Book: Постовой



Постовой

Постовой

Глава 1

По тундре, по железной дороге.

— Паша, Паша, очнись!

— А? — я подскочил и ударился о хромированный упор верхней полки. В глазах двоились какие-то пятна. Мутное мурло, с «порнографическими» жидкими усиками, склонилось надо мной, тыкая мне в рот стопку, наполненную до краев прозрачной жидкостью с стойким запахом резины.

— Что, уже приехали? — с верхней полки перегнулась еще одна мутная рожа, с которой, блеснув в свете фонаря за окном, мне в руки кувыркнулся какой-то предмет. Я осторожно отвел в сторону стакан, из которого мне на руку все-таки плеснулась ледяная жидкость и поднес к лицу таинственную вещь с верхней полки. Это была обычная серая солдатская ушанка, по-дембельски ушитая, закрашенная и оглаженная на деревянной болванке, вызывающе блестящая советской красной звездой.

— Громов, ты пить будешь? — в мою сторону снова сунули стакан. Я в полном охренении принял его и уставился на виночерпия. Передо мной, покачиваясь, стоял мой сослуживец по танковому учебному батальону — Серега Старыгин.

— Я буду — сверху соскользнула темный силуэт и сел за столик напротив меня. Второму фигуранту моего кошмара я удивился чуть меньше. Это был еще один мой земляк, но из ремонтной роты — Михайлов Алексей. Он взял бутылку с забытой мною черной этикеткой «Водка посольская» и набулькал себе треть граненного стакана.

Я поразился теме сна, автоматически опрокинул свой сосуд в глотку, и почти поперхнулся. Водку явно «бодяжили» из технического спирта, а такую дрянь надо глотать, пока тебя не вывернуло от тяжелого запаха. На столе закуска отсутствовала напрочь. Я привычно ткнулся носом в суконный рукав шинели, втянул носом запах, и расслабился. Нормально пошла.

— А че так холодно?

— Ты че, уже пьяный? — засмеялся Серега: — Вагон же не отапливается, поэтому в нем для нас места нашлись. В минус сорок никто не хочет в таком ехать, а нам только до шести утра дотерпеть, и мы дома.

Вагон закачался на стыках, я опять ударился головой о стойку верхней полки, и понял, что это совсем не сон. Во сне так больно не бывает. Я вспомнил этот вагон, и пять бутылок паленной водки, которую нам продал только таксист, потому что во всей столице Колчака последний месяц водки в магазинах не было. Как сказал нам извозчик экипажа с «шашечками», продукция городского ликеро-водочного завода замерзла в товарном вагоне где-то в районе Благовещенска при умеренной температуре минус пятнадцать градусов, а при проверке завода компетентными органами в составе водки нашли весь набор ядов семейства Борджиа. По одной версии, ходившей в городе, "присел" директор завода и главный технолог, по второй версии в колонии номер три в поселке Кормиловка сформировали новый отряд номер сорок, контингент которого состоит сплошь из работников завода. В любом случае, завод закрыт на клюшку и опечатан. Забытая под слоем прожитых лет информация хлынула в мою голову. Скрывая растерянность, я поднял стопку, чей бок украшал старинный герб города, на дальней окраине которого я, не по своей воле, провел два далеких года. Эту стопку я, в последнем увольнении, купил в Торговом Центре в память от городе, где ветры зимой дуют так сильно, что уши щелкают на морозе. Преодолев внутреннюю дрожь, быстро опрокинул в рот "спиртосодержащую жидкость, опять занюхал рукавом, выпустил вверх резиновую вонь технического спирта, смешанного с густым клубом пара и откинулся на полке, натянув шапку на лицо. Я ничего не понимал. В этом поезде я ехал к новой жизни, к родному дому. Я четко помнил почти каждый день своей короткой двадцатилетней жизни, и в тоже время я знал, что еще двадцать минут назад я был вполне состоявшимся пятидесятилетним мужчиной, без материальных и других проблем, счастливым мужем и отцом. Последний осознанный миг в моей «длинной» жизни, который я прожил — я ехал на машине, было жарко, я потянулся за бутылкой воды и через мгновение мой армейский друг сует мне в лицо стопку водки. На Вальхаллу этот вагон не похож, хотя много общего, пью с друзьями «паленную» водку, потом пойдем искать проводницу, дебелую девку с обесцвеченными кудрями, ну, а там, и битва с пассажирами отапливаемого вагона недалека. Сон, клиническая смерть, сумасшествие? Не знаю, для всех этих вариантов я слишком больно бьюсь головой о металлический поручень. Я откинул в сторону два одеяла, которые забрал у проводницы, прежде чем она успела ускользнуть в соседний, отапливаемый вагон, и резко вскочил. Вагон опять повело в сторону, и я, нелепо взмахнув руками, под смех друзей, опять шлепнулся на полку. Но это было пофигу. Я не слышал скрипа суставов, которым последние несколько лет развлекал меня мой организм, не чувствовал лишних килограмм, добросовестно накопленных мной на случай голодных лет. Судя по тому, что мой живот не касался столика купе, ко мне вернулся мой сорок восьмой размер, записанный когда-то в военном билете. Как-то странно провернулись колеса Сансары, я сделала переход хода и вернулся в себя на тридцать пять лет назад. Это же такой подарок судьбы. А любимую я еще встречу, ей сейчас всего тринадцать лет, пусть подрастает, я ее все равно найду, и постараюсь оградить от всех напастей, которые ей пришлось пережить в прошлой жизни.

— Ну что, выпьем пацаны за дембель! — придя в отличное настроение, взревел я и потянулся за стопкой.

Над всей Западно — Сибирской равниной, от Урала до Саян, стояла жуткая стынь. Воздух, казалось загустел от мороза, дым из труб вертикальными столбиками полз к ярким звездам в антрацитно — прозрачном небе. Поезд, невыносимо медленно тащившийся последние полчаса, тем не менее прибыл по расписанию, оглашая занесенный перрон лязгом промерзших сцепок. Мы выскочили из вагона, скалясь застывшими улыбками на тех несчастных, которым не повезло купить билеты в наш, не ставший ни на градус теплее, купейный вагон. Потоптавшись с минуту на перроне, обнялись на прощанье и я, крикнув, что по переходному мосту со стороны комендатуры двигается патруль, скорым шагом, но не теряя дембельской солидности, двинулся по второму переходу к троллейбусной остановке.

Глава 2

Жить хорошо.

Вихрь первых дней жизни дома захлестнул меня в головой. Я уплетал мамины разносолы, спал на чистых простынях до обеда, потом шел гулять с одноклассниками, вернувшимися из рядов непобедимой и легендарной на полгода раньше или вообще не озаботивших себя военной службой. Казалось, этот праздник молодости будет длиться вечно. В одно не прекрасное утро он закончился. Себя я осознал, плавающим в ванной, полной остывшей воды. Мой, отравленный спиритус вини, организм не хотел дальше жить в этом злом мире. В горле булькал чистый цианид, а голова болела так, как будто с нее сняли скальп. Я с трудом вылез из ванны и по стеночки пошел на кухню.

— Ты пришел в три часа ночи, а перед этим сорок минут поднимался по лестнице, ночью шаги в подъезде хорошо слышно — сказала мама, ставя передо мной большую чашку кофе.

Я подумал (оказалось, что после глотка кофе, я вновь смог думать), что на преодоление одного лестничного пролета у меня уходило около четырех минут. В это время мне протянули красную телефонную трубку на длинном витом шнуре.

— Ты как, пропащий, добрался до дома? — радостно, и до боли моих отравленных алкоголем перепонках, запищала в трубке Леночка Смирнова, моя очень симпатичная одноклассница, которую я вчера, до момента, пока был в сознании, пытался отволочь в уголок, чтобы предаться различным непристойностям.

— Лен, не кричи, пожалуйста, и почему пропащий?

— Так ты вчера убежал!

— От кого убежал, от тебя? — удивился я.

— Нет. Мы возле метро такси ловили, чтобы по домам ехать, а потом видим, что тебя менты пытаются в вытрезвитель увезти.

— Менты?

— Ну да, будку свою подогнали и тебя тянут.

— А я?

— А ты в столб вцепился, и какую-то песню орешь, что — то типа «сверкая блеском стали», они тебя оторвать не могут. А потом мы подошли, стали их уговаривать, что мы тебя заберем. А пока мы разговаривали, ты взял и убежал куда-то. Они за тобой поехали, но я так понимаю, не нашли.

— Выходит, что не нашли. Ладно, спасибо вам, что меня спасли, еще увидимся.

Я отнес трубку в коридор, свернул двухметровый шнур, вернулся на кухню, взглянул в грустные глаза мамы:

— Мам, я все, выпивать завязываю, завтра пойду в военкомат на учет становится, ну а потом на работу устраиваться. — Ты лучше в институт иди восстановится.

Я осторожно, чтобы голова не взорвалась болью, мотнул головой. В прошлой жизни, по настоянию родителей, я поперся восстанавливаться в институт в середине января за три дня до начала зимней сессии, посреди года, наплевав на настоятельный совет декана, восстановится осенью. Декана я переборол, но сессию не сдал, и декан мне смог доказать, что стоило его послушаться.

— Нет, мама, я узнавал, меня посреди года не восстановят. Не надо злить администрацию. Пойду работать.

Мама поджала губы:

— Я бы еще подумала на твоем месте.

— Конечно, мамочка, я подумаю.


— Привет — кто-то схватил меня сзади за рукав старой куртки.

Я обернулся. Серые глаза, мелкие, непослушные кудряшки темными прядями, в художественном беспорядке, рассыпались по плечам. Губы сложились сердечком, и потянулись ко мне. Моя первая жена, юный, только что распустившийся цветочек. Моя первая взрослая любовь обхватила мои плечи тонкими руками тянулась ко мне. Я положил руки на ее плечи, и приподняв ее, отодвинул от себя. На юном личике радостная улыбка сменилась недоумением и обидой, а я вспоминал нашу давно забытую, как детский кошмар жизнь. Скоропалительную свадьбу, первые годы безумной страсти, а потом все эти тягучие годы, одновременно совместного и раздельного существования, грязный и скандальный развод.

— Извини, Таня, но нет, прощай.

Я шел по узкой тропинке, чувствуя спиной ее полный обиды взгляд, взгляд человека, который, пока, ничего плохого мне не сделал. Но это только вопрос времени. Чтобы продолжать радоваться этой жизнью, мне не надо было иметь ничего общего с этой юной девушкой.

Глава 3

Второй раз в туже реку.

— Товарищи кандидаты. Объясняю вам еще раз — ответить на две тысячи вопросов за отведенные три часа вполне реально, только не надо излишне умствовать. Если вас спрашивают, болит ли у вас иногда голова — пишите да, иначе, если у вас никогда голова не болит, вам место в скорбном доме. Еще вопросы есть? Вопросов нет. Значить приступаем. Время пошло.

Это был последний этап медкомиссии, легендарные две тысячи вопросов, на которые надо было отвечать не задумываясь, в автоматическом режиме. Остальных врачей я прошел легко, тряся военным билетом с отметкой, что еще месяц назад другое государственное министерство считало меня абсолютно здоровым. Вербовщика МВД я встретил в военкомате, становясь на воинский учет. Я сидел напротив молодой женщины, в обтягивающем ее упругие формы сером кителе и слушал, какая сказочная жизнь наступит у меня, как только я соглашусь снова одеть форму. Достойная зарплата, от тридцати дней отпуска, бесплатный проезд на любом транспорте, кроме такси, к месту отдыха, санатории, пенсия с сорок пять, спецучет и никаких военных сборов… Все радости жизни ждали меня, оставалось только сказать «да».

— Скажите, а какие у вас вакансии открыты?

Да, рота ППС — это не рота мушкетеров. ГАИ вакансий, почем-то, не имел, БХСС тоже был полностью укомплектован. Уголовный розыск и следствие были готовы принять меня в свои ряды, но чуть попозже, года через три, когда мой законченный первый курс юридического превратится хотя бы в третий- четвертый. Я смотрел в преисполненные надеждой серые глаза милицейского кадровика и размышлял. Опять ступить в туже реку, с очень топким и невидимым дном? Крутиться как белка в колесе, где каждый шаг может стать фатальным или вернуться слесарем на завод? Пойти водителем на автобазу? Или влиться в зарождающийся бизнес? Перед моими глазами встали мои знакомые — мелкие оптовики, потерявшие к сорока годам здоровье, а то и жизнь в лихолетье 90-ых годов. Я вспомнил толпу работников обанкроченного завода, через несколько лет перекрывавших Транссиб напротив дома родителей, тысячи торговцев, в два часа ночи начинавших торговлю в металлическом контейнере на барахолке, в любую погоду, в любом состоянии. Это сейчас они технологи на военных заводах и младшие научные сотрудники НИИ, а через несколько лет начнется… Во всяком случае, я знаю, что я буду делать в это страшное время. Я поднял глаза на собеседнику и кивнул. Ее зрачки полыхнули мефистофельским огнем, она протянула мне пергамент и хрипло каркнула:

— Подписывай заявление!

— Кровью? — пискнул я

Мне молча кинули дешёвую авторучку. Но особой разницы не было. Я вступил в армию тьмы.



Глава 4

Добрые соседи — верные друзья.

С упорством муравья я пер большой брезентовый мешок, с полученным на складах ХОЗУ УВД обмундированием, на свой девятый этаж. Преодолев седьмой этаж я сделал всего пару шагов по ступенькам, когда моя ноша уперлась во что-то твердое.

— Хулиган — раздалось над ухом.

Я вытянул шею вправо и выглянул из-за зеленого бока. На третьей ступеньке, уперев пухлые руки в бока, стояла пенсионерка, в упор рассматривая меня через стекла очков в тяжелой роговой оправе.

— Никакого уважения. Прется, никого не видит в упор. Родители бы со стыда сгорели, если бы видели….

— Вы знаете моих родителей? — я не врубался в ситуацию и поэтому тупил.

Моя собеседница выпучила глаза, но ответить ничего не успела. Из-за ее ног выглянула мерзкая болонка с колтунами, на когда-то белой шерсти, и розовыми пятнами вокруг глаз и залилась визгливым, оглушительным лаем.

— Муся, не шуми — бабка ловко подхватила агрессивное животное и сунула это подобие собаки под мышку.

— Отойдите с дороги, дайте мне пройти — я решил не усугублять обстановку и плотно вжался в стенку, пытаясь сплющить мешок, чтобы не спровоцировать старую скандалистку на новое гавканье.

Ветеран, как королева, проследовала мимо меня, причем болонка опасно скалила зубы, проплывая мимо моих, сжимающих мешок, ладоней. Поднявшись на оставшиеся два этажа, я попытался сориентироваться где нужная квартира и случайно бросил взгляд вниз, между перил. Откуда-то снизу, за мной мрачно наблюдали две пары непримиримых глаз, одна усиленная оптикой, вторая залитая гноем.

Наконец я добрался до своего, крайнего этажа, и, отдуваясь, сбросил ставший ненавистным мешок возле нужной мне квартиры. Щелкнул английский замок в филенчатой двери, и я оказался в маленьком коридорчике, выкрашенном грустной краской «серый стандарт». Маленькая комната полезной площадью двенадцать квадратных метров, маленькая кухонька с невиданной мной раньше смешной двухкомфорочной электроплиткой. Сидячая ванна, радующая отсутствием потертости сан фаянса, унитаз с чугунным бачком под потолком и крупной белой грушей на толстой цепи. Все в квартире было маленьким. Только балкон радовал своими стандартными размерами. Я сбросил мешок рядом с единственным предметом мебели в комнате — моим старым раскладным диванчиком, на котором я спал в детстве. Другой мебели пока не было. Эта квартира была выделена бабушке «на расширение», как ветерану войны. В центре города было построено два девятиэтажных двух подъездных дома серого кирпича, в каждом из которых было по сто восемьдесят убогих однокомнатных квартир, предназначенных для одиноких стариков. По проекту, который готовили к какому-то юбилею Великой Победы, к домам пристроили врачебный кабинет, клуб с маленьким кинозалом и продуктовый магазинчик. В итоге открылся только магазин, остальные помещения занял ЖЭК, а медицинскую помощь ветераны могли получить в городской поликлинике в двух кварталах. По рассказам бабушки, жесточайшая битва происходила за право вселится на нижние этажи ветеранских домов. Начальник районного лифтового хозяйства лично приезжал успокаивать митинги пожилых людей, обещая, что лифты будут ходить как часы, и не до двенадцати часов ночи, как по всему городу, а круглосуточно. К чести этого начальника, обещание он выполнил, но через пару лет уехал в Норильск, а занявший его место человек никому ничего не обещал, ведь верно? Короче, бабушка в этой квартире не жила ни дня, поэтому прелестей регулярного подъема на девятый этаж пешком она не знала. Вероятно, что если бы она жила в этой высотной квартире, то была бы не добрым и светлым человеком, а чем-то вроде моей соседки, кто знает. В прошлой жизни я не жил в этой квартире, так как, сразу пошел служить в отдел милиции нашей рабочей окраины. Но получив второй шанс, став несколько опытней, я устроился на службу в суетной, но почти камерный и более интеллигентный, Привокзальный район. И мама с бабушкой провели родственный обмен, прописав меня в этом доме.

Вид с балкона был великолепен. Серые стены соседских домов сливались в сплошную стену, своим замкнутым пространством создавая чувство угрюмой защищенности. Глаз радовал лишь торец соседней общаги, кубической девятиэтажки, отделанной силикатным кирпичом, на нескольких общих балконах которой, курили симпатичные девы в коротеньких домашних халатиках поверх накинутых на плечи курток. Я повернулся, чтобы зайти в квартиру и чуть не заорал от ужаса. Из-за тонкого металлического листа, отделявшего меня от балкона смежной квартиры на меня с ненавистью смотрели две пары глаз: одна усиленная оптикой, вторая залитая гноем.

Стыдясь такой реакции, я, делая вид, что не вижу милую соседку, поднял лежащий внизу старый алюминиевый карниз для штор и прислонил его к тёмно-синей перегородке, но сделал это так неловко, что он скользнул вбок, чуть не попав в голову любопытной пенсионерке. Раздался испуганный крик, соседи исчезли.

Через два часа в дверь постучали. В это время я с интересом рассматривал в висящее в коридоре большое зеркало результаты своей работы. Пришлось открывать. За дверью стоял молодой лейтенант милиции с толстой папкой и отвисшей челюстью. Мне его удивление было понятно, не каждый день тебе открывают двери бытовые хулиганы, облаченные в семейные трусы в невзрачный цветочек и милицейский китель.

— Здравие желаю, лейтенант Гаврилов, участковый. Что вы делаете в данной квартире?

— День добрый, живу я здесь.

Все-таки, мой прикид ломал у участкового какие-то привычные логические схемы. Задумчиво пожевав губами, он выдал:

— Паспорт ваш могу посмотреть?

— К сожалению паспорт на прописке.

При этих словах участковый приободрился, ситуация «паспорт на прописке» очень ясная и однозначно сигнализирующая, что перед тобой криминальный элемент.

— Вам необходимо пройти со мной! — не терпящим возражений голосом произнес лейтенант и сделал маленький шажочек ко мне, чтобы пресечь возможную попытку захлопнуть перед носом представителя власти дверь и показывать через нее фигушки.

— Основания?

— У вас нет паспорта, необходимо установить вашу личность.

— Так и у вас нет паспорта!

— У меня есть служебные документы, дающие мне право вас задержать — участковый не на шутку вскипел.

Я понял, что троллинг служивого может завести меня не туда.

— Давайте, вы зайдете в квартиру, и я вам все покажу, а то там, в коридоре, у пенсионерки скоро ушные перепонки лопнут от напряжения.

Где-то в темноте длинного коридора на двадцать квартир, кто-то в страшном гневе захлопнул дверь. Милиционер заколебался, очевидно любезность от непонятного «ряженного» его насторожила.

— Да вы не волнуйтесь, если вы через десять минут от меня не выйдете, ваша активистка наряд сюда вызовет. Проходите на кухню.

Через минуту я протянул участковому сложенную на пополам картонку в половину размера листа А-4, заботливо упакованную в целлофановый пакет и запаянный утюгом.

— Это что? — Гаврилов пытался рассмотреть текст, через бликующую в солнечном свете поверхность.

— А это в отделе кадров сейчас выдают, говорят, что бланков удостоверений нет, и будут только через полгода.

— Так ты к нам в ППС устроился? Теперь понятно, почему такой борзый. Саша — лейтенант протянул руку.

— Паша — ответил я на рукопожатие: — Чай будешь?

— Давай, а то мне все равно с тебя объяснение брать.

Из рассказа участкового следовало, что моя соседка, Алла Никитична, была человеком с активной жизненной позицией и демонами в голове. Причем демоны сверлили ее голову вполне натурально. В этот дом она вселилась два года назад по причине постоянного ремонта у соседей. Так как жила женщина в угловой квартире, и ее соседями за этой стеной, были только пролетающие птицы, то родственники болезной не стали скандалить с воображаемыми ремонтниками, а вселили ее в «ветеранский» дом, где ремонтом никто не занимался.

— Саш, а где этот нехороший дом?

— Какой?

— Ну, откуда Алла Никитична съехала.

— Тебе зачем?

— Ну подумай сам — ты сейчас уйдешь, эта ведьма не успокоится, через пять минут придёт ко мне скандалить, а я ей встречный вопрос — а вы где прописаны, гражданочка, и почему не проживаете по месту прописки.

Александр вскинул на меня глаза:

— Ты точно только из армии? Больно ушлый.

— Я в армию со второго курса юридического ушел, а там учат жестко, а главное учат к любой проблеме подходить творчески. У тебя в этих двух домах, поди, половина дедов не по прописки живет, чтобы, если оркестр под окнами печально заиграет, то родственники квартиру не потеряли.

Лейтенант закатил глаза к потолку:

— Ну да, где-то так.

— А заявлений от них сколько? Я понимаю, когда кого-то побили, ты обязан реагировать, но соседские склоки не по месту прописки затевать как-то не законно.

— Ты-то где прописан?

— Вот если ты спустишься в ЖЭК к паспортистке и напомнишь ей, что она еще на прошлой неделе обещала мне паспорт с пропиской отдать, то узнаешь, что я здесь живу на самых законных основаниях, и лицевой счет на меня открыт, и квартплаты три рубля начислили.

Уходил от меня участковый с светлым и одухотворенным лицом. Наверняка мечтал, как при личном приеме погонит половину кляузников на место постоянного жительства.

Глава 5

Неофит

— Товарищи офицеры!

Десяток мужчин в форме цвета маренго, со звездочками и звездами на погонах оторвали седалища от стульев, ну и мы, рядовой и младший начальствующий состав, поднялись.

За стол президиума уселись небожители — командир роты ППС, начальник отдела охраны и заместитель начальника отдела в чине майора. Майор посмотрел какие-то бумаги из папки, потом обвел собравшихся глазами.

— Мамедов!

— Я товщ майор! — впереди меня вскочил смуглый старшина.

— Расскажи, кто является подозреваемым в совершении преступления.

Старшина закатил глаза и забубнил, с сильным акцентом:

— Подозреваемом в совершении преступлений является лицо, при котором, на его одежде или ….

На этом доблестный старшина завис, продолжая что-то бормотать под нос, наверное, общался с Всевышним. По забронзовевшему лицу ротного, я понял, что старшина служит со мной в одном подразделении.

— Товарищ капитан — ехидно протянул майор: — немедленно проведите с личным составом занятие и примите зачеты, после завтра мне доложите о проделанном. Это что за безобразие, люди не знают элементарных вещей.

В это время в Ленинскую комнату забежал пожилой подполковник с металлической бляхой «дежурный по отделу» на груди, который по кивку зама по службе, открыл расползающуюся от вклеенных телетайпных сообщений книгу и скороговоркой заговорил:

— На сегодняшний день по территории отдела зарегистрированы….

— Записывайте, не сидите- гаркнул майор: — поеду посты проверять, у всех книжки посмотрю….

Народ зашелестел страничками разной степени потрепанности служебных книжек, я тоже открыл свой чистенький блокнот.

В тесной каморке командира роты мне выдали ободранную рацию «Виола», перемотанную синей изолентой в четырёх местах, и напарника, одновременно старшего поста — Диму Ломова и отправили на самый дальний пост, в загадочную «Нахаловку».

Попутный автопатруль, фыркнув на прощание нещадно «троящим» двигателем, укатил на свой маршрут, а мы двинулись по сырым, с островками рыхлого снега улицам частного сектора. За следующие два часа мы быстренько отдали долг родине, заглянув в ближайший гастроном и пройдя через грязные и темные подсобные помещения, зафиксировали пятерых грузчиков в компании двух бутылок водки, обсуждающих политику генерального секретаря ЦК КПСС и его последнее выступление на сессии Верховного Совета. Так как писать пять протоколов было влом, я предложил грузчикам выдвинуть двух добровольцев на покаяние. Дима удивленно выпучил на меня глаза, но ничего не сказал.

Кажется, после составления двух протоколов за распитие на рабочем месте, число сторонников Горбачева М.С. несколько уменьшилось.

— Ты на ужин пойдешь? — Дима озабоченно взглянул на часы.

— Нет, ехать далеко. А здесь где-нибудь можно….

— Пойдем, познакомлю с заведением.

Через десять минут я стоял за высоким столиком в кафе «Дорожное», где мне за рубль, с чудовищной скидкой, принесли шесть толстеньких мантов с острым соусом и стакан кофе в граненом стакане. В это время, Дима, перепрыгивая многочисленные лужи, чтобы не замарать носки щегольских хромовых сапог, и незаметно для себя, периодически любовно поглаживая кобуру с тяжелым «макаровым», быстро двинулся на ужин в сторону дома мамы. Дима работал год, пистолет получил месяц назад, и еще нуждался в тактильных прикосновениях к предмету своей тайной любви.

Я наслаждался последним мантиком, пытаясь растянуть удовольствие и подгребая к одуряюще пахнущей мясной начинке, выглядывающей из хорошо проваренного теста, побольше соуса, когда висящая на плече рация, неожиданно четко сказала:

— Внимание всем постам, работающим с Каргатом! Десять минут назад на площади Основателя преступник вырвал сумочку у женщины. Приметы: на вид двадцать пять лет, худощавый, темные короткие волосы, одет во все темное, побежал с сторону дома культуры Революции. Повторяю,….

