евгения, сидя на полу, у ног Лидии, и доверчиво прильнув к ее коленям. – Папа говорит, святые, все до единого, – просто бездельники, вечно совавшие нос в чужую жизнь, но дело не так-то просто, я знаю, знаю! Не так-то просто! А мадам сказала, что ей во сне явился святой Георгий, демоноборец, и отворил себе вену вот здесь, на предплечье, совсем как она, и дал ей пить свою кровь, как она мне – свою… так его кровь стала ее кровью, а ее кровь – моей. А потом она обняла меня…

Из глаз девчонки вновь хлынули слезы.

– Обняла, как будто ее душа обнимает мою, а ее разум пронизывает меня насквозь обжигающим светом, ужасающим, прекрасным, полным любви. Казалось, я – точно чистая вода в прозрачной хрустальной вазе, только вместо вазы живое, любящее меня сердце. Казалось, мое старое тело погибло, а вместо него на свет родилось новое, с кровью святого Георгия в жилах, и его кровь преобразит меня. Научит отличать среди людей демонов в человеческом облике. Даст силы выйти на бой против этих демонов, злых тварей, несущих в мир боль и скорбь.

С этими словами она подняла склоненную голову, и в отсветах камина ее лицо приобрело обманчиво розоватый оттенок, хотя Лидия помнила, что кожа ее бледнее белого шелка.

– А после она сказала, что мне придется на время остаться в том старом монастыре, потому что расти мы должны во тьме, будто хлеб или розы, пока не окрепнем настолько, чтоб выйти наружу и жить, питаясь солнечным светом. Но этому ведь… – Голос ее осекся, словно от горькой детской обиды. – Этому ведь не бывать, да?

– Нет, не бывать, – подтвердила Лидия. – Так людей превращают в вампиров.


Остановились они в старинном охотничьем домике среди лесистых холмов за окраиной Бебры. Нанятый у вокзала кеб – узловая станция, связующая дюжину железнодорожных линий, кебами Бебра была обеспечена в изобилии – привез их туда, едва тонкий серпик новой луны скрылся за горизонтом.

– Поезд на Айхенберг отправляется завтра вечером, в десять минут одиннадцатого.

Стиснув холодными пальцами запястье Эшера, а другой рукой приобняв и придерживая за локоть, Якоба повела его через непроглядный мрак прихожей, к двери. Следовало полагать, все это предпринималось не для того, чтоб удержать его, а лишь затем, чтоб указать ему путь, хотя попытка вырваться из ее рук оказалась бы так же бессмысленна, как и потуги разорвать кандалы, прихваченные с собой, в их общем, одном на двоих саквояже. Ну а попытка бегства – хоть отсюда, хоть с железнодорожной платформы – обернулась бы чистым самоубийством. Порученное дело, сопровождение Эшера, интересовало Якобу в лучшем случае незначительно, и, дабы завершить его поскорее, она с радостью прикончила бы подопечного, дай ей только повод.

– Вернее сказать, сегодня вечером, – добавила она и остановилась. До ушей Эшера донесся скрип петель, навстречу пахнуло затхлой сыростью погреба. – До рассвета меньше двух часов. Осторожнее: лестница.

Якоба повела его вниз. Холод ее тела чувствовался даже сквозь ткань одежды. Пол погреба оказался вымощен кирпичом, истершимся, выщербленным до полного сходства с обломком растоптанных пчелиных сот.

– Ну а теперь слушайте, друг мой, – зазвучал голос Якобы из темноты. – День мы переждем здесь, вечером отбудем в Айхенберг и там переждем еще день. Однако поезд, отбывающий из Айхенберга в темноте ночи, прибудет в Берлин только с началом утра. Поэтому сделайте вот как. Сегодня я дам вам берлинский адрес. Прямо с вокзала отправляйтесь туда. Без промедлений. Узнать, куда и каким путем вы следуете, мне нетрудно. Помните: о вашем прибытии известно хозяину Берлина, а может быть, и полиции. С наступлением темноты я разыщу вас, и вместе мы нанесем визит человеку, через которого Ла Эренберг держит связь с этими, из известного дома на Вильгельмштрассе. Без меня к нему не ходите.

Отпустив Эшера, Якоба отступила в сторону, однако Эшер даже не сдвинулся с места. Он знал: она совсем рядом, здесь, в непроглядной тьме. Пожалуй, если б она дышала, он сумел бы почувствовать ее дыхание на щеке.

– Сделаете, как сказано, – продолжал голос из мрака, – и после этого наши пути разойдутся. Обманете – мы вас разыщем, куда б вы ни скрылись.

– Обманывать я вас не стану.

Ледяная рука – без перчатки, чтоб он почувствовал когти, – коснулась его шеи слева, чуть ниже уха.

– Что же еще может сказать человек, оставшийся в темноте, наедине с самой Смертью? Смотрите же, не передумайте.

Стиснув в ладонях лицо Эшера, прижавшись к нему всем телом, Якоба поцеловала его, и сила вампирши была столь велика, что он поддался ей, будто наркотику, так как оттолкнуть Якобу не смог бы физически. До крови ущипнув Эшера за ухо, Якоба сковала вместе его запястья и оттащила пленника назад, к сооружению вроде колонны или столба. Цепь кандалов холодно лязгнула, захлестнутая за камень.

– Вода и хлеб для вас слева, ведерко справа, – сообщила Якоба. – Я вернусь, когда настанет время отъезда.

– Буду ждать с нетерпением, – учтиво ответил Эшер, хотя поцелуй надолго вогнал его в дрожь.

Конечно, он знал, что таким образом вампиры затуманивают разум жертв… пусть ненадолго, на время, однако вполне успешно. Хватит ли ему теперь смелости заснуть – не столько от страха перед другими вампирами (маленький городок вроде Бебры их попросту не прокормит, несмотря на постоянный поток залетных птиц, доставляемых поездами), сколько из опасений, не осталась ли Якоба где-то неподалеку, чтобы прочесть в его снах планы спасения?

Как она вышла, Эшер не слышал.


– Я написала родителям, – негромко заговорила Евгения, нарушив затянувшееся молчание. – Написала, что со мной все благополучно. А она обещала позаботиться, чтобы письмо дошло до них…

– Но они его не получили, – откликнулась Лидия: о разговорах с дознавателем из Охранки и о безвестно пропавших юношах с девушками Джейми ей рассказал. – Много ли в монастыре таких же, как вы с Колей?

– Нас там… около шести человек, а может, и больше. От Таши Плек – она жила в соседней комнате, и иногда нам удавалось поговорить, – я слышала, что мы не первые. Обычно за нами присматривает доктор Тайс или мсье Тексель. Доктор Тайс, приходя, набирает в шприц немного нашей крови и уносит с собой – наверное, для изучения. Но если мадам Эренберг – вампир, отчего доктор Тайс – человек добрый, весь свой талант, все время и силы отдающий бедным… отчего доктор Тайс помогает ей?

– Если она обманула вас, – не спеша ответила Лидия, – и посылала вам сновидения, чтоб вы поверили в ее ложь, что могло помешать ей обмануть и доктора Тайса? Одному Господу ведомо, что она наговорила ему.

Поднявшись на ноги, она помогла подняться Евгении. Похоже, девочка несколько успокоилась, но все еще была ошеломлена, как будто только начала осознавать необратимость постигшей ее судьбы.

– Идем, – сказала Лидия. – Нужно найти тебе место для сна… вы ведь спите днем, верно?

– Не знаю, мадам. В подземельях темно – поди разбери.

Вдобавок что считать ночью, если солнце не заходит до десяти вечера, а сумерки после заката затягиваются не на один час?

Лидия взяла девочку за руку.

– Вампиры сгорают от света солнца, – пояснила она. – Один-единственный, самый тоненький лучик, и твое тело вспыхнет пламенем с головы до ног.

Разом остановившись, Евгения подалась от нее прочь.

– Тогда как же мадам Эренберг может оказаться вампиром? Значит, вы врете? Все врете? Я сама видела ее на улице, среди белого дня…

– Как? Точно не знаю. Подозреваю, их попросту две. Настоящая мадам Эренберг и женщина, которой поручено изображать ее днем…

Евгения замотала головой, да так яростно, что ее темные кудри взметнулись над спиной веером.

– Нет! Дама, что встретила меня возле клиники, – та же самая… это она после пила мою кровь и поила меня своей! Никакого обмана быть не могло! Ламп в комнате было много, свет ярок, и я хорошо ее разглядела. И голос узнала тоже…

«А не могла ли она, как всякий вампир, умеющая обманывать органы чувств человека, просто внушить тебе, будто ее альтер эго и есть подлинная мадам Эренберг?»

Или…

Однако альтернатива оказалась настолько жуткой, что Лидия похолодела изнутри – почти как ночная гостья.

«И все-таки это куда вероятнее. И многое объясняет…»

Как ни странно, шок, порожденный новой догадкой, обернулся не паникой – ледяным спокойствием: теперь она понимала, чего добивается Петронилла Эренберг.

– Ему нужна кровь вампиров, – пробормотала Лидия, обращаясь скорее не к гостье – к самой себе. – Ах, доктор Тайс, доктор Тайс… одному Богу известно, каковы его цели, но ему нужна кровь вампиров для изготовления сыворотки или медикамента, позволяющего мадам Эренберг разгуливать где угодно при свете дня!

«В конце концов, – подумалось ей, – не этого ли добивался Хорис Блейдон? Не таким ли созданием – вампиром, не боящимся солнца и верным Британской империи, должен был стать несчастный Деннис?»

Чудовище, в которое он превратился, до сих пор преследовало ее в кошмарных снах.

– Вместо того чтоб охотиться на вампиров ради их крови, – медленно проговорила Лидия, – он просто… делает их сам. А заодно, должно быть, испытывает на них сыворотку. Думаю, в том и причина происходящего с Колей: один из экспериментов не удался. А может, даже не один…

– Нет! Нет, вы все врете…

В голосе девочки слышалась мольба.

– Зачем мне лгать?

– Может, вы сама из тех демонов! Из демонов, о которых рассказывала мадам. Которых мы однажды сможем одолеть…

Лидия, взяв девочку за плечи, взглянула в ее желтоватые, полные слез глаза:

– Ты сама в это веришь?

В ответ Евгения только всхлипнула и отвернулась.

– Послушай, Женя. От мадам Эренберг сбежали две «девы»: одна в прошлом году, другая чуть больше недели назад. Она ничему их не научила, и они не знали, что солнечный свет опасен. Одна из них – девочка примерно твоих лет – уснула в мансарде доходного дома по Малому Сампсониевскому переулку…

Евгения повернулась к ней. Глаза гостьи округлились от ужаса и отчаяния:

– Девочка в мансарде… сгоревшая неизвестно отчего…

– Так ты о ней слышала?

Холодные пальцы сомкнулись на ее запястьях. Отчаяние придало девочке сил – первых проблесков жуткой силы вампира.

– Думаю, она была одной из вас, – подытожила Лидия. – Здесь у нас есть подвал…

Отведя девочку в кухню, она отворила одностворчатую дверку, ведущую к узкой лестнице.

– Вон там выгорожен чуланчик. Небольшой, но день переждать ты в нем сможешь. А завтра… вернее, уже сегодня, – поправилась она, сообразив, что времени уже за полночь, – я…

Но тут Лидия осеклась и умолкла. При виде ужаса в глазах девочки слова будто застряли в горле.

«А что я, черт побери, смогу сделать? Тут нужен совет Джейми. Нужен совет Симона. Нужно придумать, чем бы помочь бедняжке… а чем? Может ли вампир так и остаться “девой”?»

При этой мысли ей живо вспомнилось, как способность Исидро вторгаться в чужие сны, обманывать чувства живых и даже скрывать от людей собственный, весьма устрашающий истинный облик – как все эти сверхъестественные силы, необходимые вампиру и для охоты, и для самозащиты, ослабли во время путешествия с ней, за те недели, когда ему пришлось воздерживаться от человекоубийства. Может, лишь силы, накопленные за сотни лет охоты, и позволяли Симону, старейшему из известных ей вампиров, чуть дольше прочих не поддаваться неумолимому дневному сну и даже переносить бледные отсветы зарождающегося утра в течение пары секунд?

– Новообращенные «птенцы», – сказал он однажды, – слабы. Большинство – даже те, кто быстро обрел вкус к охоте, – гибнут в течение первого же полувека.

Остановившись за спиной Лидии, Евгения взглянула в темный дверной проем чуланчика и, словно ребенок, в испуге прижала к губам ладонь:

– Там… как в могиле.

– Я подыщу тебе еще что-нибудь, – пообещала Лидия.

Послезавтра в Петербург вернется Разумовский. Стоит ли полагаться на то, что он не станет задавать лишних вопросов?

Этого Лидия не знала.

По пути наверх Евгения отважилась спросить:

– А вы можете ко мне батюшку привести?

При мысли об этом Лидия вздрогнула. Привести в дом священника для утешения бедной девочки – все равно что подписать ему смертный приговор. Прослышав, что некто живой располагает доказательствами их существования, петербургские вампиры («Когда же они наконец на отдых разъедутся?») его не пощадят. Кстати, надолго оставшись в izba, Евгения навлечет ту же опасность и на домашнюю прислугу, не говоря уж о самой Лидии…

«Как же мне не хватает Джейми…»

Вестей от Джейми не было уже трое суток. Стоило вспомнить об этом, в глубине грудной клетки зашевелился страх. «Нервозность и, как следствие, повышение уровня адреналина», – машинально отметила Лидия и взглянула на часы, засекая продолжительность ощущений…

«И, если уж на то пошло, – подумала она, опустившись на колени и вороша кочергой угли в камине гостиной, – кто поручится, что священник не усугубит горя несчастной Евгении, шарахнувшись от нее в ужасе и объявив: да, дескать, ты действительно навеки проклята?»

Многие годы назад Лидия никак не могла поверить подруге, Джозетте, утверждавшей, будто мужчины, как правило, считают женщину главной виновницей совершенного над ней надругательства. Будто бы, по их мнению, это она «уступила насильнику», так как «нормальной женщине кровь велит подчиняться»… и, помнится, совсем недавно один из ученых, коллег Джейми, разорвал помолвку с невестой именно на этой почве. Памятуя об этом, представить себе, как один из суровых, бородатых православных прелатов (не только ни словом не возражающих против поощряемых властями регулярных pogrom, но одобряющих их) оценит известие о жутком положении Евгении, оказалось проще простого.

Пожалуй, в точности так же, как и сама Евгения.

Рассудит, что она навек проклята, пусть и не по собственной вине.

«Симон. Симон наверняка знает, как быть».

Мысль эта пришла Лидии в голову непрошеной, но, следовало признать, растерянности она за испанским вампиром не замечала ни разу.

«Но если Джейми в какой-то… в какой-то беде, – рассматривать худшие, еще более мрачные варианты Лидия решительно не желала, – разве Симон не написал бы мне? Или не сообщил бы во…»

Как же далеко его должно занести, если он не может читать ее снов?

Или после прощания в Константинополе он просто не хочет этого делать?

Подойдя к порогу, Лидия распахнула дверь, вдохнула студеный воздух, волной хлынувший внутрь, и подняла взгляд к тонкому обручальному колечку новой луны. Долго ли еще до утра? В это время года – двадцать второго апреля по русскому календарю, а в Англии сегодня, если она не ошиблась в подсчетах, шестое мая – после того, как небо окончательно померкнет, полная темнота сменяется первыми проблесками рассвета с такой быстротой, что не успеешь моргнуть. Еще пара недель, и небеса начнут лучиться зловещим сиянием всю ночь напролет. Евгения пробыла здесь…

– Слышите?

В голосе девочки чувствовался такой ужас, что Лидия вздрогнула и поспешила обернуться к оставшейся возле камина Евгении.

– Зовут, – прошептала Евгения. – Меня зовут. Голоса вроде тех, во сне. Идут за мной…

«О господи…»

Лидия вновь повернулась к двери, и сердце ее затрепетало под самым горлом.

Движение за частоколом берез, озаренных звездами…

Огоньки желтоватых глаз в темноте…

Глава двадцать первая

– Не отдавайте меня им!

Прижавшись к Лидии, замершей в темном дверном проеме, дрожа всем телом, Евгения что было сил вцепилась в ее плечо.

– Не отдавайте! Они превратят меня в одну из них. Тогда мне вправду не будет спасения.

– Не отдам. Не отдам ни за что.

Однако мысли уже сковывал сон сродни наркотическому дурману. Отпрянув назад, в дом, Лидия заперла дверь на засов, со всех ног бросилась в спальню и выдернула из чемодана заранее сплетенные ею гирлянды, венки из чеснока пополам с цветами шиповника – будто крестьянская девица, рожденная в шестнадцатом столетии, а вовсе не врач, не ученый, не современная юная женщина века двадцатого.

– Развесь их, – начала она, но тут же осеклась.

Евгения шарахнулась прочь, лицо ее исказилось от страха и отвращения:

– Больно…

– Хорошо. Значит, им тоже не поздоровится.

Обернув одной из гирлянд дверную ручку, Лидия повесила вторую над притолокой. Конечно, гирлянд не хватило, и потому она, вновь поспешив в спальню, разорвала надвое те, что развешивала над окнами спальни каждую проведенную в домике ночь, чтоб прикрепить хоть понемногу над каждым из окон. Сон валил с ног, на ходу она то и дело натыкалась на стены, разум отчаянно сопротивлялся неослабевающему натиску воли вампиров.

«Как меня, до смерти перепуганную, может клонить в сон?»

– Кто там, снаружи? Ваша «мадам»?

Девчонка прижала ладони к вискам, прикрыла ими глаза.

– Не знаю. Голоса… это не ее. Когда она обнимала меня… когда я преобразилась… казалось, она повсюду – в моих мыслях, в душе…

Проковыляв в кухню, Лидия рывком выдвинула ящики буфета.

«Слава богу, его сиятельство постыдился бы держать в izba для гостей что-либо кроме серебра высшей пробы!»

Путаясь в кулинарной нити, роняя на пол ложки и вилки, она принялась привязывать пучки столового серебра к древку метлы и кончику кочерги, нашедшейся возле плиты.

– Держи…

– Жжется! – вскричала девчонка. – Глаза ест, как дым…

– И их обожжет везде, где коснется тела, – пояснила Лидия. – Потерпеть сможешь?

– Наверное, да…

Казалось, Евгения сбита с толку: взгляд ее забегал из стороны в сторону, будто она с трудом понимает, что происходит.

– Слушай меня, – велела Лидия. – Сосредоточься. Соберись с мыслями. Гони прочь эти голоса, закрой перед ними дверь.

Зевнув во весь рот, она встряхнула головой. Увы, в голове от этого нисколько не прояснилось.

– Постарайся. Держись. Больше тебе надеяться не на что. И помни: терпеть недолго.

С этими словами она бросила взгляд на совершенно не крестьянские часы в «красном углу». Стрелки показывали два с небольшим. Лидия медленно перевела дух. Кто б это ни был – Голенищев, или его соперник, или те юные бунтовщики, «птенцы», о которых рассказывал Джейми, – им вскоре придется уйти восвояси, иначе они рискуют не добраться до укрытия, прежде чем в небесах забрезжат первые отсветы утра. Если они явились лишь на разведку, приглядеть за…

Из спальни донесся звон бьющегося стекла. Метнувшись в комнату, Лидия едва успела разглядеть темные силуэты, отпрянувшие от подоконника – вернее, от чеснока над окном. В тот же миг за спиной с треском разбилось окно гостиной…

«Четыре комнаты, восемь окон, двое обороняющихся…»

…и Евгения пронзительно взвизгнула. Снаружи, сквозь выбитое окно спальни, сунули внутрь длинный багор – очевидно, из лодочного сарая – в попытках подцепить венчающим древко крюком чесночный венок. Шагнув к окну, Лидия ткнула во мрак импровизированной пикой с серебряным наконечником, а как только лодочный багор скользнул назад, сорвала гирлянды с обеих оконных рам и бросилась назад, в гостиную.

– Gospozha!

Евгения, лихорадочно тыча в окно кочергой, отбивала атаки еще одного противника, вооруженного лодочным багром. На что-либо другое длины ее оружия не хватало… Обвязав одной из половинок гирлянды ручку двери в спальню, Лидия подобрала тяжелые юбки и в два прыжка пересекла гостиную от стены до стены. В темноте за окном мелькнуло лицо – бледное, словно окоченевший труп, но очень даже мягкое и подвижное. «Женщина», – подумалось Лидии при виде света, отразившегося в желтоватых глазах.

– Сука! – завопили во мраке.

Еще голос выкрикнул что-то по-русски. Евгения, отпрянув за спину Лидии, ухватилась за ее локоть: окно в дальнем углу гостиной разлетелось вдребезги под ударом полена, пущенного снаружи, будто копье. Подбежав к нему, Лидия снова ткнула метлой в темноту. Одолеть ощущение, будто все это сон, а посему защищает она дом или нет, не имеет никакого значения, становилось все тяжелей.

– Ближе! Ближе к окну! – крикнула она оставшейся сзади Евгении.

Девчонка, помрачнев, бросилась к подоконнику, ткнула наружу кочергой с серебряной вилкой и дернула на себя вновь появившийся в окне багор, но вырвать его из рук нападавшего не смогла. Багор дернули назад с такой силой, что она вскрикнула.