Я поднял голову. Три сотрудницы кафе и два мужичка, считающие, что незаметно от всевидящего ока государства, под столом, разливают водку по стаканам, с каким-то детским ожиданием смотрели на меня. Наверное, ожидали, что на моей шапке сейчас начнет крутится синяя мигалка, и я на первой космической скорости понесусь карать злодея и восстанавливать справедливость. Мигалка конечно не выросла, но чтобы не разочаровывать граждан в советской милиции, чья репутация в последние несколько лет была основательно подмочена, я, мысленно сплюнув, решительно отодвинул от себя тарелку с самыми вкусными последними кусочками, и проверив пальцем расположение кокарды по центру лба, быстро вышел из уютного заведения второй наценочной категории.

Нахаловка широко раскинулась вдоль берега великой сибирской реки, зажатая с одной стороны кучами песка, загружаемых каждое лето на неповоротливые баржи, увозящих его в сторону Обской Губы в рамках северного завоза. С другой стороны, Нахаловку душили стальные рельсы Транссиба, распочковавшиеся на сорок ниток путей, забитых зелёными пассажирскими вагонами и запечатанные величественных зданием Главного вокзала, построенного в героические годы первых пятилеток, в виде паровоза, мчащегося на Дальний Восток. Там, за паровозом, была цивилизация, театры, рестораны, женщины — главное украшение сибирского города — миллионника. А здесь, в Нахаловке, никогда, ничего, не происходило, кроме частых пожаров криво сбитых хибар самовольно построенного частного сектора, возникающих, обычно, вследствие курения в постели после совместного распития и соития.

Там, за железной дорогой, била ключом жизнь. Перекрикивались пешие посты милиции и моторизованные патрули, выкруживая невидимую паутину на вероятных направлениях бегства злодея. А здесь, под сырыми порывами разошедшегося ветра с реки, стоял я, единственный представитель охраны правопорядка в этой забытой районными властями местности, и думал, какой переходной мост мне перекрывать — правый или левый.

Я пошел к левому, дальнему, служащему только для своих. Правый мост выходит на стоянку областного управления ГАИ, где постоянно парковались гаишные «канарейки». По-моему, жулик не рискнет бежать в ту сторону, ибо не знает, что гаишники для него абсолютно безопасны.

Я стоял, прижавшись к какой-то металлической конструкции, надеясь, что в ранних весенних сумерках, моя серенькая фигура полностью слилась с ржавыми, неопознанными мной, объектами железнодорожного хозяйства. Выше меня двигались, четко очерченные на фоне светло-серого неба, силуэты людей, звуки шагов которых по бетонному настилу моста, терялись на фоне шума никогда не спящей железной дороги. С момента начала розыскных мероприятий прошло около сорока минут, голоса загонщиков с серой униформе, звучали в эфире все реже и все более растерянно. Даже самому тупому грабителю, который не догадался уехать с места преступления на самом удобном транспорте — метро, хватило бы времени дождаться самого экзотического маршрута автобуса, увозящего граждан от вокзала по всему городу. Все понимали, что сегодня мы проиграли со счетом Один-ноль. Уже дежурный по отделу дал команду автопатрулю, нарезающему круги по улицам в компании рыдающей потерпевшей, везти ее к следователю. Все было кончено. Я слушал радиопереговоры, прижав тангенту рации к самому уху, вывернув регулятор громкости на самый минимум, когда обратил внимание, что один силуэт, кажется мужской, двигается по мосту явно быстрее общего потока. Вот темный кругляш головы изменил свою форму, а через несколько шагов, еще раз. Человек явно оглядывался. Потом мой объект наблюдения остановился у промежуточного спуска и завертел головой. Я стоял внизу, в пятидесяти метрах от обозревающего окрестности человека, смотря чуть в сторону, чтобы дичь не почувствовала взгляд охотника, боясь пропустить момент, когда он двинется. Парень, а теперь я видел, что это молодой парень, стоял как богатырь на перекрестке трех дорог, словно раздумывая, что ему потерять: — коня, себя или свободу, женившись на принцессе. Если он пойдет прямо, то через пару минут спуститься на землю возле меня, и для задержания мне останется только вытянуть руку. Путь направо выводил его к многочисленным постройкам пассажирского депо, и мне предстояло незаметно преодолеть пятьдесят шагов, двигаясь тихо, как мышка, но в бодром темпе, чтобы сблизится с ним. Ну, а левая дорога сулила длинный забег по узкому перрону в сторону отходящей через пять минут электрички, где бы у парня была фора в добрую сотню метров. Я представил себя бегущим, громко топающего тяжелыми юфтевыми сапогами, прижимающего к заднице килограммовый кирпич рации, короче с минимальными шансами. Парень сделал выбор ни себе ни мне, бодро поскакал по ступенькам в сторону депо. Я побежал параллельно, прикрываясь полувагонами с жирным кузбасским углем, жадно заглядывая в промежутки между вагонами и каждую секунду боясь потерять объект наблюдения. Парень, уверенно, как к себе домой, открыл дверь в грязно — розовое здание мастерских пассажирского депо и скрылся с моих глаз, а я, матерясь и боясь каждую секунду услышать звук — грохот сдвигаемого локомотивом состава, полез между вагонами.



Глава 6

Триумф и падение.

Благополучно перебравшись между вагонами, я осторожно, вдоль стеночки, устремился к загадочной двери. В это время захрипела рация. Как я понял, мой напарник, плотно отужинав и не найдя меня на маршруте, по телефону, через дежурного, разыскивал бестолкового «молодого». Боясь, что характерный хрип рации спугнет молодого человека, и он исчезнет среди тысячи будочек и вагонов огромной станции, я выключил средство связи, и вступил в огромный цех, освещенный мерцающим светом десятков светильников, где среди грохота металла и остовов огромных электровозов, суетилось несколько людей. Мою цель видно не было, я собрался двинуться в глубину цеха, понимая, что время идет буквально на секунды. Если он здесь работает, то спрятав сумку в какой ни будь металлический ларь и переодевшись в спецовку, он будет в полной безопасности. Сделав два шага, я боковым зрением увидел две двери, с украшенные большими буквами, намалеванными рыжим суриком: «М» и «Ж». Естественно, я открыл дверь «М». Облупленная эмалированная раковина с капающим краном, и две двери кабинок. Одна дверь была чуть приоткрыта, а за второй, запертой, слышалось шуршание бумаги. Я отступил на шаг, и ударил тяжелым сапогом возле блестящей хромированной ручки, думая, что будет неудобно, если там какой-то слесарь, сидя на корточках, мнёт старую газетку перед использованием. Служащий шпингалетом гвоздь вырвало из картонного дверного полотна, дверь с грохотом распахнулась, явив мне пригнувшегося от испуга парня, потрошащего дамскую сумочку и бросающего, очевидно, не интересные ему бумаги в журчащее «очко». Парень растерялся лишь на мгновение. Он кинул мне в лицо сумку и пошел в безнадежный прорыв. Сумка, ударив в мое плечо, отскочила вниз и упала в «толчок», а я, не тормозя, снес с места паренька, весившего меньше меня килограмм на двадцать. Законы физики никто не отменял, парень отлетев на чугунную трубу, сполз по кафельной стенке и сомлев, прекратил сопротивление. Я начал подтягивать рацию, спутавшуюся на боку с ремнями портупеи, когда сзади раздался шум, и грубый голос задал мне резонный вопрос:

— Мент, ты оху…..?

Я обернулся. Возле журчащей раковины, стояли трое «работяг», в замасленных спецовках, с какими-то зловещими железяками в руках, и смотрели на меня и паренька, как-то, особенно не добро. По предыдущей жизни я помнил, что народ здесь был суровый, а смертельный травматизм от встречи с движущимся по ангару депо локомотивом частенько имел место быть. Какие еще тайны хранило старое депо? Становиться одной из них мне не хотелось совершенно. Особенно мне не понравился один из слесарей, с жестким, узким лицом и синими «партаками» на кистях, подобравшийся ко мне как-то особенно близко.

Я положил ладонь на голову грабителя, безуспешно пытавшегося встать, а второй рукой усиленно зашарил по поверхности «виолы», пытаясь нащупать регулятор громкости. Наконец раздался спасительный щелчок, я повернул регулятор на максимум, и помещение туалета заполнил немного злой, то такой родной голос дежурного:

— Двести двадцать восемь, ответь Каргату. Двести двадцать ……

Я прижал тангенту ко рту, и затараторил, надеясь, что меня кто ни будь услышит:

— Каргат, Каргат, я двести двадцать восемь, нахожусь в розовом здании пассажирского депо, задержал грабителя с сумкой, требуется помощь….

Когда дежурный задал вопрос в эфире, кто из автопатрулей сможет подъехать ко мне, я успокоено выдохнул и искренне улыбнуться «работягам»:

— Ну что, ребята, понятыми будете?

Первым на место событий прибежал Дима, который сразу развил бурную деятельность — достал из унитаза сумочку и намокший паспорт потерпевшей, сполоснув их под струей воды в рукомойнике, попытался, хотя и безрезультатно, выловить размокшие бумажки из толчка. Через десять минут прибыли два автопатруля, работяг разогнали по рабочим местам, быстро нашли понятых из числа ИТР, составили протокол изъятия паспорта и сумочки, и повезли жулика, а одновременно слесаря третьего разряда по ремонту подвижного состава этого депо, в узилище, а мы еще пару часов, неспешно, прогуливались по тихим и безлюдным улицам Нахаловки, где Дима вдумчиво и обстоятельно рассказывал мне о допущенных, по его мнению, мной тактических и процессуальных ошибках, а я только кивал и угукал.

— Понимаешь, Павел, ты вообще не вправе ничего делать самостоятельно.

— Угум.

— А ты ничего никому не сказал, поперся один, связь отключил….

— Бля, Дима, но сколько можно? Ты от меня что хочешь услышать? Что я, пока ты будешь на ужине, буду в кафе сидеть? Так на продавщицы меня сразу жалобу накатают, что людей грабят, а я манты кушаю. Ты тогда на ужин не ходи, а сиди рядом, меня за руку держи. Или все- таки будешь спокойно кушать ходить?

По лицу Димы читалось, что кушать хочется чуть больше.

Мое триумфальное окончание первого рабочего дня было несколько смазано. Когда Дима, докладывая о результатах работы поста, сообщил взводному о раскрытии грабежа по сто сорок пятой статье УК, старлей в сомнении помотал головой и повернулся к ротному, который воспитывал коренастого старшего сержанта с смоляными казацкими усами:

— Ну вот объясни мне, Олег, как так получилось? Молодые в первый день задерживает жулика, а ты даришь раскрытый грабеж линейному отделу. Ну вот, о чем ты думал? Не мог подсказать потерпевшей, чтобы она написала, что сумку вырвали не на переходе, а на площади. А теперь линейный отдел в шоколаде, а нас завтра утром поимеют за два грабежа на площади, которые утром произошли, а заявлять пришли только сейчас.

— Но командир — возмущению сержанта предела не было: — Когда дежурный сказал потерпевшую в отдел везти, то грабеж то был темнющим, я женщине и сказал, чтобы она писала, что сумку вырвали не на нашей территории. А жулика то, только через полчаса задержали.

— Ну, так-то да — задумчиво пробормотал капитан и с досадой швырнул шариковую ручку на столешницу: — но, в следующий раз, думай головой. Факт остается фактом, мы задержали злодея, а карточку за раскрытие получит линейный отдел милиции. Они мне, кстати, звонили, очень благодарили, за хорошую работу. Кстати, Ломов, где Ломов?

— Мы тут, командир, только что подошли.

— А скажи мне, Дима, как получилось, что дежурный полчаса не мог до тебя докричаться?

Дима молчал, потупившись. Почему то сказать, что он в установленное время он был на ужине у мамы, мой старший, не решался.

Я шагнул вперед:

— Товарищ капитан, это я виноват, несколько раз рацию проверял, ну видно, незаметно громкость на ноль перевел, вот и отключился. Больше такого не повторится.

Ротный перевел взгляд на меня, как будто его поразило, что вот это еще и разговаривает. Но сказал капитан, конечно, иное:

— Вы конечно молодцы, сработали четко. Но, Дима, как старший, за связь на посту отвечаешь ты, и только ты. Неужели непонятно, если рация отдела перестала выходить на связь, то надо причину искать. Что головой мотаешь? Что бы это было в последний раз.

Поднимаясь на выход, я шепотом спросил:

— Дима, а что ты не сказал, что на ужине у мамы был?

Дима воровато оглянулся:

— Командир знает, что моя мама живет в другом месте. А я у подруги был, а начальники на это смотрят косо, меня давно бабником считают. Короче, все сложно.

Глава 7

Пустые хлопоты.

После выходных, отпахав еще пару смен в Нахаловке, мы нарвались на неприятный разговор. Записывая в журнал итоги службы нашего поста — жалкий протокол за распитие спиртных напитков на рабочем месте и три талона по рублю, за переход дороги на запрещающий сигнал светофора, проданный нами гражданам уже от полного отчаянья, командир роты задал резонный вопрос:

— Ломов, когда будет результат? У вас хуже всех в роте.

— Ну, товарищ капитан, вы же знаете. В Нахаловку чужие не ходят, а свои пакостят в других местах. Улицы пустые. Даже у магазина, на Нерчинской, не дерутся. А пивной киоск, когда мы на смену выходим, уже закрыт, пиво еще днем разбирают. В дома то нам нельзя.

— Я тебе предупредил, у вас результаты хуже всех. Думайте, а то, вон, студент у тебя, ты…. тоже в институте учился. Так что, дайте мне результат.

— Мы обязательно исправимся.

Следующая смена была такая же унылая, как все предыдущие. Где-то на площади Основателя кость в кость бились бомжи, у единственного действующего в городе храма мафия нищих и псевдокалек, с использованием костылей, проводила перевыборы властной вертикали. На полчаса в эфире все стихло, затем во дворах, за райотделом, сильно подвыпивший мужчина от души гонял подругу жизни, одетую только в трусы и лифчик, заподозрив даму в особом внимании к другу семьи и неподобающем поведении, а два УАЗа с синими полосами на боках целый час мотались по узким проездам однотипных хрущевок, в поисках неуловимой парочки. Нахаловка же была оазисом тишины и благолепия. Отработав четыре дня, не выполнив свой долг перед государством, еженощно, в час после полуночи, сдавая смену, мы чувствовали молчаливую обструкцию со стороны отцов- командиров, и впадали в отчаянье. Пятый день выходил на субботу Традиционно, вместо отдыха, мы были мобилизованы на традиционный митинг демократов, выбравших для своего Гайд-парка небольшой сквер за зданием цирка. Эта интеллигентная публика, своими свободолюбивыми криками, разносящими далеко, каждую субботу распугивала местных, немногочисленных белок и мамаш с детскими колясками.

Наблюдая за нервными типами с плохо отпечатанными на изографе газетками «Демократического союза» в руках, и нервно барабаня крупными пальцами по пустой кобуре, Дима делился планами по исправлению ситуации:

— Можно встать под мост, в засаду. Все равно, кто-нибудь с хлебного комбината батоны в Нахаловку таскает, ну или муку.

— Там не пойдут — я улыбнулся, вспомнив нашумевшую в узких кругах, но еще пока не случившуюся здесь историю, когда три автопатруля нашей роты, оставленные, по какой-то надобности, работать до утра, устроили, как раз, под мостом, покерный турнир. В пылу игры кто-то сунул тангенту рации патрульного автомобиля под крепкий милицейский зад. А рации имеют особенность, что могут работать либо на передачу, либо на прием, так называемый, симплексный режим передачи данных. Несколько часов дежурка нашего отдела и, главное, дежурная часть городского управления, были вынуждены слышать ход яростной и бескомпромиссной игры, не имея технической возможности высказать участникам турнира свое «фи». Лишь только под утро, экипаж вневедомственной охраны нашел подпольный карточный клуб и прекратил прямой репортаж в эфире.

— Там автопатрули постоянно стоят, никто мешки с хлебом мимо не понесет.

— Тогда может к мясокомбинату выдвинемся, где переезд, там одна дорожка…

— Мясокомбинат — это же заречный район?

— Я говорю о переезде, на границе с нашим районом.

— И встанем мы на этом проходе, как три тополя, и будем всех обыскивать? А ты, Дима, отличишь палку колбасы, упертую с комбината, от палки колбасы, купленной в магазине? Да и обыскивать всех…. Ты помнишь, что у нас перестройка и гласность? Пойдем лучше демократию душить!

И мы пошли. Единственный метод, оставленный нам государством по удушению демократии — мы могли гонять членов Демсоюза, в пылу споров о судьбе Родины, сошедших с узкой асфальтовой дорожки на жалкую парковую траву. Самых оголтелых мы были вправе оштрафовать за порчу газонов, продав ему пресловутые штрафные талоны по рублю. Но демократы нашу правоту признавали, с травы сходили, а через пару часов это безобразие было закончено, и мы были распущены по домам. Возле дома я встретил лейтенанта Гаврилова, который хихикая, сообщил мне о новом заявлении, поданным моей неугомонной соседкой. На этот раз я был обвинен в психологическом терроре, выраженном в злостном топанье сапогами под дверью Аллы Никитичны, на протяжении всей ночи, что не давало возможности спать ни пожилой женщине, ни пожилой собаке.

— И что, Саша, прийти к тебе на «опорник», объяснительную дать? Что я в половину второго прихожу со службы и сразу спать, не имея возможности нагадить соседке.

— Не, я ей в ответ выкатил официальное предостережение о необходимости проживать по месту прописки, так она ко мне уже неделю не ходит.

— Молодец, креативно.

— Что?

— Я говорю, молодец, находчиво используешь законодательство.

— Ну да, я такой.

Понедельник начался… интересно. Пока зам по службе пытал сотрудников любимыми вопросами — основания считать гражданина подозреваемым и правила применения оружия, периодически срываясь, в гневе стуча кулаком по трибуне и патетически восклицая:

— Ну вот, подойдет к тебе на улице гражданин и спросит — кто считается подозреваемым, а ты двух слов связать не можешь.

Сотрудники привычно пригибались, прячась за участковыми в пером ряду. Вроде бы все шло, как обычно. Потом командир хмуро изрек:

— Ломов, Громов! С сегодняшнего дня заступаете на двадцать шестой пост. Карточку маршрута изучите и вперед. А там посмотрим.

Видя ободренного известием Ломова, я зашептал:

— Дим, что за пост, где?

— Увидишь сам — одними губами прошептал паскудник, и больше ничего не сказал.

— Вот смотри, наша территория от кукольного театра и туда, по улице. Вот квадрат «А», вот…

— В каком смысле квадрат?

— Здесь жил прошлый председатель обкома, сейчас живет нынешний, и куча шишек из обкома и облисполкома. Раньше здесь пост стоял постоянный, ну теперь просто наш маршрут проходит, но сам понимаешь…

— Ты откуда знаешь?

Дима, с видом москвича при встрече с жителем поселка Тайга, небрежно сказал:

— Я в этих дворах вырос, я здесь знаю все.

— Ну ладно, знаток, пошли.

Глава 8

Блок — пост «Сладкий».

Когда мы проходили по улице Октябрьского Переворота, Дима потянул меня за рукав, ныряя в огромную арку, ведущую в ничем не примечательный двор, затем подтолкнул к крыльцу пятиэтажного здания, судя по отсутствию балконов — типичному общежитию:

— Давай зайдем.

Меня передернуло. Я не люблю «общаги», с их вечной неустроенностью и разрухой, общими кухнями, где женщины, обремененные семьей, среди клубов густого пара и запаха вчерашних щей, кипятят в огромных чанах постельное белье. Покрытые ржавой слизью душевые, «одна на этаж» и уборные с ржавыми и ободранными унитазами, также не вызывают ни малейшего желания туда входить. Я открыл первую, затем внутреннюю дверь и остановился. Затемненный холл гудел невнятным шумом множества голосов. Свет давали только три ярких пятна. Огромный цветной телевизор на тумбе возле стены, окошко, из которого выглядывала пожилая женщина с какой-то медалью на толстой вязанной кофте, и узкий проход возле окна вахтера, в глубине которого был виден краешек ведущей вверх лестницы. Дима обогнал меня, спеша к бабуле, где в свойственной ему куртуазной манере, прорывающейся при общении с женщинами от восемнадцать до семидесяти пяти лет, начал процесс распускания перьев:

— Добрый вечер, разрешите представиться, старший поста, сержант…

Я огляделся. Напротив телевизора, как в солдатском клубе, были расставлены ряды жестких стульев, скрепленных по пять штук. В креслах сидело несколько парней, младшего призывного возраста, одетых в стиле: «Я у мамы гопник». Но эти типы были не оригинальны и мне не интересны. Два десятка юных девиц, чьи глаза загадочно блестели в свете телевизионного экрана вызвало во мне острый приступ спермотоксикоза. Светленькие, темненькие, и даже рыженькие, любого размера и комплекции, исподтишка, бросали полные любопытства взгляды на нежданных визитеров. В холле повисла романтическая тишина. Их кавалеры недовольно хмурились, явно не испытывая к нам теплых чувств. Я судорожно сглотнул и, чтобы избавиться от наваждения, шагнул к старшему, у которого с дамой, украшенной юбилейной медалью было полнейшее взаимное удовольствие от встречи:

— Так вы, мальчики, тут будете каждый день появляться? Ой, как хорошо. Что, четыре через два? Но все равно хорошо. А то вон, байстрюки — бабуля бесстрашно ткнула пальцем в сторону напряженно молчащих полукриминальных рож — каждый день лезут и лезут к нашим девчонкам. У меня, то, пройти не могут, я их, сволочей, гоняю. Так они, как стемнеет, так и лезут через окна по веревкам, простыням. Пристают к девчонкам, безобразят, пакостят. У нас на втором этаже сотрудники живут, так эти на третий лезут. На прошлой неделе один с веревки сорвался, ногу сломал… лежит в больнице, а эти все также лезут, жизнь ничему не учит.

— Здравствуйте, а как они веревки в окна закидывают? — мне стало любопытно, и я подтянулся поближе.

— Кто?

— Ну хулиганы ваши — я махнул рукой в сторону стульев.

— Что закидывают?

— Ну, веревки и простыни на третий этаж…

Но бабулька не смутилась:

— Так у нас всего пара шалашовок завелась, ну может три, но не больше четырех. Вот они пацанов и тягают, а так девочки у нас хорошие, порядочные. Вы кстати, не женаты?

Уверив представителя администрации общежития, что мы достаточно свободны, не сговариваясь, уселись в уголке, вытянув уставшие ноги.

— Прикинь, три этажа девок — сквозь зубы зашипел бравый сержант Ломов: — и все скучают. Вон, смотри, какая кудрявенькая сидит, сюда поглядывает. Нет, здесь мне определенно нравится. Там за углом, кстати, еще одно здание, но там девахи постарше, в основном семейные и сотрудники.

— Ну да, это не Нахаловка. Здесь поинтереснее будет. Да и результаты попрут, все центр города.

Посидев минут десять, мы сделали ручкой вахтерше, и пошли на маршрут. Пост откровенно радовал. Не успели мы пройти и пары сотен шагов, как были остановлены седым полковником- медиком, который потребовал от нас отдания воинской чести. Полковник был «под шофе», и не смотря на теплую погоду и приказ по гарнизону, почему-то, в каракулевой папахе. Взяв военного под руки, мы поволокли его в квартал «А», где, как оказалось и проживал начальник главного госпиталя. Чтобы сбить желание военврача непременно добиться от нас отдания чести, Дима всю дорогу рассказывал байку, что придя на службу в Привокзальный район, он первые дни вообще не отнимал руку от обреза фуражки. Толпы железнодорожников, огромные звезды на погонах которых смутили молодого сержанта, принимавшего их толи за прокуроров, то ли за летчиков в генеральских чинах, испуганно шарахались в сторону от нашего строевика. Когда мы передавали заслуженного военного доктора в заботливые руки супруги, тот ржал как конь, и приглашал заходить в гости, по- простому.


Глава 9

Бесы.

В очередной раз заглянув в «девичий монастырь», мы были встречены веселящейся молодежью. Почему-то они игнорировали новую общественно — политическую программу Российского телевиденья «Пятое колесо», а несознательно возились в темноте, откуда периодически доносились тоненько взвизгивания девчонок и сочный мат парней. Увидев тоскливые глаза вахтерши, Дима смело выступил на сцену. Щелкнув выключателем и залив просторный холл неживым мерцанием ламп «дневного света», он встал перед недовольно щурящимся молодняком, широко расставив ноги и покачиваясь с пятки на носок.

— Короче, так — увесисто, как булыжники, ронял он слова: — еще один мат услышу, хоть от кого, все, здесь не проживающие выйдут на улицу.

— Не имеете права, мы посетители, до одиннадцати можем сидеть — выкрикнул «из зала» очевидно самый грамотный: — мы свои права знаем, чай не тридцать седьмой год. А если что, то в прокуратуру напишем.

Дима на секунду завис. Пришлось вмешаться.

— Тебе сколько лет? — мой взгляд уперся в молоденькую девчонку, явно первокурсницу, на плече которой, по-хозяйски, лежала немытая рука одетого в какой-то потертый клифт босяка, демонстративно пережевывающего жвачку, широко открывая рот и громко чавкая.

— Шестнадцать — гордо заявила барышня.

— То есть несовершеннолетняя. Мат в присутствии несовершеннолетних будет пресекаться особенно жестко, с составление протокола и доставлением в райотдел. Кто-то хочет попробовать? А бухие и хулиганы допускаться в фойе также не будут. Ибо не…. Незачем короче. А насчет прокуратуры. Я тут вчера слышал, кто-то из вас сказал, что вы по понятиям живете. А прокурору писать — это как, по понятиям?

Пока молодежь растерянно обдумывали правила нового шерифа, к нам присоединились новые действующие лица.

С ступеней лестницы, с верхних этажей, скатился очередной балбес, и попытался проскальзывая на кафельных плитках пола, попытался выскочить в фойе, но был остановлен девушкой среднего роста, с густыми каштановыми волосами в мелкую кудряшку, которая догнав его, схватила за руку двумя руками, не давая убежать.

— Отстань, Танька, руку убери, коза драная!

— Ты Рыжий совсем оборзел, в кастрюлю с борщом руками своими вонючими за мясом лезешь….

— Ты че гонишь, никуда я не лазил….

— Мне девчонки сказали, кроме тебя на этаже сегодня никого не было!

— Ты руку отпусти, а то я тебе всеку… А девки твои за слова свои отвечают, а то можно же ответить по полной!

— Перед тобой, что-ли, отвечать, Рыжий?

И тут Рыжий ей «всек», сученыш, небрежно заехав девчонке по щеке ладонью.