– Они сильнее тебя! – Отступив от окна, Лидия обвязала второй половинкой гирлянды ручку дверей в кабинет. – Держись! Осталось всего ничего!

Вновь мужской голос, вновь русская речь – на этот раз совсем близко…

«С веранды, должно быть».

Евгения, крикнув что-то в ответ, оглянулась на Лидию.

– Он говорит, вы меня обманете, – шепнула она. – Раз я уже вампир, дождетесь, пока меня сон не сморит… а случится это, говорит, наверняка, ждать недолго… и тогда вытащите наружу, чтоб я сгорела, как только рассветет…

– Ни за что.

Из глаз девочки вновь хлынули слезы, лицо в обрамлении темных кудрей исказилось от горя.

– Пусть даже я осуждена на вечные муки? Он говорит, меня ничто уже не спасет.

– Да с чего ты взяла? – в отчаянии зарычала Лидия. – Это разве что священник сможет сказать…

И вновь глумливый выкрик снаружи. На сей раз перевода Лидии практически не потребовалось.

– Он говорит, попы врут. Все до единого.

– И ты ему веришь?..

Грохот. Дверь спальни за спиной вздрогнула от удара. Женщина за дверьми холодно, звонко выругалась по-русски. Ее ругани вторил звон еще одного выбитого окна. Лидия бросилась спасать гирлянду от крюка на длинном древке, и тут…

Как это произошло – случайно ли, или неловкость ей, подобно сонливости, внушили снаружи, но на бегу Лидия споткнулась об один из невысоких крестьянских табуретов и рухнула на пол, а падая, с тошнотворным треском ударилась головой о край стола. В тот же миг откуда-то снова донесся звон бьющегося стекла.

«Мансарда… окна верхнего этажа», – подумалось Лидии.

Все вокруг сделалось странно крохотным, будто смотришь в подзорную трубу не с того конца.

«Вставай же! Вставай!»

Собравшись с силами, Лидия кое-как перевернулась на бок, и от боли, топором расколовшей череп, ее одолела неудержимая тошнота (а рвота в тугом корсете – сущая пытка). Казалось, комнату заволакивает серой мглой, притупляющей чувства и мысли. Где-то неподалеку отчаянно, страшно завизжала Евгения. Ледяные руки рывком подняли Лидию на ноги, зрачки вампира сверкнули перед глазами жутким огнем, ворот блузки с треском разошелся в стороны, вспоротый острым когтем…

– Vyedyma!!!

Отшвырнув ее на пол, вампир – изящный, холоднолицый, с хищным разрезом тонкогубого рта – схватился за пальцы, вспухшие волдырями от прикосновения к серебряной цепочке, оберегающей горло. За его спиной Лидия смогла разглядеть Евгению, теснимую в угол еще парой вампиров, мужчиной и женщиной.

Холоднолицый отвел назад ногу, целя носком туфли ей в ребра:

– Gryaznaya…

«Стоп, подождите! Как же так: я даже с Джейми перед смертью не повидаюсь?»

В тени, окутавшей угол гостиной, мелькнула другая, еще более темная тень. Перед глазами все расплывалось, дробилось на части, и Лидия смогла разглядеть лишь пару необычайно белых ладоней, сами собою вспорхнувших в воздух за спиной нападающего. Пальцы одной, соединенной запястьем цвета китового уса с грязной, изрядно засаленной манжетой рубашки, аккуратно обхватили подбородок вампира, другая мягко легла поверх лба и виска, – и если в последнем обстоятельстве Лидия могла бы усомниться, то перстень на одном из ее пальцев узнала сразу.

Скупым, изящным рывком Исидро свернул незваному гостю шею.


Казалось, эта сцена, словно в своего рода сне, повторилась еще с полдюжины раз, а после Лидия пришла в себя, окруженная непроглядной тьмой. Во тьме мерцал огонек одинокой свечи. К обнаженному горлу под вспоротым воротом блузки лип клейкий, промозглый холод. Пахло углем и сырой землей. Приподнятые кверху ноги Лидии покоились на чьем-то колене.

«На колене Евгении, – поняла Лидия, услышав голос девчонки. – Должно быть, мы в подвале, в том самом чулане, в спасительной темноте…»

– Значит, надежды для меня нет? – с мольбой спросила Евгения.

Мягкий, безмятежный, равнодушный голос Исидро прозвучал прямо над головой:

– Все дело в том, что именно ты почитаешь надеждой, дитя мое. Сможешь ли снова стать человеком? Нет. Как и не сможешь усилием воли вновь вернуть себе тело двухлетней девочки. То и другое в равной степени невозможно.

– Значит, теперь я обречена на адские муки? Вы ведь сами один из них, сами вампир, и наверняка точно знаете…

– Сожалею, Евгения, но нет, мне это неизвестно. Я пробыл вампиром уже триста пятьдесят четыре года, однако ни Господь, ни кто-либо из Его ангелов не удосужился явиться мне и сообщить, проклят я или, напротив, спасен, в силах ли переменить свою участь и даже есть ли им до меня или еще кого-либо хоть какое-то дело. Для любого из нас нет иного пути, кроме пути вперед, и никому – ни живому, ни Неупокоенному – не заглянуть за очередные врата, не преступив их порога.

Необычайно легкие холодные словно лед пальцы коснулись лба Лидии. Мало-помалу она поняла, что лежит опершись плечами и шеей на что-то мягкое – свернутое пальто? – а затылок ее (пусть не в буквальном смысле, но все же) покоится на узком бедре Исидро. Потянувшись к его пальцам, Лидия вновь услышала шепот Евгении. Голос девочки звучал вяло, словно ее вот-вот сморит сон:

– А тот, кого вы убили? Он теперь где? В Аду?

– Госпожа?

Ладони Исидро легонько стиснули кончики ее пальцев.

«Серебро, – вспомнилось Лидии. – Цепочки на запястьях… или я их сняла?»

– Ты ошибаешься, дитя мое, – продолжал Исидро. – Он не убит. Моих сил довольно, чтоб сломать нашему другу шею, но не оторвать ему голову – по крайней мере так быстро. Однако со сломанной шеей он лишился способности двигаться, и его коллеги оказались перед лицом непростого выбора: нести ли его в укрытие – притом что до зари оставались считаные минуты – или же бросить, обрекая на гибель в пламени и…

Осекшись, Исидро умолк. Повернув голову (казалось, у нее самой сломана шея, да и сдержать новый приступ тошноты стоило немалых трудов), Лидия обнаружила, что Евгения спит в углу тесного чуланчика, где они едва смогли поместиться втроем. Смежившая веки, слегка приоткрывшая рот, она ничем не отличалась бы от любой другой спящей девчонки пятнадцати лет, если бы не клыки.

– Сон вампира настолько подобен настоящему сну? – негромко пробормотала Лидия.

– Нет, госпожа, – ответил Исидро, качнув свечой. – Сколько вы видите огоньков?

Лидия, съежившись, отвернулась: казалось, свет иглой вонзился в глаза.

– Больше, чем хотелось бы.

– Тогда сколько пальцев?

– Откуда мне знать? – Язык ворочался во рту будто чужой. – Я без очков. Голова болит сильно.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, госпожа, и, будь у меня при себе, в кармане, лишняя, я, безусловно, поделился бы ею с вами. В остальном вы целы?

– Не знаю.

Лидия принялась припоминать последние минуты схватки. Стоило поднять руку, все тело – как, впрочем, и на любое движение – откликнулось жуткой болью, однако она, нащупав распоротый ворот английской блузки, дотянулась до шеи. Цепочка оказалась на месте.

– Меня ведь не укусили, если не ошибаюсь?

– Нет.

– А с Джейми все в порядке?

Исидро ненадолго умолк.

– Он тоже был с вами, здесь?

Причину вопроса Лидия поняла отнюдь не сразу. О чем он? Казалось, мысли в голове еле шевелятся, память никак не желала расставаться с последним образом: сильные бледные пальцы Исидро, будто щупальца какого-то хваткого моллюска, оплетают лицо худощавого вампира с холодным взглядом, назвавшего ее vyedyma, что бы это ни означало… надо будет при случае спросить Разумовского.

Будто подбирая слова по одному из нескольких разных блокнотов, разложенных на столе, она наконец сумела составить внятную фразу:

– Разве вы с ним не вместе?

«Может, я что-либо упустила?»

Вновь долгая пауза, а затем…

– Я не считал его человеком, склонным предать меня, но знал, что у него имеются свои планы. Проснулся я в доме, арендованном для себя в Берлине, но, отправившись к нему, на месте его не нашел. И чемоданы, кажется, были сложены не так, как их обычно складывал он. И записки при них не нашлось. Я искал его по всему Берлину почти до рассвета, но нигде – даже в тюрьме или в канцелярии германского министерства внешних сношений на Вильгельмштрассе – не нашел ни следа. Таким образом, что с ним сталось, мне неизвестно.

– Джейми…

Голова раскалывалась от боли, кружилась так, что чулан словно качался из стороны в сторону, описывая над землей широкие дуги. Едва сдерживая тошноту, подкатившую к горлу, Лидия крепко вцепилась в тонкую руку Исидро и безутешно расплакалась.

Сочувствовать и утешать у Исидро было не в обычае – очевидно, за триста пятьдесят четыре года его способность к состраданию сошла на нет заодно с мимикой и большей частью жестов. Вероятно, за это время он окончательно убедился, что, вопреки обычным в подобных случаях заверениям, кончится все отнюдь не благополучно.

Однако вампир нежно провел ладонью вдоль прядей ее упавших на лоб волос. Когти Исидро коснулись кожи легонько, точно лапки мотылька, голос прозвучал не громче дуновения ветра:

– Полноте, полноте, госпожа…

– Зачем вы убили ее? – всхлипнув, спросила Лидия. – Отчего просто не отпустили?

Снова молчание – столь продолжительное, что Лидия пришла в ужас: не сморил ли вампирский сон и его? Не придется ли ей лежать здесь, погребенной с ним в одном склепе, до самого…

«Судного дня?»

– И куда бы она пошла, госпожа? – наконец отозвался Исидро, как будто не только понял, о ком идет речь, но и ждал этого вопроса при первой же встрече уже полтора года. – Сказать откровенно, – медленно, после еще одной долгой паузы продолжал он, – по-моему, ее лишил жизни один из вампиров, обитающих во дворце, в старом Гареме, видевший Маргарет, а может, и говоривший с ней, когда она заблудилась там в ночь беспорядков, охвативших Армянский квартал. Не стану утверждать, будто в свое время не покончил бы с нею сам, – добавил он, в то время как Лидия, крепче прежнего стиснув его ладонь, безутешно рыдала, вздрагивая всем телом, словно все беды, постигшие ее с тех пор, – и смерть не родившегося ребенка, и мучительное ощущение, что она предана, только не миром, а собственным сердцем, – трескались, распадались на части. – Однако меня опередили… ну, ну, госпожа, что вы? Так не годится. Джеймс – человек недюжинный, опытный…

– Так зачем вы солгали мне?

– Затем, – объяснил Исидро, – что дружба живого с мертвым ни к чему хорошему не приведет.

Лидия заморгала, сощурилась, вглядываясь в его лицо. Заношенная, грязная рубашка с распахнутым, обнажившим ключицы и жилы на шее воротом рассказывала о тяготах его тайного путешествия в Петербург красноречивее всяких слов. Как же он добирался сюда без бдительного присмотра живого? Или при помощи сновидений, или значительной суммы, или шантажа, или любого из прочих методов, что в ходу у вампиров, склонил кого-либо в Берлине охранять его и распоряжаться багажом, пока в спутнике не минует надобность?

Узкое, обрамленное длинными прядями белых волос лицо вампира оставалось спокойным, но его взгляд словно бы исполнился бесконечного сожаления.

– Уж лучше пусть тот и другой держатся своего пути. Когда кто-то из них пробует переступить эту черту, все неизменно заканчивается болью, а порой и куда худшими бедами. Госпожа, госпожа…

Лидия, вздрогнув, открыла глаза и поняла, что ее едва не унесло во тьму гораздо глубже, чем сон, в бездну, откуда уже не вынырнуть на поверхность.

– Потерпите, не засыпайте, – мягко сказал Исидро. – Сюда вскоре придут.

– Который час?

– Начало пятого.

– У меня сотрясение мозга, не так ли? Поэтому со сном и нужно подождать? – спросила Лидия.

– Какое-то время.

Исидро вновь погладил ее по лбу. Ледяная ладонь, когти – словно из стекла и стали…

– Я бы оставил вас в доме, наверху, однако мне не понравилось, как вы дышите, да и вообще за вами следовало присмотреть. Оба князя-вампира покинули Петербург, а оставшиеся – сущий сброд. Студенты, бывший священник, бывший сотрудник Третьего отделения… «птенцы», ненавидящие и хозяина, сотворившего их, и хозяина, рвущегося к власти над этим несносным городом, где ищут убежища только самые слабые.

Тело Лидии сделалось странно легким, будто во сне.

– А вы сделали бы меня «птенцом», чтобы спасти от смерти? – спросила она.

– Нет, – отвечал дон Симон, взвешивая на ладони прядь ее рыжих, как обожженная глина, волос и словно смакуя их прикосновение. – За это мне не сказал бы спасибо ни Джеймс, ни вы сами.

– Потому что вампиры не любят?

– Нет, отчего же, знавал я и тех, кто любил, – проговорил Исидро. – Дело не в том, госпожа. Я не творю «птенцов» вот по какой причине: рука их – твоя рука, сердце их – твое сердце. Что бы ни пережил, что бы ни испытал «птенец» в жизни – радости, беды, соития, измены, охлаждение сердца, – все это хозяин воспринимает словно переживаемое им самим, снова и снова. Кое-кто из хозяев наслаждается этим. Для них это триумф сродни человекоубийству. Я же нахожу отвратительной и власть, и… осведомленность подобного сорта.

Чувствуя, как слипаются веки, Лидия снова, уже не впервые за ночь, вступила в борьбу со сном – только на сей раз усыпляли ее не вампиры, а бархатная тяжесть боли. Голова болела так, будто в черепе трещина, и, зная, что любое движение вызовет новый приступ тошноты, Лидия боялась даже пошевелиться. «Как хорошо, – думала она, обводя взглядом крохотные отсветы пламени на круглых боках стеклянных банок и глиняных горшков, аккуратно расставленных на узких полках хозяйственной Риной, – что Исидро со мной, когда мне так страшно, так больно, так холодно…»

– Мне не хватало вас.

– А мне – вас, госпожа.

– Я часто о вас вспоминала, – прошептала Лидия. – В прошлом году, когда была больна. Когда скинула… Мне очень хотелось… в первые несколько дней я думала, что вот-вот умру, и мне очень хотелось поговорить с вами… потому что после моей смерти сказанное уже не будет иметь никакого значения. Глупо, конечно…

– Отнюдь не глупо, госпожа. Вот только вашей болезнью я глубоко огорчен.

– Джейми, – начала было Лидия, однако, осекшись, умолкла и не сразу сумела продолжить. – От него нет вестей уже трое суток. Сегодня пойдут четвертые. Вы ведь вернетесь сюда – вечером, когда сядет солнце? Нам нужно…

Почувствовав, как обмякли в руке его пальцы, она – ценой мучительной боли, клещами впившейся в виски, – самую малость повернула голову и увидела, что Исидро, привалившись спиной к стене, смежил веки. Во сне лицо вампира утратило обычную жесткость, словно стершаяся с него тяжесть невзгод и печалей минувшего дня навсегда канула в прошлое, и Исидро, подобно Евгении, сделался настолько похожим на человека, что Лидия невольно задумалась: не осталось ли в нем – пусть даже прошло столько времени – толики живой души?

«Хотя ЧТО же такое душа?»

Потерянный ею ребенок; ребенок, которого она, возможно (как ни старалась не питать на сие особых надежд), носит под сердцем сейчас, дитя Джейми… КТО они таковы?

А кем, каким был он, юноша, погибший еще до того, как на английский трон взошла королева Елизавета? Тот, кого Лидия, не будь он Неупокоенным, осужденным на вечные муки, никогда бы не встретила, никогда не узнала, никогда не…

Сверху донесся скрип половиц под ногами. Сердце Лидии затрепетало в груди.

«Иов? Иван? Рина?»

– Мы здесь! – крикнула она. Голову даже от малейшего напряжения голоса заломило так, будто череп лопнул под колесом паровоза. – Закройте дверь! Закройте дверь в подвал!..

Шаги приближались. Кто-то спускался вниз.

«Так, ладно, – подумала Лидия, чувствуя, как сгущается туман в голове. – Каким образом ты собираешься объяснить, кто эти двое спящих и отчего их нужно оставить здесь? И как собираешься искать им другое убежище, с этакой-то головной болью?.. Нет, засыпать рано. Для начала нужно, чтоб Рина и Иов мне поверили… если они решат, что я брежу, я…»

Мысли о предстоящем объяснении с прислугой – и о любых других предстоящих хлопотах – породили новый, уже не столь сильный приступ тошноты и неодолимое желание просто уснуть, предоставив событиям разворачиваться своим чередом.

Казалось, золотистый свет лампы, проникший внутрь сквозь щели в двери чулана, заструившись вдоль зрительных нервов, прожег мозг насквозь.

– Нужно спешить. В доме вот-вот проснутся.

Голос за дверью принадлежал женщине.

«Кто это? Рина?»

Огонек лампы на миг заслонила тень.

– Верхняя дверь закрыта? – из последних сил крикнула Лидия.

Дверца чулана распахнулась настежь. Свет лампы выхватил из темноты троих, сгрудившихся в узком дверном проеме. Дверь наверху, ведущую к лестнице, они затворили: ни один отблеск занимающейся зари внутрь не проник.

В золотистом сиянии пламени Лидия разглядела и озабоченно наморщенный лоб доктора Тайса, и гримасу тревоги на бесцветном костлявом лице Гуго Текселя в обрамлении нелепых бакенбард… и триумфальную улыбку Петрониллы Эренберг, державшей лампу над головой.

Глава двадцать вторая

«Во всяком случае, то, что я делал, я делал с благими намерениями».

Так сказал Хорис Блейдон, когда Эшер упрекнул его в том, что он выпускает сотворенного им вампира кормиться на задворках Лондона и Манчестера – городов той самой страны, защите коей, по собственным же словам, посвящает труды.

А сам он, Эшер, чем лучше?

«Все убийства, совершенные им отныне, падут на твою голову…»

В бескрайней тьме подземелья Эшер едва мог понять, где кончаются воспоминания и начинается сон. Все мысли, все чувства вытеснил страх перед тем, что на уме у Бенедикта Тайса и во что могут вылиться его замыслы во время и после войны. Неужто он, да и все прочие, всерьез полагает, будто подобное живое оружие со временем не заживет собственной жизнью?

«Я делал то, что должен был делать, – и делаю – для общего блага…»

В попытке сосредоточиться Эшер перевел дух и прислонился затылком к камню колонны за спиной.

Все они так говорят.

«Я знаю, что делаю», – утверждал Блейдон.

Так тоже говорят все до единого.

«Храни нас Бог, – устало подумал Эшер, – от “знающих, что они делают”. Включая сюда и меня самого».

В подземелье стоял такой холод, будто здесь, внизу, скопилась стужа всех зим, минувших со времени постройки дома. Несмотря на поношенную куртку, Эшер неудержимо дрожал и никак не мог уснуть. Между тем каждый час бодрствования подтачивал силы, а через двое суток, если он не ошибся в расчетах, когда они с Якобой приедут в Берлин, силы и ясность мыслей понадобятся настоятельно. Догадываясь, отчего она не опасается упустить его днем, Эшер понимал: действовать придется как можно быстрее, иначе ему конец.

Шарлоттенштрассе…

Это со стороны Потсдама, одна из элегантных кирпичных вилл, резиденций владык загородных земель, юнкеров, наезжающих в столицу, чтоб посещать оперу да устраивать браки меж сыновьями и дочерьми; феодальной знати, живущей на прежний манер за парламентской ширмой Рейхстага; воинов, и душу, и сердце вложивших в Армию.

Солдат, с нетерпением ждущих Войны, ни секунды не сомневающихся в славной победе…

…и ни на миг не задумывающихся, во что Война, завершившись, превратит мир.

Правящие германской деревней помещики полагают единственным достойным уважения занятием военную службу – подобно французам, считающим, что даме приличествует сойти с тротуара, уступая дорогу офицеру в блестящем мундире. Разумеется, им не по силам вообразить себе мир, где войны стали слишком опустошительными, слишком жестокими, чтоб продолжать их. «Мужество, мужество!» – вот он, единственный ответ, вполне понятный чистокровной германской душе…

Что делать, явившись к полковнику фон Брюльсбуттелю на порог, Эшер даже не представлял.

Однако как бы там ни обернулось (а он был практически уверен, что полковника придется убить, если с ним еще не покончил Исидро), проделать все это нужно как можно быстрее и сразу же, с полуденным поездом, покинуть Берлин.

– Не бросайте их на погибель, – прошептала Лидия.

Гоночное авто мадам Эренберг шло на удивление ровно, но и от этого голова кружилась так, что Лидия опасалась потери сознания.

– На погибель? – Петронилла Эренберг приподняла безупречно изящную бровь. – Дитя мое, доктор Тайс будет стеречь их как родных детей, пока Тексель не вернется с гробами и экипажем. Хвала Небесам, он прихватил с собой докторский саквояж и слуги в доме не проснутся раньше времени.

Мадам покосилась на Лидию, блеснув зеленью глаз в свете раннего утра.

– Что же там произошло? И как вы, фрау Эшер, сумели свести знакомство не только со зрелым вампиром… кстати, кто он такой?.. но и с одной из моих дев?

Но Лидия сочла самым разумным откинуть голову на элегантный ворсистый плюш автомобильного сиденья (тем более что притворяться, изображая жуткую головную боль, ей не требовалось) и вновь прошептать:

– Не бросайте их на погибель…

Автомобиль, на полном ходу свернув за угол, накренился набок. От толчка Лидию охватил новый приступ тошноты, и, хотя рвота, когда ты затянута в корсет, – сущая пытка, сдерживаться она не стала. Прегрешение стоило ей полудюжины сильных пощечин, но убедило мадам в том, что для расспросов Лидия еще слишком слаба и дезориентирована – тем более что пощечины, нанесенные с чудовищной силой вампира, действительно оглушили ее не на шутку. В результате она почти не заметила, как авто въехало во двор обители святого Иова и шофер, заперев ворота, понес ее к часовне сбоку от главной монастырской церкви.


Позднее приведенная в чувство Лидия обнаружила рядом доктора Тайса. Неяркий луч света, падавший внутрь сквозь единственное арчатое окно, отклонялся от вертикали всего градусов на двадцать. Свет дня озарял мадам Эренберг во всем ее великолепии, блиставшую полудюжиной оттенков розового и с хищным нетерпением наблюдавшую, как Тайс, светя в глаза Лидии крохотным зеркальцем, осторожно ощупывает ее затылок и шею.

– Сколько? – спросил он, подняв кверху два пальца – изрядно расплывчатых, так как очки Лидии остались в izba, но, несомненно, два.

Лидия заморгала, сощурилась. Удастся ли одурачить доктора так же просто, как тетушку Фейт?

– Три? Нет, нет, – неуверенно пробормотала она и неуклюже, так, чтоб наверняка промахнуться, потянулась к его руке.

Голова до сих пор болела, словно из черепа позабыли выдернуть лезвие топора, и попытка нащупать руку Тайса завершилась новым приступом слабости, и Лидия, негромко, жалобно ахнув, уронила приподнятую голову на подушку – похоже, ровесницу обители, верой и правдой служившую еще кому-то из первых монахов. Со стены за спиной Тайса на Лидию взирала целая шеренга заплесневелых византийских святых – будто хор, готовящийся грянуть: «Притворщица! Притворщица!»

– Мне нужен Джейми, – пролепетала она и заплакала.

Притворяться подавленной практически не пришлось, и слезы навернулись на глазах сами собой, без усилий.

– Дайте ей что-нибудь, – прорычала Петронилла Эренберг. – Мне нужно выяснить, кто этот вампир и что здесь делает.

– Мадам, мне нечего ей дать, – терпеливо, похоже уже в третий, если не в четвертый раз объяснил Тайс. – У нее серьезное сотрясение мозга, и…

– И скоро ли она сможет говорить?

– Не знаю, мадам. В случае травм головы сказать что-либо определенное невозможно.

Эренберг с быстротой атакующей змеи подступила к доктору, склонилась над ним, схватила за лацканы, привлекла вплотную к себе. Разглядеть выражения ее лица во всех подробностях Лидия, не отрывая головы от подушки, не смогла, однако внезапная ярость, охватившая хозяйку, заклубилась над нею, как пар надо льдом.

– Да что вы за врач, если не знаете этого? Если вы так же невежественны, как и…

– Петронилла…

Отложив зеркальце, Тайс взглянул прямо в ее полыхающие огнем глаза. Ни в манере держаться, ни в звучном, спокойном голосе доктора не чувствовалось ни малейшего страха.

– Петронилла, красавица моя, этого не знает ни один врач на свете. И вам это, вне всяких сомнений, известно…

Отпустив его, Петронилла Эренберг отступила на полшага и прижала ладонь в кружевной перчатке к виску.

Поспешно поднявшись, Тайс взял ее за руки:

– Вы устали… что и неудивительно. Последние инъекции…

– Со мной все замечательно.

Выпрямившись, она улыбнулась доктору так, что тепло и очарование ее улыбки почувствовала даже Лидия.

«Мы всегда очаровываем, – некогда объяснил Джеймсу Исидро. – Мы так охотимся».

И доктор Тайс любил ее всем сердцем. Его влекло к ней, как Джеймса против его собственной воли влекло к одной из вампиров, к графине Эрнчестерской, полтора года назад.

«И как меня влечет к Исидро?»

Казалось, его когти снова легонько коснулись лба.

– Кто таков этот новый вампир, совершенно не важно, – продолжал Тайс. – Каким образом Евгения наткнулась на мадам Эшер, тоже. На свойства их крови все это не влияет. Судя по импровизированному оружию, найденному в доме, мадам Эшер явно сражалась с вампирами – либо с Евгенией и этим незнакомцем, либо с кем-то из петербургских вампиров… он ведь не из местных, не так ли? Знаю, вы не желаете иметь с ними ничего общего, но, может быть, видели его где-либо?..

– Будь он одним из них, убил бы ее немедля, – буркнула мадам Эренберг. – Больше всего я опасаюсь, не наговорил ли он лишнего бедной Жене. Ее нужно держать отдельно, как можно дальше от остальных, пока мне не представится возможности поговорить с ней. Как жаль, что его пришлось поместить сюда же, в часовню…

Сделав паузу, мадам Эренберг оглянулась на дверь:

– Там, в подземельях, от кельи Жени рукой подать до других. А слух у них остр, и некоторые уже додумались перешептываться через старые трубы. Мне совсем ни к чему, чтоб остальные забеспокоились, прежде чем в их организмах разовьется физическое влечение к охоте.

Тайс с глубокомысленным видом кивнул, и Лидии отчаянно захотелось, встряхнув его, крикнуть: «И вы ей ВЕРИТЕ?!»

Очевидно, так оно и было, поскольку в ответ доктор нежно спросил:

– А ваше влечение не возобновляется?

Покачав головой, Петронилла Эренберг изобразила изысканно вежливую улыбку и вновь – с куда меньшим, на взгляд Лидии, правдоподобием, чем после приступа ярости, – приложила ладонь к виску:

– Изредка. Время от времени. Самую чуточку. Однако молитва, как выяснилось, избавляет от всех мыслей о нем…

Тайс прижал ее руки к груди.

«Как сказала бы миссис Граймс, – подумала Лидия, вспомнив острое личико кухарки и, как ни странно, слегка успокоившись, – ай, не морочьте мне голову!»

Тайс вывел мадам Эренберг из комнаты и затворил за собой дверь. Щелчок замка Лидия слышала явственно, однако лязга засова так и не дождалась. Вскоре голоса уходящих стихли вдали, за стенами часовни.

Что, если часовня, куда ее вроде бы (это Лидии помнилось смутно) несли, – та самая, где заперт Исидро?

«Вероятно, в гробу или в ящике…»

Тут Лидии вспомнились окна. Свет.

Золотистые волосы Петрониллы Эренберг, искрящиеся в лучах солнца.

Осторожно, стараясь не поднимать головы без особой нужды, Лидия задрала подол юбки и нижней сорочки и нащупала небольшую, плоскую сумочку, пристегнутую к нижнему краю корсета.

Отмычки на месте.

Невысокая койка, на которую ее уложили, стояла поперек алтарной ступени посреди часовенки, в недавние годы отгороженной от главного храма. С потолка над койкой взирал вниз, тянул безмолвную погребальную песнь хор закопченных ангелов. Стоило Лидии осторожно сползти с койки, пол под ней ужасающе покачнулся. Пришлось, будто взбираясь на крутую, неровную скалу, встать на четвереньки и выждать пару минут. Только бы снова не затошнило…

«Давай. Ты справишься. До двери – всего ничего».

Дрожа, обливаясь потом, раз за разом путаясь коленями в юбке, она подползла к двери. Замок оказался простейшим – английским, с цилиндровым механизмом, из тех, на которых учил ее Джейми.

«Благодарение Господу…»

Казалось, замок упорствует не один час. Сколько раз Лидии приходилось хвататься за дверную ручку, одолевая приступы головокружения!

«Не сумею. Не справлюсь».

Однако на смену этой мысли приходила другая: «Справишься! Не отступать же с половины пути! Симон – единственный, кто может отыскать Джейми, так помоги же ему… если еще не поздно!»

И вот дверь распахнулась. Солнечный свет заливал великолепный, алый с золотом зал и плотные шеренги фигур на стенах – вероятно, святых и ангелов, хотя без очков Лидия не отличила бы их от хористок из труппы театра «Палас». Алтарь и иконостас из часовни убрали, и теперь на их месте, поверх невысокого стола на козлах, покоился гроб, крест-накрест перетянутый цепью.

«Придется на ноги встать, иначе не дотянуться».

При мысли о взломе еще одного – а то и не одного – замка на глазах навернулись слезы.

«И еще нужно придумать, как закрепить цепи, чтобы со стороны казалось, будто замки на месте, если позже сюда заглянут».

Двигаясь как можно медленнее, Лидия оперлась о дверной косяк, подобрала подол нижней юбки, отыскала шов там, где Эллен чинила ее, и осторожно выдернула из шва около двух футов нити. Нить она намотала на пальцы и поползла по мощенному красновато-коричневыми и зелеными плитами халцедона полу, истертому до волнистых неровностей босыми ногами давно почивших праведников. Какие-то тридцать футов, отделявшие дверь от стола, казались многими милями.

«Делай что хочешь, только в обморок падать не вздумай!»

В монастыре царила жуткая тишина, словно поблизости нет ни трущоб Выборгской стороны, ни Путиловского Сталелитейного.

«Должно быть, все в клинике», – подумала Лидия и, не вынимая из замка отмычки, склонилась вперед, оперлась лбом о черный дуб крышки гроба.

Шофер Эренберг в ее тайны наверняка не посвящен, за это она готова была поручиться…

«Платите как следует, и все это – не мое дело».

Или, может, он тоже влюблен в Петрониллу?

А бедный доктор Тайс думает, будто затеяно все только ради искупления грехов Петрониллы! Будто ее желание вновь стать человеком спасет ее душу… Выдумка – но как крепко, как истово надеялась на возможность спасения бедняжка Евгения!

«Боже правый, что же она сделает с Евгенией? Ведь теперь Евгения знает правду! Управлюсь здесь, нужно будет немедля разыскать ее…»

Однако Лидия понимала: это ей не по силам. В глазах мутилось, все вокруг то расплывалось, то вновь обретало какую-никакую четкость. Тонкие крючья отмычек уже дважды, трижды соскальзывали, проваливались в глубину старинного навесного замка… а когда дужка его отомкнулась, лучи света, косо падавшие внутрь сквозь решетки (серебряные, уж это-то Лидия разглядела) на окнах часовни, озарили еще один, второй.

«Если Тайсу нужна кровь Симона, ему придется вернуться до темноты и перенести гроб куда-то еще… или Петронилле хочется для начала поговорить с пленником?»

Тут ей пришла в голову новая мысль: если дон Симон заупрямится (а Упрямство, не говоря уж о Своенравии, для испанского вампира, можно сказать, второе имя), то к повиновению его принудят, угрожая ей, Лидии.

К тому времени как отомкнулся второй замок, руки Лидии тряслись так скверно, что ей поневоле пришлось опуститься на пол, прислониться спиной к козлам и отдыхать, пока дрожь не уймется. Затем она связала припасенной нитью концы цепей и примотала к ним защелкнутые замки так, чтобы издали, если не слишком приглядываться, казалось, будто замки на месте.

«Господи, сделай милость, займи их еще чем-нибудь до темноты…»

Входные двери часовни оказались заперты снаружи на засов. Обнаружив, что отправиться на поиски Евгении невозможно, Лидия едва не разрыдалась от радости и облегчения: ведь подобная задача была ей совершенно не по силам. Святые и ангелы среди алого с золотом великолепия облаков бесстрастно взирали на нее, ползущую через всю часовню назад, в комнатку с койкой. Там Лидия, распоров примерно на дюйм шов в уголке подушки (сколько раз Джейми напоминал ей о скрупулезности в мелочах!), спрятала внутрь отмычки и лишь после опустила голову на подушку.

«И еще молю, Господи: только бы от всего этого кровотечение не началось. Только бы мой ребенок остался жив и здоров».

Да, у нее будет ребенок. Будет, в этом она больше не сомневалась. Стоило помолиться о нем, и Лидию сморил сон – крепчайший, будто после лошадиной дозы настойки опия.

Глава двадцать третья

Снились Лидии вечерние сумерки. Где-то неподалеку шумели, скандалили пьяные, кричали дети. Отовсюду вокруг веяло дымом, нечистотами, грязной одеждой – всеми ароматами клиники Тайса. Усталые, изнуренные непосильным трудом и разочарованием в жизни люди орали друг на друга, будто не слыша никого, кроме себя… и, что самое любопытное, по-русски, хотя по-русски Лидия не знала ни слова – только то самое «К ужину не вернусь».

Еще снилась ей бабушка. Чья? Евгении? Неизвестно, но уж точно ничуть не похожая на чопорную, холодную главу женской части семейства Уиллоуби. Крохотная, согбенная, седоволосая старушка с трудом ковыляла по грязным улицам петербургских трущоб с корзиной платков на продажу. В другой руке она держала длинный, как мачта, посох с пятью поперечинами, также увешанными платками – красными, пурпурными, синими, розовыми, трепетавшими на ветру, будто листья крикливо-пестрого дерева. На этот посох она опиралась всем весом, и Лидия чувствовала боль в ее спине и коленях словно собственную.

Кроме этого, Лидия откуда-то знала, что зовут ее Екатериной и в молодости она была очень, очень красива.

Как и у всякого уличного торговца в Оксфорде и в Лондоне, у Екатерины имелся постоянный маршрут: до конца Сампсониевского проспекта, вдоль Путиловской железнодорожной ветки («Откуда я все это знаю?») и назад, по набережной канала. Встречные торговцы, толкающие перед собою тележки с поношенными башмаками, несущие на ремнях лотки горячих пирогов, приветствовали ее:

– Zdravstvooytye, babushka!

Было у нее четверо сыновей: двое служили в царской армии, а еще двое погибли во время аварий на верфях, однако их вдовы, не говоря уж о многочисленных внуках, то и дело окликали Екатерину, проходящую мимо их домов. Одна из дочерей сберегла для матери немного хлеба.

Только в этот день – да, настал день, хотя Лидия и не заметила, как сгущающиеся вечерние сумерки сменились золотистым великолепием долгого арктического рассвета, – Екатерина, крохотной серой рыбкой лавируя в толпе рабочих, устало бредущих к воротам, навстречу еще одному дню нелегких трудов, направилась вдоль железнодорожной колеи и обогнула забор Сталелитейного. Путь ее вел к угрюмым, черным от копоти стенам монастыря среди дощатых бараков. Сама не понимая откуда, старуха знала, что ей нужно обогнуть монастырь, пройти берегом старого Путиловского канала и выйти на пустырь с той стороны, куда выходят разбитые окна древней часовни… и тут в пробивающуюся из земли траву спорхнуло сверху, откатилось в сторону нечто белое, блеснувшее золотой искоркой.

Екатерина, перекрестившись, поцеловала костяшки пальцев – на счастье. Обитель святого Иова кишмя кишела чертями да ведьмами; подруга ее дочери, Тоня, сама видела одну, беззвучно порхавшую вон там, среди развалин хлева у задней стены…

Но нет, рядом с упавшим в траву клочком бумаги стоял ангел – настоящий ангел с узким, костлявым, как череп, обезображенным шрамами ликом в обрамлении длинных, бесцветных, словно паутина, волос.

– Господу угодно, чтоб ты, бабушка, отправила телеграмму, – сказал ангел Екатерине.

Старуха вновь истово перекрестилась:

– Так ведь я, господин ангел, ни читать, ни писать не обучена. Я – бедная старая женщина…

– Посему Господь и просит об этом тебя, а не кого-то другого, – ответил ангел. – Возьми… повинуйся.

С этими словами он ткнул длинным, тонким указательным пальцем в сторону бумажки, покоящейся на земле. Ноготь его – острый, не меньше орлиного когтя – сверкнул на солнце, словно чистейший хрусталь.

– Вот увидишь: Господь воздаст тебе сторицей, ибо услышал твои молитвы и ниспослал тебе случай получить заслуженную награду.

Тут ангел улыбнулся – лучезарно, нежно, словно весеннее солнышко после стужи, пробирающей до костей. Такая улыбка легко подвигнет любого сделать для него все, чего он ни пожелает. Возможно, даже свернуть вместе с ним среди ночи в темный переулок, свято веря, будто это ничем тебе не грозит.

Опираясь на посох, увешанный яркими платками, Екатерина заковыляла вперед, а ангел в одеждах из чистого света плавно отодвинулся в сторону. Действительно, на бумажке чернело с полдюжины строк на каком-то иностранном языке («Немецкий, – подумала Лидия. – Сон о телеграммах на немецком… к чему бы это?»), а свернутый листок был продет сквозь почерневший от огня золотой перстень, украшенный растрескавшейся жемчужиной.


– Где он?

Разбуженная, Лидия словно бы рухнула с огромной высоты в чан, переполненный болью. Руки, до хруста сдавившие плечи, рывком подняли ее с койки, встряхнули, будто слабоумный ребенок куклу, – и боль, расколовшая череп, оказалась столь сильной, что Лидия пронзительно вскрикнула:

– Мадам, остановитесь!

Из проема распахнутой двери в комнатку хлынул свет лампы. Казалось, угрюмые святые на стенах в тревоге всплеснули руками. Тьма за серебряными решетками на окнах была не черной – васильково-синей.

Со звериной жестокостью хлестнув Лидию по щекам, Петронилла снова встряхнула ее, да так, что она едва не лишилась сознания.

– Шлюха! Потаскуха рыжая! Где?!.

– Мадам…

Тайс ухватил вампиршу за запястье, и Петронилла, швырнув Лидию на пол, разъяренным зверем развернулась к врачу:

– Это вы помогли ей! – В ее голосе зазвучали визгливые, дикие нотки безумия, золотистые волосы в беспорядке рассыпались по плечам, глаза заблестели в отсветах лампы, словно крысиные. – Вернулись и отперли дверь… надеясь на ее благосклонность!

– Дорогая…

Озаренный со спины лампой, оставленной у порога, доктор подался назад, подобрался, готовясь увернуться или бежать…

«Он вправду думает, будто сумеет убежать от нее?»

Охваченной странным спокойствием Лидии вдруг сделалось интересно: а приходило ли доктору Тайсу хоть раз в голову обзавестись серебряными цепочками на запястьях и шее? Столько вампиров под одной крышей… «девы» они или нет, подумать о серебре стоило бы.

«Останусь жива, надо будет ему посоветовать…»

– Оставьте слова любви при себе! – едва ли не брызжа слюной, прошипела вампирша. – Я им не верю! После того как вы строили глазки этой костлявой рыжей сучонке… да-да, я все видела! И этой босячке, Жене, тоже!

– Вы же знаете, это не так.

Голос Тайса даже не дрогнул. Плававшая, будто травинка, поверх кровавого озера боли, Лидия понять не могла, как ему хватает духу противоречить ей… должно быть, он действительно любит ее всем сердцем.

– Лжец!

Петронилла растопырила пальцы, выставив вперед когти. К Лидии она стояла спиной, и выражения ее лица Лидия не могла себе даже представить.

Тайс безмятежно – очевидно, глядя вампирше прямо в глаза – шагнул вперед, приблизился, взял Петрониллу за руки:

– Полноте, прелесть моя, все это сущие пустяки. Сущие пустяки. Бежать он не может. Все окна забраны решетками из серебра. Двери наружу – тоже. Мадам Эшер в наших руках…

– Убейте ее!

– Если она останется в нашей власти, он явится за ней сам.

Петронилла рывком высвободила пальцы из его рук.

– Убейте ее! Или вы задумали оставить ее себе?

Развернувшись к Лидии, полулежа обмякшей в углу, у стены, точно тряпичная кукла, Петронилла оскалилась, сверкнула клыками.

– Покажите же, Бенедикт, насколько вы меня любите…

– Я именно это и делаю.

Вновь взяв Петрониллу за руку, доктор развернул ее лицом к себе. Светло-карие, оттенка лесного ореха, глаза его лучились спокойствием и любовью. Внезапно все тело Петрониллы обмякло, словно в ее душе что-то надломилось. Едва не споткнувшись, она шагнула навстречу доктору, прижала ладонь к виску…

– Петронилла, – все тем же бархатистым, мягким, однако исполненным силы голосом прошептал он, – вы ведь сами знаете, что вовсе этого не хотите.

– Да, – шепнула она. – Да. Вы совершенно правы, Бенедикт… прошу, простите меня…

С этим вампирша слегка отступила назад, и свет лампы упал на ее лицо под невесомой вуалью золотистых волос – прекрасное, беззащитное, нежное, словно лицо юной девушки. Тайс поднес ее руку к губам для поцелуя, однако тут же нахмурился и спросил:

– Что это?

Петронилла потянула руку к себе, но доктор развернул ее кисть ладонью к освещенной двери.

– Ожог?

– Я… да, обожглась… в кухне, – ответила Петронилла таким тоном, что Лидии сразу сделалось ясно: она понятия не имеет, где и как обожгла ладонь. – По собственной же неуклюжести…

Но Лидия-то знала, что неуклюжих вампиров на свете попросту не существует.