— Атас Рыжий, менты — под вопли с «галерки» Рыжий удивленно оглянулся, увидел летящего меня, успел встать в позу, типа «дерзкий пацан», после чего с размаху получил локтем вскользь по скуле. Я изобразил, что хочу завернуть ему руку за спину, а когда он напряг ее, радостно крутанул кисть Рыжего вверх, роняя его назад, на спину, чуть придержав, чтобы приблатненный балбес не разбил голову о твердую поверхность пола.

— Заявление будешь писать? — такого вопроса девочка, ошеломленно держащаяся за щеку, с алыми отметинами пальцев Рыжего, от меня явно не ожидала.

Ее лицо скуксилось, слезы брызнули из глаз цвета корицы, она резко мотнула головой и, всхлипывая, побежала наверх по лестнице.

Пока Рыжий, матерясь и сыпя угрозами, неуклюже пытался подняться, я все-таки завернул его руку за спину, и, плотно прижавшись к его боку, погнал парня головой вперед, к выходу на улицу. Несколько парней возмущенно вскочили, тыкая в мою сторону руками, но не решаясь заступить дорогу. Мой напарник с воплем «Сели все» пресек на корню их несмелые попытки вмешаться.

Я выволок Рыжего на улицу, протащив несколько метров, и шепнув на ухо, что урою его, если еще раз здесь увижу, с силой толкнул вперед, сопроводив его в путь смачным пенделем. Пробежав до угла здания, Рыжий остановился, попытался что-то крикнуть, но я уже вернулся во внутрь. Вечеринка явно была испорчена. Молодые люди, прощались со своими барышнями, бросаясь злобными, многообещающими взглядами и что-то неразборчиво бормоча, покидали нас.

— Ну что, Дима, пошли? А то командир сейчас поедет посты проверять, надо его подальше отсюда встретить.

— Почему?

— Блин, ну подумай. Они сейчас, наверное, материть нас будут, мы при командире не сможем не реагировать, придется их ломать, а оно надо?

— Наверное нет, ладно, я понял, валим отсюда.

Когда мы вышли с общежития, на дальнем углу темнело несколько силуэтов. Нам, в удаляющиеся спины, неслось прощальное «Менты козлы».

Глава 10

 Ночной дозор.

Несколько последующих дней в фойе подконтрольного общежития было тихо и необычно пустынно. Молодые люди приходили, но в гораздо меньшем количестве, более спокойные и, видно, не те, которые должны были «ответить за козлов». Девчонки, первоначально шипевшие что-то злобное в нашу сторону, постепенно оттаяли, после чего вокруг говоруна и сказочника Димы, парня видного и ражего, стал собираться небольшой «цветничок», усердно хихикающий над его нескончаемыми шутками. Так как, мне его басни были не интересны, я, взяв рацию, уходил в близлежащие гаражи. Эта рассыпанная, относительно ровными рядами, сборная солянка, покрашенных в различные, в основном мрачные цвета, металлических ящиков, формально относящихся к

кооперативу, стала объектом регулярных рейдов каких-то Юриев Деточкиных. Каждый день, на вечернем разводе, дежурный по отделу, под укоризненные взгляды зама по строевой, зачитывал ориентировку по вскрытым гаражам. Причем, я не мог понять — одна это группа или несколько, так как железные боксы потрошились разнообразными способами и с выдумкой, на которые были способны злодеи, привыкшие к работе с металлом. И вот, около полуночи, с воскресенье на понедельник, я стоял в узком, тёмном проёме, как какая-то летучая мышь выставив свои локаторы наружу и вслушиваясь в темноту, надеясь услышать хот какой-то звук ударов металла о металл. Метрах в тридцати, со стороны железной дороги, свистели тепловозы и матерился диспетчер на горке, которому кто-то не так переключил стрелку, вследствие чего вагон укатился ни на тот путь. Внезапно я замер, перестав дышать. По дорожке между гаражей кто-то шел, у судя по тяжелому дыханию, пер на себе немалый груз. Мое развитое воображение сразу же нарисовала образ жулика, сгибающегося под тяжким грузом тяжелых амортизаторов или каких-нибудь клапанов. В общем, мне было по фигу, что волокет полуночный злодей, лишь бы это было уворовано из какого ни будь гаража на моей территории. Когда предполагаемый хищник, фыркая и сопя, как дикобраз Сахи из фильма «Маугли», протопал мимо меня, я шагнул из темноты:

— Добрый вечер, милиция, блин…

Последнее слово относилось к служебному фонарику, который в очередной раз отказался работать. Выглядит он конечно авантажно: плоский, со сменными цветными стёклами. Но большая, квадратная, советская батарейка, с гордым названием «Планета- 2», в комплекте с советской же лампочкой, срабатывали четко через раз. Ни зачистка контактов, ни их обжимание, видимого результата не давали. Во всяком случае, невысокая фигура с мешком осталась в темноте. Фигура испуганно ойкнула тонким девичьим голосом, и я расслабился. Представить, что толстые листы железа азартно отжимает невысокая девица, разрывая металл в точках сварки, я не мог. Фонарь, наконец, сработал и жёлтый пучок света явил мне симпатичную девичью мордашку, испуганно, через опущенные ресницы, пытающуюся рассмотреть нежданного ночного встречного.

— Милиция, девушка, не пугайтесь — я мазнул лучом по гербу СССР на алой петлице кителя: — что несёте, куда направляетесь?

— А, здравствуйте — в голосе моей собеседницы мелькнула узнавание: — а я вас знаю, вы наше общежитие охраняет, меня Таня зовут, я из триста шестой комнаты.

Передо мной стояла та самая кудряшка Таня, которую ударил Рыжий несколько дней назад.

— Здравствуйте, Таня, а все-таки, что в мешке?

Девушка хихикнула:

— Картошка, сало, колбаса, свёкла, я всего не помню, мама собирала. Я с последней электрички иду, решила угол срезать.

— Вам не страшно по таким глухим местам ночью идти?

— Страшно, конечно, но мешок очень тяжелый.

— Вас проводить? — я протянул руку к огромному «сидору». Подобный, только не таких героически размеров, я видел в бабушкином сундуке. Кажется, дед с ним пришёл с фронта. Мешок сразу потянул меня к низу, но я сумел нарисовать на лице бодрую, героическую улыбку:

— Ну что, пошли?

По причине позднего времени суток долбить в запертую от супостатов дверь общежития пришлось минут пять, наконец за шторой холла мелькнула тёмная фигура, затем загремели запоры. Вахтерша настороженно приоткрыла входную дверь, но увидев нас, широко заулыбалась:

— О, Танечка! Говоришь к родителям поехала, а саму милиция доставляет! (бабка умело едко шутить).

— Ха-ха, Клавдия Ивановна, она в гаражах заблудилась, а я её нашёл. Пришлось мешок тащить, а то он неподъемный. Я помогу девушке тяжёлый мешок до комнаты донести?

— Помоги, только в семь утра комендант комнаты проверяет, имей это ввиду.

— Я постараюсь управиться до семи.

Стараясь громко не пыхтеть, я затащил припасы на третий этаж, удостоился неожиданного, но приятного поцелуя в щеку и удалился. В фойе меня ждал ехидно улыбающийся напарник, возле которого сидела хрупкая брюнетка, с огромными серыми глазами.

— Здравствуйте, я Лена — девушка протянула мне тонкую кисть.

Я осторожно пожал хрупкие пальчики, с удивлением взглянув на Диму. Судя по его довольной роже, он нашел в цветнике достойный бутончик.


— Громов, Ломов, вы, когда в гаражах порядок наведете, меня каждый день склоняют на всех совещаниях — пристальный взгляд командира роты не позволял обойтись формальным ответом.

— Командир, мы каждый вечер, после двенадцати, все гаражи обходим. Тихо там, никого нет.

— И что собираетесь делать?

— Сергей Геннадьевич, а может в пятницу рейданем до утра?

Ротный глубокомысленно уткнулся в календарь:

— Договорились, до пяти останетесь, а в субботу на митинг не пойдете, выспитесь. От меня что-то надо?

— Сергей Геннадьевич, нам бы автопатруль в поддержку. Вы же знаете, ночная милиция вроде бы есть, но как нужны, то у них или сработка сигнализации, либо хозоргана везут. С дежуркой тоже не вариант, не докричишься.

— Хорошо, я подумаю.

И вот опять ночь, городская шумная тишина. Мы двигаемся по затемненной стороне внутригаражных проездов, осторожно опуская ногу на полную ступню, чтобы нечаянно не хрустнул под подошвой щедро рассыпанный по дороге, кусочек шлака. Рация выключена, чтобы ночную тишину, как всегда, в самый неподходящий момент, не разорвал крик дежурного: «Внимание, всем постам….». Где-то там, в бесконечном лабиринте складов, между речным портом и хлебокомбинатом, заныкался в засаде автопатруль нашего командира отделения — старшины Окунева, надеясь выцепить очередного расхитителя, пока еще социалистической собственности, волокущего в свои личные закрома мешок с хлебом или мукой, уж не знаю, что там еще народ увлеченно тащит с хлебозавода. Стимул творчески подходить к задержанию преступников есть, и очень весомый. С недавних пор премия в сорок рублей за каждое задержание, стала выплачиваться в течении недели. Но на наш отчаянный призыв старшина обещал прилететь незамедлительно.

Дима толкнул меня в бок и приложил палец к губам. Мы замерли. Где-то рядом, среди мрачных, окрашенных в черный цвет, железных «гробов» слышалась чье-то бормотание и звяканье. Мы разошлись в разные стороны и двинулись на звук. Чтобы обойти место звука с двух сторон, пришлось ползти в узком проеме между гаражами, надеясь не наступить ботинком в чьи ни будь каловые массы. Наконец я выбрался из гребаной кроличьей норы, в которую же сам себя загнал, умудрившись не зацепиться за острые металлические уголки ни сбруей, ни одеждой. На фоне черной туши гаража, светилась маленькая дырочка, очевидно, дефект сварки. Я оглянулся на крадущегося напарника, который уже радостно тянул пистолет из кобуры. Пришлось делать страшные глаза и махать пальцем. Получить пулю в затылок от своего же товарища — легко, как нефиг делать, а вот по ворам стрелять нельзя, послабление в этом деле депутаты примут только года через три.

Дима обиженно надулся, но кобуру застегнул. Я прислушался, но кроме невнятного бормотания, ничего разобрать не смог. Осторожно потянув на себя дверь, но она стояла как мертвая, заботливо запертая изнутри. Пришлось осторожно поскрестись ногтем по шершавой, в натеках кузбасслака, поверхности.

— Михалыч, ты что-ли — тревожным шепотом спросили изнутри.

Мой ноготь снова зашевелился, рождая слышимый только мне и моему невидимому собеседнику звук.

— Сейчас, подожди — что-то лязгнуло, и калитка ворот стала приоткрываться. В этот момент и надо действовать, не давая людям изнутри, явно ждущим не нас, а неведомого Михалыча, успеть запереться перед нашим носом. Караулить их несколько часов или выкуривать — удовольствие ниже среднего. Поэтому я потянул железную створку на себя, одновременно невежливо отталкивая оторопевшего мужика вглубь сооружения.

В спину меня, продолжая злобно сопеть, подпирал напарник.

Бля, бля, ну что за невезуха. Вместо долгожданных жуликов, дербанящих хозяйство честного автолюбителя, при свете фонарика откладывающих самые дефицитные запчасти, мы застали на горячем трех мужиков, наверняка тех самых автолюбителей, разложивших на застеленном капоте «ушастого» «Запорожца» нехитрую закусь, и бутылочку без этикетки, с явным самогоном.

— Здрасьте, граждане. Распиваем? — трагическим шепотом прошелестел я, сделав знак напарнику осторожно притворить калитку.

— А, что, я в своем гараже, имею право — навстречу мне покачнулся один из моих «контрагентов».

— Извините — я подвинул его в сторону и показал вглубь гаража: — ну что, будем изымать?

Мой палец уперся в два огромных стеклянных сосуда, над которым в знаке «хайль» тянулись вверх две резиновые перчатки. Неведомая темная субстанция в сосудах периодически рождала пузырьки газа, процесс брожения шел вовсю.

— На чем брагу ставите, уважаемый?

— На рисе и варенье — хозяин гаража загрустил, понимая, что в свете антиалкогольных указов его права закончились.

— Вы, мужчины, кто будете?

— Да мы соседи, с этой же улицы, зашли посидеть немного, да задержались.

— Кто такой Михалыч?

— Это тоже сосед, со своим «москвичом» вечером ковырялся, обещался зайти. У него гараж через…восемь гаражей слева от меня.

— Нет там никого, все пусто. Так, что с вами будем делать?

— Ребят, может договоримся?

— Может быть…

— Только у меня три рубля всего — хозяин гаража посмотрел на молчащих собутыльников: — мужики, у вас деньги есть, я потом отдам!

— Дядя, ты че, дурак? Мне твои деньги не нужны. Давай для начала свои документы и документы на машину покажи.

— Сейчас, сейчас — хозяин засуетился, ощупывая себя в поисках бумаг: — вот у меня права, техпаспорт и вот книжка на гараж.

Фото на правах соответствовали оригиналу, который также являлся и хозяином «ушастого».

— Теперь слушайте внимательно — я вернул хозяину документы: — у нас здесь мероприятие проходит. Поэтому, до рассвета вы все здесь сидите тихо, никуда не выходите, и не орете. Как до этого тихонько сидели, так и сидите. Всем все понятно?

Мужики радостно закивали.

— Все, мы пошли, закройтесь за нами.

— Извините — хозяин осторожно тронул меня за плечо: — а что за мероприятие?

— Ловим тех, кто гаражи вскрывает.

— Вот наконец то, давно пора — мужик возбудился, пришлось показать ему кулак и палец. После чего он снизил градус своего энтузиазма:

— Да мы и не собирались никуда идти, у нас на улице уже двоих ограбили. Поздно пошли домой, получили по морде и без денег остались.

— А, кто грабил, во сколько и где?

— Да кто его знает, они выпимши были. Уже поздно, около двух ночи. Одного возле Дома культуры, а второго прямо здесь, когда он гараж запирал, сзади ударили. Говорят молодые, несколько человек. Во всем темном одеты. Больше ничего не знаю — мужчина удрученно развел руками.

— Все понял, спасибо за информацию — я пошел на выход потянув молчащего все это время Диму.

— Удачи вам, парни — калитка захлопнулась.

Мы отошли от гараж от гаража, когда там снова забубнили, но слава Богу, тихонько. Мой напарник, оттащив меня в какой-то закуток, яростно зашептал мне в лицо:

— А, почему, мы брагу не изъяли? Палку бы сделали!

Как он меня разозлил! Я встряхнул его в ответ, и яростной гадюкой зашипел:

— Мы пока с ними возиться будем, ночь пройдет. А меня интересует, кто гаражи вскрывает, и ничего больше, понял?

Дима, охренев от моего напора, завис, затем, поборов себя, улыбнулся:

— Извини, как-то не подумал. Просто я уже надежду потерял, думал, что хоть что-то будет утром командиру доложить, а то он нас скоро съест.

— Ты надежду не теряй. Слышишь? — я замер.

Совсем рядом¸ отчетливо, тарахтел какой-то движок.

— Пошли.


Дима отошел от щели между гаражами и досадливо сплюнул:

— Опять пусто, зеро.

— С чего, ты так решил?

— То есть? — товарищ был озадачен: — Ну ковыряется бригада путейцев с дистанции пути, рельсы подваривают, генератор работает. Что такого?

— А, один из бригады, с какой-то железякой в гаражи ушел десять минут назад — он что, ссыт так долго? Пошли, послушаем.

В ряду гаражей, ближнем к дороге, кто-то осторожно лязгал металлом и вполголоса матерился. Дима решительно двинулся вперед, пришлось повиснуть у него на плечах:

— Ты куда пошел?

— Так там….

— Стой, не мельтеши, давай отойдем.

Отойдя метров на сто в сторону, я тщательно проинструктировал напарника, а потом вызвал двести девятый автопатруль, молясь, чтобы он ответили.

Минут через пятнадцать старшина Окунев доложил о готовности. Еще через десять минут, Дима, со скандалам загнанный на крышу гаража, откуда он, распластанный, как камбала, наблюдал за работой бригады железнодорожников, периодически угрожая, что его изгвазданную форму стирать буду я, доложил, что мужики в оранжевых жилетах стали что-то тащить из гаражей.

— Саша, пошел, они что-то грузят в прицеп — шепнул я в микрофон, получив в ответ короткий тональный сигнал.

— Дима, слезай, пошли потихоньку.

Выйдя к гаражам напротив места работы бригады, мы обнаружили приподнятый мощным домкратом с одного угла гараж, и двух железнодорожников, тревожно наблюдающих через узкие щели за милицейским УАЗом, возле которого невысокий старшина Окунев о чем-то весело трепался с их коллегами.

Нам удалось подойти вплотную, так как звуки работы двух не самых тихих отечественных двигателей заглушали любые шаги.

Своего клиента я взял сзади, за шиворот одежды, крутанув ворот сразу на полный оборот, чтобы немного придушить мужчину, не дав ему возможности повернуться ко мне. Ошалевший от неожиданности мужик, послушно поднял руки и понукаемый мной, поплелся к своим коллегам, обстановка возле которых радикально изменилась. Окунев и его водитель, старшина Репанов, как чертик из коробочки, скаканувший из салона автомобиля, как два маленьких бультерьера, свирепо держали за рукава спецовок, каждый сразу по два, немного растерявшихся мужика. Пятый член бригады, оставшийся без их опеки, бросился в сторону бесчисленных путей железной дороги, но успел сделать всего два шага. Дима Ломов все-таки исполнил свою мечту, бахнул в воздух предупредительный выстрел, прямо под ухом своего конвоируемого. На этом всякое сопротивление путейцев было закончено, все стояли с поднятыми руками, кроме Диминого клиента. Одной рукой он осторожно держался за контуженное ухо. Затем началась обычная рутина: вызов следственно-оперативной группы, осмотр гаража и прицепа, куда уже были погружены четыре покрышки и лобовое стекло, снятое с стоящей в гараже «копейки».

— Паша, а все-таки, зачем мы ждали, пока они машину раскурочат — Дима шагал рядом со мной, счастливо насвистывая, позабыв о своих, испорченных о ржавую крышу, брюках и форменной рубашке.

— Братан, если бы мы сразу туда пошли, то в лучшем случае прихватили бы этих двоих, которые только пытались вскрыть гараж. А когда следователь под протокол изъял в рабочем прицепе похищенное имущество, никто из бригады не может сказать, что он был не в курсе дела. А семерых раскручивать на все кражи гораздо проще, чем двоих.

Глава 11

Кадровая комиссия.

Из-за единственного в округе работающего электрического столба навстречу мне шагнул долговязый парень, на вид лет восемнадцати:

— Слышь, земляк, деньгами надо поделиться!

оглянулся, со всех сторон, словно мухи на гавно, из темноты спешили тени. Шестеро, хреново. Биться с ними не вариант, шестеро запинают, даже не запыхавшись. Ещё был шанс добазарится, разойтись краями, но шанс испарился, пока в круг мерцающего электрического света шагнул седьмой— Рыжий. Узнавание, радость от нечаянной встречи, предвкушение — эмоции промелькнули на его лице, рот раскрылся в восторженном крике:

— Пацаны, а это же….

Я двумя руками ухватил своего знакомого за тонкую кофту и с силой дёрнул его к столбу, затем не теряя темпа, взревев, как раненый кабан, оттолкнул плечом долговязого, и помчался в спасительную темноту. Бег никогда не был моим любимым времяпровождением, но сегодня я отдался этому занятию всей душой. Мои визави растерялась, потом поднимали мычащего Рыжего, то се… Звуки погони раздались только через двадцать ударов сердца. Забежав за угол здания школы, я спрыгнул в приямок третьего от угла подвального окошка, и сжавшись, притаился в тени. Топот ног, азартные крики преследователей, удаляющиеся от моего укрытия, наконец все стихло. Я вылез из бетонной ямы и выглянул за угол. Под фонарём, держась за столб одной рукой и задрав голову вверх, чтобы не капала кровь, стоял несчастный Рыжий, чей разбитый нос с видом знатока осматривал ещё один знакомый персонаж — Коля Сапожников, по кличке Сапог. Третий, которого я не знал, заботливо поддерживал Рыжего за плечо. Значить, где-то там, в темноте, рыщут еще четверо, вероятно, разбившись на пары. Не выходя из тени кустов, я проскользнул мимо громко матерящихся парней, и быстрым шагом двинулся к метро.

— Разрешите? — ровно в десять утра я вошел в кабинет заместителя начальника отдела по политической подготовке. В кабинете, кроме хозяина, подполковника милиции М., присутствовали другие официальные лица, из которых я знал только своего ротного.

Я сделал один строевой шаг, и доложился о прибытии, с тупым выражением лица уставившись на ухо замполита. Подполковник делал вид, что изучает документы, лежащие перед ним, не замечая моего присутствия, остальные с индифферентным видом любовались портретом Горбачева М.С., висящий над головой подполковника М. Наконец замполиту надоело валять дурака, и он поднял взгляд на меня:

— Ну и что ты тут шагистикой занимаешься, лучше бы дома так шагал, а то жалобы на тебя не успеваем разбирать….

Мой ротный не выдержал и ухмыльнулся. Подполковнику М. это не понравилось:

— Сергей Геннадьевич, я что-то смешное здесь говорю?

Ротный встал и пальцем потыкал в какую-то бумажку, лежащую перед замполитом, очевидно в жалобу, где меня обвиняли в хождении строевым шагом под дверью соседки в ночное время. Замполит выпучил глаза, но справился с ситуацией, и стал просматривать другие жалобы, заявления и коллективные обращения.

— Громов, ты с кем живешь?

— Один.

— Тут написано, что ты дома притон устроил, шалав водишь.

— Товарищ М., вы сейчас мою невесту шалавой назвали как коммунист или как заместитель начальника отдела по политическому воспитанию?

М. хрюкнул и раздраженно отбросил бумагу:

— Громов, я никого никак не называл, z просто зачитал текст заявления.

— Старушка головой скорбна, и на учете у психиатра состоит, а вы за ней как…. гхм, глупости повторяете.

Замполит понимал, что нить заседания он теряет, поэтому с новой силой углубился в бумаги по моему персональному делу. Через пару минут он, вернув самообладание, с раздражением бросив ротному:

— Сергей Геннадьевич, я не вижу его объяснительной!

— Он два дня на выходных был, не cмогли его дома застать.

— То есть ты, Громов, отдыхать любишь?

— Никак нет, товарищ подполковник, позавчера ночью, оставшись работать в личное время, в составе поста двести двадцать шесть, совместно с автопатрулем двести девять, задержали семерых воров, вскрывавшись гаражи. Я работать люблю — я скромно шаркнул ножкой: — Разрешите вопрос, товарищ подполковник, я слышал, что наши задержанные дают показания на два десятка краж. Поэтому у меня вопрос- нам за сколько раскрытий премии дадут?

Как он орал, как орал. Очки, в тоненькой золоченной оправе, соскользнули с вспотевшего носа политработника, и упали на стол, руки беснующегося замполита беспорядочно хватали бумаги из моего персонального дела и махали перед моим носом, чтобы затем отбросить их в сторону и схватится за новые. Из воплей зама я узнал, что я рвач, хапуга и недостоин служить в доблестной милиции, что я случайно попал на задержание, а своим тупым, жадным умишком ни на что самостоятельное не способен, и пока он здесь замполит, ни в одном приказе на поощрение за раскрытие преступления в составе поста или патруля, моя фамилия фигурировать не будет.

Наконец, подполковник успокоился, отдышался, а потом почти спокойным голосом спросил, почти по-доброму спросил:

— Сергей Геннадьевич, а может уволим его? Я чувствую, это будет лучшим выходом. Нам всем спокойней будет. Завтра отправим в областное УВД на кадровую комиссию, и все, пусть умничает в народном хозяйстве. А перед этим еще из комсомола выгоним за недостойное поведение на кадровой комиссии, вот товарищи — замполит трагически обвел всех скорбным взглядом: — все подпишутся.

Товарищи закивали, осуждающе глядя на меня.

— Осмелюсь доложить, товарищ подполковник — изобразил я бравого солдата Швейка: — меня нельзя ни уволить, ни наказывать.

— Это с чего такое послабление тебе, Громов?

— В соответствии с указаниями министерства, молодого сотрудника в течении полугода после приема на службу нельзя ни уволить, ни наказать, в противном случае вас в первую очередь накажут, товарищ подполковник, ведь ваша подпись под всеми моими документами главная. И обследование семьи, и отсутствие компрометирующих материалов и все характеристик по месту жительства. Поэтому, до сентября меня трогать нельзя.

— Слушай, умник, ты же вроде учишься где-то. Давай я в твой институт позвоню, и тебе сессию завалят.

— Никак нет, товарищ заместитель начальника, меня из института даже по вашей просьбе выгнать не смогут. Я из армии поздно пришел, поэтому в академическом отпуске числюсь, в связи с призывом в Советскую Армию.

— Бля, Сергей Геннадьевич, убери его от меня, чтобы я его до сентября не видел, а осенью мы еще о твоем бойце поговорим!

Ротный потащил меня к выходу, но я уперся:

— Товарищ подполковник, разъясните, единственный вопрос. Я вас правильно понял, сколько рапортов или других бумаг я лично на раскрытие подам, столько премий и дадут?

— Да что ты с ним будешь делать. Правильно ты все понял, иди отсюда!

В коридоре ротный, сохраняя на лице обычное невозмутимое выражение, удивленно спросил:

— Ты что творишь? Ты зачем замполита довел, ты знаешь, какие у него связи? В сентябре вылетишь со службы и привет.

— Да достал он меня. Я к нему за помощью подошел, рапорт принес, так и так, старуха сумасшедшая, под дверью с топором стояла, когда я мимо по коридору проходил, просто я быстро шел она выскочить за мной не успела. Попросил в больничку позвонить, на Николаевской, чтобы психиатр с санитарами к ней подъехали, поговорили, диагноз подтвердили, может с собой бы забрали. Ему же позвонить вообще без проблем. А он поржал и рапорт в корзинку выбросил. Вот и вся политработа. А мне сейчас реально что делать? Я чувствую, или я бабку, или бабка меня.

— Ну подошел бы ко мне, я бы с тобой к М. сходил, я же с ней разговаривал, она натурально больная. А сейчас кроме бабки, тебя и замполит ненавидит. Ты думаешь, что он сегодняшнее заседание забудет?

— Товарищ капитан, ничего он мне не сделает, его раньше с повышением отсюда заберут.

— Тем более, думаешь он сверху на тебя не нагадит? Еще проще это будет сделать. А ты, кстати, откуда про повышение знаешь?