«Кратковременные потери сознания… и ей не хочется, чтоб он о них знал».

Тайс, подойдя к Лидии, бережно поднял ее и уложил на постель.

– Как вы себя чувствуете, мадам? – спросил он.

В ответ Лидия сочла самым разумным вновь разрыдаться – тем более и голова болела так, что это не составляло никакого труда.

– Я ничего такого не сделала, – всхлипывая от неподдельного ужаса, пережитого считаные минуты назад, проговорила она. – Я все это время спала…

– Не лги, сучка!

Петронилла шагнула вперед, и Лидия съежилась за спиной доктора Тайса, вцепившись в его локоть изо всех сил.

Поспешив высвободить руку, доктор повернулся к Петронилл:

– Прошу вас… Мадам Эшер, кто он? Тот человек, с которым мы вас нашли.

«Не знаю», – едва не ответила Лидия, но вовремя сообразила, что любые ее слова можно сверить с рассказом Евгении, а нападение на izba она помнит из рук вон плохо. Как знать, о чем Симон мог рассказать русской девчонке, если в памяти сохранились лишь холод его ладоней да легкость прикосновения когтей ко лбу?

«А еще он сказал, что не убивал Маргарет… или мне это приснилось? Или он сказал так, думая, что я умираю? Или думая, что вот-вот погибнет САМ? Солгал он или сказал правду?»

– Он… он вампир, – запинаясь, пролепетала она и весьма артистично ослабла, навалившись на стену и прижав ладони к вискам, будто ей дурно (что, впрочем, было не так уж далеко от истины).

Услышав буйный шорох шелковых нижних юбок Петрониллы, Лидия съежилась, приготовилась к новому удару, но Тайс сказал:

– Не нужно, Петра, прошу вас. Ей нужен отдых, а поговорить с нею вы вполне сможете утром.

Тень Петрониллы, на миг заслонив свет лампы, скрылась за дверью, в аляповато украшенном зале часовни.

– Вы уж простите ее, – негромко продолжил Тайс. – Как правило, она совсем не такова. Просто сейчас ей весьма тяжело. Возвращаться из темноты, учиться вновь жить при свете дня…

– Разве это возможно? – прошептала Лидия, накрыв ладонью запястье Тайса. – Но как?

– Курсы инъекций.

Торжество в голосе доктора красноречиво свидетельствовало о его любви к изысканиям, об увлеченности своей работой.

– Инъекций препарата, выделенного из крови вампиров, чьи организмы не испорчены человеческой кровью. Пребывающих в первозданной чистоте, какими их сотворила Природа. Но, мадам Эшер, вам настоятельно нужен отдых…

Лидия крепко вцепилась в теплые руки, вновь укрывающие ее одеялом:

– Прошу вас, скажите, что теперь ждет Евгению? Она говорила… говорила, что, по словам мадам, все они станут ангелами.

– Нет, не «станут ангелами», – мягко поправил ее доктор. – Вероятно, она говорила, что они помогают ангелам, что жизни их спасены, дабы они смогли принять сторону ангелов в битве со злом. Все это я объясню вам позже, – добавил он, бережно, но настойчиво подоткнув одеяло под бок Лидии. – Сейчас скажу одно: Петронилла Эренберг действительно вовлечена в один из величайших крестовых походов против зла за всю историю человечества. Душа, проделавшая полпути к Преисподней, она отреклась от мира Неупокоенных, но посвятила себя не истреблению таковых, а спасению. Прошу, мадам Эшер, поверьте мне. Если ваш друг свяжется с вами, вернется к вам, будьте добры, передайте ему, что ему незачем нас опасаться. И вам, разумеется, тоже, – прибавил доктор, подкрепив заверения сердечным рукопожатием.

Прекрасно помнившая, что ярость Петрониллы едва не стоила ей сломанной шеи, Лидия округлила глаза и изо всех сил постаралась притвориться, будто верит каждому его слову:

– Вправду?

– Вправду. Она… эти инъекции делают ее раздражительной, вспыльчивой… а как вам, безусловно, известно, силой Неупокоенные обладают поистине устрашающей. Однако эффект этот преходящ. Уверен, со временем она привыкнет к дневному свету и снова научится жить среди живых. Как и все они, – негромко подытожил доктор. – Как и все они.


Поездка из Бебры в Айхенберг заняла всего часа полтора. Затем Эшеру пришлось провести почти сутки в цепях, во мраке еще одного подвала. Донельзя усталый, он засыпал на каменном полу, но то и дело в ужасе просыпался, думая, будто чувствует щекой ледяные пальцы Якобы, прикосновение ее клыков к горлу… Затем он засыпал вновь, и ему снилось, как хвастливая, надменная уверенность старого друга, Хориса Блейдона, в собственных знаниях и полученных результатах сменяется безысходностью и ужасом при виде устрашающих перемен, постигших его родного сына под воздействием сыворотки из крови вампира.

«Я делал то, что должен был делать, – и делаю – для общего блага…»

Временами ему снилась Лидия, и тогда Эшер просыпался в холодном поту, гадая, все ли с нею благополучно, бережется ли жена, держится ли подальше от Тайса с Эренберг…

Отправился ли Исидро к ней или до сих пор ждет в Берлине? Однако о задержке в Берлине до ночи, чтоб разыскать его, не могло быть и речи. Устал он так, что и с одним-то предстоящим делом справиться будет трудно.

Берлинский поезд отправлялся из Айхенберга в десять – землю едва-едва укрыл ночной мрак. Якоба, все в том же выцветшем темном платье жены мастерового, сидела рядом, в купе вагона третьего класса, и вот уж который час хранила молчание, а за окном, в лучах убывающей луны, мелькали, мелькали бескрайние сосновые леса Пруссии. В купе – да и во всем вагоне – было пусто; только в дальнем конце вагона всю первую половину ночи то и дело заходился плачем младенец, однако сквозь грохот колес и негромкое дребезжание оконных стекол плач его был еле слышен. В колышущихся оранжевых отсветах керосиновых ламп Эшер прекрасно видел, как губы Якобы при мысли о младенце на руках матери слегка кривятся в недоброй улыбке.

Однако с места Якоба не двигалась. В скором времени она завела разговор о неудобствах, сопряженных с поездками по железной дороге, и (все на том же, явственно отдающем Средневековьем германском) сетовала на оные, пока луна не скрылась за горизонтом, а над темной стеной сосен не замерцали соединенные друг с дружкой пятигранники Девы. Тогда она, поднявшись с жесткой скамьи, распахнула двери купе. Ночной ветер сорвал с ее темных волос платок. На миг задержавшись в дверном проеме, невесомая, словно демон, Якоба оглянулась назад, и, озаренные грязноватым, тусклым мерцанием ламп, ее бесцветные губы вновь искривились в недоброй улыбке.

– Смотрите, Эшер, не вздумайте обмануть меня, – сказала она и выпустила поручни.

Тьма за порогом вихрем увлекла ее прочь.

«Теперь она, – рассудил Эшер, – подыщет погреб с картошкой или рундук на чьем-нибудь чердаке, переждет день, а как только стемнеет, отправится дальше, в Берлин».

Неутомимо, плавно, словно чудовищные, едва различимые глазом ночные бабочки, мчащихся над землей вампиров он видел не раз и вполне представлял себе скорость их бега. Берлина она достигнет задолго до рассвета, и к тому времени ему, Джеймсу Эшеру, из города лучше убраться.

Самому ему не приходилось прыгать на ходу с поезда уже больше десяти лет, и повторять сей трюк Эшер вовсе не жаждал. Однако он догадывался, каким образом Якоба намерена удержать его в Берлине и без труда отыскать, и, наблюдая, как набирает силу рассвет за вагонным окном, понимал: прыгать придется. Придется, иначе – смерть.

Мимо один за другим промелькнули Ванциг, Белиц, Потсдам – крохотные платформы, где поезд не останавливался в столь ранний час, хотя первые группы рабочих показались на улицах уже с рассветом.

«А если я сломаю ногу, – подумал Эшер, оглядывая сгущающиеся по мере приближения к конечной станции скопления депо, пакгаузов, пустых вагонов, штабелей запасных шпал и груд шлака, тянувшихся, словно грязный след, вдоль железнодорожных путей, – тут и конец нам всем. И Англии, и всему миру».

Во что превратится мир, если у правительств войдет в обычай держать на службе шайки вампиров, платя им единственной ценимой ими валютой… об этом ему не хотелось даже думать.

Многие годы назад он приучил себя не вспоминать за границей о Лидии, оставляя память о ней – подобно выпивке – для тех времен, когда мог, ничего не опасаясь, расслабиться. Однако сейчас, глядя, как за окном, поблескивая в лучах восходящего солнца, вновь и вновь разветвляются рельсы, ведущие к Потсдамскому вокзалу, Эшер думал только о ней и молил Бога, чтобы Исидро хватило здравого смысла отправиться из Берлина в Санкт-Петербург, не задерживаясь в германской столице даже ради убийства полковника фон Брюльсбуттеля…

Как бы там ни было, Эшер хотел поговорить с этим типом, прежде чем прикончит его.

Кроме того, в глубине души он понимал: если мадам Эренберг действительно держит связь с кайзером через фон Брюльсбуттеля, смерть полковника ни на что не повлияет. В таком случае вампирша просто подыщет еще кого-либо, и где, каким образом этого кого-либо искать?

Поезд замедлял ход. Вне всяких сомнений, на платформе Эшера готовилась торжественно встретить целая делегация берлинской полиции, предупрежденной телеграммой от леди Якобы, что человек, арестованный полицией Кельна как профессор Игнациус Лейден (он же – мистер Джул Пламмер из Чикаго), одетый так-то и так-то, а от усов и экстравагантных американских баков избавившийся, прибывает в 7:49, поездом из Айхенберга.

«Чтоб ей провалиться».

Вероятно, она рассчитывала вызволить Эшера из тюрьмы следующей же ночью… не зная, что его немедля перевезут в военную тюрьму и вскоре повесят за шпионаж.

«Ох, Исидро, – подумал Эшер. – Увижу его еще раз – непременно кол в сердце вгоню за то, что втравил меня во все это…»

Распахнув дверь, он оценил скорость поезда, выбросил наружу узелок с пожитками и прыгнул следом – как в воду нырнул.

Приземлившись на шлаковую насыпь, кувыркнувшись через левое плечо, Эшер кубарем скатился вниз, вскочил («Прекрасно, ноги целы…») и побежал к ближайшему укрытию, к сарайчику для инструментов возле боковой ветки. Здесь он перевел дух, пробежался вдоль насыпи за «вьюком», как выражались американские хобо, с парой белья, почти такого же грязного, как то, что на теле, и бритвенным прибором, раздобытым для него Тодесфалем в Кельне, а после немедля, самым окольным из имеющихся путей, направился к лавке букиниста на Доротештрассе. Конечно, Шарлоттенштрассе находилась совершенно в другой стороне, однако Эшер понимал, что, не обнаружив его в поезде, полицейские немедля догадаются, в чем дело, и начнут розыски, и сходство с имеющимся у них описанием ему совсем ни к чему. Слава богу, Auf Golden Tintenfaß[69] оказалась на прежнем месте (насколько Эшеру было известно, книжная лавка существовала здесь еще во времена Фридриха Великого), а заправлял ею все тот же старина Биккерн, заметно поседевший и ссутулившийся с тех пор, как Эшер в последний раз виделся с ним, однако надежный, будто врата Рая.

Подняв голову, маленький букинист смерил взглядом Эшера, прихрамывая, вошедшего в лавку. Пожалуй, еще менее впечатляющих путешественников свет не видывал с того самого дня, когда Одиссей очнулся на берегах Схерии, однако Биккерн учтиво, как ни в чем не бывало спросил по-немецки с жутким саксонским акцентом:

– Чем могу вам помочь, сэр?

Такая уж в Департаменте служба: любой бродяга, принесенный к порогу бурей, вполне может оказаться царем Итаки в затруднительном положении.

– Мне нужен экземпляр «Гипнэротомахии Полифила»[70], и, боюсь, срочно, – по-английски ответил Эшер.

Биккерн в изумлении вытаращил глаза, однако, поскольку кроме них в лавке не было ни души, тоже перешел на английский:

– Если не ошибаюсь, один у меня найдется. Пройдемте со мной.

– Спасибо, – поблагодарил его Эшер.

Благодарность более искреннюю он вкладывал в эти слова нечасто.

– Пресвятая Богородица, Эшер… Глазам не верю!

Букинист придвинул кресло к столу небольшой гостиной, отделенной от лавки еще одной, внутренней комнатой.

– Слышал я от Макэлистера, что вы снова в игре…

– Вовсе нет, – подмигнув ему, возразил Эшер.

– А, да-да, – кивнул Биккерн. – Припоминаю, припоминаю, Мак так мне и сообщил.

– Вот и прекрасно. Кстати заметить, хвоста за мной нет – а если есть, филеры берлинского полицейского управления многому научились с тех пор, как я в последний раз был здесь… а в ваши кресла я не сяду, пока не приму ванну, если у вас найдется все для этого необходимое.

– Господи, разумеется! Прошу вас, – ответил букинист, указав на старинную печь и водяной насос во дворике, за оконным стеклом без единого пятнышка. – Ванна под лестницей…

– Помню, помню.

Пользоваться гостеприимством «Золотой Чернильницы» Эшеру доводилось и прежде.

– Где ж это вы ночевали? – вздохнул Биккерн, распахнув дверцу печи и подбросив в топку полсовка угля, пока Эшер выволакивал из чулана под лестницей лохань для мытья. – Вид у вас… будто бродяга из очереди за бесплатным супом.

– Бесплатный суп, – ответил Эшер, – для меня сейчас такая роскошь, что я за него кому угодно глотку перегрызу… Найдется у вас приличный костюм и накладная борода попышнее? В этом виде меня разыскивают. Еще мне нужны деньги, а к ночи я должен покинуть Берлин, но прежде всего… в одно место бы, знаете ли, заглянуть.

Глава двадцать четвертая

Как правило, маскировкой в Департаменте не увлекались. Основу его штата составляли «старожилы» наподобие Макэлистера с Биккерном, намертво вросшие в окрестный пейзаж. Их маскировка заключалась лишь в том, что они становились точно такими германцами, какими стали бы, родившись и выросши в Германии, а не в Британской империи. Если обстоятельства требовали изменения внешности, обычно нужный эффект достигался простейшими способами – иной походкой, иной манерой речи, иной манерой держаться: «Да, понимаю, я несколько похож на человека, которого вы ищете, но, сами видите, я вовсе не он…»

Однако в экстренном случае смена одежды и акцента тоже могла принести немалую пользу, и Биккерну, среди прочего, вменялось в обязанность обеспечивать тех, кому необходимо по-быстрому скрыться, всем необходимым – вплоть до краски для волос, коллекции всевозможных очков, гримировального лака и, как выражался Шекспир, «бород из тех, что носят не по праву».

Блистающий великолепием самого неприметного из немецких костюмов (костюмы, сшитые в Германии, сроду не сидели на нем так же ладно, как французские или английские) и опрятной бородки сродни той, что носит русский царь, Эшер доехал муниципальным трамваем до Потсдама и вышел на Шарлоттенштрассе примерно к тому часу, когда горничные во всех этих симпатичных особняках за привратницкими из песчаника и дочиста выметенными дорожками, замощенными кирпичом, начинают уборку спален, а их хозяйки, ухоженные и причесанные, покончив с завтраком, принимаются за третью чашку утреннего кофе. Немногочисленные итальянские фасады и французские крыши, приметы богатств в виде земельных угодий, украшали столичные резиденции юнкеров, правящих крестьянами в границах принадлежащих им земель, словно те до сих пор пребывают на положении средневековых сервов, как в донаполеоновские времена. Однако большинство окрестных домов принадлежали богатым промышленникам, чьи фабрики работали день и ночь, снабжая германскую армию оружием и боеприпасами, а германских торговцев – ходовыми товарами для сбыта в колонии, территории коих Германия рассчитывала приумножить после победы.

Под сенью деревьев в убранстве из свежей листвы катили сверкающие лаком коляски-виктории, запряженные парами одинаковых вплоть до высоты белых «чулок» лошадьми: юные леди в роскошных мехах выезжали «проветриться» под охраной бдительных компаньонок. Никаких вульгарных, оскверняющих воздух авто! Нянюшки в черном твердой рукой вели на прогулку благовоспитанных карапузов. Проходя мимо, Эшер услышал, как одна из них выговаривает подопечным: не мешкайте, не зевайте по сторонам… хотя какой смысл в прогулках, если не позволять детям остановиться, поглазеть на головастиков в придорожной канаве или на незнакомые цветы у обочины? Впрочем, насколько помнилось Эшеру, его нянька относилась к прогулкам в точности так же: «Шагай поскорее, не то мы, дойдя до парка и повернув назад, не успеем домой к обеду!»

«Кляйнершлосс»[71] оказался претенциозной, окруженной ветвистыми вязами кирпичной виллой в отдалении от мостовой. На задах сквозь узорчатую стальную решетку виднелись конюшни. В привратницкой не оказалось ни души, однако Эшер, обнаружив, что ворота затворены, но не заперты, распахнул их и двинулся по усыпанной щебнем дорожке к парадной двери. Стоило ему подойти к крыльцу, из-за угла дома появился привратник в темно-синей ливрее и, испросив извинения, с учтивой подозрительностью осведомился:

– Чем могу вам помочь, гнедигер герр?..[72]

– Филаре, – представился Эшер (во всяком случае, именно эта фамилия значилась в его новых документах). – У меня письмо для полковника фон Брюльсбуттеля.

Приглядевшись к привратнику, он отметил, что тот не в трауре – стало быть, от убийства хозяина дома Исидро воздержался.

– Вы можете оставить письмо мне, глубокоуважаемый сэр, – на военный манер, в два приема поклонившись ему, ответил привратник («Отставной кавалерист, – догадался Эшер, – причем от службы отставлен не так уж давно»). – Я передам его адресату.

Не поленившийся действительно написать в задней комнате «Золотой Чернильницы» и запечатать в конверт совершенно бессмысленную записку, Эшер в точности так же, по-военному, склонил голову.

– Тысяча извинений! – возразил он. – Тысяча извинений, но мне поручено передать письмо полковнику фон Брюльсбуттелю лично в руки.

Парадные двери распахнулись, и на крыльце появился дворецкий – также отставной кавалерист и, мало этого, одного с привратником роста. Казалось, их подбирали друг к другу, будто упряжных лошадей, только дворецкий щеголял средних размеров брюшком и пшеничными усами невероятной длины.

– Боюсь, это невозможно, герр Филаре. Герр полковник в отъезде.

– В отъезде?

Голубые глаза дворецкого омрачились тревогой:

– Да. С сегодняшнего утра. Получил телеграмму, которой не показал никому, однако, прочтя ее, крайне расстроился, собрал кое-какие вещи и отбыл первым же поездом.

– Отбыл… куда? – спросил Эшер, с трудом сделав вид, будто лишь раздосадован неожиданными препятствиями к выполнению поручения, а вовсе не оказался перед лицом потенциальной катастрофы.

– В Санкт-Петербург, – в недоумении покачав головой, ответил дворецкий.


– Вам лучше, мадам?

Бережно взяв Лидию за запястье, доктор Тайс направил ей в глаз пойманный зеркальцем солнечный луч.

– Прекрасно… сколько видите пальцев?

Действительно, Лидия чувствовала себя значительно лучше, однако устроила целое представление, вздрогнув, сощурившись от яркого света и прошептав:

– Не знаю… три? Четыре? Голова…

– Ничего страшного. Принимать пищу не можете?

Взглянув на нетронутую овсянку, доктор налил Лидии бокал жиденького лимонада, вместе с овсянкой оставленного у постели.

Лидия отрицательно покачала головой. Как ее ни тошнило, с лимонадом она, пожалуй, справилась бы, но опасалась, не подмешано ли туда чего-либо одурманивающего. «Если не хуже», – подумалось ей, стоило вспомнить хищный блеск в глазах Петрониллы Эренберг.

Судя по приглушенному голосу и взглядам, то и дело бросаемым в сторону аккуратно притворенной за собой двери, Тайс его помнил тоже.

– Хватит ли вам сил немного поговорить со мной? – спросил он. – Скажите, будьте добры… тот вампир, оказавшийся с вами в доме… кто он? Зачем пришел к вам туда? Женя Греб говорит, что на izba напали другие петербургские вампиры – по ее словам, трое – и что этот ваш друг…

– Он мне не друг.

Беспокойно заворочавшись под легким одеялом, Лидия обнаружила, что ее переодели в просторную мужскую ночную сорочку, а волосы распустили и расчесали. Кто это сделал? Тайс? При мысли о том, что это мог быть и блеклый, тусклоглазый Тексель, ее передернуло.

– Но Женя сказала, что после того, как вас серьезно избили, он отнес вас вниз, в подвал. И разговаривал, и обходился с вами необычайно бережно. Кто этот человек? Англичанин? Прибыл сюда с вами вместе? Как вам удалось свести знакомство с одним из Неупокоенных? Все это для меня крайне важно, – настойчиво добавил Тайс, взяв ее за руки. – Он нужен нам, он должен быть с нами. Петра… то есть мадам Эренберг, – осекшись на ее имени, поправился он, – не верит ему, боится его. Но я думаю, ее следует убедить, что его намерения так же добры, сердце так же чисто, как и ее собственное. Иначе…

– Иначе она убьет его, – слабым голосом пробормотала Лидия, – точно так же, как леди Итон?

Лицо доктора окаменело.

– Леди Итон, как вы ее называете, – проговорил он, – была душегубкой. Злодейкой. Самым обычным вампиром, многие годы живущим убийствами…

– А мадам Эренберг не такова?

Потрясенный, возмущенный до глубины души, доктор Тайс отшатнулся назад, а когда вновь склонился к Лидии, в его голосе послышались нотки жалости:

– Ах, откуда вам знать, мадам? Она отвернулась, отреклась от всего этого, а человеческой крови не пила уже двадцать лет…

– Это она вам сказала? – перебила его Лидия, с трудом приподняв голову. – Или вы все эти двадцать лет провели с ней? Не оставляя ее ни на минуту?

– Я знаю ее не хуже, чем самого себя, – мягко ответил Тайс. – Нет, знакомы мы с ней всего два года, но словно бы знаем друг друга уже не первый десяток лет. Она вовсе не лжет – обман и убийства для нее в прошлом. Я знаю, на что она способна, и доверю ей даже собственную жизнь.

– И доверяете, – заметила Лидия. – Всякий раз, когда она рядом.

Доктор смерил ее недоуменным взглядом:

– Как вы доверяете своему… знакомому вампиру? Да, возможно, нам не следовало убивать леди Итон. Возможно, будь наша сыворотка завершена, мы могли бы устроить ей курс инъекций, и со временем ее тяга к убийствам ослабла бы, как и у Петры. Однако она оказалась глуха к компромиссам – по словам Петры, как дикий зверь. Разорвала узы, набросилась на Петру… на мадам Эренберг…

– Вы сами все это видели? – спросила Лидия. – Или только слышали от нее?

Доктор Тайс слегка замялся. Тогда она, накрыв его запястье ладонью, продолжила:

– Скажите, доктор, как она объяснила вам свои цели? Чего ей хочется? Всего-навсего жить, не боясь солнца? А способность влиять на мысли живых она сохранила? Если да, каким образом? Ведь не питаясь человеческой кровью, человеческой смертью, вампиры ее теряют!

Брови доктора сдвинулись к переносице – это Лидия смогла разглядеть даже без очков.

– Кто вам такое сказал?

– А кто сказал вам, что это не так? – парировала она. – Прогуляйтесь как-нибудь ночью к каналу, дойдите до старого шлюза, пока не начался прилив, и покопайтесь на отмелях, если всерьез считаете, будто она никого больше не убивает…

Доктор Тайс покачал головой. Взгляд его сделался точно таким же, как у Маргарет Поттон, серенькой гувернантки, очарованной Симоном.

– А «глухой к компромиссам», – продолжила Лидия, – леди Итон могла оказаться, так как поняла: поскольку вы немец и мадам тоже немка – и при этом уже три года состоит в переписке с неким полковником из Берлина, ее желание больше походить на живую, сохранив все силы Неупокоенной, продиктовано скорее стремлением наладить сотрудничество с кайзером, чем ностальгией по свету солнца!

Тайс вскочил на ноги:

– Да как вы можете?!. Петра относится к «кайзеру» с его так называемым «Рейхом» нисколько не лучше, чем я! И ей, и мне хочется всего-навсего простого человеческого счастья, простой человеческой любви…

Лидия села, хотя от этого голова взорвалась такой ужасающей болью, что ей пришлось опереться ладонью о стену.

– То есть дальше, по-вашему, наступит сплошная идиллия? – спросила она. – Вы обеспечите вампирам возможность свободно расхаживать где угодно хоть ночью, хоть днем, затем она обратит в вампира вас самого, и будете вы жить-поживать да добра наживать?

Не в силах разглядеть лица доктора, Лидия не могла точно сказать, как на него подействовали эти слова, однако доктор Тайс – массивная расплывчатая фигура в белом халате – замер на месте.

– Доктор, они – обольстители. В этом их главная сила. Так они охотятся, так существуют. Тот человек… вампир, с которым вы нашли меня в доме… я видела, как он это проделывает. Проникает в человеческие сновидения, как ваша мадам проникала в сны Евгении, Коли и, очевидно, всех прочих несчастных детишек, обращенных ею в вампиров, чтоб обеспечить вас запасом вампирской крови…

Тайс вскинул руку, прижав пальцы к виску:

– Кто рассказал вам о снах?

Лидия только смерила его взглядом:

– Спросите ее о ее берлинском друге.

Доктор шагнул вперед, потянулся к ней:

– Бедная вы моя…

Но Лидия оттолкнула его руку:

– Нет. Если уж кого и жалеть, так это вас. А будете разговаривать с ней, спросите еще, не случайно ли именно к вам на порог явился агент германской разведки, якобы ищущий…

И тут она осеклась.

Как Петронилла Эренберг вошла в комнату, ни Лидия, ни доктор Тайс не заметили. Лица ее Лидия разглядеть не могла, но в этом не было надобности: казалось, от ее неподвижной фигуры веет злобой, осязаемой, словно жар пламени.

Должно быть, выражение лица Лидии подсказало Тайсу, что происходит за его спиной. Поспешно обернувшись, он протянул вперед руки:

– Драгоценная моя…

– Помнится, – с жутким спокойствием в голосе заговорила Петронилла, – я прямо и недвусмысленно запретила вам видеться с этой женщиной – и с девчонкой Евгенией – без моего присутствия.

– Я искал вас, моя несравненная, и весьма сожалею…

– Я ведь велела вам подождать.

В голосе Петрониллы прозвучали такие нотки, что волосы на затылке зашевелились.

– Да, в самом деле, но…

– Если я не могу доверять вам, на кого еще положиться? – визгливо оборвала она доктора. – Я вверила в ваши руки жизнь, Бенедикт, поскольку вы уверяли, что любите меня… Выходит, вы в этом лгали? Я отреклась ради вас от собратьев. Чего же ждать дальше? Не выяснится ли, что сыворотка, которую вы мне вводите, совсем не такова, как я думаю? Может, из-за этого я и…

Быстрым движением она распорола верх платья. Взрезав бежевый шелк, острые, точно сталь, когти вампирши обнажили россыпи алых пятен, вздувшихся волдырями на белоснежной коже груди, словно оттиски раскаленного пальца самого Сатаны.

– Петра, прошу вас…

– А это откуда?

С той же небрежностью, с какой одна из тетушек Лидии разорвала бы листок почтовой бумаги, Петронилла разорвала вдоль рукав платья. На обнажившемся плече алели точно такие же волдыри.

– А голоса в голове? А огни?

– Несравненная моя…

Тайс шагнул к ней. Петронилла стояла так близко, что Лидия разглядела странные отблески в ее жутких глазах, неподвижных, словно слова Петрониллы адресованы вовсе не остановившемуся перед ней доктору, а кому-то совсем другому. Тайс, будто муж, успокаивающий любимую супругу, охваченную детской истерикой, заботливо прикрыл ее плечи разорванным шелком.

– Вы говорили, что обожглись о лампу. Когда…

– Уж не обвиняете ли вы меня во лжи? – прошипела вампирша, змеей вывернувшись из его неловких объятий. – Уж не задумали ли обратить меня в… в существо вроде того, последнего из мальчишек, или безмозглой девчонки, с которой слезла вся кожа?..

– Либлинг…[73] нет, конечно же, нет! То были ошибки, ужасные ошибки! Однако теперь я вижу, что после инъекций сыворотки вы порой перевозбуждаетесь…

– Не прикасайтесь ко мне!!!

Вопль Петрониллы перешел в пронзительный визг. Стремительно шагнув вперед, она изо всех сил ударила доктора, отчего тот рухнул на пол, будто тряпичная кукла, и в следующий же миг навалилась на него сверху.

Ворот рубашки доктора треснул, вспоротый когтем.

– НЕТ!!! – завизжал он, и Петронилла вонзила клыки в его горло.

«В такие минуты не существует ничего, кроме убийства», – сказал однажды Симон, и Лидия, всем сердцем надеясь, что это правда, сползла с койки, подобрала подол мешковатой ночной сорочки и – спотыкаясь, пошатываясь, до смерти боясь рухнуть с ног здесь же, в комнате, или в часовне, или еще где-то поблизости от мадам Эренберг, – бросилась наутек.

Тайс за ее спиной завизжал снова, и на сей раз в его голосе не чувствовалось ничего человеческого.

«Симон, – подумала Лидия. – Оставлять здесь Симона нельзя ни за что…»

Но в следующий же миг в голове ее прозвучал негромкий, безмятежный голос Исидро: «Не будьте идиоткой, госпожа…»

Каменные ступени – крутые, без перил…

«Не вздумай упасть…»

Впереди, у подножия лестницы, виднелся угасающий сумрак летнего вечера, и Лидия, цепляясь рукой за стену, поползла вниз.

«Открытая дверь, – взмолилась она. – Господи, пусть это будет открытая дверь…»

Действительно, арчатая дверь, ведущая в вымощенный булыжником внутренний двор, оказалась распахнутой настежь, однако дверной проем закрывала решетка, серебристо поблескивавшая в отсветах вечерней зари. Сквозь ее прутья, футах этак в пятидесяти, виднелись заделанные листовой сталью въездные ворота, выходившие к железнодорожным путям. Толкнув окованную серебром решетку, Лидия обнаружила, что решетка заперта на замок.

«Отмычки. В подушке. Если спрятаться где-нибудь и дождаться ее ухода…»

Пол под ногами колыхался, раскачивался, будто от подземных толчков, будто весь монастырь вдруг превратился в спичечный коробок на волнах бурного моря. Вцепившись в камни арчатого проема, Лидия сделала глубокий вдох, другой, третий.

«Где-то здесь должен быть ход в подземелья. Женя – а может, мадам Муремская – говорила, что внизу, под монастырем, целый лабиринт, многие мили коридоров и залов…»

Наконец головокружение унялось. Шлепая по каменным плитам босыми пятками, Лидия поспешила дальше, в боковой коридор.

«Слава богу, сейчас лето, а не разгар зимы…»

Стоило ей взяться за ручку ближайшей двери, дверь неожиданно отворилась, распахнутая с той стороны, и Лидия оказалась нос к носу с помощником доктора, мистером Текселем.

– Миссис Эшер, – нисколько не удивившись, сказал он и мертвой хваткой ухватил бросившуюся бежать Лидию за локоть. – Вот вы-то мне и нужны.

Глава двадцать пятая

– Очень кстати, – только и заметил Тексель, услышав от охваченной ужасом Лидии, что мадам Эренберг, насколько она способна судить, убила доктора Тайса. – После убийства она успокаивается часа на два-три.

– То есть она все это время охотилась на людей?

Тексель взглянул на Лидию, точно на невероятно наивную девчонку лет четырех:

– Неужели вы полагаете, будто я так же глуп, как старина Тайс? Герр готт![74]

Крайне болезненно заломив ей руку за спину, а другой рукой ухватив за волосы, Тексель проволок Лидию вдоль расписанного аляповатыми фресками вестибюля и впихнул в довольно длинную, беленную известью комнату, служившую Тайсу лабораторией.

Оборудование – все то же, что и в лаборатории клиники, только масштаб изрядно крупней, – Лидия опознала сразу. Фильтры, сепараторы, голубое пламя бунзеновских горелок, длинные змеевики дистилляторов, огромный стеллаж с реагентами и еще один, с множеством склянок какой-то темной жидкости, снабженных аккуратно надписанными ярлыками. Еще в лаборатории имелся сейф, а поверх него лежала пара разноцветных, ярких жестянок из-под конфет – таких же, как та, в которой, по словам Джейми, хранились отсеченные пальцы несчастной леди Ирен. Возле сейфа в крохотной, не больше чулана, забранной серебряной решеткой нише стояло приспособление, называемое специалистами по нервным болезням «креслом-транквилизатором», с цепями в дополнение к привязным ремням.

– Значит, несчастный доктор Тайс даже не подозревал, зачем ей все это нужно?

Тексель негромко хмыкнул:

– Если вас интересует, лгала ли она ему с самого начала, то – да.

Распахнув тускло поблескивающую серебром решетку, он втолкнул Лидию в нишу и усадил в кресло, а стоило ей заворочаться в попытках освободиться, сжал ее горло, отшвырнул назад и, с неожиданной ловкостью оседлав ее бедра, гнусно осклабился.

– Сидите смирно, мадам, – угрожающе сказал он. – В таком наряде вам вряд ли очень уж хочется состязаться со мной во французской борьбе… или я ошибаюсь?

Блеснув глазами, он сдернул с ее плеча разорванную ночную сорочку.

– Какая жалость, что у нас так мало времени…

Спокойно усидеть на месте стоило Лидии немалых трудов.

– Что вы намерены делать?

– Все то же, что делал с самого начала.

Спрыгнув с колен Лидии, точно с лошади, Тексель вновь встал с ней рядом, пристегнул к креслу ее запястья и плечи и туго, в четыре рывка, затянул ремни.

– Служить родине, – пояснил он и, ущипнув грудь Лидии сквозь тонкую ткань, извлек из выдвижного ящика неподалеку шприц с турникетом.

– Что это?

Жидкость в шприце оказалась прозрачной, ничуть не похожей на коричневатое содержимое склянок на стеллаже у стены.

– Препарат, который непременно умертвит вас.

Иглу в вену под локтем Тексель вогнал с такой быстротой, что Лидия не успела даже вскрикнуть.

– Да, непременно… если в надлежащий срок не принять определенных контрмер.

Отстегнув ремни, он вновь поднял Лидию на ноги.

– Вы ведь не думаете, будто я так глуп, что отвечу, не правда ли? Это ведь все равно что подписать себе смертный приговор. Сюда.

В таких обстоятельствах бежать от него было бы чистым безумием, и посему Лидия с бешено бьющимся от страха и безысходности сердцем последовала за ним. Дверь в дальнем углу лаборатории вывела их к округлой площадке винтовой лестницы. Взяв со стола керосиновую лампу, Тексель зажег ее от газового рожка. Долгие сумерки за окнами наконец-то сменились ночной темнотой, но зарево над Сталелитейным заводом выхватывало из мрака силуэты башенок монастырской стены.

Тексель толкнул Лидию вперед, к черному зеву лестничного проема. Казалось, навстречу ей ринулась сама Ночь.

– Вы тоже биохимик? – спросила Лидия, старательно сдерживая дрожь в голосе. – Оттого вас к нему и приставили?

Тексель пожал плечами:

– В химии я разбираюсь ровно настолько, чтоб отличить нечто достойное внимания от пустяков. А сюда послан главным образом благодаря знанию русского. Изначально о Тайсе было известно немногое: что его труд обеспечит человеку бессмертие… и способность незамеченным миновать любую, самую строгую охрану. И что все это как-то связано со свойствами крови. Ну а мадам Эренберг я сам не верил, пока не повидал ее в деле… и не увидел собственными глазами, что произошло с ее подругой, леди Итон, когда мадам, после того как мы с нею закончили, вытащила ее тело на свет. Мадам хитра, – добавил он, отворяя дощатую дверь у подножия лестницы, обитую сеткой из серебряной проволоки. – Вампирами делает только тех, кто послабее… сюда, живо.

– Значит, сыворотка позволяет ей переносить не только солнечный свет, но и прикосновение к серебру?

Дрожа всем телом, Лидия шагнула в темноту подземелья. Страх уступил место странной отрешенности сродни сонному оцепенению при невероятной ясности мысли.

«Ребенок, – думала она. – Мой ребенок. Что бы ни случилось, пусть он останется цел и невредим…»

Тут она споткнулась на неровном полу, и Тексель рывком поднял ее на ноги.

– Шагайте, шагайте, любезнейшая. Здесь, внизу, бродят по крайней мере две «девы» мадам. Одна из первых опытных партий – в то время Тайс еще не определил верных пропорций… и еще одна, двух-трехнедельной давности; бог знает, что с нею пошло не так. Да, прикосновение к серебру мадам переносит или полагает, будто переносит. На мой взгляд, сыворотка старины Тайса просто замедляет, отсрочивает ожоги, и волдыри появляются совсем в других местах. Он-то все это время делал вид, будто знает, что делает, но, по-моему, в половине случаев попросту действовал наугад… Потому-то и взбесился необычайно, когда мадам прикончила леди Итон – если, конечно, та вправду была мертва, когда мадам велела мне выпустить из нее кровь, а тело нарезать ломтями. Понимал, что по-хорошему подобные вещи нужно испытывать на настоящем вампире, а не на этих облапошенных личинках, которых мадам до сих пор печет, как пирожки…

Следить за его мыслью становилось все трудней и трудней.

– Для этого доктору Тайсу и нужен дон Симон?

– Дон Симон? То есть ваш друг сердца?

Лидия закусила губу:

– Он мне не друг сердца…

– Я слышал, о чем вы говорили во сне.

Мерзко осклабившись в желтых отсветах керосиновой лампы, Тексель ухватил Лидию за левую руку, поднес к губам массивный золотой ободок обручального кольца.

– Интересно, он… он знает?

Лидия потянула руку к себе, и Тексель, со смехом стиснув ее плечо, снова толкнул пленницу вперед, к короткому, прямому лестничному пролету под ногами.

Небольшое подземелье внизу сохраняло промозглый осенний холод даже жарким летом. Посреди пола зияло отверстие – колодец, накрытый решеткой из серебра.

Тексель сунул в руки Лидии лампу:

– Держите, да не выроните… и не вздумайте со мной шутки шутить. Я знаю, что вам введено. Вы – нет.

Нагнувшись, он отпер замок и сдвинул решетку в сторону. Дышать стало заметно труднее. Чувствуя, как ее все сильней клонит в сон («Что-то из опиатов?»), Лидия придвинулась ближе. До дна колодца свет лампы не доставал, но снизу явственно веяло холодом и сыростью. Может, это и есть одна из затапливаемых Невой во время прилива келий, о которых рассказывала мадам Муремская?

– Что там, внизу?

Забрав лампу и осторожно поставив ее на пол, Тексель с неожиданной быстротой ухватил Лидию за запястья, подсек ее ноги, так что она едва не упала, и перекинул ее через край колодца.

– Сейчас увидите.

Падая, Лидия с визгом взбрыкнула ногами в попытке нащупать кромку провала, но Тексель встряхнул ее что было сил.

– Не дергайся, сука безмозглая…

– Не надо! Прошу вас, не надо! Я ведь ношу ребенка…

– Здесь всего около десяти футов, а глубина воды – дюймов шесть. Давай, давай, лапушка…

Удерживая Лидию за запястья, Тексель припал на колени у края колодца и опустил ее как можно ниже.

– Оп-па!

Падение оказалось довольно жестким. Не устояв на ногах, Лидия с плеском рухнула на колени. Сверху донесся лязг водруженной на место решетки и скрежет замков. Свет лампы заслонила тень Текселя.

– Одиннадцать тридцать, шатци[75]. Хочешь – не стесняйся, кричи. Твой дружок наверняка уже пробудился. Появится – передай ему: не выполнит моих требований, к рассвету ты впадешь в кому, а к полудню умрешь. Готов держать пари, даже отыскав ключ и сдвинув решетку, вовремя догадаться, что я вам ввел, он не сумеет… а значит, ни тебя, ни маленькой булочки, зреющей в твоей печи, ни от чего не спасет.

Лидия, прислонившись спиной к стенке колодца, бессильно осела вниз. Вода оказалась просто-таки ледяной – да и как знать, что за живность может в ней обитать, но устоять на ногах ей при всем желании не удалось. Дыхание замедлилось сильнее прежнего, головокружение накатывало волна за волной, но дышать глубже или чаще не удавалось тоже. Холод пробирал до мозга костей, до самого сердца.

«Симон, – подумала Лидия. – Отдавать им Симона нельзя ни за что. Если им воспользуются для… Джейми. Где же Джейми?»

Этого не знал даже дон Симон.

«Возможно, он мертв. Возможно, они мертвы оба… Впрочем, Симон действительно мертв – давно, с 1555-го…»

Вспомнив об этом, Лидия вновь принялась размышлять, каким он был при жизни.

«Дружба живого с мертвым, – сказал он, – ни к чему хорошему не приведет…» Отчего? Оттого что другие вампиры этого не потерпят? Оттого что подобная дружба для обоих опасна?

Да, и бедняга Тайс тому свидетель.

Оттого что вместе с этой границей утратят четкость все прочие? Из-за свойственного вампирам сверхъестественного обаяния, исподволь заставляющего живых искать – и находить – оправдания любым их поступкам?

«В угол бы пересесть», – подумала Лидия, чувствуя, что уже не впервые соскальзывает вбок.

Однако углов под рукой не нашлось: колодец был кругл.

«Если засну, захлебнусь… Дитя мое. Мой бедный малыш. Прости меня, Джейми…»

И тут откуда-то из темноты («А может, я уже сплю?» – мелькнула мысль в голове) донесся негромкий голос:

– Каковы же ваши требования, герр Тексель?

– Где вы?

Несмотря на прежнюю браваду, в голосе Текселя прорезались нотки страха, сродни скрежету заржавленной крышки консервной жестянки.

– Здесь, рядом. Каковы ваши требования?

– Покажитесь.

Долгая-долгая пауза, а затем…

– Сделайте меня таким же, как вы.