— Не знаю, где-то слышал.

— Понятно. Ладно, иди, на развод не опаздывай.

И я пошел. На замполита мне было фиолетово. Я помню, что он стал первым высокопоставленным милицейским руководителем, которого арестовали за взятку в собственном кабинете практически у меня на глазах, и дали ему в итоге лет пять. А прискорбный факт ареста был в какой-то чудесный солнечный день, это я помнил четко. Поэтому сентября я ждал без особого трепета.

— Разрешите?

В кабинете уголовного розыска парнишка, моих лет, быстро перевернул лист бумаги на рабочем столе чистой стороной вверх и недоумённо уставился на меня. Я шагнул к столу и положил перед ним рапорт:

— Вот.

Парень притянул рапорт к себе и начал вслух читать:

— Докладываю, что по имеющейся информации Сапожников Николай и Рыжов Игорь по кличке Рыжий, в группе в составе шести— семи человек, своих ровесников, совершают грабежи в районе улиц Диктатуры и Мёртвого чекиста…. Это что?

— Там же написано — рапорт, вон виза моего командира и начальника райотдела — уголовному розыску — отработать.

— Угум — парень перевернул рапорт и на обратной стороне написал:

— Справка. В районе указанных улиц грабежей, совершенных указанным способом не зарегистрировано. Оперуполномоченный отделения уголовного розыска лейтенант такой-то- поставил дату и расписался.

— Все, иди.

— То есть, уже отработали?

— Ну ты же читать умеешь! Видишь, по-русски на писано — не зарегистрировано.

— Понятно.

— Слушай…. рядовой, ты, сколько работаешь в милиции?

— Два месяца.

— Что? И уже рапорта с оперативной информацией строчишь? Иди, года два-три поработай, а потом будешь такие бумаги писать. Или сам задержи грабителей и коли их на все грабежи района, а сюда с такой фигней не ходи, тоже мне, оперативная информация.

— Я понял вас, всего хорошего.


Эта смена далась мне нелегко. Местная шушера, сидя в фойе общежития, в открытую не хамила, но периодически ржала, как кони, чуть ли не тыкая в меня пальцем.

— Что это они? — Дима был в полном охранении, казалось, что мы не наводили тут порядок на протяжении целого месяца, а пришли в первый раз, да еще и в обгаженных штанах.

— Да, понимаешь, Дим, тут у меня вчера случилась маленькая неприятность.

Выслушав меня, мой напарник решительно встал во весь свой не маленький рост: — Пойдем, парочку в отдел доставим, они угомоняться.

— Дима, сядь. Их через пол часа отпустят, этим мы проблему не решим. Потом ты заметил, девчонки наши в фойе не спустились. Значить, им уже сказали, что я сыкло, и жулики меня по району гоняли, а то и еще что хуже приплели. Нас то не тронут, только ржать в спину будут, а на них отыграются.

Дима вновь вскочил, сжав пудовые кулачища.

— Дима, сядь, я завтра все решу.

— От меня что надо?

— Завтра все расскажу.

Глава 12

Узник совести.

Следующая смена была повторением предыдущей, смешки в спину, приглушенный мат, другие легкие провокации. С девяти вечера мы, морально сломленные, как казалось нашим весёлым оппонентам, возле общежития не появлялись, с позором оставив поле боя за ликующим противником. Окончательно добить нас должна была надпись розовым мелом на ржавой двери ближайшего овощехранилища «Рыжий, мы отомстим».

В двадцать три часа ноль пять минут, после того, как суровая вахтерша выгнала всех озабоченных кавалеров из фойе девичьей обители и, тщательно, заперла дверь на засов, Сапог привычно подергал связанные узлами простыни, намереваясь проделать свой традиционный путь до постели постоянной подруги — Галки Липатовой, чья девичья обитель была аккурат на втором этаже. В это время, на голову ему, кто-то накинул вонючий матерчатый мешок, а когда парень попытался сорвать эту дрянь с головы, и примерно наказать тупого шутника, расслабляющий удар в солнечное сплетение заставили его согнуться. Очень занятый бессильной попыткой вздохнуть, на завернутую назад и вверх руку, Коля почти не реагировал. Через пару минут, чуть отдышавшись, Николай попытался освободится, но вздернутая почти к затылку рука и пара бодрящих пинков в район почек, заставили Сапожников продолжить скорбный свой путь в унизительно согнутом положении, да ещё с мешающей дышать тряпкой на лице. Наконец его путь закончился. Получив напоследок сильный толчок и ударившись плечом обо что-то твёрдое, Николай смог снять с головы мешок и попытался оглядеться. Судя по всему, его приволокли в заброшенный металлический гараж. Единственный источник света в этой кромешной темноте, был небольшой электрический фонарик, закрепленный под потолком, чей слабый свет с трудом позволял разглядеть лицо сачкливого мента, которого Коля с друзьями неудачно пытались ограбить два дня назад.

— Ты что творишь, ментяра, да ты сядешь за меня — привычно заблажил Николай, пока легкая пощечина не прервала его, сразу после этого последовала другая, было не больно, но очень обидно.

Через десять минут, после неудачной попытки сбить меня с ног, заорать и других, разрушающих доверие между людьми реакций, разговор с Николаем стал более конструктивным. Нет, я не бил парня, вернее почти не бил, мои побои почти не причиняли ему боли, или, не дай Бог, телесных повреждений. Похлопывание по лицу, толчки, удары в стенку возле головы или промежности приносили унижение, тоску и чувство безысходности. Всё это я делал молча, только расхохотался, когда Николай стал громко звать на помощь.

— Ты что, Коля, дурак? Ваша банда всех мужиков в гаражах распугала, теперь здесь с наступление темноты никто не ходит.

— Что вы хотите от меня? — дрожащий голос клиента и вежливое обращение на «вы» — все однозначно указывало, что первый, самый сложный этап принуждения к доверию преодолен, прогресс в нашем общении наметился.

— Мне надо, чтобы ты рассказал про все ваши грабежи!

Николай, последние пять минут скуливший на корточках в углу, попытался вскочить, пылая праведный гневом честного человека, но тычком в плечо он был отправлен на исходную.

— Какие грабежи, дядя Паша!

О, уже дядя, значить надо додавливать «племянничка».

— Ты че, думал это просто так, смехуечки? Мы вас предупреждали, чтобы вы не гадили где живёте? (Николай старательно кивает, в его голове уже сложилась картинка, что мы ему все это говорили, и неоднократно). Ты думаешь, мы ничего о вас не знаем? Да вы совсем охренели, уже меня грабануть решили!

Ишь, глаза полыхнули, это надо гасить, опасные мысли в дурной голове, что им оставалось чуть-чуть, до того момента, когда бы я, отпинанный, лежал на загаженном асфальте. Эту ересь надо быстро выжигать в его мозгах.

— Ты, что, думаешь, я вас зассал?

Чуть не кивнул, сученок.

— Скажи Николай — голос делаю ласковый, рука почти дружески на плече парня, но пальцы цепко ухватили ворот кофты: — а где сейчас Рыжий?

— В больничке, вы же ему нос сломали.

— Не я, а столб ему нос сломал. А ты, сейчас, где находишься?

Растерянный взгляд парня упирается в непроницаемую темноту.

— Вот и получаться, один в больнице, второй в плену, остальные будут тоже, либо там, либо тут, вопрос только времени. Или ты думаешь, что я крейсер «Варяг», с вами биться и потом гордо тонуть? Нет, я вас всех просто посажу, во всяком случае, тех, кто будет меня злить. Ладно, мы отвлеклась, возвращаемся к грабежам. Рассказывай!

Опять Коля погрустнел, но у меня на его переживания времени совсем нет. Через десять минут я встречаюсь с напарником, который последние полтора часа героически имитирует, что мы вдвоём несём службу совсем в другом месте. Рация у него, одна, поэтому даже предупредить меня о форс-мажоре, он не сможет. Так, как это моя война, я ему не сказал, где я буду находится. Мне сложно доверится даже напарнику, в вопросе, грозящем мне перспективой пилить лет лобзиком в районе солнечного Иркутска в течение лет так пяти, да и то, с учетом условно-досрочного освобождения. Так что нам с Димой остается только надеяться, что каждый из нас достойно отыграет свою роль в автономном режиме. Греет мысль, что после одиннадцати вечера, отцы-командиры посты почти не проверяют, горячее время, не до того. А пока я должен прогнать Коле такое фуфло, которое очень похоже на их реальные криминальные подвиги, чтобы у парня даже тени сомнения не возникло, что я о чем-то не знаю. Ну, раз-два-три, поехали. Пальцы скручивают ворот кофты, костяшки упираться с судорожно дрожащую шею парня, лицо в лицо, делаю самую страшную рожу, нарушаю его личное пространство.

— Мужика помнишь, когда его сзади, у ворот гаража забили? А возле Дворца культуры бумажник кто у мужчины забрал? Пацана за консерваторией напомнить, или через боль будем вспоминать?

(Какой — ни будь пацан, все равно был, уже после пацанов пошли мужики). А где у нас на районе ботана можно встретить — ну конечно, возле консерватории. Николай вздрогнул, зрачки метнулись вбок, бинго! Давим дальше. Рот мелкого жулика округляется, формируя возмущенный вопль о его невиновности, но движением кулака я скручиваю ворот сильней, и Николай скисает:

— А вы откуда знаете?

— Коля, ну ты тупой. Кого ты сегодня из пацанов не видел?

В глазах парня я вижу понимание. Клише, созданное Голливудщиной, услужливо рисует в его мозгу картинку, как Рыжий, прикованный к больничной кровати стальными браслетами, хныкая и давясь сукровицей из сломанного носа, взахлёб облегчает душу двум суровым фэбээровцам, ой, извините, операм.

— Рыжий, сука… — сколько боли в этом стоне человека, потерявшего веру в воровской ход и пацанское братство.

— А ты что думал? Когда реальный срок корячиться, все очки начинают зарабатывать, чтобы условный срок получить. Теперь каждый за себя. Ладно, к делу. Я сейчас отойду отлить, ты здесь посиди пять минут, приду, продолжим.

Прихватив Николаю руки мотком эластичного бинта к распорке крыши, я, почти бегом, бросился к отделу, где уже метался мой встревоженный напарник. Быстро отметился у командира, сказал Диме, что его помощь не нужна и бегом, обратно в гараж. Откинув дужку замка, стал осторожно открывать ворота, имея опасение, что Николай развязался. Я осторожно приоткрыл створку ворот и заглянул — Николай сидел в той же позе, в которой я его оставил, мне кажется, что единственной его мыслью было — почему так бесконечно тянуться эти пять минут.

— Почему мы не в отделе разговариваем, а здесь?

— А это Коля моё задание, чтобы в уголовный розыск перевестись….

— Что-то дядя Паша, херня какая-то творится….

Блин, ну как знал, нельзя было жулика оставлять наедине со своими мыслями, ни к чему хорошему это не приведёт.

— Ты знаешь, достал ты меня. Я сейчас тебя покрепче привяжу, кляп в рот засуну, и сиди ты тут, пока не надоест, а я пойду. Завтра с утра кого-нибудь из вашей шоблы отловлю и буду крутить, а ты сиди здесь, пока я тебя не выпущу. А потом, когда ты останешься единственный на свободе, иди, доказывай, что ты не прятался от милиции, а взаперти сидел. Когда тебя, как несознательного, в следственный изолятор отправят месяцев на шесть до суда гнить, а остальные будут, под подпиской, к следователю на допросы из дома являться. И ни одна же падла тебя на СИЗО не подогреет, все свои дела будут решать. А я тебе даю уникальный шанс, вторым после Рыжего, с явкой с повинной, в отдел явиться, а ты не ценишь. Вот скажи, Коля, вас сколько было?

— Пяте….

— Да пошел ты на хер, мальчик Коля! С тобой серьезные вещи решаешь, судьбу твою на годы вперед, а ты меня за дебила держишь? Ты считаешь, что я до десяти считать не умею? Все, я пошел!

— Не надо никуда уходить, дядя Паша, я здесь дальше не выдержу. Говорите, что от меня надо.

— Пиши — я протянул юному грабителю несколько бланков протоколов явки с повинной: — Я, Сапожников Николай Александрович добровольно заявляю, что в феврале 1988 года в компании……

В четыре часа утра я, пинками в дверь, разбудил вахтера автошколы ДОСААФ, за пять минут закошмарил его ответственностью за отказ в содействии органам милиции в моем лице в раскрытии опасных преступлений, поэтому последние два протокола явки с повинной мы с Николаем оформляли в тёплой дежурке, в ожидании прибытия дежурного «бобика». Сторож — седой дедок, с двумя рядами орденских колодок, наблюдая моими процессуальными действиями, проникся искренним уважением, даже предложил сто грамм товарищу милиционеру.

В отделе на моё счастье за пультом бодрствовал самый молодой из помощников дежурного. Матёрый майор спал беспокойным сном, не зная, какую бяку принёс я в его дом. Правда, помощник стал отказываться регистрировать явки в журнале учёта, твердо отстаивая свою незаконную, но понятную мне позицию.

— Ты че упёрся?

— Да ты охренел, тут мне до утра писать!

— Зачем тебе все писать, заполни одну, а остальные восемь пиши прочерками, только номера меняй, содержание то одно и то же — гражданин Сапожников заявил о совершении им преступления.

— А, точно! А я тут, дебил, по три часа всякую хрень пишу, когда можно проще….

На моё счастье помощник управился в тринадцать минут. Я препроводил Колю в камеру, пожелал ему удачи и отправился домой спать. Устал я очень сильно.

Глава 13

Разобщение преступной группы.

В десять часов утра я проснулся от грохот ударов в дверь моей квартиры и возмущенных воплей соседки. Накинув футболку и семейные трусы, я пошёл открывать запоры, предварительно прихватив на кухне металлический молоток для отбивания мяса. Варианты общения с соседкой теперь сводились к двум направлением — интеллигентно обматерить сумасшедшую пенсионерку, или отбиваться молотком, если она опять заготовила для меня свой ржавый топор. Но за дверью стоял мой взводный, которого и материла моя соседка:

— Один всю ночь топает под дверью, только мы с Никой уснули, второй приперся, с утра пораньше! Чтоб вы сдохли оба, окаянные.

Морщась от визгливых криков мегеры, Алексей Алексеевич все-таки перекричал старушку:

— Собирайся, тебя начальник отдела требует! Я внизу, в машине, давай быстрее.

Через пол часа, умытый и побритый, благоухающий лосьоном «Огуречный», я входил в кабинет начальника РОВД. Следующие полчаса я, сжав ягодицы в строевой стойке, слушал вопли начальника уголовного розыска, сорокалетнего майора, чьи чёрные усы от гнева встопорщились вверх, а по багровой лысине текли струйки пота. Доводы начальника сыска в основном сводились к тому, что я тупой молокосос, который, насмотревшись телевизора, решил поиграть в детектива. Когда майор выдохся, я повернулся к начальнику РОВД:

— Товарищ полковник, могу я обратится к товарищу майору?

Полковник Дронов пожевал губами. Он отработал в уголовном розыске двадцать лет, хорошо разбирался в оперативной работе, знал и ценил своих оперов, но, став начальником милиции, был вынужден сохранять баланс интересов всех подразделений.

— Ты присаживайся, боец.

— Спасибо — я сел и повернулся к начальнику УР— товарищ майор, явки с повинной правильно оформлены?

— Да ты….

— Саша, ответь на вопрос, мне тоже интересно — голос начальника РОВД заставил майора снизить накал.

— По форме да. Но….

— Второй вопрос— информация подтвердилась?

— Опера говорят, что таких заявлений не было — голос начальника уголовного розыска стал сладким как патока. Мой ротный, молча сидящий у стены, недовольно поморщился.

— Что на это скажешь, Громов?

— Товарищ полковник, если розыск не справляется, то конечно не все, но половину потерпевших я, наверное, за неделю выявлю.

— Нет, товарищ полковник, вы слышали его! Да ты пацан, совсем оборзел! Нашелся тут….выявлятель.

— Подожди, Саша. Как искать потерпевших планируешь, Громов?

— Журналы информации, сообщения из больниц, к директорам школы и консерватории подойду, двое мужчин владеют гаражами у кооперативного техникума, оттуда информация пошла, поэтому сделаю обход гаражей.

— Вот видишь, Саша, какие люди в роте ППС у Геннадьевича работают, готовые опера! Может тебя, Громов, в уголовный розыск прям сейчас перевести, старшим по территории, как ты на это смотришь? А через полгода звездочки получишь, и пойдет карьера в гору. Что молчишь?

— Я, товарищ полковник, думаю пока отклонить ваше безусловно, лестное предложение, а то начальник розыска меня почему-то невзлюбил. А вот года через два, когда он немножечко остынет….

— Да ты совсем охренел, сопляк, совсем с катушек съехал! Сергей Геннадьевич, как он у тебя с начальниками подразделений разговаривает. Ты, мальчишка, вообще никто пока на улице! Кто тебе разрешил оформлять явки и тем более регистрировать их в журнале! Что я вообще буду с ними делать? Кто все отказные будет писать. Я сразу говорю, у меня людей нет за пэпээсниками дерьмо разгребать. Товарищ полковник, пусть рота ППС забирает эти явки, и этот умник возиться с отказными, а потом к прокурору едет, подписывать.

— Александр Александрович, вы уж определитесь, если я не могу оформлять явки с повинной, то и отказные материалы я составлять, тем более, не имею права.

— Да, бля… Извините товарищ полковник, мне выйти надо — начальник уголовного розыска выскочил из кабинета.

— Тебя как зовут боец?

— Павел Николаевич, для Вас просто Павел, товарищ полковник.

— Павел Николаевич — задумчиво погонял моё имя — отчество начальник РОВД — А скажи мне, Павел Николаевич….

Зазвонил телефон. Полковник выслушал собеседника, положил трубку, поднял на меня глаза, все доброе в которых улетучилось.

— А скажи, мне Павел Николаевич, ты как явку оформлял? Как и где? А то человек на тебя заявление написал, что ты его в гараже пытал, связывал и бил, а он ничего не совершал, и испугавшись, себя оговорил. Ты под что нас всех подводишь….

— Товарищ полковник, разрешите, я расскажу все по порядку…

В это время в кабинет влетели начальник уголовного розыска и опер, которому я ранее заходил с рапортом по грабежам. Майор с порога хотел что-то сказать, но, повинуясь жесту начальника, молча сел на стул.

— Ну попробуй, только быстро, а то за тобой скоро из прокуратуры приедут.

— Несколько дней назад в вечернее время ко мне на улице Диктатуры подошли семь человек, среди которых были ранее мне малознакомые Сапожников и Рыжов. Они сначала меня не узнали, я был по гражданке, потребовали деньги. Попытка грабежа имеет место быть?

— Ну, допустим. Дальше говори, и быстрее, за тобой реально скоро приедут. Тебя еще уволить надо задним числом. (Это он так шутит, надеюсь, или не шутит).

— Я ударил Рыжова, и убежал. И не надо так кривится, товарищи начальники, всемером меня бы по любому замесили.

— Ладно, дальше.

— На следующий день я написал рапорт о совершении грабежей этой группой, его завизировали мой ротный и вы, товарищ полковник. Я зашёл в УР к товарищу лейтенанту— кивок на внезапно побледневшего опера— тот сказал, что заявлений нет с такими приметами, о чем сделал запись на обороте рапорт а. Рапорт я отдал командиру.

— Вчера вечером я сходил к общежитию, поймал Сапожникова, когда он пытался через балкон второго этажа незаконно проникнуть туда, задержал и пообщался накоротке. Гражданин Сапожников осознал преступность своего поведения, сказал, что готов дать явки с повинной по несколько грабежам. Явки мы оформляли в сторожке автошколы, там сторож — дедуля такой седой, с медалями. Если я Сапожников пытал и связывал, то прошу направить его на медицинское освидетельствование, на предмет телесных повреждений и следов связывание. Гаража на территории района я не имею. Если его где-то пытали, пусть покажет место. Явку я имел право и обязан был принять, я такой-же орган дознания, как и вы. Пусть Александр Александрович уголовно- процессуальный кодекс обновит в своей памяти. Что я не правильно сделал, товарищи начальники? Добавлю, к вышесказанному, что вчера ваш заместитель по политической части подполковник М. на кадровой комиссии решил, что я буду получать материальное поощрение только за лично раскрытые преступления. Что на каждое такое преступление, где в рапорте я один фигурирую, он будет мне премию выписывать.

— Ну это не замполиту решать…. Ладно, иди отдыхай, мы сами разберёмся.

Отдыхать я не пошёл, я пошёл в больницу. По какому-то странном совпадение, под окном больницы стоял долговязый и ещё один злодей и надрывая глотки, пытались рассказать Рыжему, что Сапога приняли менты…

Послушав их косноязычную попытку передать Рыжему информация на смеси мата и блатной фени, я деликатно постучал длинного по плечу:

— Я вам пацаны, сердечно советую прийти в ментовку с явкой, а то если кого из вас ловить придется, тот на тюрьму поедет.

— А кто сам придёт? — растерянно спросил меня длинный.

— Кто сам придёт, будет по подпиской ходить— я двинулся к крылечке, слыша за спиной удаляющийся топот ног и сдавленный голос — Саня, да мент гонит, отвечаю…

Доказывать ребятишкам, что я не гоню мне было некогда, меня ждал Рыжий.

Решив, что Рыжий вряд ли дожидается меня в палате, я, истребовав у гардеробщицы драный белый халатик, налезающий мне либо на правое, или на левое плечо, сказал, что пришел проверить надежность их дверей и их способность противостоять взломам. По равнодушному взмаху руки гардеробщицы, сразу прошел к черному ходу, откуда доносилось приглушенное бряканье. Рыжий, очевидно уже только по инерции, вяло дергал замкнутый засов, пытаясь, наверное, силой мысли разорвать дужку замка.

— Здорово, Игорь — я дружески хлопнул парня по плечу: — бежать собрался?

Рыжий вздрогнул от неожиданности:

— Здрасти. Нет, просто хотел выйти, покурить.

— Почему не через главный ход, там вроде бы всех пускают.

— … Не подумал, как-то, извините, пойду я.

— А курить ты всегда с вещами ходишь? Что молчишь? А, я понял, наверное, все берешь с собой, что бы не украли?

Рыжий с готовностью кивнул.

— То есть авторитетом в камере, ой, прости, в палате ты не пользуешься? Ну, понятно, привыкай, в камере то же самое будет.

— В какой камере?

— Игорь, не разочаровывай меня. Ты прекрасно знаешь, в какой камере.

— А что, сразу в камере?

— А где? Рыжий, я сейчас уйду, и ты из больницы сдрыснешь. Поедешь к каким ни будь родственникам в деревню, другого же ты не придумаешь. Где ни будь через недельку все твои подельники допросятся, очные ставки с ними проведут, как водиться, все самое стремное они на тебя повесят, типа мы не били, а только рядом стояли, Рыжий предложил, рыжий большую часть денег взял, типа на общак старшим отнес. А где в это время будет Игорь Рыжов? Правильно — в деревне, а официально в розыске. А недели через две, сельский участковый, очнувшийся от самогонки или вернувшийся с длительной рыбалки, получит от начальства пистон за низкие результаты работы. А тут либо твои деревенские корифаны к нему прибегут, рассказать твои же слова, какой ты в городе крутой перец, и как ты ловко в розыске прячешься. Или не корифаны сдадут, а просто участковый сводку прочитает, или просто заинтересуется, что это такой центровой парень в их сельском захолустье обретается, и пробьет тебя по базам. Результат все равно, будет один. И все, участковый тебя утречком, на зорьке, вяжет, сообщает нам. За тобой, как за большим, едет конвой. Тебя везут в город, допрашивают, и не важно, что ты скажешь. Шесть лучших друзей Оушена уже…

— Каких друзей?

— Не обращай внимание, твои друзья тебя сдадут с большим увлечением. И куда ты, скрывавшийся от следствия опасный преступник, после допроса поедешь? Правильный ответ дал Игорь, хороший мальчик. Такой плохой дядя, однозначно, поедет в тюрьму, и будет там сидеть до суда, а после суда переедет в колонию номер два, лет так на пять, по совокупности. А друзья твои будут до суда под подпиской гулять, к девкам в общагу по веревке лазить. А тебе за счастье будет на прогулке, после вонючей камеры, просто свежим воздухом вздохнуть, просто пять минут спокойно подышать. Вот такие у тебя будут дальше жизненные ценности.

Ладно, Игорь, пошел я, некогда мне с тобой, дел много.

— Подождите, дядя Паша, а вы разве меня не заберете?

— Куда мне тебя забирать?

— Ну это, … в милицию.

— А мне это зачем?

— А зачем вы сюда пришли?

— Запоры проверять, укрепленность медицинского учреждения. Давай, пока, фантазер.

— Дядя Паша, а ведь я вас не сдал.

— Что не сдал?

— Ну что вы мне нос сломали. Я про вас не сказал, когда ко мне из милиции приезжали.

— Игорь, скажи, у тебя ушиба мозга нет?

— Нет — Игорь выглядел очень обиженным, наверное, ожидал от меня слез благодарности.

— То есть, серийный грабитель, который пытался организовать групповое нападение на сотрудника милиции при исполнении, но получил при этом в нос, хвастаеться, какой он очень умный, что не рассказал об этом дежурному участковому. Охренеть. Ладно, я понял, с тобой серьезные дела решать нельзя, ты, сука, совсем безнадежный.

— Какие дела?

— Игорь, когда тебя из тюрьмы привезут, где-то через месяц или полтора, на проводки или очные ставки, я обязательно об этом узнаю, принесу тебе вкусных пирожков, чтобы ты очень захотел домой вернуться, ну так, чтоб тоска тебя пробрала по дому, по девкам, по еде нормальной, просто. Вот тогда мы с тобой и поговорим, а пока ты тупишь по-черному, ни о чем нам с тобой договариваться.

— Дядя Паша — Игорь очень не хотел меня отпускать, наверное, неизвестность и необходимость принимать решение, страшило его до жути.

— Что тебе, племянничек?

— А как вы нас нашли, мы же ничего такого…

— Не делали? Ладно, объясню. Вы пока пацанов возле школ обирали, это проходило, хотя в уголовном кодексе это записано как грабеж, совершенный группой лиц по предварительному сговору. Пацаны никому не рассказывали, это не по пацански. Вам понравилось. Пацаны уже пустой мелочью стали казаться. Перешли на студентов, потом на мужиков взрослых. У мужиков что забирали — бумажники?

— Ну да, чтоб быстрее…

— А в бумажниках что было?