Вновь тишина… словно гладь глубокого, смертоносного омута посреди бурной реки. Лидии вспомнились узкое, жесткое, словно череп, лицо дона Симона, и длинные пряди бесцветных волос, и глаза, желтые, точно кристаллы серы.

– Превратить вас в вампира я, если вам так уж хочется этого, могу, но не в такого, как сам. Такими, как я, становятся только со временем. Вдобавок я бы пускаться на такой шаг не советовал. Однажды пройдя сквозь эти врата, назад уже не повернуть. Путь остается один – к гибели… либо к Концу Времен.

– Оставьте эти хитрости… как вас там – Симон? Дон Симон? Испанец?

– Был испанцем. При жизни.

Во сне Лидия видела их обоих, разделенных только серебряной решеткой поверх колодца, – Текселя в грубом французском твиде, а Исидро таким же, как в подвальном чуланчике: белое лицо, белые рукава рубашки, черные полоски подтяжек, на бледных, продолговатых ладонях темнеют ожоги («От серебра?»), старые шрамы – следы когтей, память о Константинополе – бугрятся, будто наплывы воска, столь же бесцветные, как и кожа вокруг…

– Делайте, что говорят, а после, когда закончите, я подниму девчонку наверх.

– Вначале вытащите ее. Сразу по превращении вы уснете.

– Тогда вам остается надеяться, что сон мой будет недолгим. И что на нас не набредет эта ведьма, Эренберг. Сто раз за последние два года обращался я к ней с той же просьбой, но нет, что-что, а это она берегла для себя… и для детишек, считавших ее кем-то вроде ангела Божия. Вот смеху-то! Пожалуй, узнав, что у нее появился настоящий соперник, она вам спасибо не скажет.

– Думаю, соперничество с вами ее не напугает.

Снящийся Лидии Исидро плавно, невесомо, словно танцор или дух, двинулся к Текселю.

– Сотворение «птенца», – продолжал он, – есть акт сродни акту любви. Объять душой, принять целиком всю вашу суть, все чувства и помыслы…

– Делайте что нужно, – зарычал Тексель, – но поскорее, пока Эренберг не прекратила распускать сопли над жертвой и в поисках вашей подружки не заявилась сюда! Уж она-то вряд ли станет вытаскивать ее из колодца!

Оба остановились почти грудь в грудь. Во сне Лидия слышала носовое дыхание немца, а каждую морщинку на его лице видела с поразительной ясностью, словно в очках. Наверное, точно так же выглядел и первый половой опыт Текселя: «Не упрямься, девка, дай же мне, чего хочется, и делу конец…»

Голос Исидро зазвучал так тихо, что Лидия не могла бы точно сказать, вправду ли он говорит или слова его слышны только ей, как водится в сновидениях.

– Почувствуете, как я тяну вас, не вздумайте упираться. Цепляйтесь за меня, да покрепче, не то тело увлечет вас назад, к гибели.

Тут Лидия, словно став доном Симоном, почувствовала, как его длинные когти касаются кожи предплечья, скользят вдоль вены…

– Пейте.

Почувствовав вкус крови на языке, Тексель в страхе и отвращении отпрянул назад.

– ПЕЙТЕ!

Вцепившись в мышасто-серые волосы немца, Исидро прижал его губы к кровоточащей вене.

Наполнившая рот кровь… внезапная слабость, будто балансируешь во тьме на краю пропасти… неописуемый ужас, предшествующий неизбежному падению… и вот Исидро, словно в страстном поцелуе, приник губами к горлу Текселя. Солоноватый вкус крови, слепящая белая вспышка вырвавшейся наружу души…

И последняя мысль в голове: «Значит, вот каково это?»

Глава двадцать шестая

Прибыв в Санкт-Петербург без пяти восемь утра в среду, десятого мая (а по русскому летосчислению – двадцать шестого апреля), Эшер нанял кеб и отправился на Крестовский остров.

Из Вильно, с вокзала, он, тщетно надеясь на чудо – на то, что жена, уже неделю не получавшая от него известий, не затеяла собственного расследования, телеграфировал Лидии.

Исидро мог остановить ее – а мог и помочь ей… если, нигде не задерживаясь, отправился в Петербург.

Однако о нем Эшер тоже ничего не знал.

Izba князя Разумовского оказалась запертой. Дверь на замке, на окнах глухие ставни, и даже слуг поблизости не видать…

«Проклятье. Проклятье…»

– Джейми!

Увидев Эшера, переступившего порог французских дверей кабинета, князь так и взвился из-за стола.

– Господи милостивый, куда же вы пропали? Мадам Лидия…

– Где она?

– Ищем по всему Петербургу уже четверо суток!


В izba успели прибраться, осколки оконных стекол дочиста вымели, а окна застеклили заново.

– По словам Зуданевского, на стене чулана для посуды в подвале нашли несколько пятнышек крови, – сообщил князь.

Эшер задумчиво осмотрел пару импровизированных пик, оставленных полицейскими на длинном столе в гостиной, – черенок от метлы и кочергу с наспех примотанными к ним нитью серебряными ножами и вилками.

– Еще там же обнаружился мужской пиджак светло-серой шерсти, небольшого размера, пошитый одним из портных с Джермин-стрит…[76]

«Исидро».

С тяжко бьющимся в груди сердцем Эшер обвел взглядом полутемную комнату. Обрывки смятых гирлянд из чеснока и стеблей шиповника полицейские тоже сложили на стол. Интересно, что подумал о них Зуданевский? На Эшера полицейский дознаватель, казалось, не снимавший очков даже на ночь, произвел впечатление образцового столичного чиновника, но кто их разберет, этих русских? Вдобавок на весь Петербург не сыскать ни единого русского, не имеющего деревенской родни. Несмотря на убожество доходных домов, на дым и копоть фабричных трущоб, больше двух третей столичных жителей – вчерашние крестьяне, прямиком от сохи, от пшеничных полей и березовых рощ. Любой из них сразу поймет, что все это значит.

«Четверо суток… Должно быть, из Берлина он отправился прямо сюда».

Изнервничавшийся, уставший, Эшер словно оцепенел. Тревога сменилась ледяным спокойствием и безупречной ясностью мыслей.

«Петербургские вампиры явились к ней… вероятно, сразу же после того, как граф Голенищев отбыл из города. Зачем? Откуда им стало известно, кто Лидия такова и где ее искать? Или они приходили по душу Исидро?»

Казалось, все вокруг отодвинулось далеко-далеко. Казалось, Эшер ищет не Лидию, а кого-то другого, и сам он – не он, а кто-то другой.

– Ни одного тела, – проговорил он. – А следов огня в доме или рядом с домом не обнаружено?

Густые брови князя сдвинулись к переносице, но от расспросов он, давно привыкший иметь дело с секретами, воздержался.

– Огня? Нет. Рина, кухарка мадам Лидии, сказала, что в тот вечер к ней приходила девушка – довольно юная, темноволосая, одетая на манер кружевницы или шляпницы. После ее прихода мадам Эшер тут же отослала прислугу в дом, а затем… Иов говорит, что проснулись они только на следующий день, там, где уснули, все разом и совершенно одетые, будто в замке Спящей Красавицы. С работниками в конюшнях картина та же. Должно быть, кто-то пробрался в людскую и подмешал в чай для слуг снотворного.

Обогнув стол, Эшер потрогал три крохотные кучки серебра среди обрывков гирлянд. Цепочки с запястий Лидии… а там, с другого края, будто снятая позже либо кем-то другим цепочка, защищавшая горло. Рядом с цепочками, словно убитый комар-долгоножка из серебра и стекла, лежали ее очки.

«Лидия».

Серебряные цепочки с нее снял кто-то… причем не вампир. Очевидно, Тексель. Или Тайс.

Все это время князь не сводил с Эшера васильковых глаз, наблюдал за ним, и не просто в тревоге, но испытующе – подобно Зуданевскому, чувствуя кроющуюся за его молчанием осведомленность. «О чем же вам, друг мой, рассказало это оружие, эти цепочки и эти травы? Что проглядели мы?»

– Пошлю-ка я за Зуданевским. Он должен быть в канцелярии…

– Не спешите, – возразил Эшер и сделал глубокий вдох. В голове окончательно прояснилось. – Вначале мне нужно проверить еще кое-что.

– Что?! – едва ли не выкрикнул князь, схватив его за плечо. – Боже правый, если вам что-то известно, я подниму на ноги половину Охранного…

– А чтоб запаниковать и обрубить концы тому, кто мне нужен, хватит одной секунды, – пояснил Эшер, освободившись от его хватки.

Собрав со стола цепочки с очками, он сунул их в карман.

«Герр полковник в отъезде, – сказал ему дворецкий на невысоком крыльце потсдамского особняка фон Брюльсбуттеля. – С сегодняшнего утра. Получил телеграмму… прочтя ее, крайне расстроился, собрал кое-какие вещи и отбыл первым же поездом… в Санкт-Петербург».

Таким образом, форы у германца – считаные часы.

– Вернусь нынче же, после обеда, – заверил Эшер князя, когда оба вышли на веранду и заперли за собой дверь. – Да, прошу вас, свяжитесь с Зуданевским. Пусть держит людей наготове, но без моего прямого приказа ничего не предпринимает.

Разумовский саркастически усмехнулся.

– То есть без вашего прямого приказа, – смущенно моргнув, поправился Эшер.

– Именно. Поскольку служащим Охранного отделения не слишком-то подобает исполнять приказы мистера Джула Пламмера из Чикаго… Вам что-либо нужно? Вид у вас – будто на вокзале ночь провели…

– В поезде.

Шагая за князем по тропинке, ведущей к дому, Эшер поскреб подбородок, заросший щетиной и до сих пор зудящий от гримировального лака (с бородкой на берлинский манер он распрощался, въехав в пределы России).

– И личность мистера Пламмера, полагаю, себя изжила. В Германии его разыскивают за убийство и шпионаж. Вы уж объясните Зуданевскому: теперь я – Жан-Пьер Филаре из Страсбурга…

– Думаю, его это не смутит. Давно ли вы в последний раз ели?

– Такое чувство, будто в тысяча девятьсот седьмом. Мне понадобится пистолет – желательно самозарядный, и подкрепиться бы чем-нибудь… не важно, что на кухне отыщется.

Миновав французские двери, Эшер остановился у письменного стола и бросил взгляд на газету, лежащую в уголке роскошной мозаичной столешницы из черного дерева.

«ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО ДОКТОРА ИЗ КЛИНИКИ ДЛЯ БЕДНЯКОВ» – значилось крупными буквами над скверно отпечатанным фотопортретом доктора Бенедикта Тайса.

– Знаете, пистолета будет довольно, – решил он. – Бог с ней, с едой. Я постараюсь вернуться как можно скорее.


Городской особняк Петрониллы Эренберг на Садовой во многом напоминал дом леди Ирен Итон, находившийся неподалеку, всего в нескольких улицах, а еще больше походил на нойеренфельдскую резиденцию Ла Эренберг. Роскошный, дорогой, он замыкал короткую шеренгу столь же роскошных и дорогих особняков без конюшен на заднем дворе. Резиденций для тех, кто не держит собственных выездов либо, бывая в Петербурге наездами, не желает попусту тратиться на содержание лошадей и штата постоянной прислуги. Временных пристанищ московских промышленников с деловыми связями в столице или пассий придворных и армейских чинов.

Небольшие калитки выходили в тихий переулок на задах особняков. Замок на номере 12 оказался неожиданно, не для задней калитки, дорогостоящим, но Эшер без труда перелез через забор. Узенький дворик, такой же как у леди Итон, содержали в порядке ровно настолько, чтоб не создавать впечатления неухоженности. Дорогая, несколько тяжеловесная обстановка верхних и нижних комнат выглядела гораздо эффектнее, стены украшали многочисленные гравюры – зачастую те же, что и в кельнском особняке… однако все это явно предназначалось лишь для того, чтоб засвидетельствовать факт: хозяйка, подобно другим, обыкновенным людям, живет в доме и спит на кровати.

Дверь склепа отыскалась в неглубоком подвале, за штабелем ящиков, и отодвинуть их в сторону удалось не без труда. Внизу царила обычная для петербургских подвалов сырость и слабая, но явственная вонь нечистот. Гроб на козлах оказался пустым.

Стоило Эшеру упруго спрыгнуть с задней калитки дома номер 12 и как ни в чем не бывало двинуться вдоль переулка назад, навстречу ему из-за угла выступил человек.

– Прошу вас, майн герр, десять тысяч извинений, – заговорил он, протянув к Эшеру руку.

На агента Охранки или санкт-петербургской полиции незнакомец не походил, и посему Эшер остановился. Незнакомец направился к нему. Походка кавалериста, хотя возраст – значительно за пятьдесят, кавалерийские баки серебрятся обильной сединой, ростом высок, худощав, довольно сутул; мешковатый, однако дорогой костюм точно так же, как костюм Эшера, измят в дороге, испачкан сажей из паровозной трубы…

– Умоляю, простите, – с церемонным поклоном продолжал германский джентльмен. – Я вовсе не из полиции. Вы спрыгнули в переулок вон с той калитки… а я разыскиваю даму, живущую в том самом доме, так как опасаюсь, что она в какой-то серьезной беде. Нет, я нескромных вопросов не задаю, но прошу, скажите, как джентльмен… в дом вы входили?

«Разумеется, нет! Кто я, по-вашему, взломщик?» – едва не отрезал Эшер, однако мольба в серых глазах незнакомца остановила его.

– Кого же именно вы разыскиваете, майн герр? – спросил он.

– Мадам Эренберг, – без промедления ответил германец. – Мою близкую… дорогую подругу. В воскресенье я получил телеграмму, изрядно меня ужаснувшую, но в полицию идти не хотел бы. О русской полиции рассказывают столько пугающего… Однако вчера вечером, прибыв в Петербург, я узнал, что врач, лечивший мадам от нервного заболевания, – тот самый, к кому мне следовало обратиться в первую очередь, – убит, а ее дом обнаружил запертым…

– Очевидно, – мягко перебил его Эшер, – я имею честь разговаривать с полковником Зергиусом фон Брюльсбуттелем?

– Именно так, – изумленно подняв брови, подтвердил фон Брюльсбуттель.


– Теперь он – вампир? – прошептала Лидия, едва в легкие, разгоняя туман в голове, вновь заструился воздух – сладкий, как тысяча поцелуев.

Открыть глаза по-прежнему не хватало сил, но это было не столь уж важно. В комнате, где Лидия пришла в чувство, царил непроглядный мрак, а еще она знала: Симон здесь, рядом.

Безупречно гладкие, словно у ангела из предыдущего сна, когти легонько коснулись ее щеки.

– Так и есть, госпожа.

– Простите…

Пальцы Лидии сомкнулись на его пальцах – тонких, сильных, таких знакомых…

«Только отчего-то теплее обычного», – подумалось ей.

Должно быть, ее собственные руки холодны будто лед, но тогда отчего ей сейчас, в полусне, так тепло?

– Простите меня. Выходит, он победил? Теперь он отправится к кайзеру и…

– Не беспокойтесь о сем, госпожа.

– Лучше бы вы бросили меня… оставили умирать…

– Не беспокойтесь о сем. Умереть от руки подобного типа, да к тому же еретика, я не позволил бы вам ни за что.

Голова ее снова, как в подвальном чуланчике, покоилась на его бедре. Почувствовав под щекой грубую, ветхую ткань, Лидия вспомнила… что? Сон? Сон о том, как ее несут в одну из подземных комнаток, в тесную монастырскую келью. Снаружи, сквозь оконце в двери, сочился неяркий свет лампы. Открыв (или подумав, будто открыла) глаза, она смогла разглядеть, что Исидро одет в черную монашескую рясу, раздобытую где-то в катакомбах, истлевшую до дыр, сплошь в паутине, в пыли, а его рубашка и брюки, аккуратно свернутые, лежат на полу возле двери в келью.

«Отчего там?» – подумала Лидия.

Хватит ли ей сил надеть их? Об этом оставалось только гадать, однако, вспомнив о Текселе, она твердо сказала себе: силы найдутся. Найдутся, во что бы то ни стало.

Эти воспоминания повлекли за собою другие.

– Она мертва, – прошептала Лидия. – Ирен… леди Итон… мне так жаль, Симон. Он сказал… Насколько я поняла с его слов, Петронилла убила ее.

Исидро молча отвел взгляд в сторону.

– Мне так жаль, – повторила она.

– Все как я и полагал. Пустяки. Вздор.

– Но вы ведь вон куда ради нее заехали! Нет, это вовсе не пустяк!

Джейми рассказал ей о пальцах леди Ирен, найденных в жестяной коробке из-под конфет, и добавил, что Симон был к ней неравнодушен, хотя откуда об этом знает, не объяснил, а сама Лидия прекрасно понимала: Исидро в подобной слабости не признался бы ни за что.

– В конечном счете – пустяк.

– Тексель хотел, чтобы леди Ирен обратила его в вампира, – негромко пробормотала Лидия. – Только не смог придумать, как принудить ее к этому без риска для себя самого. Думаю, потому Петронилла и убила ее – пока он не нашел способа… Вы ведь поэтому говорили, что дружба живого с мертвым невозможна, да? Потому что кто-нибудь мог воспользоваться мной…

– Как поступил и я сам, – с едва уловимой насмешкой в голосе напомнил Исидро, – дабы подчинить Джеймса своей воле. Нет, госпожа, уж лучше пусть мертвые умрут окончательно, а жизнь оставят живым. В любом случае, сговорившись хоть с Ирен, хоть с Петрониллой, он совершил бы несусветную глупость. Чтоб стать вампиром, «птенцу» нужна отнюдь не только кровь… в чем Джеймс и смог убедиться на примере тех двух злополучных «дев», не разбиравшихся в собственном состоянии хотя бы настолько, чтоб вовремя укрыться от солнца, а вы – на примере малышки Жени. Если он полагает, что Петронилла посвятит его во все материи, во все тонкости нашего бытия, о коих ему явно ничего не известно, то жестоко, жестоко ошибается. Очевидно, он думает, будто знает о нас все, поскольку наблюдал за экспериментами Тайса. Между тем ни с одним из нас, кроме Петрониллы, этот тип хоть сколь-нибудь продолжительных бесед не имел… а мы, знаете ли, существа вероломные.

– А те, другие… петербургские вампиры… они ведь уже разъехались?

Вспомнив белесые, мутные лица, парившие во тьме за разбитыми окнами izba, и жуткую, подавляющую волю силу, обрушившуюся на нее, как только она захлопнула и заперла двери, Лидия содрогнулась.

– Да. Думаю, да.

– Из-за этого Петронилла и выбрала Санкт-Петербург? Джейми говорил, она творит «птенцов» только весной, когда солнце светит почти круглые сутки и скрыться им некуда…

Ладони Лидии снова бессильно сомкнулись на пальцах Исидро. Нет, даже отполированное временем золото его перстня не казалось холодным…

– Он не убьет меня?

– Нет, если надеется и дальше шантажировать меня, угрожая вам.

Лидия крепче стиснула его руку:

– А то… то, что он ввел мне… ребенку не повредит?

Мысль о возможной утрате еще одного ребенка опалила ее, словно огнем. Пережить это снова… нет. Уж лучше умереть самой.

– Я… понимаете, я ношу ребенка. Ребенка Джейми. А вы можете слышать биение сердца. Можете чувствовать чужие сны…

– Могу, – пробормотал Исидро. – И, уверяю, ребенок ваш жив и здоров.

– А не могли бы вы…

Разбуженная грохотом выстрела, Лидия ахнула, вскинула голову… и обнаружила, что лежит в келье, на койке, а рядом нет ни души. За оконцем в двери мельтешили тени. Кое-как поднявшись с койки, Лидия двинулась к порогу, и тут в коридоре снаружи прогремел еще выстрел. Спустя еще миг дверь распахнулась, и в дверном проеме, на фоне тусклого света газового рожка, возник темный силуэт. Тексель…

Споткнувшись, Лидия рухнула на колени. С наружной стороны, чуть ниже оконца, дверь украшала темная клякса – пятно свежей крови, стекающей струйками к полу. Шагнув в келью, Тексель схватил Лидию за плечо и рывком поднял на ноги.

– Он был здесь?

В испуге подняв на него взгляд, Лидия кое-как сумела собраться с мыслями, чтоб спросить:

– Кто? – хотя, о ком речь, поняла сразу же.

Решетка на дверном оконце была выкована из серебра. Ручка двери – тоже. Значит, Исидро мог разве что, прижавшись к окованным железом доскам, проникнуть в ее сновидения и…

С ужасающей силой стиснув плечо Лидии, Тексель встряхнул ее и отшвырнул на пол. Казалось, его глаза, всего-навсего отражающие отсветы газового рожка за порогом, светятся в полутьме кельи сами собой. Пальцы его оказались тверды, как гранит, и в той же мере холодны, а взгляд словно пронизывал тонкую ткань сорочки насквозь. Однако теперь во взгляде немца не чувствовалось прежней омерзительной похоти: с угасанием жизни в теле все плотские желания сошли на нет.

Теперь его влекла ее кровь.

– Позови его, – велел он.

Лидия словно в оцепенении покачала головой, и Тексель, снова рывком подняв ее с пола, ткнул дулом пистолета ей в спину:

– Зови. Пули серебряные, но дыру в живом теле проделают не хуже, чем в мертвом.

С этим он поволок ее к двери. Коридор за порогом оказался узким, с низкими сводами, залитый лужами воды, исподволь проникающей во все петербургские подвалы без исключения. Навстречу пахнуло рекой, гнилью и нечистотами. Невдалеке, на полу, медленно растворялись в воде кровавые кляксы, цепочкой тянувшиеся в темноту.

– Если пули серебряные, он, скорее всего, без сознания, – с трудом проговорила Лидия. – Так действует на них серебро.

Звериный блеск глаз, поворот головы – все это свидетельствовало, что ему неизвестно, правду она говорит или нет.

«Значит, Симон не ошибся. Петронилла – единственная из вампиров, с кем он разговаривал об их особенностях… и, вероятно, не услышал от нее ни слова правды. “Мы, знаете ли, существа вероломные…” А идти следом за Симоном в темноту ему страшно».

Поразмыслив, Тексель втолкнул ее назад в келью и захлопнул дверь. Услышав скрежет ключа в замке – надо полагать, тоже серебряном, – Лидия вспомнила о сыворотке, изготовленной доктором Тайсом и, очевидно, принятой Текселем в недавнее время.

«Что бы Симон ни говорил, вампира кайзер заполучил. Джейми…»

Потянувшись мыслями к мужу, она без сил опустилась на отсыревший пол.

«Джейми, будь осторожен…»

Глава двадцать седьмая

– С мадам Эренберг я познакомился в Берлине три года назад.

Откинувшись на подушки кеба, тряско катившего по Садовой, к реке, фон Брюльсбуттель сцепил длинные, узловатые пальцы на костлявом колене.

– В Опере, – продолжал он. – Она приехала на представление одна, и я пригласил ее к себе в ложу – прошу, поймите, не из каких-либо непристойных побуждений, но опасаясь, что ей одиноко. Дама в трауре, рядом ни сына, ни брата, ни подруги… Она призналась, что почти утратила интерес к музыке, хотя когда-то очень ее любила, а я пригласил ее составить мне компанию спустя неделю… С этого и началась наша дружба.

«Дружба ли?» – подумалось Эшеру. А может, просто соблазн? По словам Исидро, вампиры практиковались в оном при всякой возможности, а возможность для Долгой Игры, как ее называли порой, им выпадала нечасто. Месяцы обольщения, роскошных ужинов, встреч на балах… Создание подобия романтических отношений, сближение с жертвой (таким же манером Якоба из Кельна старалась поближе познакомиться с Эшером) – и все для того, чтоб усилить наслаждение итоговым убийством. Чтобы дополнить изысканный вкус отчаяния перед лицом гибели «ноткой» смятения, обиды, обманутых ожиданий.

Возможно, так оно все и началось. Чаще всего вампиры питаются неимущими, теми, кого не хватятся родственники, и это одна из причин, в силу коей хозяева столь ревностно оберегают свои угодья от чужаков. Долгая Игра – драгоценность, лакомство исключительной редкости: позволив его себе лишний раз, подвергнешь опасности все гнездо.

И, разумеется, питая особое пристрастие к сей особой игре, Петронилла Эренберг вполне могла тайком покидать свою территорию, чтоб поохотиться где-либо еще… к примеру, в Берлине.

– Она сказала, что страдает нервной болезнью, из-за которой не переносит солнечного света, – продолжал знатный немец. – Мне ее стало безмерно жаль: ведь подобный изъян лишил ее почти всех человеческих радостей. Когда она приезжала в Берлин – сама-то она из Кельна, – я делал все, что мог, дабы недуг доставлял ей как можно меньше неудобств, а кроме того, между нами завязалась переписка. Незадолго до этого я вышел в отставку и сам только-только начал заново привыкать к радостям частной, гражданской жизни…

Эшер взглянул на его пальцы. След обручального кольца на загорелой коже был едва виден – и то лишь благодаря яркому послеобеденному солнцу за окном кеба. С тех пор как кольцо сняли, прошло по крайней мере пять лет, и кто знает, за сколько лет до этого ушла из жизни его жена? Разводов прусские юнкеры, как известно, не признают.

– Я, – не слишком уверенно продолжал отставной полковник, – посоветовал ей ряд специалистов по нервным заболеваниям, как германских, так и практикующих за рубежом. Хворь хворью, но это еще не значит, что тут никто ничем не поможет! За последнее десятилетие медицинская наука ушла далеко вперед. Поначалу она, очевидно, считала свою болезнь неизлечимой, но я уговорил ее не падать духом. Конечно, я любил бы ее…

Признавшись в этом, Брюльсбуттель осекся и слегка покраснел.

– Конечно, я любил бы ее и при свете дня, и в ночной темноте, но, как говорится, где жизнь, там и надежда!

Затем он показал Эшеру телеграмму, отправленную на его адрес из Санкт-Петербурга в воскресенье, 7 мая, а по русскому календарю – 23 апреля.

«Петронилла Эренберг Бенедикт Тайс замешаны убийстве тчк они чудовища тчк выезжайте Санкт-Петербург немедля».

Писал отправитель по-немецки, но подписаться не удосужился.

– Понятия не имею, что это может значить. Мадам Эренберг… – Полковник замялся, подыскивая подходящие выражения. – Нет, это попросту невозможно. Духом она сильна, вспыльчива, но такое… в голове не укладывается! А Бенедикт Тайс – врач, взявшийся, как она писала, за ее излечение, – держит клинику здесь, в Петербурге. Туда я сегодня прямо с вокзала и поехал наводить о ней справки. Клиника оказалась закрыта, заперта… но ведь мадам Эренберг только на прошлой неделе писала, что они вплотную приблизились к полному излечению! А когда она вылечится, мы собирались переехать в Петербург на постоянное жительство…

– Скажите, она вам снится? – спросил Эшер.

– Прошу прощения, сэр!

– Нет, вопрос это вовсе не праздный, – поспешил заверить его Эшер, – иначе я даже не подумал бы совать нос в подобные вещи. Скажите, она вам снится?

Фон Брюльсбуттель наморщил лоб и надолго задумался… а ведь если бы Петронилла Эренберг пробовала обольстить его, очаровать, как очаровывает жертву всякий вампир, напрягать память полковнику – уж Эшер-то знал – не потребовалось бы ни на секунду.

– Да, снилась. Снилась раз или два, – наконец вспомнил он и застенчиво опустил взгляд. – Только глупо все это как-то… Около полугода назад мне привиделось, будто мы с нею вяжем рыболовные мушки – вяжем и вяжем, хотя навязали уже целую гору. И, помнится, еще как-то раз, во сне, она пригласила меня с собой, отправившись выбирать новые туфли. Так поступали сестры – всякий раз, собираясь проехаться по обувным магазинам, брали с собой меня…

Вспомнив об этом, полковник улыбнулся, покачал головой, устремил взгляд в окно, на серые волны Невы, слегка поблескивавшие в косых лучах заходящего солнца за перилами моста, и ненадолго умолк, смакуя память о прошлом. Представить себе кого-либо еще более непохожего на созданный воображением Эшера образ злокозненного шефа шпионской сети было бы невозможно.

«Значит, дело вовсе не в войне, – подумал Эшер. – Не в войне, а в любви…»

– Одним словом, ничего необычного.

Над водой стаями кружили чайки – черные росчерки на фоне красного с желтым дыма заводских труб, клубящегося в небе.

– Поначалу, – продолжал отставной полковник, – встречи исключительно по ночам ее словно бы не смущали. Но, видимо, из-за моей любви к верховым прогулкам, к лесам, к красотам дневного мира…

Казалось, прожитые годы осыпались с его морщинистого лица, и фон Брюльсбуттель вновь, пусть ненадолго, превратился в миловидного юношу гимназических лет.

– Смешно, наверное, слышать такое от человека в моем возрасте? Однако я с детства неравнодушен к красоте мира во всех ее проявлениях, будь то хоть стебелек травы, хоть несхожесть лягушки с лягушкой, а птицы с птицей… и мне очень хотелось бы думать, что к миру, от которого она давным-давно отвернулась, ее вновь привлекла моя любовь ко всем этим вещам. Однажды она призналась, что сделалась равнодушной не только к музыке, но и к прочим радостям жизни под солнцем… но охотно вспомнила бы о них вместе со мною, если б смогла.

«Где жизнь, там и надежда».

И посему Петронилла Эренберг принялась частным образом искать способ заполучить и то и другое. Не останавливаясь ни перед чем…

«Неудивительно, – подумал Эшер, вместе с полковником спускаясь с подножки кеба под серыми стенами обители святого Иова, – что Аусвертигес Амт, прознав о пятидесяти тысячах франков, переведенных частным лицом, проживающим в Кельне, человеку, во всеуслышанье порицающему правительство Германского Рейха, направили в клинику Тайса своего человека!»

Ну а укоренившись, германский агент, разумеется, уезжать не спешит…

Расплатившись с кучером, Эшер свернул за угол здания, к обширному пустырю, заросшему сорной травой, к заброшенным железнодорожным путям, к грудам шлака и хижинам-времянкам на берегу канала, где могли укрываться от розыска грабители. В газете говорилось, что тело нашли в канале… но кто же лишил Тайса жизни? Не Гуго ли Рисслер – то бишь сутулый, тощий, как жердь, герр Тексель?

«А если он, то зачем? Оттого что в Тайсе минула надобность? Или по приказанию из Берлина?»

А может, убийство доктора – дело рук одной из враждующих фракций петербургских вампиров, решивших свести на нет преимущество, которое Ла Эренберг могла предложить их соперникам?

Спустившись на дно неглубокого рва за контрфорсом, он осмотрел заглубленную в стену дверь. Заперта… а замок новенький, как и стальной лист, приваренный изнутри к решетке въездных ворот.

Если Тайс – не важно, с какой целью – разрабатывал некую сыворотку, позволяющую вампирам разгуливать под открытым небом среди бела дня, остановили его как раз вовремя. Уж не ее ли испытывали на тех двоих, улегшихся спать, даже не позаботившись убедиться, что в их убежищах нет окон? Нет, вздор. Вздор и безрассудство. Но если Тайс перед смертью добился успеха…

Вдруг фон Брюльсбуттель, остановившийся на дне рва за его спиной, обернулся и поднял взгляд.

– Петронилла! – с радостью влюбленного вскричал он.

Из-за двери донесся резкий скрежет ключа в замке. От толчка изнутри дверь перед Эшером распахнулась, и на пороге появился Тексель с револьвером в руке.

– Руки к карманам тянуть даже не думайте, – сказал он.

В лучах солнца его лицо, лицо вампира, засияло мертвенной мраморной белизной; желтые, точно сера, глаза вспыхнули пламенем.

– Внутрь, оба.

На сей раз Эшер разглядел и длину его клыков.

Когда оба они оказались в освещенной лампами передней, гулявшая снаружи дама, Петронилла Эренберг, спустилась по лесенке в ров, вошла внутрь следом за ними и заперла дверь.

Какой-то миг она молча, не мигая глядела в глаза фон Брюльсбуттеля, затем прошептала:

– О, дорогой мой, – и оба, шагнув вперед, заключили друг друга в объятия.

* * *

В подземельях имелась погребальная часовня с возвышением у дальней стены. По обе стороны узкого помещения тянулись рядами ниши, где некогда – судя по грудам грязных костей и полуистлевшим черным лохмотьям, валяющимся под нишами, на полу, – покоились тела усопших монахов. От каменных стен явственно веяло тлением даже сейчас, спустя десятки, а то и сотни лет после того, как от последнего трупа остались лишь кости.

Теперь каждая ниша служила спальней юноше или девушке. В оранжевых отсветах керосиновой лампы Текселя их бледные, восковые лица казались обманчиво теплыми. Шагая следом за немцем, Эшер насчитал их целый десяток. Выцветшие обноски, полученные по наследству от старших сестер и братьев; когтистые руки, сложенные на неподвижной груди; клыки, торчащие из полуоткрытых ртов…

На возвышении перед алтарем лежала Лидия в грязной ночной сорочке, черных мужских брюках и, сверх всего этого, в белой, также мужской рубашке из тонкого полотна. Лицо ее на фоне спутанных рыжих волос казалось почти таким же бледным, как лица спящих вокруг, запястья стягивала веревка; раны… нет, ран вроде бы нет.

Оставив без внимания Текселя с револьвером, Эшер бросился к ней со всех ног. Стоило ему преодолеть половину часовни, германец зловеще, отвратительно захихикал, и свет лампы угас, а еще миг спустя за спиной Эшера лязгнула затворенная дверь. Выругавшись, Эшер полез в карман за свечой и спичками, прихваченными у Разумовского, быстрым шагом подошел к возвышению и припал на колено рядом с женой.

– Лидия!

На ощупь тело жены оказалось теплым. Откинув с лица Лидии волосы, Эшер почувствовал щекой ее дыхание и первым делом оглядел запястья и горло. От прикосновения к подбородку Лидия встрепенулась.

– Джейми? Ай! – воскликнула она. – Я головой ударилась…

– С тобой все в порядке?

Лидия рассмеялась – негромко, однако искренне.

– Смотря с чем сравнивать… О дорогой, а вот это как кстати! – добавила она, едва Эшер выудил из другого кармана ее очки. – Теперь мне уж точно лучше, чем было…

Эшер принялся торопливо развязывать узлы шнура, стягивавшего ее руки.

– Тексель ввел мне огромную – лошадиную – дозу веронала и пригрозил дону Симону, что не даст мне ни кислорода, ни наперстянки, а просто оставит умирать, если дон Симон не превратит его в вампира. Похоже, он уже просил об этом мадам Эренберг, но та ему отказала.

– Вполне ее понимаю, – помрачнев, проворчал Эшер. – Этот тип кого угодно продаст за трамвайный билет. И что Исидро? – спросил он, вспомнив, как тот не раз отзывался о сотворении «птенцов». – Забудем даже о том, что оказаться в положении ее «птенца» Текселю наверняка не хотелось бы…

С великой осторожностью сев, Лидия протянула ему связанные запястья.

– Нет, по-моему, дело не в том. Похоже, он, ничего не зная о вампирах, попросту хочет стать таковым, чтоб помочь Фатерланду…[77] и выслужиться перед кайзером. Думает, будто в жизни все как в грошовых романах ужасов, будто вампиры – все равно что живые. Прежде чем убить леди Ирен, они какое-то время держали ее здесь, однако ни с кем из вампиров, кроме мадам Эренберг, он, по всему судя, не обменялся и парой слов. По-моему, никто не предупредил его, что, став вампиром, он, скорее всего, потеряет всякое желание помогать Фатерланду или кому-либо еще…

Освободив руки, Лидия бросилась Эшеру на шею, крепко обняла его и поцеловала, дрожа всем телом под легкой тканью одежды.

– Что с тобою стряслось? – прошептала она. – Симон сказал, что, проснувшись в Берлине, нигде тебя не нашел…

– Меня арестовали в Кельне, перед самым отъездом. Наверное, кто-то сумел опознать. Такое случается. Тем более что из-за новых фортификаций город кишмя кишит агентами внешнеполитической службы.

Отстранившись, Лидия водрузила на нос очки, окинула взглядом его лицо и обритую голову.

– Не понимаю как, но верю тебе на слово. Джейми…

С этими словами Лидия обняла его снова – крепче, безогляднее прежнего, и оба надолго замерли, озаренные колеблющимся пламенем свечи, стиснув друг друга в объятиях, словно тонущие пловцы. Но вот огонек заплясал, съежился под дуновением сквозняка, и тьма содрогнулась от звучного, мелодичного хохота Петрониллы:

– Похоже, сегодня у нас вечер завершения странствий и воссоединения любящих?

Подняв взгляд, Эшер разглядел в темноте дверного проема блеск двух пар глаз.

– Герр… Филаре – кажется, так вы представились Зергиусу? Хотя, по-моему, на самом деле вас зовут Эшером… или же наша славная непорочная англичанка гораздо хитрей и коварнее, чем хочет казаться. Кто бы вы ни были, будьте любезны, снимите-ка эти серебряные цепочки… да не вынуждайте Текселя стрелять в вас, – добавила мадам Эренберг. – Пули в барабане, хоть и серебряные, прикончат вас не хуже свинца… ай! Фердаммунг![78]

Вскрикнув от боли, она схватилась за запястье, словно укушенная пчелой, прижала руку к груди и отступила на шаг. Тексель, не отводя в сторону ни взгляда, ни ствола револьвера, остался на месте. Чуть выждав, Эшер нехотя повиновался.

– Пусть-ка прекрасная фрау Эшер положит их мне в карман, – велел Тексель. – Серебро не жжется, как жглось раньше, – похоже, бедный старина Тайс действительно что-то нащупал. Однако ничто на свете не заставит меня принимать эту мерзкую сыворотку четырежды в день, как мадам…

– Это всего лишь побочный эффект первых партий. Бенедикт обещал, что со временем он пройдет, – парировала Петронилла, полоснув его взглядом, полным презрения пополам с отвращением, и, сморщившись, словно от нестерпимого зуда, почесала плечо.

– Да что он мог обо всем этом знать? – хмыкнула Лидия. – Что мог выяснить наверняка без сравнительных испытаний? Отчего вы уверены, что уже завтра не начнете превращаться в существо наподобие того бедного мальчика, Коли… и, думаю, даже ваш несчастный возлюбленный не сможет этого не заметить…

– Тебе, девчонка, – негромко оборвала ее Петронилла, – лучше держать язык за зубами. За тобой – и твоим возлюбленным – имеется должок, и я с удовольствием взыщу его.

С этими словами она шагнула вперед, и Эшер заступил ей путь, заслоняя собой Лидию.

– О, к чему эта театральщина? Чем вы, скажите на милость, можете нам помешать?

На сей счет мадам Эренберг была абсолютно права, но Эшер прекрасно знал: терять ему уже нечего. Зигзагом, уклоняясь от выстрела, раскатисто прогремевшего под сводами подземелья, бросился он на Текселя в надежде, что Лидии хватит здравого смысла рвануться к не затворенной вампирами двери. Разумеется, попытка схватиться с вампиром врукопашную оказалась безумием чистой воды: встречный удар – и Эшер, оглушенный, с лету врезался спиной в стену. В тот же миг негромкое «шлеп-шлеп-шлеп» босых ног Лидии споткнулось, оборвалось, завершившись отрывистым вскриком.

Пальцы Текселя стиснули горло, когти прошлись по груди, по рукам. Отшвырнув прочь сорванный с Эшера пиджак, Тексель еще раз ударил его о стену и неторопливо полоснул когтями из стороны в сторону, крест-накрест, по ребрам и по спине. Затем он отступил в сторону, и рядом с Эшером, запыхавшаяся, обливающаяся кровью из точно таких же ран, рухнула на пол Лидия.

Слизнув кровь с когтей, Петронилла обвела взглядом едва различимые силуэты спящих в нишах.

– Меня ждет редкое удовольствие. Еще час, и мои малыши, мои кровавые девы начнут пробуждаться. Обычно они не открывают глаз, пока снаружи совсем не стемнеет. Если нам удастся отыскать этого бешиссен[79] испанца, – добавила она, вновь полоснув Текселя убийственным взглядом, – надо будет спросить отчего. Возможно, таков обычный эффект… непорочности.

– Думаю, это мы выясним куда раньше, чем выкурим его из укрытия. Я всадил в него одну из этих пуль, – ответил германец, качнув перед собой стволом револьвера. – Прятаться до бесконечности ему не удастся. Вдобавок они, – продолжал он, кивком указав за спину, на ниши со спящими, – уже через пару дней войдут в силу и помогут нам изловить его. Как вы думаете, умение убивать присуще им изначально или их придется учить?

Петронилла Эренберг улыбнулась:

– Вот и мне тоже не терпится это выяснить.

Глава двадцать восьмая

Свечу Тексель забрал с собой – из чистой, как выразилась бы Эллен, вредности.

– У тебя в пиджаке есть еще что-нибудь? – прошептала Лидия, как только за ним затворилась дверь.

– Моток бечевки, остаток спичек и деньги, рублей этак семьдесят пять.

– Сможешь сделать отмычку из оправы очков?

– Для этого замка – нет. Постой-ка минутку на месте.

Опустившись на колени, Эшер отполз в ту сторону, куда Тексель швырнул обрывки его пиджака, отыскал их, вернулся к Лидии и накинул ей на плечи. На ощупь ее тело оказалось холодным, как лед, кровь из ран липла к пальцам. Взяв ее за руку, Эшер осторожно двинулся влево, нащупал другой рукой стену и пошел вдоль нее, мимо ниш со спящими «кровавыми девами».

– Что будем делать? – шепнула Лидия.

– Выбор у нас небогат. Встанем здесь, у дверей, и будем надеяться, что Петронилла не расслышит сквозь них наше дыхание. Если она вернется без Текселя, у одного из нас будет шанс. Попробуем проскользнуть мимо нее, в коридор, там разделимся и…

– Возьми.

Из темноты донесся шорох одежды. Обшарив карманы, Лидия сунула Эшеру в руку горсть ассигнаций и полдюжины спичек.

– И попробуем отыскать дона Симона, – твердо сказала она. – Он где-то там и, если способен стоять на ногах, тоже будет искать нас.

– Насколько серьезно он ранен?

Долгая пауза.

– Не знаю, – негромко, растерянно ответила Лидия.

Воцарившаяся в часовне тишина казалась густой, бесконечной, словно ночь после Судного дня, словно вечная пустота мертвого мира, покинутого всеми живыми. Обняв жену, Эшер почувствовал, как дрожит ее тело – от холода, а может, от усталости или от страха.