— Ну бумажки всякие…

— И документы, которые вы выбрасывали. А как мужику без документов. Он идет восстанавливать. А ему говорят — где документы. Мужику не хочется с милицией общаться, он и говорит — потерял. А за утерю документа что?

— Что?

— Бля, Игорь, ну это хоть надо знать. За утерю документа штраф, причем за каждый документ отдельно. Что делает мужик, чтобы три- четыре штрафа не платить? Правильно, мальчик Игорь, бежит в милицию и пишет заявление на грабеж. И тебе повезло, что я вас быстро вычислил.

— Это почему? — от этой моей заявки Игорь впал в ступор от удивления.

— Даю бесплатную консультацию, как юрист, будешь должен.

За все грабежи, однотипные, получите как за один, путем сложения и поглощения сроков. Но вы же дальше собирались двигаться, наверное, следующим разбой бы совершили, или убийство.

Я схватил Игоря за плечо и впился взглядом в его лицо:

— Что вы уже совершили? Говори, пока не удавил!

Глаза парня заметались, пытаясь уклониться от моих зрачков, Рыжий сдавленно выдавил:

— мы ничего не совершили, только хотели. Там склад запчастей, и сторож такой борзый дед, наверное, боксер. Он Длинного отбуцкал за день до этого, за то, что тот ему ворота обоссал. Мы, когда вас, ну … встретили, мы к деду собирались, длинный бы его из сторожки выманил, а мы бы его оглушили, ну и запчасти… того.

— Ну вы дебилы… Ладно, расслабься, Игорь, не случилось, значить не случилось, я никому об этом не скажу. Пойду я, а ты думай

Я сделал два шага…

— Паша..

— Что, говори?

— А что мне делать?

Я вернулся, склонился к лицу моего будущего доверенного лица и прошептал:

— были бы выходы, ушел бы за границу. Но у тебя же выходов нет?

— Вы смеетесь!

— Нет, конечно, над этим не шутят. В твоей ситуации сбежал бы из больницы, дал явку с повинной, и вернулся бы в больницу, чтобы сгоряча в тюрьму не отправили, хотя бы недельку в больничке бы отсиделся, ну а потом бы по всем вызовам ходил и весь расклад бы дал, типа, искренне раскаиваюсь, чтобы условно получить. Вот что бы я сделал, и это честно.

— Спасибо, дядя Паша, я подумаю.

— Подумай, но даже если сядешь в тюрьму, то это тоже не конец. Если тебя закроют, привезут сюда, я это узнаю, я тебя найду. Если вытащу тебя, то ты должен будешь.

— Сколько дядя паша

— Игорь, мне твои деньги на хрен не нужны

— Я стучать не буду…

— Тогда считай, что разговора такого не было. Но если в камере не понравится, маяки, постараюсь помочь

— Ментам верить нельзя

— Я тебе сказал, если вытащу, то будешь должен. Если тебе реальный срок дадут ты мне будешь не интересен, я не на зоне работаю. Но если ты меня потом бросишь, я тебя верну назад, не важно как, по беспределу или по закону, но ты туда вернешься и получишь за все. Так что думай пока.

— Я стучать не буду

— Игорь, все так говорят, но жизнь все расставляет по своим местам


Глава 14

На утро граждане, в коротких пиджаках, мне предъявили…

Приняли меня утром следующего дня, когда я, выспавшийся и в прекрасном настроении, выбежал из дома, чтобы быстро метнуться до ближайшего гастронома, купить молочка, имею я слабость к этому продукту. Двое мужчин, с казенными лицами, задумчиво рассматривающие табличку с номерами квартир на подъезде, при виде меня, очень сильно возбудились.

— Громов Павел Николаевич? Примите повестку — один из них сунул мне в руки бумажный квадратик и ручку, я расписался, оторвал корешок, и вернул курьеру. После выполнения всех формальностей, парни показали мне красные «корочки» одного из отделов УВД и объяснили, что ехать лучше с ними, на дорогах пробки, а они как раз едут в ту же сторону. Не имея желания спорить со служивыми, я согласился с их доводами и уселся на заднее сиденье «сорок первого» «Москвича». Прокуратура Дорожного района размещалась в одном здании с управлением водного бассейна Реки, слева сидели прокуроры, а в правом коридоре теснились речники. Соседи жили мирно, но каждый втайне мечтал сожрать конкурента. Минут пять мне пришлось ждать в коридоре, в компании то ли конвоира, то ли сопровождающего, после чего из кабинета энергичным голосом мне предложили заходить. За тяжелым полированным столом, обрамленным двумя застекленными шкафами, слева на полках теснились дела в серых картонных папках, выглядевших весьма древне, а справа всякая всячина, типа Вестника Верховного суда СССР. Пока я раздумывал, о странном количестве дел, слишком их много для одного следователя, да и место хранения странное, хозяин кабинета — молодой прокурорский, высокий, худощавый парень со светлыми волнистыми волосами смотрел на меня с доброжелательной улыбкой, как будто я его дальний, но любимый родственник.

— Здравствуйте гражданин Громов, я юрист 3 класса Кожин Евгений Викторович, следователь Дорожной прокуратуры. Присаживайтесь, пожалуйста. Вы вызваны для допроса в качестве свидетеля. Назовите вашу фамилию имя отчество…

Минут через пять, закончив с моими анкетными данными и прочими формальностями, следователь прокуратура отложил ручку и уставился на меня, продолжая доброжелательно улыбаться. Через пару минут, мне надоело, я встал и подошел к окну.

— Громов, присядьте. Ничего не хотите рассказать?

— Нет, ничего.

— А догадываетесь, зачем мы вас пригласили?

— Не догадываюсь.

— То есть явку с повинной дать не желаете?

— Не желаю, потому что ничего за собой не чувствую.

— Хорошо я должен был дать шанс на чистосердечное признание.

— Спасибо, но я этим шансом не воспользовался.

— Хорошо — все также бодро произнес следователь, протягивая мне бланк допроса, с двумя строчками моих показаний: — Распишитесь, вот здесь и здесь, что никаких преступлений за последнюю неделю вы не совершали.

Я расписался и перечеркнул все пустые места в бланке.

Потом в кабинет вошли несколько человек, двое из них — молодые парни, были усажены на ряд стульчиков у окна, а мне предложено занять любое место среди них, после чего следователь торжественно объявил о начале проведения опознания. В кабинет с важным видом вошел Сапожников, который на вопрос — знаком ли ему кто-нибудь из присутствующих, постояв с умным видом, решительно ткнул пальцем в меня.

— При каких обстоятельствах вы познакомились с указанным гражданином?

— Я знаю этого гражданина как милиционера по имени Павел. Три дня назад он поймал меня вечером на улице Ученого-теоретика, затащил в гаражи, после чего пытал до утра, выбивая из меня признательные показания в совершении каких-то грабежей. Он связал и избивал меня. Так как я не мог больше терпеть пыток и издевательств, то я признался совершение нескольких грабежей, оговорив при этом моих друзей и знакомых, как соучастников преступления. После этого этот милиционер оформил на меня явки с повинной и доставил меня в дежурную часть Дорожного отдела милиции, где меня там целый день допрашивали.

— Хорошо. Пожалуйста, понятые, распишитесь в протоколе опознания. Сапожников, вот здесь ставьте свою подпись. Всё, пока все свободны. Сапожников ждите в коридоре.

— Вот опять я и следователь сидим в кабинете одни, напротив друг друга.

— Ну что, Павел — улыбка следователя стала ещё шире: видите, я вам честно предлагал добровольно во все признаться, во всем покаяться и уйти домой до решения вашего вопроса. Вы отказались. А теперь у меня есть протокол вашего допроса, где вы сообщаете, что не совершали ничего преступного. Плюс к этому протокол, где потерпевший вас уверенно опознает. Сейчас проведем очную ставку и проверку показаний на месте, проведем очную ставку, на месте преступления соберём следы вашей преступной деятельности, все это задокументируем, а затем, я пойду к руководству за санкцией на ваше задержание. Может быть, не будем осложнять жизнь друг другу и вы, все-таки, признаетесь в совершенном. И тогда, возможно, я буду ходатайствовать перед прокурором о применении к вам меры пресечения в виде подписки о невыезде. Что вы на меня так смотрите?

— Гражданин следователь, так вы юрист по специальности?

— Конечно, в прокуратуре у всех высшее юридическое образование. Я наш юрфак закончил.

— То есть вы проводите опознание между двумя ранее знакомыми людьми и будете ссылаться на это как на доказательство. Дайте мне, пожалуйста, три листочка бумаги и ручку. Я сейчас быстренько жалобу на вас напишу.

— О чём же жаловаться собираетесь на меня, гражданин Громов.

— Ну как минимум фальсификация доказательств, а там пусть ваш начальник разбирается, и о том, что вы мне сказали, что ваш начальник даже не будет разбираться, кто кого опознавал, типа есть протокол, преступника опознали, значить есть повод для задержания. И много у вас таких опознаний в работе, товарищ следователь? Так что давайте три листка….

А зачем три?

— Одно прокурору, одно в дело, чтобы ну а третий я буду в изоляторе перечитывать, а то там говорят библиотека скудная.

— Ну, хорошо, сейчас сделаем проверку показаний на месте, а потом я вам дам листочков бумаги, сколько хотите, сможете в ИВС сколько угодно жалоб писать, там даже дежурный прокурор каждый день бывает, как раз жалобы от сидельцев собирает.

— Не-не-не, товарищ следователь, жалобу на нарушение при проведении опознания я буду писать здесь и сейчас, а если вы мне не дадите бумагу, я буду так орать! Я устрою такой скандал, что все речники сюда сбегутся, и прокурор ваш придёт выяснить, кого же тут убивают.

Следователь глубоко задумался, потом улыбнулся:

— То есть с опознанием у меня не прокатило, так что ли Громов?

— Нет, не прокатило, я на такую дешевку не покупаюсь.

— Ладно, жаль, но попробовать надо было. Ладно, успокойся, естественно это опознание никуда не пойдёт. Или ты настаиваешь на подаче жалобы?

— Нет, поверю вам на слово, гражданин следователь. Я в Дорожном отделе собираюсь долго работать, зачем нам с вами отношения портить.

— Ну, ты оптимист, я буду тебя сегодня задерживать, на днях обвинение предъявлю, тебе лет пять реального срока корячиться, а ты на совместную работу настроен. Коллегам расскажу, посмеемся.

— Я верю в высокий профессионализм и объективность работников советской прокуратуры, и я знаю, что вы больше не будете пытаться вести следствие незаконными методами.

— Ну-ну.

— Разрешите вопрос, гражданин следователь?

— Задавайте.

— А что у вас дела не сейфе хранятся, не положено же так.

— А! Это старые дела, довоенные и послевоенные еще. Их на сдачу в архив подготовили, а я попросил пока оставить, люблю старые документы почитать. А что, вы тоже интересуетесь?

— Ну конечно, это же очень интересно.

— Ну вот, если быстренько расскажите, как Сапожникова пытали — дам почитать.

— Нет, уж, спасибо, цена дороговата.

Потом в кабинет был призван несчастный Николай Сапожников. Почему несчастный? Потому, чувствую я, что счастья у Николая в дальнейшей жизни не будет. Я так прямо и сказал это, вслух. А когда следователь возмутился, пообещав подать, рапорт прокурору, что я запугиваю свидетеля, пришлось мне опять объяснять, что человек, давший явку с повинной, а потом от нее отказавшийся, теряет те поблажки, которые гарантирует закон при постановке приговора, в том числе и минимальный размер наказания. Человека, который так безответственно играет с законом, хорошо закончить свою жизнь не может. Что я неправильно сказал, товарищ следователь? Скажите Николаю. Пришлось Евгению Викторовичу подтверждать Николаю, что заявив о принуждении к подаче явки с повинной, льготы на минимальный срок он теряет.

— Но вы же обещали, Евгений Викторович!

— А что вы обещали, товарищ следователь?

— Так, все замолчали, тут вопросы задаю я. Сапожников, идите, ждите в коридоре. А с вами, Громов, приступаем к допросу. Где и при каких обстоятельствах вы познакомились Николаем Сапожникова?

— Товарищ следователь, можно я на крыльце покурю?

— Идите, Сапожников, курите, главное, далеко не уходите.

— С Николаем Сапожниковым я знакомились в процессе моей служебной деятельности. Николай неоднократно и незаконно, в ночное время, проникал через окно в жилые комнаты учащихся кооперативного техникума, совершал там мелкие кражи и другие противоправные деяния. В ночь со вторника на среду, около двадцати трех часов, Николай был задержан мною, при новой попытки проникновения. В процессе профилактической беседы между мной и правонарушителем, Николай заявил, что он желает сообщить о своей противоправной деятельности, в который он раскаивается и желает начать новую жизнь. В соответствии с уголовно-процессуальным кодексом, я как дознаватель получивший сообщение о преступлении, принял и оформил восемь протоколов явок с повинной о совершении Николаем и его знакомыми грабежей в нашем районе. Для ускорения процесса, оформление явок с повинной происходило в комнате сторожа автошколы ДОСААФ на улице Диктатуры. После оформления явок с повинной, я доставил Николая в Дорожный отдел милиции и передал его дежурному по отделу. Больше я Николай не видел.

— Хорошо — следователь старательно записывал мои слова: — А вот к нам в прокуратуру Дорожного района поступило заявление от гражданина Сапожникова, что явки с повинной были получены вами с нарушением закона. В частности, что вы незаконно задержали заявители и удерживали его в металлическом гараже, где пытали и избивали его, применяя физическое и моральное насилие. Явки с повинной он написал под вашу диктовку. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Ничего.

— Поясните.

— Поясняю. О том, что вам написал Николай, мне ничего не известно, ничего, из того, в чем он меня обвиняет, я не делал.

— Так и запишем. Скажите, Павел, а сколько времени вы оформляли явки с повинной?

— Не знаю, я очень быстро пишу.

— Понятно. Второй вопрос: Николая вы задержали после двадцати трех часов, после этого в час ночи, вы появились в отделе милиции, снялись со смены, а в пять утра были зарегистрированы явки с повинной в книге учета преступлений. Где всё это время находился Николай?

— Где находился Николай? В одиннадцать вечера я его действительно задержал. После этого мы разговаривали во дворе дома рядом с общежитием, примерно додвенадцати часов двадцати минут ночи. Я пошел в Дорожный отдел, мы договорились, что после часа я приду. Мы продолжим разговор, разговаривали во дворе еще около двух часов, потом он рассказал мне о совершенных грабежах. Какие у вас ещё вопросы, товарищ следователь?

— Скажите, Павел, а какой смысл Николаю признаваться в грабежах, чтобы потом отказаться?

— Не знаю, зачем он совершает такую глупость. Возможно, кто-то из его друзей, с антисоциальным поведением, дает ему неправильные советы. У меня нет никаких мыслей на этот счёт.

— Понятно. Распишитесь и ждите в коридоре.

Через пару часов, в коридор, где по-прежнему компанию мне составлял конвоир — сопровождающий, вышел следователь, одетый в лёгкую курточку и с папкой подмышкой:

— Ну что Громов поедем, будем делать проводку, искать место, где ты над парнем издевался.

— Я с вами поеду только после того, как вы сообщите моему руководству, что я нахожусь у вас, а то меня за прогул уволят, у нас, в милиции, с этим очень строго.

— Я, Громов, когда вас задержу по сто двадцать второй статье процессуального кодекса на трое суток, тогда и уведомляю ваше руководство, что бы оно характеристику на вас в дело готовило.

— Нет, товарищ следователь, так дело не пойдёт. Проверка показаний на месте процедура добровольная, либо вы уведомляете мое руководство, что я у вас, либо я не даю согласие на участие в проводке.

— Какой ты душный, Громов, как с тобой бабы живут.

— Ага, а вы, гражданин следователь, такая лапочка. Тут какой-то фуфлыжник, который всемером, с такими же, как он, гражданам, каждый вечер, по голове стучали, решил всех обмануть, а вы тут как тут, хотите честного мента на пять лет в «красную» зону отправить. А хотите услышать, как я про их грабежи узнал? Они меня в десять вечера, недалеко отсюда, тоже пытались лишить наличности, только я от них ушел. Так с чего мне вам хоть в чем-то навстречу идти? Я чувствую, что в этом здании у меня друзей нет. Короче, либо звоните моим начальникам, либо задерживайте меня, либо я пошёл на работу.

— Слушай, вот ты что, дурак? Ты что нарываешься? Хочешь, чтобы я тебя задержал — задержу прямо сейчас, а показания на месте можно и без тебя провести.

Я, устав перепираться, пожал плечам и отвернулся. Но следователю было необходимо, чтобы я поехал с ним в гаражный кооператив. Наверное, он думал, что я, чем ни будь, выдам безликий гараж, в котором вся стена залита брызгами крови Сапога, а под потолком до сих пор светит фонарик, с моими отпечатками пальцев.

Устав буравить меня взглядом, Евгений Викторович, ругаясь под нос, прошел в кабинет и, демонстративно оставив дверь открытой, продиктовал по телефону дежурному по РОВД телефонограмму, для моих командиров, что Громов участвует в следственных действиях и на службе сегодня не появиться. Надеюсь, что сотрудник прокуратуры не ломал комедию, разговариваю в гудящею телефонную трубку. Мы поехали на двух машинах, в первой я, следователь, мой конвоир. Во вторую села честная компания из Сапожникова, эксперта-криминалиста из нашего Дорожного отдела, двое понятых, и оператор с камерой. Высадившись из машин среди рядов, тянущихся на сотни метров металлических гаражей, все в ожидании уставились на Сапожникова, а он как-то стух, покраснел и заскучал.

— Ну, Сапожников, давайте показывайте, где всё происходило?

— Я не знаю, тут должен быть гараж, открытый.

— Ну, пойдите, посмотрите, может быть, что-то вспомните.

Побегав минут десять мимо одинаковых железных ворот, Сапожников вдруг радостно закричал:

— Ура, ура, нашёл!

У меня, в тревожном предчувствии екнуло сердце. Не должен был этот гад ничего найти. Но с другой стороны, ночь, темнота, стресс. Теоретически, мог я что-то пропустить. Ну и ладно, будем посмотреть, а потом отбиваться. Все с любопытством двинулись к парню, который радостно стоял над каким-то темным предметом и возбужденно махал руками.

— Что же вы нашли, Сапожников? Гараж?

— Я мешок нашёл, который вот он мне на голову одевал, вот он!

Он поднял с Земли какую-то замызганную тряпку, загаженную продуктами жизнедеятельности, как людей, так и собак. Нет, три дня назад, я такую дрянь не мог в руки взять, брезгливо мне даже стоять рядом.

— Положите её на место, сейчас эксперт ее изымет.

Эксперт с сомнением понюхал найденную тряпку, с надеждой спросил:

— вы уверены, это точно она?

— Ну да конечно!

— И ее три дня назад вам на голову одевали?

— Ну, наверное.

— А, как вы узнали?

— Ну, тут все равно, другой нет.

Со вздохом криминалист упаковал расползавшуюся от старости материю своим самым длинным пинцетом в прозрачный пакет. После этого Сапог, нервничая и прикуривая каждые три минуты сигареты, еще минут пятнадцать метался из стороны в сторону, в бесплодных поисках нужного гаража, после чего следователь, сжалившись, предложил ему попробовать найти дорогу от автошколы ДОСААФ. В проходной автошколы сидел знакомый мне дедушка с медалями, который узнав меня, приветливо помахал рукой.

— Сапожников, рассказывайте и показывайте, где и что здесь происходило.

— Вот, товарищ следователь, вот здесь, за столом, я явки с повинной под его диктовку писал.

— а что случилось? — любопытный дед сунулся поближе: — А, мазурика привезли, сейчас сядешь, сволочь такая. Мы на фронте кровь проливали, не для того, чтобы вот эта сволочь потом людей обворовала!

— Дедушка — я присоединился к разговору: — так это меня в тюрьму собираются садить,¸ вот этот молодой человек сказал, что я его пытками заставил признание написать, вот следователь прокуратуры и старается для этого повод найти. А мазурика, конечно, после этого домой отпустят…

— Громов, немедленно замолчите — от злости Евгений Викторович даже улыбаться забыл.

— Что не так, гражданин следователь, я вот товарищу сторожу объясняю, что здесь происходит.

— Да как же так товарищ следователь? Да вы что творите. Вот этот милиционер привёл ночью этого парня. Они здесь спокойно в бумаги записывали, мазурик сам рассказывал, что и как. Я, конечно, не прислушивался, подробностей не помню, но никто тут никого не бил. Вы меня, конечно, извините, но я, завтра, после суток, пойду в Совет ветеранов наш. Мы жалобу вашему начальнику подадим, за то, что вы жуликов отпускаете, а честных людей, хотя и милиционеров, в тюрьму садите.

Успокойтесь, гражданин, следствие во всем разберется — Кожин пытался успокоить возбужденного ветерана.

— А ты меня не успокаивай. Как ваша фамилия, товарищ следователь? –

Выцветшие глаза старика смотрели на прокурорского отчужденно и без капли жалости, как, наверное, он смотрел через прицел своей сорокапятки в немецкие панцеры под Сталинградом, в сорок втором году.

Следователя прокуратуры передернуло, и он быстренько скомандовал всем на выход.

Потом мы вновь двинулись к гаражам, но как Сапожников не бегал вдоль безликих железных рядов, как не принюхивался, гаража, где происходили наши с ним ночные посиделки, он так и не нашел. Да и я, накинув на дужки ворот старый замок, сделав его безликим, одним из сотни, уже, наверное, не сразу нашел место совершения мною должностного преступления.

Глава 15

Что охраняешь, то имеешь.

— Тебя что вчера не было — Дима сунул мне руку.

— Здорово — я пожал кисть товарища: — Да, Сапог, сученок, заяву на меня накатал, прокурорский Кожин закрыть хотел.

— Да ты что! Чем кончилось?

— Да я тебя сдал, что ты поддельными штрафными талонами торгуешь, вот меня пока на подписке оставили!

— Ха-ха — не совсем уверенно сказал Дима.

Потом он меня догнал, и, оглядевшись вокруг, зашептал:

— Кстати, это тема… У меня знакомый есть в типографии…

— Не, Дим, не интересно. Вот если бы мы талоны сначала у твоего друга взяли, а потом бы вторую партию заказали, а вот на второй партии твоего знакомого хлопнули, типа контрольная закупка. Вот. А потом, прикинь, тебя на очную ставку в КГБ вызывают, мол, где первая партия фальшивок? А ты такой, предъявляешь свои талоны, а они у тебя настоящие, потому что мы с тобой за день до этого на развод не пошли, а остались в роте, и свои фальшивые талоны потихоньку, у парней, поменяли на настоящие. Правда, я еще не придумал, как ты будешь объяснять, откуда у тебя дома на триста рублей настоящих талонов, но все равно круто, правда?

— А почему КГБ?

— Дима, ну сам подумай — типография! Ты сегодня талоны фальшивые сделал, а потом газету «ДемСоюза» напечатаешь.

— Не, с КГБ не хочу общаться, да и приятели по твоему плану одноразовые получаются, потом трояк не у кого занять будет. А если серьезно, чем вчера закончилось.

— Ну, про явки от Сапога ты в курсе, а потом ему, наверное, кто-то посоветовал, что я его на пустом месте развел, и он решил в обратную отыграть. А как? Только если мент пытал, душил и избивал. Ну, он в прокуратуру и кинулся.

— И чем дело кончилось?

— Вечером у следака было заявление гражданина Сапожникова, что его били и душили, мой допрос, что я честный воин, протокол очной ставки, где каждый остался при своих, протокол проверки показаний на месте, где заявитель, под видеокамеру не смог показать, где его пытали. КА, еще, справка от судмедэксперта, что при освидетельствовании заявителя, следов травм, характерных для указанных им обстоятельств не обнаружено. Прикинь, он даже головой об кирпич не сподобился разбить. Ну и как вишенка на торте заявление от ветерана — фронтовика, что следователь творит беззаконие и вообще, явно тайный троцкист.

— Это-то откуда?

— Дима, понимаешь, большую часть явок мы писали в нашем с Сапогом тайном месте, а часть писали у сторожа в автошколе. Я просто знал, что Сапог гнилой, ну и решил подстраховаться. А деду что, он видел, как мы ночью пришли, бумагами обложились, головка к головке, как братаны, бумажки писали, а сколько было бумаг и сколько мы у него сидели — дедушке все равно. Ну вот, а потом, когда мы всей толпой на проводке к нему зашли, я и начал ныть, что меня посадить хотят за правду. Ну а дед кремень, фронтовик, ему, кроме сторожки, терять нечего, он и восстал, на следователя наорал, и реально заявление в дело накатал. Я потом к дедушке вечером зашел, бутылку ему занес и пряников Чай попили, он мне рассказал, что в сорок седьмом году, когда он с лучшим другом домой после армии возвращались, его друга на вокзале в Омске урки зарезали, в спину финку сунули и вещмешок забрали. Ну, он всякое зечье с тех пор ненавидит. Так что если что, можешь в сторожку заходить, его Николай Петрович зовут.

Вот, на чем я остановился? А, на деле. При осмотре место происшествия его установить не удалось, правда, эксперта заставили изъять засранный мешок, который Сапог между гаражей нашел. Следователь написал отдельное поручение, чтобы наши эксперты, среди следов какашек, нашли потожировые отделения, мои или Сапога. О, надо еще потребовать проведение следственного эксперимента, чтобы Сапог показал, как ему на голову этот мешок натягивали.

— Ну, ты жестокий. А это точно не тот мешок?

— Дима, ЭТОТ мешок я в руки не брал, а если ты хочешь знать еще подробности, то…

— Да, да, я помню. Если ты мне скажешь, ты должен будешь меня убить…. Дело то прекратили?

— Нет, конечно, его минимум два месяца будут расследовать, потом попробуют прекратить по какому-нибудь стремному основанию.

— В смысле?

— Ну, по не реабилитирующему основанию, тьфу, еле выговорил. Не отсутствие состава или события преступления, а что-то типа амнистии, примирения сторон, взятия на поруки.

— а разница есть, главное, что дело то прекратят?

— Дима, первые два случая означают, что тебя оклеветали или дело завели без оснований, а остальные — что ты виноват, но тебя простили. И вообще, если у тебя возникнет подобная ситуация, ты прежде, чем что-то подписывать, найди своего старого друга пашу, чтобы он тебе посоветовал что-то дельное.

А то обманут не задорого.

— Слушай, мне кажется….

— Бля, Дима, ты просто поверь и все, я не хочу тебе ничего доказывать. Если хочешь поспорить, хотя бы уголовно — процессуальный кодекс в части прекращение уголовного дела прочитай, а что сейчас спорить.

— И что будешь делать?

— Обжаловать, писать во все инстанции, мне такое пятно в биографии не нужно.

— Не, мне кажется, что ты уже перебарщиваешь (Дима не знал, и надеюсь, что не узнает, что вовремя Медведевского перекрашивания милиции в полицию, чтобы не платить деньги сокращаемым, всех серых братьев прогнали по всевозможным учетам, и погнали из органов всех, кого двадцать лет назад был осужден за мелкое хищении или попался пьяным за рулем. Хоть это абсолютно незаконно, но Минфин требовал сокращения расходов).

— Ладно, мне только не понятно, почему сразу дело возбудили при отсутствии доказательств, а не оставили материалами, могли бы десять дней меня мурыжить. Неужели, кто-то посчитал, что я в чем-то, признаюсь. Ладно, куда пойдем?

— Слушай, Паш, мне Ленка просила пораньше зайти, она что-то приготовила, давай я сейчас пойду, а через полтора часа, где — нибудь, встретимся. Мне куда подойти?

Ты только там за полтора часа не объешься, давай, к арке на Диктатуры подходи.


— Здравия желаю, милиционер рота ППС Дорожного района рядовой милиции Громов. Куда вы направляетесь, товарищ?

Мужчина, на вид лет сорока пяти, в хорошо сидящим на нём сером костюме, с голубым галстуком и светлой рубашкой в тон, чуть покачиваясь, смотрел на меня с доброжелательным любопытством.

— Я домой иду, товарищ милиционер, на работе немножко устал, вот сейчас к семье иду.

— Где вы живёте?

— А вон мой дом, улица Убитого чекиста, дом шестнадцать.

— Вас проводить?

— Не стоит беспокоиться. Я сам прекрасно дойду — мужчина сделал пару шагов, его повело в сторону, но к нашему счастью, на пути его встретил тополь, и они замерли, тесно прижавшись друг другу.

— Ой, что-то мне не хорошо…

— Вас как зовут?

— Борис Александрович.

— Борис Александрович, давайте я вас провожу домой. Либо есть второй вариант — я вызываю машину вытрезвителя, и они забирают вас с собой, потому что, я вижу, самостоятельно домой вы не дойдёте.

— Нет, пожалуйста, не надо вытрезвитель. Если хотите, пойдёмте вместе!

Я подхватил Бориса под локоток и поволок к дому шестнадцать, верхние этажи которого возвышались над старыми «сталинками». Преисполнившись ко мне самыми лучшими чувствами, Борис Александрович решил помочь мне с выбором жизненного пути:

— Вот ты знаешь, кем я работаю?

— Ну откуда мне знать, Борис Александрович, я же у вас документы не проверял.

— О, а я, брат, работаю в главном управлении Госбанка, и не абы кем, а главным ревизором, а ты вот пьяных на улице подбираешь!

— Борис Александрович, вам сколько лет?

— Выглядите хорошо, я думал, что сорок три. Я не пьяных подбираю, а провожаю главных ревизоров банка.

Борис Александрович сделал серьёзное лицо:

— Во, главных ревизоров!

— А через двадцать пять лет, Борис Александрович, когда я достигну вашего возраста, я не планирую подбирать пьяных на улице, я займусь чем-нибудь более интересным.

— Молодец!

— А у вас интересная работа?

Банкир задумался:

— Ты знаешь, вот сейчас мы готовим материал по растрате. Работница кассиром работает в магазине «Ученик», знаешь, наверное, он там, на углу находиться. Молодая деваха, после института, а такую глупость делает. У меня под началом двадцать человек кассиров, они выручку, которую привозят инкассаторы из торговых точек, пересчитывают, снова упаковывают, и под своей подписью, сдают в хранилище. Денег много, вручную такие суммы пересчитывать тяжело, работа сложная и ответственная, легко ошибиться. И вот пошли жалобы, что в пачках из хранилища, которые поступают на предприятия, одной — двух купюр не хватает. Выяснили, что кассир один и тот же, перепроверили её работу. Оказалось, что она халатно пересчитывает деньги, сошлось — не сошлось, ставит, что в упаковке сто штук банкнот и расписывается. Когда мы ее вызвали, она плакала, обещала, что больше так не будет, но мы расстались. В таком месте держать нельзя ненадежного работника. Потом стали проверять, откуда неполные пачки поступают, выявили пачку из «Ученика», с недостачей двадцати пяти рублёвой купюры. Теперь надо ещё два раза при понятых это зафиксировать, и можно будет материал в ОБХСС отправлять для возбуждения уголовного дела. Ну, как, интересная работа?

— Не знаю, Борис Александрович — я задумался: — наверное, интересно. Да только, очень муторная.

— Вот тут ты прав он — по-дружески хлопнул меня по плечу: — ну всё, мы пришли. Спасибо, дальше меня провожать не надо, а то жена расстроиться. — Как скажете Борис Александрович. Надеюсь, в подъезде с вами ничего не случится. А можно к вам с просьбой небольшой обратится?

— Ну, давай свою просьбу небольшую.

— Вы всё равно материал в ОБХСС передавать будете?

— Ну.

— А вы не против, если я вашей информацией воспользуюсь, да «раскручу» вашу кассиршу, себе «палку» сделаю. И вам будет проще, если она во всём признаётся, не надо пачки при понятых пересчитывать.

— Забавно будет, если у тебя это получится. Ты вряд ли понимаешь нашу специфику работы с финансами.

— Так вы ничего не теряете. Если у меня получится, то материалы всё равно к вам придут для подтверждения. Вот вы и узнаете, справился я или нет. Как вы сказали фамилия кассирши этой?

Александр Борисович заржал:

— А я не говорил ее фамилию! Ладно, скажу фамилию — Белова. Давай, удачи тебе и результатов.

— Спасибо на добром слове — отклонился я и пошёл разыскивать возвращающиеся с ужина напарника.


На следующий день развод проходил, как обычно. Дежурный зачитал сводку, потом началось выступление зама по строевой:

— Товарищи, хочу довести до вас результаты работы наружных служб, особенно роты ППС. Я весьма недоволен. Процент раскрытий уличных преступлений в этом месяце упала по сравнению с аналогичным периодом прошлого года на двадцать процентов. Если в ближайшее время результаты не изменяться, будут приниматься самые жесткие меры. Громов!

— Я, товарищ майор.

— Как у тебя с раскрытиями.

— Очень плохо, товарищ майор. У меня стимул отсутствует. А когда стимула нет, то ….

— Сядь и слушай. Тебе же замполит сказал, что если ты лично что-то раскроешь, то премия тебе будет, а ты что-то не телишься. Принес один раз какие-то бумажки, так после них я не успеваю на запросы прокуратуры отвечать. У меня ощущение складывается, что ты балабол. Преступления не раскрываешь, протоколы не составляешь, а сентябрь уже скоро. Я вот при всех тебе говорю — я с замполитом поспорил, что ты до конца месяца ни хрена не раскроешь, а товарищ подполковник почему-то считает, что ты все-таки разродишься.

— Товарищ майор, а сколько вы поспорили?

— На десятку я поспорил, а в смысле, проспорил?

— Ой, извините, я оговорился.


— Ну что, Дима, раскроем сегодня преступление?

— Какое?

— Нормальное, только не уличное, а экономическое.

— Охренеть! Ну, давай попробуем, я посмеюсь.

— Отлично Дима, с тебя двое понятых, только поприличнее и ответственных.

Сейчас зайдём, один момент уточним и пойдём — я зашёл в ободранную будку телефона — автомата, с выбитыми стеклами, сунул в щель двухкопеечную монетку и зажужжал телефонным диском.

— Добрый день, магазин «Ученик»? А Белову могу услышать?

— Можете, сейчас позовём — в трубке раздался какой-то шум, и далекий голос закричал: — Таня, Таня Белова, тебя мужчина спрашивает!

Пока Таня шла к телефону, я положил трубку, пусть у девушек будет какая- то интрига.

— Ну всё, пошли.

Кабинет заведующей магазина канцелярии был очень тесным, каждый метр в старом здании у площади Вождя был на счету. Навстречу нам поднялась полная женщина лет сорока, с обеспеченной «халой» на голове:

— Здравствуйте товарищи, а вы к кому?

— Добрый день, Дорожный отдел внутренних дел, я с руководителем магазина разговариваю? — бросил я руку к обрезу фуражки.

— Да, я заведующая

— Как ваше имя — отчество?

— Соколова Анна Семёновна, а что случилось?

— Получена информация, Анна Семёновна, что планируется крупное хищение денежных средств из вашего магазина, мы здесь для того чтобы его предотвратить.

Женщина побледнела, зажав рот рукой.

— Анна Семёновна, когда у вас инкассация?

— Через полчаса, но…

— Анна Семёновна, пойдемте в кассу. У нас очень мало времени!

Заведующая заколебалась, но потом взглянула на Диму и успокоилась, очевидно, что его бравый вид и решительное лицо с серыми, стальными глазами, внушил ей доверие. Так что она закрыла свой кабинет и почти бегом двинулась вперёд, периодически оборачиваясь на спешащего за ней сержанта. Бег с препятствиями, по заставленному разнообразными канцелярскими товарами, извилистому коридору быстро закончился, заведующая ещё раз неуверенно оглянулась на нас, потом нерешительно ткнула пальцем в двух серьёзных мужчин, которых привёл Дима.

— Товарищи с нами!

— Хорошо — заведующая пальчиком постучала в дверь: — Танечка, Танечка, это я, открой!

Через несколько секунд дверь приоткрылась, в коридор высунулась прехорошенькая блондинка с большими, кукольными, глазами. Увидев нас, девушка вздрогнула и недоумённо уставилась на заведующую:

— Что случилось Анна Семёновна?

— Вот товарищ имеет тебе вопросы!

— Анна Семёновна, давайте зайдем в кабинет — я под локоток подтолкнул заведующую в кассу: — но дверь закрывать не будем, чтобы вот эти товарищи всё слышали.

Женщины со мной прошли в укрепленное помещение, которое было чуть больше, чем кабинет заведующей.

— Товарищ Белова, как ваше имя — отчество?

— Татьяна Васильевна, а что?

— Прекрасно Татьяна Васильевна. Вы деньги для инкассации приготовили?

— Да, а что?

— Опечатали, подписали, подготовили к передаче в банк?

— К чему такие вопросы?

— Татьяна Васильевна, пока не приехали инкассаторы, вы не хотите ничего рассказать про эти деньги?

Девушка сделала свои прелестные глазки еще круглее:

— Молодой человек, вы задаете странные вопросы, выражайтесь яснее.

— Татьяна Васильевна, ваша противоправная деятельность на посту кассира давно находится под контролем. У вас сейчас есть выбор — в течение двух минут, добровольно, в присутствии вашего руководителя, дать явку с повинной, где добросовестно изложить все случаи совершенных вами хищений. Если мы не договоримся, то, по приезду инкассаторов, вы откроете сейф, я заставлю заведующую вскрыть опечатанные пакеты, при понятых пересчитаем все упакованные и скрепленные вашей подписью пачки с деньгами. Скажите, сколько там будет не хватать купюр?

Девушка зависла в ступоре примерно на минуту, глаза её наполнились слезами. Бездонные и безумно красивые, как озера Карелии, голубые глаза девушки смотрели на меня с всепрощающий кротостью Мадонны, солёные дорожки бежали по нежным щечкам. Двадцать пять лет брака помогли мне не купиться на эту рвущую сердце картину. Заведующая же была женщиной немножко романтичной и доверчивой. Смотреть, как плачет её лучший и нужный специалист спокойно, она не могла. Глаза Анны Семёновны почернели от гнева, рот, окрашенный тёмно-красной помадой, приоткрылся, чтобы поставить на место наглого юнца в сером плаще.

Как всё плохо! Если заведующая сейчас откроет рот и вступиться за кассира, то девушка, почувствовав поддержку, закроется и тогда доказательства придётся вырывать с мясом. Скандал, ругань, крики. Стоит заведующей позвонить в нашу дежурку или торг и задать вопросы, посылался ли наряд ППС раскрывать хищение в канцелярском магазине, меня погонят отсюда, а может быть и со службы, поганой метлой. И тогда кассира выскочит. Под любым предлогом вскроет мешок, и сунет туда недостающие купюры. А я подведу Бориса Александровича, который столько трудов положил на выявление вороватой кассирш. Чтобы отвлечь заведующую, я, по-детски, сделал испуганные глаза, глядя ей за спину. Пока Анна Семеновна заведующая вертелась, пытаюсь разглядеть причину моего испуга, девушка приняла светлую сторону:

— Я не хотела — всхлипывая, произнесла она.

— Конечно Танечка, вы не хотели. Просто жизнь очень сложная, правда!

— Да! — Таня затрясла головой: — зарплата маленькая, а как жить?

— Танечка, у вас паспорт с собой? Дайте мне его, пожалуйста, мы сейчас бумагу заполним, что вы сами, добровольно, без всякого нажима с нашей стороны, решили отказаться от своих преступных действий. Ведь, правда?

— Да — да, я решила! — Таня продолжало утвердительно трясти головой. Я быстро заполнил шапку бланка и толкнул листок кассирше:

— Пишите Танечка, сколько раз, сколько денег взяли из кассы, всё пишите! Ничего не надо скрывать, если сразу всё расскажете, получите наказание самое минимальное из всех возможных. Коллективов вас возьмёт на поруки, правда Анна Семёновна?

Взглянув на мое свирепое лицо, Анна Семёновна, которая, первоначально, хотела ответить, что их коллективу на хрен не нужен такой сотрудник, закивала головой:

— Да-да, конечно возьмём.

Ободренная Танечка справилась с задачей за пять минут, высшее экономическое образование в девочке чувствовалось. Всего ей до этого было похищено денежных средств на сто семьдесят пять рублей, ещё тридцать пять рублей, купюрой на двадцать пять и две по пять рублей, девушка, под протокол добровольной выдачи, вытащила из-под сейфа. Сорок минут инкассаторы недовольно переругивались в коридоре со стойким солдатиком Димой, обещая подать жалобу за задержку спецмашины, но мы пересчитали всю пачки денег, упакованные в сумку, предназначенную для банка, где выявили недостачу в тридцать пять рублей, о чём вновь составили акт. В одиннадцать часов вечера, когда разобиженный, выдернутый из дома, числящийся на суточном дежурстве, сотрудник ОБХСС, увел Танечку в свой отдел, а я в дежурке следил, чтобы все материалы из магазина «Ученик» были указанные, как собранные мной, в дежурную часть вошел зам по службе.

— Товарищ майор, разрешите обратиться. Докладываю, что вам необходимо завтра отдать замполиту десять рублей. Разрешите идти?

Товарищ майор заторможена кивнул. Идя по длинному коридору отдела в коморку роты ППС, чтобы командир взвода записал в журнал результатов работы роты раскрытое нами сегодня преступление, по, никому не ведомой, статье девяносто два, я чувствовал, как мурашки бегали по моей спине от чужого, тяжёлого взгляда.

Глава 16

Один душу мне спасает, другой тело бережет.

Я мрачно гонял маленький камешек носком ботинка, наблюдая из арки управления почтовой службы за тремя веселыми парнями, на противоположной стороне улицы имени Вождя. Улица была центровая, многолюдная, власти Города уже лет двадцать грозились сделать ее исключительно пешеходной, хотя бы по выходным дням, но… Несмотря на большое количество спешащих по тротуарам граждан, ребят как будто окружал невидимый кокон. Люди обходили их по широкой дуге, потому, что, громко разговаривающие и размахивающие руками, парни внушали людям опасение. Меня, стоящего в глубине арки, пока никто не видел, кроме почтового охранника, который, выглядывая из окошка проходной, сверлил меня бдительным взором. Но скоро очевидно, придется выходить из укрытия, и разбираться с молодой порослью, ибо такие ребята вечер спокойно заканчивать не могут. Ну вот, кто-то из возрастных мальчиков задел рукой в плечо невысокого, квадратного мужика, который, очевидно, пребывая в мрачном настроении, сознательно прошел с молодежью впритирку. А мне на хрен не нужна драка в центре патрульного маршрута. Я заспешил через проезжую часть, на ходу пнув по колесу не пропустившую меня «копейку». Мужик вдруг потерял интерес к выяснению, у кого больше…сила духа, и, развернувшись, поспешил прочь, а парни, с интересом, перебрасываясь короткими фразами, отвлеклись на другой объект, которым оказался мой напарник, мрачно и целеустремленно спешащий к ним. Дима сделал последние два шага, небрежно махнул рукой, очевидно, представляясь. Судя по ухмылкам, ребят, обступивших сержанта с трех сторон, пиетета перед силой закона они не испытывали.

— Пятый, пятый, я седьмой, у нас три места в отдел, давай, подъезжай, мы ждем — заорал я в отключенный микрофон рации, подходя со спины к гражданам.

— Дима, ты у ребят документы проверил?

— Нет еще — сквозь зубы процедил тот, видно, разговор не заладился с самого начала.

— Ребята, документы — моя ладонь повисла в воздухе.

После минутной паузы мне протянули серую корочку студенческого билета и потертый паспорт. На мой вопросительный взгляд, третий парень, светловолосый, в отличие от двух длинных лбов, с меня ростом, а судя по хитрым глазам, татарин, отрицающе помотал головой:

— У меня с собой документов нет.

— Точно?

— Да точно, говорю…

— Ты еще скажи — мамой клянусь — я резко протянул руку, ухватив за кончик какой-то картонный прямоугольник, предательски темнеющий в нагрудном кармане светлой рубашки с коротким рукавом. Ладонь хозяина запоздало накрыла мою руку….

— Руку опусти, а то карман оторвем — отпускаться от таинственной картонки я не собирался. После недолгого колебания, паренек опустил и руку, и горящие злостью глаза.

Картонка из кармана оказалась водительским удостоверением на фамилию Файззулина.

— Говоришь, документов нет…

— Я забыл о них…

— Да, да, мамой клянусь…Дима, продиктуй мне их данные, пожалуйста — я потянулся за служебной книжкой.

— Интересная у вас компания, студент, водитель и…. мутный тип… Кражу из банка планируете?

— Да вы что! Мы просто в одном дворе раньше жили, вот встретились….

— Короче, ребята, мне все равно, на ваши радости, но вы другим людям портите настроение. Поэтому у вас два варианта проведения сегодняшнего вечера — если не можете себя контролировать, то сейчас поедете в отдел, просидите там три часа, успокоитесь, пиво, бурлящее выветрится. Потому что, не дай Бог, здесь какой-то скандал или драка, то в первую очередь потом приедут за вами, все ваши данные у меня есть, вряд ли вам это понравится.

— Товарищи милиционеры, мы нормально будем себя вести, извините! Просто давно не виделись…

— Ну, тогда студент с шофером, можете идти или на той лавочке посидеть, а мы тут товарищу вашему пару вопросов зададим…

— За что судим?

— А откуда вы узнали?

— На вопрос отвечай!

— Восемьдесят девятая, часть первая, в магазин залез в деревне у бабки, выпивки не хватило. Но меня уже выпустили, я год на тюрьме, в хозобслуге, пробыл.

— Понятно. Иди, посиди на лавочке с друзьями, если ты не в розыске, махну рукой, паспорт заберешь.

Когда притихшие дебоширы ретировались из нашего района, по нашей настоятельной просьбе, перейдя пограничную улицу имени Народной власти, Дима спросил:

— А откуда ты узнал, что он судимый?

— У него в паспорте скрепки ржавые, а у несудимых — из нержавейки ставят.

Дима обиделся:

— Я у тебя серьезно спрашиваю….

— Дим, тебе на сборах рассказывали, ты должен помнить. У нас если ты осужден на срок свыше шести месяцев, то тебя из квартиры выписывают. И если ты видишь, что человек было прописан в любом районе, а выписали его в паспортном района имени Первого чекиста, то значит, что его выписывала паспортистка из СИЗО номер один.

— Я такого не помню, наверное, в наряде был.

— И второе, важное, что я прочитал — надо фотографию на просвет смотреть, на обороте в паспортном столе тебя заставляют расписываться. Если подписи нет или она не похожа на подпись снизу от фотографии, то что-то не в порядке, может человек свою фотографию в чужой паспорт вклеил.

— О как! — Дима впечатлился и дуться перестал.

— Дима блин, давай решать, что с маньяком делать будем

— Каким маньяком?

— Дима, не тупи. Маньяк, который под окнами аудитории затвор передергивает. Через две недели все на каникулы разъедутся, и как мы его ловить будем? Даже, если ты в аудитории заголишься, боюсь, маньяк на тебя не клюнет, ему студентки молоденькие нужны. Ты пока сегодня Лену «ужинал», командир приезжал, и уже не намекал, а прямо сказал, что если выполнение его поручения мы на осень отложим, он нам «бубенчики» оторвет.

— Паш, вот умеешь ты настроение испортить, нет в тебе присущей мне деликатности.

— Ладно, не бубни, пошли в кусты.

Инженерная разведка местности показала, что если в зарослях кустарника у учебного корпуса, одна тушка маньяка способна схоронится, то уже, разместится там силам правопорядка, не удастся.

— Что будем делать? — мой напарник, морщась, оглядывал окрестности, тщетно присматривая место для засады: — за углом спрячемся?

Я представил долговязого Диму, на протяжении пары часов, в полусогнутой позе, осторожно выглядывающего из-за угла на глазах у двух общежитий и одной девятиэтажки… Даже не смешно. Если мы там «спрячемся», об этом будут знать даже в соседнем районе. Я оглядел район охоты на маньяка.

— Дима, у тебя кусок брезента есть?

— Нет.

— И у меня нет, но надо найти какую ни будь тряпку.

Девять вечера, солнце скрылось за подступившими с запада низкими тучами. Вечерние сумерки опустились на город, время самое маньяковое. Я сижу на лавочке в соседнем дворе, внимательно вслушиваюсь в периодические щелчки в микрофоне рации. Вчера мы нашли хозяина белого «Москвича» четыреста восемь, припаркованного на обочине, в двадцати метрах от окон лекционного зала техникума, где как раз шла вечерняя консультация перед экзаменом. Сквозь заросли молодых кленов, уже покрытых нежными листочками, были видны освещенные тёплым электрическим светом французские, от пола до потолка окна, ряды парт атриума, заполненные почти сотней девчонок, притягивающих взгляд если не красотой, то смелыми нарядами или свежестью юности. К счастью, я эту картину не вижу. Её наблюдает другой счастливчик — мой напарник, в настоящее время скорчившийся на заднем сидении белого «москвича», скромно стоящего напротив места грядущих событий. Владельцу автомобиля мы наплели леденящую душу историю, о злодеях, которые сегодня вечером планируют лишить его железного скакуна дефицитных покрышек и зеркал. Поэтому Дима лежит, заботливо прикрытый сверху спущенным надувным матрасом (другой, подходящей по размеру тряпки, у него дома не нашлось), и в небольшую щель наблюдает за кустами, периодически матеря меня, хитрожопого, так как за полчаса, у молодого милиционера, затекло все, начиная со скрюченных ног и заканчивая выгнутой шеей. Через час ожидания в эфире раздались четыре щелчка тангентой, и я, немедля, выдвинулся на позицию. Когда я осторожно выглянул из-за угла учебного корпуса, то услышал, как негромко щёлкнул замок дверцы белого автомобиля, и оттуда, на четвереньках, как краб, стала выбираться тёмная фигура. Дождавшись, когда Дима приблизится к кустам, я вдоль стены корпуса двинулся вперёд. Через несколько шагов стала видна затемненная фигура, копошащаяся впереди.

— А что тут у нас происходит— громко задал я вполне уместный вопрос. Мужской голос растерянно ойкнул, и фигура неизвестного шумно стала продираться через кусты, уподобляясь бешеному кабану. Я сделал ещё пару шагов и заглянул в окно. Добрая девушка ещё не поняла, что сеанс секс терапии для полового страдальца был досрочно закончен. Моёму нескромному взгляду открылись юные половые губы, выглядывающие сквозь тонкую ткань трусиков. Всё это обрамлялось шикарной оправой их двух стройных ножек, обутых в синие босоножки. Я легонько постучал пальцем по стеклу, и когда два распахнутых в изумлении огромных глаза добровольной секс-модели, уставились на меня, сделал несколько восторженные хлопков ладонями. Тут стриптиз и закончился, ножки исчезли за партой, рыжеволосая девица с хвостиком уставилась на преподавателя, полностью игнорируя меня. Пришлось возвращаться к суровым будням. Дима стоял на дороге, вызывая автопатруль, и придерживая за плечо понурого мужика в коричневой плаще. Я хотел взять познавательное интервью у эксбициониста, когда какая-то неправильность, замеченная боковым зрением, заставила меня резко обернуться. С переходного моста, идущего над рельсовым хозяйством железной дороги в сторону улицы Заводской, вниз полетел какой-то куль, а на переходе, еле заметное в густой тени от решетки ограждения, стало перемещаться какое-то тёмное пятно, как будто там двигался человек.

— Дима, "скорую" вызывай под переходной — заорал я уже на бегу: — на рельсы человека сбросили.

К месту падения тела мы прибыли одновременно: я, с хрипом хватающий воздух и держащий в одной руке рацию, а в другой спадающую на бегу фуражку и бессильно визжащая пневматикой тормозов электричка. Увидев дорожку тёмных пятен, уходящую вслед за, все ещё двигающегося по инерции, головного вагона состава, и маленькую коричневую женскую туфельку, валяющуюся среди щебня насыпи, я остановился, а потом побежал на переходный мост. На последнем издыхании я перебежал на пустынную в это время улицу Заводскую, но никого и ничего я не увидел. Когда я вернулся, среди железнодорожных путей уже стояли машины «скорой» и линейного отдела. Подойдя к капитану в форме, пишущему протокол осмотра, я доложил, что когда тело падало на пути, на мосту ещё кто-то находился. Дознаватель внимательно посмотрел на меня, затем сказал, что укажет это в рапорт. По его глазам я понял, что никто ничего указывать не будет, что информация о неизвестном на мосту не нужна никому, когда есть типичная картина самоубийства на фоне расстроенный чувств или неразделённой любви. Димы на месте естественно, уже не было, наверное, поехал в отдел оформлять задержанного маньяка. Мне оставалось нести службу ещё больше часа. Тучи с Запада заполонили все небо, деревья скрипели под порывами усилившегося ветра, электрические провода раскачивались, бросая на землю зловещие тени. Мне, отчего то, стало очень неуютно на улице в одиночку. Казалось, что бесплотное черное пятно, замеченное мной на мосту, сейчас затаилось где-то в темноте, наблюдая за мной холодными рыбьими глазами, решая, не рациональней ли отправить меня куда-нибудь, откуда нет возврата. Погруженный в мрачные мысли я шагнул за угол….