Запах их крови явственно чуял даже он.

– Юрий? – донесся шепот откуда-то из темноты.

«Проклятье…»

– Соня?

– Что там?

– Тут кто-то есть. Вон, возле двери.

– Кровь…

– Не трожь! – на грубом, простонародном диалекте обитателей петербургских трущоб цыкнула на обоих еще одна девушка и перешла на французский: – Мадам Эшер, это вы?

Кроме этих голосов, во мраке не слышалось ни звука, ни шороха, но Эшер словно кожей чувствовал: проснувшиеся «девы» приближаются к ним.

– Да, Женя, это я, – ответила Лидия.

Голос Жени, вновь перешедшей на русский, прозвучал неожиданно близко:

– Не тронь, Алексей! Прекрати!

Резкий шорох вроде хлопанья крылышек ночной бабочки – и воздух поблизости всколыхнулся, как будто кого-то оттолкнули прочь.

– Почему? – прошелестел над самым ухом Эшера еще голос, мальчишечий. – Мы же избавим их от грехов, как Госпожа избавила от грехов нас, испив нашей крови.

– Да, она так и сказала, – поддержал его еще один мальчишка, и тоже в ужасающей близости. – Так говорила святая Маргарита, Женя! Она мне явилась – во сне, и лицо ее было лицом Госпожи! Они же грешники, и спасти их души можем одни только мы…

– Вранье это! – в отчаянии крикнула Женя, и Эшер, почувствовав прикосновение мертвенно-ледяного плеча к обнаженной руке, едва не выпрыгнул из собственной кожи.

Вновь тихий, почти беззвучный шорох, движение… Одежда собравшихся вокруг резко пахла застарелым потом и карболовым мылом, однако тела их не пахли ничем.

– Испив их крови, мы обречем себя на вечные муки!

– Да нет же, Женя, ты все путаешь, – убежденно, истово возразил Алексей. – Все у тебя навыворот. Преисподняя ждет каждого. Каждого! Кровь обрекает на вечные муки, и кровь спасает от них…

– Кровь спасает от них, – горячо подхватила прежде молчавшая девочка – судя по голосу, заметно младше других.

Внезапно дверь за спиной Эшера с Лидией распахнулась, и в часовню хлынул свет лампы. Едва успев разглядеть совсем рядом, в каких-то двух футах, полукруг бледных лиц и мерцающие глаза вампиров, Эшер подхватил Лидию, бросился с ней за порог и едва не сбил с ног фон Брюльсбуттеля, остановившегося в дверях. Лидия вовремя подхватила оброненную фон Брюльсбуттелем лампу, а Эшер захлопнул дверь, с лязгом задвинул засов и повернул ключ в замке.

Пораженный тем, что тоже успел мельком разглядеть в свете лампы за дверью, потомок знатного немецкого рода остолбенел, но тут же взял себя в руки.

– Она идет сюда, – пролепетал он.

– Помогите Лидии, – велел Эшер (подобное разделение труда казалось ему разумнее: доверять полковнику лампу, пожалуй, не стоило). – Ключ от въездных ворот у вас есть?

– Да. Идемте…

Потянувшись назад, как будто затем, чтоб взять Эшера за рукав, фон Брюльсбуттель повел обоих все тем же, запомнившимся Эшеру коридором к лестнице.

– Эти создания в часовне… кто они? Кто такова она? Прежде я никогда не видел ее при свете солнца… Герр готт, когда мы шли через двор!..

– Эти создания – вампиры, – мрачно ответил Эшер, подсчитывая повороты и двери точно так же, как подсчитывал их, когда Тексель вел его вниз. – И она, разумеется, тоже.

Уж кто-кто, а фон Брюльсбуттель – юнкер, сельский аристократ – должен был вырасти на этих легендах…

– И в данный момент чертовски удачно, – задумчиво добавила Лидия, – пытается занять положение хозяйки Санкт-Петербурга. Кстати, сэр, я – миссис Эшер. Знаешь, Джейми, по-моему, еще ни одному из залетных «птенцов» не приходило в голову обзавестись разом десятью собственными «птенцами». И немедля превзойти числом оба местных гнезда, вместе взятые, даже если Голенищев с князем Даргомыжским не покинут город на лето…

Услышав ее деловитые рассуждения, фон Брюльсбуттель в ужасе вытаращил глаза, замер на месте как вкопанный, и Эшер, свободной рукой ухватив полковника за плечо, поволок его за собой.

– Видите ли, о Неупокоенных нам кое-что известно, – пояснил он. – Мы боремся с ними уже не первый год.

Пожалуй, это звучало несколько удачнее, чем «Мы подружились с вампиром еще в 1907-м».

– Ду Готт альмахтиг…[80]

Широкая лестница вывела их к крытой дорожке, окружавшей двор по периметру. Серебряная решетка на арчатой двери оказалась распахнута настежь. Несмотря на тусклый свет лампы, Эшер сразу заметил, что под потеками крови лицо Лидии бледно как мел, да и фон Брюльсбуттель выглядит немногим лучше.

– Как же я мог обмануться в ней? – прошептал германец.

– Очень просто. Они ведь живут обманом, – пояснил Эшер, приглядываясь, не шевельнется ли кто в темноте, пусть даже разглядеть движение охотящегося вампира не в человеческих силах.

– К тому же у всякой души две стороны, и они в этом не исключение, – добавила Лидия. – Вы с ней дружили в Берлине?

– Дружил, – с негромким вздохом ответил фон Брюльсбуттель. – И думал… а знаете, она изрядно переменилась. Еще год назад она была совсем не такой.

– Очевидно, это все сыворотка, – сказала Лидия и, шумно, с трудом переводя дух, прислонилась к косяку арчатой двери. – По крайней мере, так утверждал доктор Тайс. Та самая сыворотка, над которой они здесь работали, позволяющая ей переносить дневной свет. Для этого она и творила новых вампиров: им требовалась вампирская кровь. Думаю, сыворотка не слишком благотворно воздействует на разум… а во что превратила некоторых из «дев», на которых ее испытывали! Поэтому Тексель и не желает ее принимать, однако, чтобы продолжить охоту за нами после рассвета, нарушит зарок и примет. Все, я в порядке.

«Ох, врет», – подумалось Эшеру, но то была ложь не из корысти – из храбрости.

Луна скрылась за горизонтом. Над стенами, в небе – не черном, бархатно-синем, на два-три оттенка светлей василькового – мерцали россыпи звезд, едва различимых на фоне необычайно светлой северной ночи. Да, Лидия была права: рассвет их не спасет.

– Бежим, – сказал Эшер, взяв ее за руку.

Казалось, дворик (всего-то шестьдесят на сто футов), отделяющий арку от наружных ворот, тянется вдаль на целых полторы мили.

Все трое сорвались с места…

И тут с галереи над въездными воротами невесомо, огромной бесцветной птицей спорхнула Петронилла Эренберг.

На миг она замерла, не сводя с них взгляда, поблескивая глазами, отразившими огонек лампы.

– Зергиус, отойдите в сторону, – выдержав паузу, велела она и протянула к ним руку.

– Чего ради?

Шагнув вперед из-за спин Эшера с Лидией, Зергиус фон Брюльсбуттель встал между ними и Петрониллой.

– Чтобы полюбоваться, как вы убьете этих людей? Петра…

– Нет, вы не понимаете…

Поморщившись, она вновь схватилась за плечо: видимо, боль возобновилась. Тело ее источало странный сернистый запах. В колеблющихся отсветах лампы Эшер сумел разглядеть, что красное пятнышко на ее шее, прежде совсем небольшое, увеличилось до размеров американского доллара.

– Клянусь вам, я делаю это лишь изредка…

– По-моему, Петра, – мягко перебил ее фон Брюльсбуттель, – я все понимаю. Ваше сердце тянется к свету дня. Вы не хуже меня помните, что значит любить. Оттого вам и захотелось вновь отворить дверь в мир живых, чтоб свободно ходить хоть на ту сторону, хоть на эту. Наслаждаться и любовью, и солнцем среди живых… и властью над миром ночи.

Петронилла перевела взгляд на него, и Эшер заметил в ее мерцающих желтым огнем глазах нечто новое. Казалось, она смотрит в прошлое через ту самую дверь, о которой говорил фон Брюльсбуттель. Еще миг, и на глазах ее навернулись слезы раскаяния, тоски обо всем утраченном.

– Неужели мне хочется слишком многого? – вскричала она.

– Да, – с безмерной печалью в голосе отвечал фон Брюльсбуттель. – Да, любовь моя. Думаю, да.

– Берегись! – воскликнула Лидия.

Оглянувшись, Эшер едва успел разглядеть в парадных дверях обители Текселя, вскидывающего револьвер, однако в кого он целился, так и не понял.

– Петра! – ахнул фон Брюльсбуттель и, бросившись к ней, оттолкнул ее с линии огня.

В тот же миг ночную тьму расколол надвое грохот выстрела. Сдавленно вскрикнув, германец рухнул на грудь Петрониллы.

– Зергиус!

Петронилла без труда удержала полковника на ногах, но Эшер сразу же понял: рана смертельна. Схватив Лидию за руку, он вновь со всех ног бросился к воротам, но не успели они пробежать и трех шагов, как Тексель, преодолевший разделявшее их расстояние с жутким, потусторонним проворством вампира, преградил им путь. Тем временем Петронилла, слепая ко всему вокруг, прижав к груди тело Зергиуса фон Брюльсбуттеля, осела на выщербленную кирпичную мостовую.

– Зергиус! – вновь простонала она, зажимая ладонями раны, оставленные в его теле серебряной пулей.

Кровь залила ее бледные пальцы. Пробившая тело полковника навылет пуля угодила Петронилле в плечо, и из ее раны тоже обильно струилась кровь, но поначалу она этого словно бы не заметила.

«Будь на месте полковника Лидия, – подумалось Эшеру, – пожалуй, я тоже не заметил бы собственных ран…»

Фон Брюльсбуттель из последних сил поднял руку, и Петра прижала его ладонь к груди.

– Прости, любовь моя, – прошептал он.

– Зергиус! – в третий раз вскричала Петронилла.

Содрогнувшись с головы до ног, она выпустила тело возлюбленного, немедля соскользнувшее на мостовую, зажала ладонью рану в плече, всхлипнула раз, другой…

…и разразилась пронзительным воплем. Еще миг – и двор захлестнула волна вони горелого мяса.

Подхватив Лидию под руку, Эшер потянул ее прочь от вампирши с полковником, а Тексель замер на месте, в изумлении вытаращив глаза. Темная язва на шее Петрониллы, и алый волдырь на ладони, и нанесенная серебряной пулей рана в плече расцвели огненными цветками, как будто весь солнечный свет, неделями, месяцами копившийся в ее теле, в один миг устремился обратно, на волю. Вновь закричав, Петронилла попыталась подняться, сбить пламя ладонями, и на сей раз Тексель, ошеломленный, отпрянул назад.

«Вот и еще один нюанс бытия вампиров из тех, которыми он не удосужился поинтересоваться, увлекшись погоней за их силами», – мелькнуло в голове Эшера.

Вот какова их гибель…

Огонь охватил юбки вампирши – должно быть, под платьем загорелись и ноги, – и Петронилла, упав, поползла, покатилась по кирпичам мостовой. Маслянистый дым, чудовищная вонь горящей плоти… Вот пламя добралось и до сухожилий, но, даже не в силах больше ползти, Петронилла осталась в сознании, и ее вопли переросли в жуткий, нечеловеческий рев, леденящий кровь в венах.

«Быть может, концепция Адского Пекла пришла в голову кому-то из древних при виде сгорающего вампира? Как бы там ни было, надеюсь, те, кого она убила за все эти годы, видят ее сейчас».

Когда вампирша наконец смолкла, Эшер поднял голову и встретился взглядом с Текселем, замершим напротив, по ту сторону груды дотлевающих углей.

Окаменев лицом, германец ткнул стволом револьвера за спину, в сторону монастырских дверей.

– Внутрь, – велел он. – Герр готт, а ведь я принял всего одну дозу этой пакости…

– Да, – негромко, спокойно поддержали его из темноты дверного проема, – прошу вас, Джеймс, госпожа, пожалуйте внутрь. А вот вам, Гуго, на мой взгляд, лучше остаться снаружи и подождать рассвета… бросьте оружие. Бросьте.

Гуго Тексель, дрожа всем телом, направил ствол револьвера Лидии в лоб, однако в следующий же миг револьвер с лязгом упал на кирпичную мостовую, как будто пальцы Текселя разжались сами собой. Эшер немедля наклонился и подобрал оружие. Во тьме за аркой дверей смутно виднелось знакомое бледное лицо, бесцветные волосы, ледяная белизна кожи в прорехах полуистлевших черных одежд… Исидро!

– Так, значит, об этой особенности вампиров она вам не сообщила?

Голос Исидро прозвучал так тихо, что Эшер, вместе с Лидией вошедший в двери и остановившийся рядом, едва расслышал его, но Тексель отчаянно завопил:

– Тейфельшванц![81]

– Полагаю, в том, что этот старый еврей из Кельна имел над ней полную власть, мог призывать ее к себе, мог прогонять… а мог и заставить стоять, не двигаясь с места, когда того пожелает, она не призналась тоже.

Лицо Текселя исказила неописуемая гримаса наподобие гротескной античной маски трагедии. Взмахнув широко разведенными в стороны руками, он сделал было шаг к дверям, но тут же рухнул на колени – совсем как студент по имени Иппо в особняке леди Итон по приказу хозяина.

– Дьявол! Когда взойдет солнце, ты тоже, тоже сгоришь!

Исидро молча, не сводя глаз с коленопреклоненного Текселя посреди двора, скрестил на груди руки – и Эшер вспомнил, что у самого Исидро, дабы вовремя укрыться в темноте подземелий, после рассвета найдется в запасе еще как минимум минут пять. Новоиспеченные «птенцы» так беззащитны…

– Я тоже принял сыворотку! Мне солнце не повредит!..

Исидро не ответил ни словом.

– Блефует, – негромко заметила Лидия. – Не знаю, надолго ли хватит единственной дозы…

– Тогда позаботьтесь записать результат наблюдений, госпожа. И вот о чем осмелюсь просить еще: что бы ни решили вы предпринять с наступлением утра, уничтожьте сыворотку, изготовленную доктором Тайсом. Всю, до последней капли. А бумаги сожгите. Возможно, вам весьма любопытно ознакомиться с его достижениями, однако я крайне не доверяю воле судьбы. Огонь – он гораздо, гораздо надежнее.

– Бога ради, послушайте! Едем со мной, в Германию!

В пронзительном вопле Текселя прорезались нотки страха – панического ужаса в предчувствии неизбежного.

– Кайзер нас примет с распростертыми объятиями! Все, чего ни попросим… все блага мира, который вскоре станет германским…

– Вы полагаете, я делаю все это исключительно ради власти? – по-прежнему ровно, бесстрастно, разве что самую малость повысив голос, откликнулся Исидро. Казалось, он действительно ожидает ответа, а еще крайне изумлен наивностью собственного «птенца». – Неупокоенные живут во мраке сотнями лет, однако дружба меж ними завязывается крайне редко, а вы погубили одну из моих близких подруг. Надеюсь, при встрече вы принесете ей самые искренние извинения.

Переменившийся ветер принес с Финского залива аромат моря. Чайки в светлеющем небе подняли невообразимый гвалт.

– Я же твой! Твой! – завизжал Тексель. – Мы же сроднились душой и разумом! Сгорю – ты тоже сполна испытаешь все мои муки!

Правду он говорил или нет, этого Эшер так и не узнал. Едва тело Текселя занялось, вспыхнуло ослепительным факелом, он замер, не сводя глаз с визжащего существа, бьющегося на мостовой, посреди двора, и начисто позабыв об Исидро… а когда, вспомнив о нем, оглянулся, Исидро и след простыл.

Глава двадцать девятая

В лаборатории доктора Тайса нашелся запас ампул с водным раствором азотнокислого серебра. Сделав инъекции девятерым «птенцам», обнаруженным спящими в подземельях, Эшер по одному выволок их из мрака. Все до единого, так и не проснувшись, загорелись уже за порогом двери в переднюю, залитую ярким светом первых лучей зари. Насчет их уязвимости Исидро оказался полностью прав.

– Несправедливо как-то, – заметила Лидия. – Они ведь никому не сделали зла.

– Пока не сделали, – согласился Эшер, – но кто поручится за будущее?

Похоже, в ушах Лидии тоже вновь зазвучал шепот во мраке погребальной часовни, и больше она не возразила ни словом – даже предложила помочь с перетаскиванием их наверх, но Эшер отказался. Да, сам он тоже изрядно устал, однако ему весьма не понравилась бледность губ жены и поспешность, с которой она опустилась на лестничные ступени.

– Здесь только девять, – сказала Лидия, когда он вынес наружу последнего. – А там, под землей, было десять.

– Да, помню.

– Не хватает Жени. Той самой девочки, что отгоняла от нас остальных. Это она, сбежав отсюда, явилась в izba Разумовского вечером пятницы… и невольно вывела на мой след тех, других.

– Ее нужно найти, – с усталым вздохом ответил Эшер. – Но прежде давай разберемся с лабораторией. Вскоре сюда прибудет полиция…

– Нет, это вряд ли, – заверила его Лидия. – Петронилла платила кому-то из высших полицейских чинов за покровительство. Однако ты прав: к чему лишний раз испытывать судьбу?

К этому времени снаружи совсем рассвело, и Эшер, быстро разбив и сломав все, что мог, свалил обломки лабораторного оборудования в сливные раковины. Тем временем Лидия опорожнила туда же все склянки, какие смогла отыскать, – с кровью, с сывороткой, с фильтратами, а затем, обыскав лабораторию и небольшой кабинет доктора за стеной, свалила все найденные бумаги еще в одну раковину и подожгла.

– С пожарной командой я предпочел бы не сталкиваться, – заметил Эшер.

Спрашивать отчего, Лидия не стала. Судя по ее молчанию, причину она понимала сама.

Вооружившись лампами, оба принялись обыскивать подземелья и около полудня отыскали Исидро.

Дон Симон Исидро укрылся в самом сердце катакомб, где в невысоких нишах вдоль стен до сих пор покоились кости давно усопших монахов, а с полок-костниц под потолком скалились черепа. Сквозь прореху в его черной рясе Эшер сумел разглядеть пулевую рану в плече – почерневшую, обгорелую по краям, сочащуюся кровью, однако тело Исидро, в отличие от мадам Эренберг, не подвергавшегося периодическому воздействию дневного света, не накопило пагубной энергии солнца, а посему полученный им урон этим и ограничился. Рядом с ним Эшер нашел золотой перочинный нож с монограммой «ИИ», заляпанный свернувшейся кровью, и серебряную пулю, извлеченную с его помощью из раны, прежде чем Исидро сморил сон.

Во сне его обмякшее, разгладившееся лицо оставалось столь же загадочным, как и во время бодрствования. Золотой перстень с печатью он снял и положил на камень, возле головы, как будто предвидел их появление.

«Да, вот мы и здесь», – подумал Эшер.

В кармане его лежали два шприца, заправленных водным раствором азотнокислого серебра, а в руке он держал молоток и два заостренных колышка из боярышника, нашедшиеся в нижнем ящике рабочего стола Тайса.

«Вот этот час и настал… а что он однажды настанет, и мы, и Исидро понимали с самого начала».

С этими мыслями он искоса взглянул на Лидию. Лицо жены побледнело от усталости, а все ее чувства надежно скрывали линзы очков, поблескивавшие в свете лампы, точно глаза насекомого.

Однако Исидро спас ее от гибели. А вместе с ней – об этом Лидия уже рассказала – и дитя в ее утробе.

«Дитя Лидии. Мое дитя».

Как ни старался он, как ни гнал прочь надежду, безумную радость, овладевшую им и в прошлый, и в позапрошлый раз, из этого ничего не вышло. Очевидно, надежда – неотъемлемое свойство живых… а у Мертвых воистину есть для живых немало драгоценных даров.

«Вот только, проснувшись, он снова примется убивать».

Эшер оглядел безмятежное лицо спящего, прямые белесые ресницы, жуткие восковые шрамы, не замечаемые никем, когда вампир, бодрствуя, отводил людям глаза… Да, чтобы ускорить исцеление раны, чтобы вновь обрести ментальную силу, дающую власть над умами живых, чтобы обольщать их, вторгаясь в их сновидения, ему придется искать новую жертву.

Что нужно сделать, Эшер знал точно, будто дал клятву старику-профессору из Праги, однако – почувствовав себя крайне глупо еще до того, как эти слова сорвались с языка, – спросил:

– Как поступим?

Лидия отвернулась.

– Маргарет Поттон он не убивал, – негромко сказала она, как будто это хоть что-нибудь значило на фоне множества прочих убийств.

– Знаю.

Лидия, словно собираясь что-то сказать, повернулась к нему.

– Только он просил не рассказывать об этом тебе, – добавил Эшер.

Спрашивать отчего, Лидия не стала, однако в ее карих глазах заблестели слезы.

– Пойми, Лидия, он таков, каков есть, и другим стать не может. И лучше нас с тобой, лучше всех понимает, что эта дверь для него закрыта.

– Знаю, – в свою очередь, сказала Лидия. – Однако, по-моему, из всех прочих вампиров, да и из всех живых, он единственный понял… или