— Слушай, пожалуйста, никому обо мне не рассказывай — отчаянный шёпот в темноте заставил меня с матом отпрыгнуть в сторону. Прижавшись к двери подвала, стояла высокая стройная девушка, кутающаяся в какой-то пиджак, или, как у женщин это называется, жакет, наверное. Из-под подола широкой длинной юбки выглядывали ступни, обутые в синие босоножки.

— Что?

— Не говори никому обо мне, я в первый раз так сделала, я не такая — рыжеволосая девушка стала всхлипывать: — я с девчонками поспорила, сдуру…

— Тебя как зовут?

— Настя, Настя Шевцова.

— Настя, блин, я не собирался никому о тебе говорить, только больше не спорь на такое. А теперь иди домой, ты же вся дрожишь

Настя, обрадовано, кивнула и побежала к входу в общежития. Взявшись за дверную ручку, она обернулась ко мне и еле слышно сказала:

— Должна буду.


Когда следующим вечером мы с напарником ввалились в фойе общежития, чтобы посидеть минут пятнадцать у телевизора, прежде чем двинуться на новый круг привычного маршрута, первое, что бросилось мне в глаза, был портрет молоденькой девушки, наивно смотревшей с большой фотографии, с чёрным шелковым уголком снизу. Волкова Ангелина Сергеевна, покинула этот злой мир в неполные семнадцать лет. Очевидно, что эта фотография была взята из личного дела, больно испуганно смотрела фотографируемая. Кто-то неслышно встал рядом. Я боковым зрением разглядел рыжую чёлку.

— Ты её знала?

— Да, из нашей группы девочка. Сирота, только бабушка была у неё.

— Что у нее на шее под горлом?

— Это фигурка ангела, она её всегда носила. Говорила, что это её тёзка и, ангел хранитель…

— ??????

— Ну, Ангелина же, это ангел!

— Ну да, понятно.

— Всем рассказывала, что фигурка старинная, от предков — дворян, осталась, но мне по секрету как-то призналась, что этой ей бабушка на 10 лет заказала у ювелира и подарила. Вот ложка, которую переплавили, была старинная, дед с войны принёс.

— Что с ней случилось?

— Так девчонки говорят, что она от несчастной любви вчера напротив общежития с переходного моста под электричку сбросила. Как раз, когда я тебя за подвалом ждала.

— Настя, а куда она могла пойти через переходной мост.

— Слушай, я же тебе только что сказала, от несчастной….

— Слушай, я тебе вопрос задал, ответь, к кому она могла пойти на Заводскую?

— Никуда она пойти не могла, бабушка у нее у главного рынка живёт. А больше у не знакомых и не было. Она вчера с консультации отпросилась, покрутилась, а потом куда-то убежала.

— А несчастная любовь?

— Да не был у неё никого. Встречалась месяц с ровесником со двора, где она вместе с бабушкой жила, потом сказала, что он дурак, только слюнявит губами своими и в трусы лезет, больше ничего.

— Чего она хотела?

— Ну а сам как думаешь? Хочется в кино сходить и в кафе, пирожное поесть. И подарок, какой получить, или хотя бы цветы. А тут только в трусы дай залезть, и через девять месяцев получишь подарок.

— То есть только корысть, подарки, мороженное…

— Знаешь, вот ты вроде взрослый, а несёшь….

— Что несу?

— Проехали!

— Нет, ты объясни.

— Хорошо. Вот смотри — её бабушка содержала на свою пенсию, плюс какие-то копейки пенсии за потерю кормильцев. Ей бабушка только самое необходимое покупала, а ведь иногда хочется…

— Ты откуда знаешь?

— Мы с ней в группе две нищебродки были, теперь я только осталась.

— Ты что, тоже сирота?

— У меня родители в Сметанино. Знаешь, райцентр такой?

— Бывал там.

— Так вот, мои родители бухают по-черному, у меня ещё два брата и сестра. Я как восьмой класс закончила, в город рванул, сюда поступила. Здесь у меня проживание, стипендия повышенная, шестьдесят рублей, как отличнице, и питание во время практики.

— Отличница говоришь?

Она взглянула мне в глаза, склонилась к моему уху и зло зашипела:

— Хочешь спросить, почему отличница постороннему мужику манду показывает? Так я тебе скажу. Жрать хотела. В этом месяце сестре подарок купила, вот без денег оказалась. Два дня чаем питалась. А тут поспорила на пятёрку, вот так и получилось…

Настя ссутулилась и отошла в сторону, а я глядел в глаза ангелу, которого не спас его хранитель.

Глава 17

О вреде курения.

— К начальнику розыска зайди, только сейчас, он тебя ждёт.

— Зачем не знаете, Алексей Александрович?

— Нет, не знаю…

— Тук-тук-тук, разрешите?

— Кабинет начальника уголовного розыска огромный. Под портретом пятнистого генсека стоят буквой Т два больших стола, для начальника и заместителя. Вдоль стенки и окон выстроились ряды потертых стульев, общим числом в два десятка, куда утром и вечером падают круглосуточно уставшие оперские задницы. Начальник «угла» что-то быстро писал сразу в двух ежедневниках, кое-как примостив их среди завалов папок дел оперативного учета.

— Разрешите, товарищ майор!

Смертельно усталый мужчина с чёрными усами с трудом поднял на меня глаза:

— А, это ты. Привет, присаживайся. Вопрос к тебе будет. Друг твой Сапожников — где может прятаться?

— Александр Александрович, я так сразу и не скажу. Я его последний раз видел, когда меня по его заявлению за превышение хотели закрыть. Я итак, еле-еле, отскочил. Так что, к этому делу я стараюсь больше не прикасаться. А что случилось? Он же прокуратуре был лучшим другом. Может быть через них?

— Да его все ищут. Наш следователь всех его подельников допросил, очные ставки провел, только с ним никаких бумаг нет. Дома он не живет, комнату его подруги проверяли, два раза выезжали утром, ни его, ни следов, ни вещей. Следак наш отдельное поручение выписал, так еще из прокуратуры пришло, что его надо доставить на допрос. Короче, мы уперлись в тупик. Может, ты подскажешь, пост там все-таки твой и вообще…

— Товарищ майор, а если я его задержу, что я буду с этого иметь?

— Вот что ты за человек такой, Громов, как с тобой можно нормально разговаривать? Все какую-то выгоду ищешь, без прибыли шага не сделаешь! И что ты хочешь?

— Да вы меня неправильно поняли, Александр Александрович. Я вам тогда нахамил, поэтому приношу мои искренние извинения, и прошу, все плохое, что между нами было, забыть, и начать все с чистого листа. Просто поймите, то зам по службе достает, то замполит душит. Тут вы еще при начальнике РОВД орать начали, нервы и не выдержали… А я что плохого кому сделал? Работаю, стараюсь, результат даю.

— Да, замполит он такой. Он и вокруг меня круги нарезает, уволить хочет. Если бы моя должность не была расстрельная, давно уже бы подставил, но шеф его порукам бьет. Насчет чистого листа — я не возражаю — майор протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

— Ну что, возьмёшься?

— Я ничего не обещаю, но сегодня жалом там повожу.

— От розыска помощь нужна?

— Да какая помощь? Если только скажете дежурке, чтобы если что, то сразу…

— На — мне подтолкнули маленький квадратик бумаги: — если что-то важное звони, даже ночью, это домашний…

— Спасибо, надеюсь, что не пригодится…

На улице Социалистической мы с Димой встретили, куда-то спешащего, Длинного:

— Здорово. Ты что, так поздно гуляешь? Опять за старое?

— Да нет, что вы! С пацанами встречались, сейчас домой иду.

— Что у тебя там нового по вашему делу?

— Следователь говорит, что, приблизительно, через месяц, его прокурору передадут, а еще через пару недель в суд отправят.

— И сколько вам грабежей предъявляют?

— Семь.

— Ты работаешь, учишься?

— Работаю, на хлебокомбинат устроился.

— Кем?

— Смеяться не будете? Тестомесом.

— Над чем смеяться? Тяжёлая, мужская работа. Давай, характеристику бери хорошую с работы, и вероятно, что условным сроком всё закончится.

— Да, мне адвокат тоже так говорит, что есть надежда остаться на воле.

— Скажи, а ты давно Сапога видел?

— Дней десять назад, говорят, что он на допросы не является, где-то прячется.

— Интересно, на что он надеется? Он, когда явки писал, мне сказал, что у него в сельской местности никого нет, только в городе родители живут.

— Так он вам явки писал? А нам сказал, что это Рыжий раскололся и всех сдал.

— Я же тебя возле больницы встретил, где вы Рыжему что-то там сообщить пытались. А Рыжий, от меня, через черный ход свинтить пытался. Так что я Рыжего увидел, когда вас уже во всю по району отлавливали. Ладно, Длинный, давай, не грусти, всё наладится. Тем более, вам сейчас послабление выходит, в рамках, подожди, как там в газетах пишут… А, «в рамках гуманизации пенитенциарной», чтоб ее, системы. Чтобы тебя реальный срок дали надо сильно постараться, как Сапог, например, старается. Ты деньги-то собираешь?

— Какие деньги?

— Тебе что, адвокат не сказал? Если ты к суду материальный ущерб потерпевшим полностью погасишь, то это будет еще одна гирька на весах, в твою пользу. Давай деньги собирай, и удачи тебе.


В час ночи, сдав смену, я попрощался с парнями, и пошел в сторону общежития. Мне предстояла бессонная ночь. Два часа, как лошадка, я перемещался вокруг спящего здания, стараясь при этом не выходить из густой тени, с надеждой всматриваясь в темные окна. Наконец, уже не помню, на каком кругу, я успел заметить в одной из распахнутых форточек четвертого этажа огонёк сигареты, который вспыхнув последний раз в сильной затяжке, багровой кометой по дуге, устремился к земле. Молясь, что бы мои выкладки были верные, я потихоньку потрусил к крыльцу. Весь мой расчет был построен на зыбком основании того, что Сапог очень боится. Когда я видел его последний раз, он, бегая из края в край гаражного кооператива, уже понимал, что избавится от меня у него не получилось. И он дымил, как паровоз, глубоко затягиваясь и постоянно вытаскивая из пачки новые и новые сигареты. Сейчас он в розыске, в бегах, да и моими стараниями, вся его бывшая компания знает, что первым раскололся именно Сапог. Значить боится парень еще больше. Опера проверяли как квартиру его родителей, так и комнату Липатовой Гали, его подружки. Будем считать, что эти явки провалены, и Коля Сапожников там не появится. Где-то у друзей скрываться проблематично, сейчас родители приятелей кормить великовозрастного лба долго не будут. Значить остается общага. Если комната Липатовой отпадает, значить, нужна другая комната. Если бы Сапог открыто жил в какой-то комнате, то кто-то обязательно бы сдал его или нам с Димой, или администрации. Похищенные из кастрюли с борщом куски мяса или съеденные котлеты голодные девчонки не забудут и не простят. После того, как друзья Сапожникова попали под следствие, в общаге они стараются не появляться, следовательно, Сапога здесь никто не боится. Значить, он живет тайно, прячась под кроватью, и выползая на божий свет ненадолго. Девчонки курят в туалетах, но Сапог там появиться не посмеет, значить курить он сможет только ночью, и только в форточку.

Вот такую форточку я и искал два часа. А теперь пришло время расчета, за мой страх, что я испытал в кабинете следователя Кожина, за то, что нарушил данное той памятной ночью обещание. Осталось несколько минут, до момента, когда я узнаю, чей кун-фу сильнее.

Клавдия Ивановна, вахтер девичьей богадельни, открыла дверь почти мгновенно, минут через пять после того, как я стал скрести ногтями по стеклу.

— Все-таки пришел, гулена.

— Я вас тоже люблю, Клавдия Ивановна. Скажите, четвертый этаж, та сторона, третье окно справа — чья комната?

— Ну, ты и спросил! Сейчас посмотрим.

Пенсионерка быстро пролистала журнал расселения по комнатам.

— Ну, если я тебя правильно поняла, то это комната Вики Самохиной и Юли Шевченко.

— С Липатовой, они, в каких отношениях?

— С Галкой что ли? Так они в одной группе учатся.

— Клавдия Ивановна, а пойдемте их комнату проверим. Я видел, что кто-то в этой комнате в форточку курил.

— Ну, эти девочки хорошие, и они точно не курят.

— Я о чем и говорю, что необходимо проверить.

— Ладно, пойдем. Подведешь ты меня под монастырь.

— Что, вам может попасть?

— Да нет, если какое безобразие выявлю, то ругать меня точно не будут. На четвертый этаж идти желания нет, я же, уж, не девочка.

— Мы потихоньку, с отдыхом.

Поднявшись на четвертый этаж, я придержал вахтершу за рукав, высунул из-за угла один глаз и одно ухо. Длинный коридор, выкрашенный до двух-третей в высоту стены масляной красной, с побелкой выше, до потолка, бесконечный ряд одинаковых дверей, повисшая густая тишина. В конце коридора мелькнула девичья фигура в белой ночнушке, через минуту взревели трубы канализации, а девчонка, придерживаясь рукой за стену, наверное, так и не проснулась, вернулась, чтобы нырнуть в одну из комнат. Я отпустил рукав, и Клавдия Ивановна засеменила по коридору, я на носочках, держась за воздух, поспешил за ней.

— Юля, Юля, открой, тебе из дома звонят — вахтерша костяшкой указательного пальца настойчиво стучала в серую филенку двери. Я, прижавшись к стене, старался дышать потише и пореже. Несколько минут ничего не происходило, затем за дверью маленькими лапками забегали мыши, упало что-то тяжелое, и сонный голос произнес:

— Мы спим.

— Вика, ты что ли? А, ну ка, открывай! Юле из дома звонят…

— Юли нет, она в другой комнате….

— Это что за новости! — голов Клавдии Ивановны посуровел: — Ну-ка открывай! Я что, зря на четвертый этаж поднималась, ноги била! Открывай, кому сказала, а то я сейчас за комендантом пошлю, все вылетите из общежития….

Очевидно, что угроза была не шуточной, так замок щелкнул, и дверь начала открываться. По вытянувшемуся в удивлении лицу пенсионерки, я понял, что за дверью не Юля и не Вика. Толкнув дверь, я шагнул в комнату, приподняв щуплую фигуру, оказавшуюся у меня на дороге. За спиной щелкнул выключатель, и вставшая на пороге вахтерша обвела бдительным взглядом комнату.

Галя Липатова, которую, как оказалась, я внес к стоящему в середине комнаты столу, одновременно прикрывала свою небольшую грудь, хорошо различимую под полупрозрачной ночнушкой, а второй шарила по стулу, очевидно в поисках упавшего под стул халатика.

— Галина, а что ты тут делаешь? — притупила к допросу пенсионерка: — где Вика и Юля? И соседка где твоя, как ее…а Катя?

Галины закатила глаза, очевидно, девушка не рассчитывала на ночное вторжение и не подготовилась.

— Они…они, они гадать ко мне пошли, а мне это неинтересно, я в гадание не верю. Поэтому я сюда спать пошла.

Наверное, гадание относилось, в глазах старушки, к уважительным причинам ночевать в другой комнате, поэтому Клавдия Ивановна, буквально, на глазах, наступательный пыл теряла.

Я же ходил вокруг стола и, сумевшей, все-таки, натянуть кургузый халатик на себя, Галины, старательно принюхиваясь.

— Вы бы не ходили тут — Галя, с силой, запахнув глубокий вырез халата: — я вчера полы вымыла. И вообще, шляетесь ночью по женскому общежитию…

Отсутствие моей видимой реакции на ее слова, Галю разозлило.

И ордер у вас есть? — вызверилась девушка, посчитав лучшим выходом в данной ситуации агрессию: — Что бы ко мне домой врываться и грязь тут разносить!

Галя, Галя, лучше бы ты халат не трогала! Прикрыв грудь до самого подбородка, девушка задрала коротенький подол по самое….по самое, то, что нужно. Поймав мой восхищенный взгляд, Липатова ойкнула и спряталась за стол, на мгновение, выпав из дискуссии о незаконности вторжения.

— Во-первых, Галя, это комната не жилище, а специальный жилой фонд, куда я войти могу без всяких санкций. Во-вторых, ты в этой комнате находишься незаконно. В-третьих, у нас проверка соблюдения паспортного режима проживающих, совместная с администрацией — я кивнул на Клавдию Ивановну: — Короче, паспорт давай…..

Галя, не сводя с меня злобного взгляда, продолжая прикрывать грудь, открыла лежащую на стуле сумочку и стала шарить рукой в поисках паспорта. Два раза промахнувшись, она все-таки зацепила лежащую в боковом кармашке бордовую книжечку, и быстро закрыв сумку, бросила паспорт на стол. Правда, то, что мне нужно, я успел заметить. Пролистав документ юной гражданки СССР, я сунул его во внутренний карман кителя, и вновь требовательно протянул руку:

— Второй тоже давай сюда.

— Какой, второй? — Галя судорожно прижала черную сумочку к груди: — Что второй?

— Второй паспорт, лежащий у тебя в сумке. Ты не можешь иметь два паспорта, и не вправе хранить чужие документы. Если ты думаешь, что я утрусь и уйду, то ошибаешься. Если надо, привяжу тебя к стулу, подниму пол общаги, и при понятых изыму второй паспорт из твоей сумки под протокол. Я сомневаюсь, что это документ твоего ближайшего родственника. Как ты думаешь, после такого скандала, через сколько часов тебя исключат из техникума?

Подумав, девушка бросила сумку на стол, постаравшись вложить в это движение все презрение к распоясавшемуся опричнику. На ее месте я бы выкинул сумку со всем содержимым, в том числе компроматом, в окно. Но Галя женщина. Выбрасывать новую сумку, да еще, наверное, единственную — нет, что вы, очень жалко. Почему-то не задымившись, под ее испепеляющим взглядом, я щелкнул замочком и двумя пальцами вытянул краснокожий документ. Ну, кто бы сомневался, с фотографии на меня глядел испуганными глазами Сапог. Второй паспорт поменялся местами в моем кармане с первым, я протянул Липатовой ее документ. Галя не стала брать из моей руки ничего, а презрительно фыркнув, уселась на расстеленную кровать. Положив ее паспорт на стол, я продолжил свое неспешное кружения по комнате, незаметно втягивая воздух. Вот все-таки хорошо, что я не курю, а среди многочисленных ароматов девичьего будуара мой нос четко идентифицировал нотки сигарет пятого класса «Прима» или «Астра», кто их там разберет.

Табачищем тянуло от кровати, с которой обливала меня потоком презрения Галя, но, подходить и обнюхивать девушку на месте, было нельзя.

— Галя, паспорт убери, чтобы ты не говорила, что документ пропал. Иначе я его заберу с собой, придется в милиции забирать.

Галя, что-то ворча под нос, прошла мимо меня, убрала паспорт в сумку, но обратно на кровать я ее уже не пустил, подтолкнув в противоположную сторону: — там молча, посиди…

Галя была относительно порядочной девушкой, и не курила. Просто ей нравились плохие мальчики, к сожалению, это массовое явление среди прекрасного пола. Если от девушки не пахнет табаком, то либо «Прима» в количестве нескольких пачек сушится под матрасом, либо под кроватью кто-то есть.

Я достал из кармана черный пистолет (к сожалению, только стартовый, но надеюсь, что присутствующие дамы разницы не уловят) и, направив имитацию ствола на кровать, скомандовал:

— Ты, под кроватью, руки наружу высунул, не то стреляю!

Галя взвизгнула:

— Коля, у него пистолет!

Клавдия Ивановна просто ахнула.

Из-под кровати раздался испуганный, но очень знакомый голос:

— Не стреляй, не стреляй…

— Руки наружу, я сказал!

Из-под свесившейся до пола простыни показались две тощие кисти.

— Вместе руки сведи и сильней высуни, ну…

Руки сомкнулись, и сверху их обхватила петля тонкого брезентового ремня, запасного, который я вынужден был на свои кровные купить в Военторге, так как средств фиксации советских граждан нам не выдавали, а каждый раз вытаскивать из петель брюк свой ремень совсем не комильфо. С силой затянув петлю, я потянул свой улов наружу:

— Вылазь, только медленно!

Из-под кровати, опираясь на колени и локти, полез покрытый пылью Сапог. Поставив парня перед собой, я не смог удержаться, чтобы «неспортивно» не унизить его.

— Какой-то он у тебя Галя чмошный — я взглянул на потрясенную девушку, и плотоядно облизнул губы: — я его сейчас в тюрьму отправлю, а потом к тебе зайду, насчет паспорта поговорим, не скучай.

Этого Сапог не выдержал. Завопив «Сука», он сунул связанные руки под подушку, и обернулся ко мне с какой-то немаленькой железякой. Но воткнуть свой дрын в мое пузико Сапог не успел, я ждал чего-то подобного и дернул «поводок» в сторону. Сапог сбился с траектории, и его оружие скользнуло мимо меня, а железная пряжка и жесткий брезент, впившиеся в кожу запястий, заставили его болезненно взвыть и забыть о нападении. Я шагнул к нему сбоку вплотную, и, не придумав ничего другого, захлестнул концом ремня шею парня и потянул. Сапог, чуть не ткнувшись лицом в опасно блестящее острие, испуганно замер. Я развернул его, закрывшись от бросившейся на помощь любовнику девушки, и гаркнул:

— Сядь на место, сучка….

Все замерли. Вахтерша у дверей бессмысленно хлопала глазами, как большой филин. Галя замерла на полушаге, боясь повредить любимому. Гражданин Сапожников, задыхаясь от затянутого на шее ремня, не отрывал взгляда от замершего в паре сантиметров от его глаз лезвия.

Я взялся за самый кончик оружия двумя пальцами и скомандовал:

— Отпусти.

Тяжелая штука. Чуть не уронив массивную железку на босые ступни Сапога, я положил ее на стол. Варварски обточенный напильник, которому «ломастер» не смог придать остроту по лезвиям, тем не менее, представлял собой, опасное колющее оружие, за счет большой массы и хорошо сформированных упоров крестовины перед надежно закрепленной деревянной рукояткой.

— Сам точил?

— Нашел — буркнул Сапог.

— Да мне пофигу.

Находясь во враждебном окружении, думать об официальном изъятии этого «гладиуса» не приходилось, поэтому я, держа одной рукой Сапога на поводке, второй закатал оружие в газетку и сунул получившийся сверток во внутренний карман будущего сидельца.

— Галя, я тебе зла не желаю, потом, когда познакомимся с тобой поближе, поймешь, что я лучше, чем "это" — я дернул свою «собачку» за поводок: — По своим нарушением ты с Клавдией Ивановной решай, она женщина добрая, наверное, тебя простит, а мы пошли. А, да, кстати, Галя, обуй Колю.

— Не буду я ничего делать — девушка почему-то продолжала на меня злится.

— Повторюсь, мне пофигу, значит, пойдет до отдела босиком. А ты, наверное, говорила, что любишь его.

Галя, обозвав меня гадом, бросилась натягивать на ноги Сапога дырявые на одном пальце носки и туфли.

— Ну что, все, мы пошли.

На первом этаже Клавдия Ивановна протянула мне телефон с таким видом, что я понял, больше совместных операций с этой достойной женщиной у меня не будет. Так как Сапог почему-то отказался пройтись со мной по ночным улицам, пришлось почти час ждать машины, мучаясь от тягостного молчания присутствующих и одним глазом следя, чтобы Сапожников не ослабил петлю.

Войдя в отдел милиции, задержанный осмелел и, вполголоса, зашептал:

— Ну и че ты добился? Меня утром отпустят, а я пацанов попрошу, чтобы мне морду разбили и в прокуратуру, расскажу, как ты меня бил. И пиздец тебе, сука ментовская.

— Привет, понятые есть? — я, не отпуская натяжения ремня, поздоровался с помощником.

— Откуда, видишь дежурка пустая.

Я в расстроенных чувствах вышел в коридор. Бежать на улицу, отлавливать спешащих на вокзал граждан был не вариант. В темном тупике, в конце коридора, темнели какие-то тени.

— Товарищи, подойдите сюда.

Силуэты вздрогнули и приблизились. Мужчина и женщина, на вид лет сорок, с усталыми и потухшими лицами.

— Вы кого-то ждете?

— Нам нужен оперуполномоченный, а он на выезде.

— Что у вас случилось?

— У нас паспорта украли, и записку с кодом от камеры хранения. А вскрывать ячейку без паспорта отказываются. У нас поезд через три часа, если не дождемся оперуполномоченного, то придется без вещей уезжать.

— Понятно. Давайте так, полчаса вашего времени отниму, а потом помогу вам. Договорились?

Мужчина и женщина переглянулись и обреченно кивнули. Сапог что-то попытался сказать, но я дернул «поводок», и он заткнулся.

— Тогда посидите, а я сейчас подойду.

С боем вырвав у помощника дежурного все необходимое, просмотрев у понятых имеющиеся у них профсоюзный билет и водительские права, условно установив их личности, я преступил к процессу. Когда я вытянул из-за пазухи задержанного сверток с клинком, гражданин Сапожников, предсказуемо, завизжал, что это ему подбросил мент — козел.

Глядя в сочувственные лица понятых, я понимающе кивнул:

— Все правильно, человек в розыске, за то, что всемером людей избивали и грабили, но ножик ему только менты могли подсунуть, сам он ни-ни. Но, что бы мы все были честными со своей совестью, то мы этот меч в пакет упаковываем, опечатываем печатью, а тут на склейке вы ставите свои подписи. И тут же направление экспертам пишем, о снятии отпечатков пальцев с ножа и сравнении с дактокартой задержанного. Если я ему эту саблю в карман подсунул, его же "пальцев" там быть не должно, правда?

Понятые согласились, что это логично, и с посветлевшими лицами, подписали протокол и объяснения.

Запихнув приунывшего Сапога в камеру и "заштамповав" материал, что у гражданина Сапожникова обнаружен предмет, соответствующий признакам холодного оружия, в книге учета происшествий, я вернулся к понятым:

— Ну, давайте решать вашу проблему.

За полчаса я выписал им справки, что имярек обращались в отдел милиции по поводу утраты паспортов, и поставив на эти бумажки ничего не значащую печать РОВД «для пакетов». Затем, подхватив их под руки, поспешил на вокзал, где представившись дежурному по камерам хранения, показал ему слепленные мною, но, вполне серьезно выглядящие, справки и проконтролировал процесс вскрытия ячейки. Глядя вслед убегающей к поезду паре, счастливо сжимающей свои чемоданы, я думал, что этот длинный день прошел не зря. Помог трем хорошим людям — начальнику розыска и жителям далекого Иркутска, загадочного города, где прошло детство моего отца. Не знаю, как там, у Сапога, со следователем Кожиным сложится, но от части второй статьи двести восемнадцатой уголовного кодекса он точно не отвертится.

Глава 18

Что день, грядущий нам….

Злой, не по-летнему холодный, дождик барабанил в окно, в фойе общежития сидело, прижавшись друг к другу, несколько парочек, по телевизору о чем-то бубнил «Прожектор перестройки», из окошка комнаты вахтера, на меня, недобро поблескивала стеклышками очков Клавдия Ивановна, которая так и не простила мне ночной дебош при поисках Сапога. Но сегодня мне было положить на эмоции Клавдии Ивановны. На душе была хмарь и тоска, бесконечная, как туча над Городом. В промокших сапогах хлюпала жижа, хотелось разуться и повесить портянки на голенища сушиться, фраппируя своим солдафонским поведением местное изысканное общество. Под окном послышалось типичное тарахтение, заскрипели тормоза «уазика», потом захрипела рация:

— Двести двадцать шесть, ответь двести первому.

— Двести двадцать шесть, на связи.

— Ты где?

— Сейчас выйду.

Я со вздохом натянул на фуражку капюшон почерневшей от воды плащ-палатки, вызывающей отвращение от своей волглости, и, прокляв сибирскую погоду, обреченно шагнул к выходу. Первый шаг с покрытого металлическим козырьком крыльца, и холодные струи ударили в плечи, как хороший водопад. Я изобразил два строевых шага, стараясь аккуратнее опускать подошвы сапог в кипящие от дождевых потоков лужи и вскинул руку к обрезу фуражки. Влажная, холодная ткань вновь заставила содрогнуться, согревшееся было в тепле помещения, тело неприятно передернуло. Очень недовольное лицо ротного смотрело на меня из приоткрытой двери серо- голубого «лунохода».

— Товарищ капитан, за время несения службы происшествий не произошло.

В это время, «водила» автопатруля, кудрявый, как херувим, Володя Зеленцов, последнюю минуту вертевшийся на своем сиденье, как будто у него прихватил живот, принял какое-то решение, и скороговоркой пробормотав «командир, я щас, через две минуты», как в прорубь, выскочил из теплой кабины, и, прыгая как заяц среди луж, прикрывшись от дождя какой-то кургузой картонкой, скрылся среди сереющих, через дорогу от нас, складских сооружений. Ротный, задумчиво проводил взглядом скачущую среди белых струй дождя фигуру, вернулся к моему воспитанию, вернее, заговорил, обернувшись вглубь машины, откуда грозно топорщились усы командира взвода:

— Взгляни, Алексей Александрович, наш с тобой самый молодой сотрудник оборзел окончательно. Сидит у девок в тепле, пузо греет, а возможно, не только пузо, на службу положил конкретно.

— Я, командир, только что зашёл. У меня плащ-палатка уже насквозь промокла. На улице не видел ни одного человека. А если я заболею? Уйду на больничный с бронхитом, кого на пост выставлять будете, все в отпусках. И вообще, то, что вы посты поехали проверять, я ещё полчаса назад как слышал, когда вы еще у Клоунов двадцать четвертого вызывали. Ваш голос, даже по рации, ни с кем не спутаешь.

— Ты представляешь, он еще и за нами следит в эфире— я, так понимаю, командир тянул время, чтобы не сидеть с глупым видом, в ожидании скрывшегося в неизвестном направлении драйвера железной «кобылы»

— Я, если надо, лучше никого ставить не буду. Если поста нет, а что случилось, с меня особо не спросят. А вот, когда мои сотрудники по полдня в общежитии отсиживаются, а в зоне поста будет грабеж, с меня спросят.

— ……. — я решил закруглять пустую дискуссию, так как, под воздействием порыва ветра, крупные ледяные капли, преодолев лакированный козырек и край натянутого капюшона, попали мне в лица, а парочка, особенно холодных, скользнув по щеке, стекла под рубашку.

— Второй где?

— Ужинает.

— Он всегда ужинает, когда к вам не приеду.

— В минуты опасности он всегда рядом. Не считаясь с личным временем.

— Болтун. Кстати, о личном времени. Ты слышал, что в субботы вы на митинг, с десяти утра.

— Я с дедом на рыбалку собрался.

— На следующий выходной перенесешь. Ты помнишь, что ты в декабре писал комсомольское обязательство отработать двести часов бесплатно, в личное время.

— Я его не писал, я еще в армии был. И если все посчитать, то двести часов мы уже отработали.

— Не отработали, их отработать невозможно, такое у этих часов чудесное свойство. Давай книжку и Ломову напомни насчет митинга.

Я осторожно, чтоб не залить служебную книжку, сунул ее под металлическую крышу кабины.

— Ладно, дождь стихнет, чтобы здесь не сидел. Понял? — командир заполнял отметку о проверке поста.

— Так точно, как только, так сразу.

— Иди, сохни.

Я опять приложил руку к козырьку, изобразил строевой прием «кругом» и пошлепал по лужам к спасительному теплу. Когда я входил в подъезд, увидел, как совершая гигантские прыжки, бежит к машине Володя Зеленцов, которого хитрый командир заметил, наверное, еще минуту назад, иначе капитан меня так быстро бы не отпустил. Свою картонку шофер где-то потерял, зато бережно прижимал к животу какой-то увесистый свёрток в промасленной обёрточной бумаге, согнувшись над ним, как любящая мать прикрывает ребенка своим телом.

В фойе меня ждал довольный Дима, платком обтирающий влажные губы, то ли от вкусного ужина, то ли от сладкого Леночкиного поцелуя на дорожку.

— Что командир сказал?

— Сказал, что Лена на тебя в комсомольское бюро жалобу подала, что ты жениться обещаешь, а никак не женишься.

Дима подумал, продолжая облизываться.

— Она не могла — потом взглянул на меня и расслабился: — врешь ты все. На самом жалоб, как на барбоске, а туда же, все шутишь. Женился бы ты на своей соседке, и жалоб бы не было.

— Дим, да я бы женился, но на сумасшедших не женятся, по закону нельзя. Во, вроде бы просветлело, пойдем к «Виктории», кофе выпьем, а то Клавдия Ивановна меня не любит больше, чаем не угощает.


Следующее утро было не в пример лучше. За окном вовсю орали воробьи, золотые солнечные лучи, заглядывающие в окно, дарили оптимизм и надежду. Я, сбегав в туалет по прохладным доскам пола, вернувшись, с ходу прыгнул в кровать, решив поспать ещё полчасика. Только разум стал уплывать в сладкую дрёму, в мою дверь кто-то энергично постучался. Со стоном воздев себя с ложа, я натянул семейные трусы и футболку, поплелся открывать. На пороге стояла улыбающаяся Таня, держа в руках две тяжелые, даже на вид, сумки.

— Привет, к тебе можно? — почему-то шёпотом произнесла девушка

Я, молча, шагнул в сторону, сделав приглашающий жест. Танюша, разувшись, прошла на кухню, поставив на скрипнувшие от натуги табуретки свои сумочки.

— Слушай, Павел, у тебя морозилка свободна?

— Конечно, я все быстро съедаю.

— Можно, я мясо тебе в морозилку засуну, а то у нас, сам знаешь, кто ни будь, быстро, продуктам ноги приделает.

— Тань, ты можешь оставить все что хочешь, но я не буду таскать твои свёртки к тебе в общагу, в форме носить продукты — у нас это не приветствуется.

— Да, ты что, в мыслях не было, сама буду забегать.

— Окей — я распахнул дверцу холодильника— заселяйся.

Плотно забив моего белого друга дарами малой родины (я думал, что от усилий суровой лыжницы морозилка лопнет), Танюша занялась мной.

— Ещё раз привет — меня поцеловали в нос— ясоскучилась.

— Я тоже скучал — я жадно ухватил за округлую попу.

— Горячая вода есть?

— С утра была.

— Тогда я в ванну, не скучай

— Уже начал скучать.

Помаявшись пару минут, я решил, что моей гостье надо потереть спинку, и дверь, как-то, кстати, была не заперта изнутри. Я осторожно потянул дверь на себя. Дверное полотно, неслышно приоткрылось, и я, скинув трусы, шагнул в заполняющееся паром маленькое помещение. Ну что сказать? Моя подруга за месяц производственной практики в родительском райцентре, много загорала в закрытом купальнике. Сейчас она, отвернувшись к стене, намыливала свою тугую белую попу, и что-то напевая. Я осторожно подкрался, затем положил ладошки на симпатичные две ямочки на пояснице. Сильная спина вздрогнула и прогнулась. Я сунулся в копну кудрявых волос, ища губами нежную кожу шейки, ладони скользнули по окружности бедер вперёд, к мягкой шерстке. Мои руки жадно блуждали по мокрой, скользкой от ягодного мыла, коже, вспоминая эти, уже забытые, изгибы молодого, сильного тела. Теплые струйки из лейки душа, закрепленной под потолком, периодически обдавали меня. Высота ванны позволили удобно согрешить с девой, не прерывая процесса мытья, правда после удовольствий пришлось долго вытирать пол в санузле, но это уже была другая история. Я лежал на смятых простынях и глядел в блестящие глаза цвета корицы, когда неприятное предчувствие кольнуло сердце, в глазах девушки что-то поменялось, как будто она вспомнила о чем-то неприятном.

— Паш, ты ругаться не будешь?

— Говори

— Ну, скажи, что не будешь!

— Говори, не бойся.

— Я замуж выхожу.

— Поздравляю.

— И это все?

— Что ты хочешь услышать?

— Я думала, ты ругаться будешь!

— Тань, я женюсь в тридцать лет, на блондинке с зелёными глазами, и это будет любовь с первого взгляда. Это мне цыганка нагадала, и я ей верю. Поэтому я буду только рад, если ты удачно выйдешь замуж.

— А может быть…

— Танюша, солнышко, я городской житель, огороды ненавижу, курам головы рубить не люблю, и вообще….Мне сельского хозяйства хватает, когда я раз в неделю езжу к бабушке на дачу.

— Ладно. Я поняла. А вообще— лукавый глаз взглянул на меня из-под блестящего локона: — я с ним ещё не спала, вот.

Мне показали кончик игривого язычка.

— Вот это ты зря.

— Почему? — карий глаз от удивления увеличился раза в два.

— А вот, я сейчас тебе все, по порядку объясню — я подтянул хихикающее и брыкающееся тело под себя. Через полчаса, поглаживая переставшую вздрагивать спину, я продолжил:

— Вдруг с мужем будет не так, а хуже? Например, от него вонять будет невыносимо, или болтик с гаечкой по резьбе не совпадут. И что потом будешь — всю жизнь маяться или соседа хорошего искать? Так деревня не город, хрен что скроешь.

В дверь постучали через час, хорошо, что не раньше. Я вновь облачился в парадные трусы и пошел открывать. На пороге стояли мои отцы командиры:

— К тебе можно?

Я вновь шагнул в сторону:

— Проходите на кухню, разуваться не надо.

Умостившись за маленьким столиком, офицеры запыхтели, бросая взгляды друг на друга. Вообще они мужики умные и героические. Один в моей прошлой жизни стал генералом, ну а второй просто героем. Надеюсь, судьба второго теперь изменится. В той реальности, будучи начальником одного из райотделов, он в спортивных штанах и домашних тапочках, вышел в подъезд защитить соседей от обезумевшего наркомана. Случайно пропущенный удар ножом и как результат — одна из центральных площадей города увековечила его имя. Но пусть лучше живёт подольше, он мужик и командир правильный, всеми уважаемый. Надо будет что-то придумать. Но пока до этого еще далеко, а сейчас они переглядывались на моей кухне, не зная, с чего начать.

— Что случилось, товарищи командиры?

Ротный, вздохнув, выложил на стол картонную папку на завязках:

— Меня сегодня вызывал начальник областного УВД, в связи с обращением группы граждан по поводу твоего аморального поведения. Пишут, что водишь к себе девиц лёгкого поведения, каждую ночь пьяные оргии. От меня потребовали изучить твое место жительства, по результатам будет приниматься решение.

В это время взводный, глядя в сторону коридора, выпучил глаза. Я оглянулся. Ну что сказать, молодая фигуристая девушка может украсить даже мешковатую служебную рубашку, пусть последняя и на пару размеров больше. Особенно, если под рубашкой ничего, кроме, я очень надеюсь, трусиков, нет. Девушка подошла ко мне сзади, положила подбородок мне на плечо, мимоходом чмокнув меня в ухо, и вежливо поздоровавшись, предложила гостям кофе. Гости также вежливо отказались. Тогда меня снова чмокнули в ухо и предложили звать, если что-то потребуется. Командир взвода, дождавшись, когда мы остались одни, шёпотом спросил:

— Это она зимой была, когда я приезжал?

— Она- покивал я— и она КМС по лыжам, только что приехала от мамы, привезла продукты. И если она, по вашей милости, услышала про оргии в ее отсутствие, то завтра будете искать меня в больнице, а по причине отсутствия важного лично для меня органа, меня, наверное, комиссуют. Не знаете, Сергей Геннадьевич, без пиписки служить можно или нет? А ваша группа граждан живёт в соседней квартире, без прописки, и у нее справка есть из диспансера, что у нее в старой квартире демоны под окном летали и ее звали полетать. Помните Алексей Александрович, она вас в прошлый раз материла?

— Понятно — офицеры встали, и громко крикнув в комнату «До свидания», покинули нас.

— Это что было? — из комнаты вышло неземное существо, что характерно, уже без казенной рубашки.

— Это по мою душу приезжали, по жалобе моей соседки, что у меня притон с развратными бабами, и пьянка, каждую ночь. А так как взводный тебя и прошлый раз видел, я поплакался, что если ты услышала про разврат в твое отсутствие, то ты оторвешь мне все хозяйство, так как руки у тебя очень сильные.

— И оторву — сильные руки оттянули резинку на талии, но я отскочил назад.

— Не, не, не сейчас. Мне через полчаса на работу. Давай кофе выпью и побегу. А вечером продолжим.

— Ладно, работник. Отказался от самого сладкого. Если я усну, не забудь разбудить, я, тебя, чем ни будь, накормлю.


Но ночью мы с Таней не увиделись. Около полуночи эфир стал периодически доносить запросы «Каргата», не могущего докричаться до двести первого. Такое дело было редким, но вполне штатным. Могла выйти из строя рация, или отойти какой-нибудь штекер, на территории района, от большого количества железобетонных строений, было несколько «черных дыр», где не было радиосвязи. Когда они не появились в час ночи, чтобы отчитаться о проделанной работе и развести личный состав по домам, все поняли, что дело серьезное. Пешие постовые были распределены по машинам, чтобы двигаясь, параллельно автопатрулю, обследовать все труднодоступные участки. Вневедомственная охрана была озадачена поисками, а через час ориентировка пошла во все районы города и в область, в Москву ушла шифротелеграмма о произошедшем ЧП. В квартиру Зеленцова и комнату общежития его старшего машины — старшины Мишина, выехали замы начальника РОВД и поднятые по тревоге опера. Но по месту жительства у пропавших милиционеров ничего подозрительного не было выявлено. Ни соседи, ни испуганная жена Зеленцова, ничего существенного сказать не могли. Просто люди ушли на службу, в хорошем настроении.

Их нашли утром, когда на востоке показались первые алые лучи нового, теплого, солнечного дня. На берегу реки, возле маслозавода, среди зарослей ивы, подступившей до кромки воды, висели хлопья влажного тумана. Близко нас не подпустили, ждали экспертов, собаку, областное начальство. Сквозь тонкие прутья кустарника с трудом просматривалась темная туша вездехода, погрузившегося по ступицы в воду. Несколько человек из числа начальство стояло поодаль в тени, только изредка вспыхивали огоньки яростно выкуриваемых сигарет. На крутом берегу замерло несколько автопатрулей, возле которых топтались серые фигурки. Надежда исчезла еще с первым сообщением, что водитель и старший машины убиты, их оружие и запасные обоймы исчезли. По-хорошему надо было изображать бурную деятельность, ставить машины на перекрестки, тормозить первых, вставших с петухами, водителей, но сил уже не оставалось. Нервная беготня по тупикам и закоулкам района вымотала всех, оставалась только тупая, бездонная пустота. Подошел бледный как смерть и постаревший лет на десять командир, скрипучим голосом, еле шевеля потрескавшимися губами, сказал, что все могут быть свободны до пятнадцати часов дня, после чего всем, независимо от графика, быть в Ленинской комнате.

До дома я доплелся около восьми часов утра. На столе, заботливо укрытая полотенцем, стояла сковорода с еще теплой, жареной на сале, картошкой, и лежала старательно нарисованная картинка, где маленький человечек, схватился руками за низ живота, откуда струей хлещет темная жидкость, а у его ног лежит ножик и еще какая-то небольшая штучка. Я тупо смотрел на картинку, прежде чем понял, что это за штучка, затем разделся, поковырял картошку, оставив половину на обед и, упав на кровать, уснул без мыслей и сновидении.

Глава 19

Мертвые сраму не имут.

Интерлюдия.

В светлом кабинете начальника Дорожного РОВД сидели два зубра, два опасных и могучих зверя. Формально они были равны по званию, но только формально. И, если хозяин кабинета был царь и бог в своем районе, то второй зубр спустился сюда с высей горних, что сразу было видно внимательному наблюдателю. И форма его, внешне похожая на ту, в которую был облачен хозяин кабинета, была чуть лощеней, и звезды на погонах, вроде бы, в том-же количестве, но шитые золотой канителью, а не выбиты массовой штамповкой, да и маленьких колодок, украшавших грудь и того и другого, у гостя было побольше, чуть-чуть, но побольше. Оба были знакомы много лет, знали и уважали друг друга, как крепких профессионалов, да и жизнь их практически не сводила в опасной карьерной схватке, кость в кость, когда должен был остаться только один. Но, сейчас, они были в новой роли. Гость, как самый младший архистратиг поднебесного управления был спущен на землю разбирать грехи земных обитателей и показательно карать, ибо если не воздастся нижестоящим по грехам их, то уже по областному управлению ударят сверху разящие молнии, а этого областным небожителям очень не хотелось.

Гость пару лет назад, тоже был, хозяином в городском районе, и прекрасно понимал, что бы не делал хозяин кабинета, такие происшествия всего лишь дело случая. Личный состав везде ленив, самонадеян и склонен нарушать приказы и инструкции. И то, что он благополучно проскочил из районного отдела в кресло хоть и младшего, но небожителя, в какой-то степени, произошло ввиду его везения, За время его руководства районной милицией, никто из трехсот его подчиненных не потерял оружие или не застрелил из него какого-то случайного прохожего. В том не было его заслуги, только статистика и фортуна. А вот хозяину кабинета не повезло. И быть бы полковнику Дронову выброшенному на пенсию, и чтоб был благодарен, что на пенсию, но начальник УВД когда-то работал в этом районе вместе с полковником, хорошо его знал и уважал. И спуская гостя вниз, в адское пламя райотдела, старшие товарищи намекнули, что большой крови не надо, не должны лететь головы направо и налево, так, одна — две и достаточно. Тем более, что, когда страна ворочалась в кровавых корчах, а на окраинах, в мятежных провинциях, боевые стволы исчезают из-под контроля верховной власти уже не сотнями, а многими тысячами, да так, что даже в розыск утраченное оружие было выставить не возможно, потеря двух пистолетных стволов уже не казалось чем-то чрезвычайным. Да, стволы ушли, и людей жалко, но надо продолжать жить. Искать преступников и продолжать жить.

В дверь поскреблись, затем в кабинет робко заглянула голова, прикрываясь какими-то документами. Полковник Дронов кивнул, и фигура, крадучись и старательно сливаясь с дверцами встроенного шкафа, приблизилась к начальнику РОВД и положив бумаги, почтительно склонилась. Хозяин кабинета просмотрел документы, неопределенно хмыкнул, и милостивым кивком, отпустил фигуру.

— Что там у тебя? — лениво поинтересовался полковник Свешников. Его подняли тревожным звонком в три часа ночи, поэтому он чувствовал, что энергия и жизненные силы оставляют его, а тело постепенно впадает в дремотное оцепенение.

— Дежурный ориентировку принес на оружие — бумага скользнула по гладкой поверхности по направлению к гостю.

Сначала проверяющий взглянул в документ одним глазом, но по мере чтения бумаги, второй глаз распахнулся, и полковник Свешников вскочил на ноги:

— Олег Владимирович, у тебя что, здесь все охуели!

— Что ты так заволновался, Михаил Алексеевич? — полковник Дронов, в отличие от гостя, наоборот расслабился.

— Да вас отсюда ссаными тряпками надо гнать, причем весь руководящий состав!

— Ну, наверное, кого-то выгонят….

— Ты что не понимаешь, у тебя наряды в нарушении всех приказов….

— Михаил Алексеевич, ты меня выслушай, потом будешь кричать. Да, водитель разгильдяй, приехал из гаража на линию и не вооружился. Да, старший машины одембелел настолько, что вторую обойму ему тяжело таскать. Но в итоге у нас что? Правильно. Утеряны не два ствола, а один, ушло не тридцать два патрона, а восемь. Разница есть, правда?

— Пошли в оружейку, пока сам не увижу, я под это не подпишусь, в твоем бардаке…

— Михаил Алексеевич, но видишь же, иногда бардак во благо.

— Может быть, если бы был второй пистолет…

— Михаил Алексеевич, ну ты же опытный опер, мы же оба были на месте. Обоим ткнули сзади в шею по заостренному электроду, ни один даже не дернулся, ни следов борьбы, ни брызг крови, как будто их спящих убили.

— Может и спящих.

— Михаил Алексеевич, ты на мертвых то лишне не наговаривай. Зеленцов был водитель от бога, и десять лет в роте отработал. Чтобы он машину в реку загнал, чуть ли не на мосты посадив, для того чтобы часик поспать… Нет, тут без вариантов, что-то другое…

— Ладно, пошли в оружейку.

На пороге стоял зачумленный дежурный, который не мог смениться уже шесть длинных часов, и пожилой майор из службы вооружения УВД, которые склонившись голова к голове, просматривали отпечатанные на машинке листы.

— Что тут у вас?

— Разрешите доложить, товарищи полковники — мельком взглянув на них, ответил оружейник — проведена полная ревизия наличия оружия и боеприпасов. Все пистолеты, выписанные на «постоянку», сданы в оружейную комнату, все в наличии. Пистолет старшего сержанта Зеленцова и боеприпасы к нему в наличии, в ячейке старшины Мишина присутствуют восемь патрон и запасная обойма, номер на обойме соответствует номеру пропавшего пистолета. Доклад окончил.

— Покажи — начальник областного УУР сунулся к открытому сейфу. В маленьком отсеке, с бумажкой «Мишин», сиротлива лежала деревянная колодка, с восьмью пустыми гнездами, чуть выше темнело донце обоймы, ее товарки на месте не было. Все остальные отсеки радовали блеском коричневых рукояток свежевычищенных стволов и стройными рядами патронных гильз. Кое где торчали замятые листы приостановленных на время рапортов на постоянное ношение оружия.

Михаил Алексеевич обернулся к дежурному по отделу:

— Я вот даже не знаю, что тебе сказать. Толи ты мудак, толи молодец. Тебе сколько до пенсии осталось?

— Извините, товарищи полковники — майор сунул один из экземпляров акта в папку: — я вас покину. Ревизия оружия проведена, остальное уже ваши вопросы.

Майор, ни каким боком, никому из полковников не подчинялся, поэтому чувствовал себя в праве.

— Три года, товарищ полковник — с тоской проводив удаляющуюся спину оружейника, ответил дежурный.

— Наверное, ты не доработаешь, там — полковник ткнул пальцем в потолок: — не поймут, если никого не уволить.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник — от стола шагнул полный, рыжий старшина с круглыми, наглыми, навыкате, глазами: — Старшина Знатков, помощник дежурного. Это я вчера выдавал оружие заступающим нарядам, и ввел дежурного в заблуждение, что все вооружились, соответствующий рапорт я написал.

— Пенсию оформил? — усмехнулся Свешников.

— Так точно, через шесть дней последняя смена, потом в больничку на обследование.

— Ладно, Олег Владимирович, я поддержу у генерала, что установлена вина помощника — проверяющий обернулся к Дронову: — надеюсь, что инспекция по кадрам этим удовлетвориться.


Следующие две недели прошли для нас, как в аду. Развод начинался на полчаса раньше установленного, но пикнуть никто не смел. Президиум в Ленинской комнате и первый ряд был заполнен всевозможными местными начальниками и проверяющими из области и города. Правила применения оружия спрашивали наизусть у каждого. Правила личной безопасности при досмотре, правила доставления, задержанных были доведены под подпись каждому. Всевозможные самодельные шпингалеты, запирающие дверцы металлических «собачников», были безжалостно оторваны, и «водилы», матерясь, восстанавливали работу родных, давно сломанных, заводских запоров УАЗиков. Внезапно, всю роту, даже меня, отвели в тир одной из школ, где выдали два, защитного цвета, цинка патронов и разрешили стрелять, пока уши не опухнут.

Через пять дней хоронили Володю Зеленцова и старшину Знаткова. Колю Мишина взводный повез хоронить в Озерный район, на малую родину, где жили его старики. Григорий Андреевич Знатков, отработавший в милиции двадцать шесть лет, к концу службы обленившийся как кот, не бравший ночью телефонную трубку, и не записывающий в журнал сообщения граждан, получив и расписавшись в приказе начальника областного УВД о неполном соответствии занимаемой должности, умер через два часа за своим рабочим столом, так и не успев получить свою первую пенсию. Поэтому и хоронили их рядом, но новом кладбище за "Барахолкой", в ветеранском квартале. Огромное, уходящее к горизонту голое поле, со зловещими ямами отрытых могил, редкими кучками похоронных процессий и карканьем жирных кладбищенских ворон выглядело особенно жутко. Стулья с оббитым кумачом гробами, подушечки с медалями Знаткова, сухой залп в воздух комендантского отделения и рвущий душу звук оркестра…. Я медленно шел в очереди к могиле, чтобы бросить свою горсть земли и думал, что в моей прошлой жизни не было гибели экипажа автопатруля, я бы это запомнил. Значить, история поменялась, хотя я ничего плохого не сделал, но колеса Сансары крутанулись куда то не туда. Знатков умер и в той реальности, благополучно уйдя на пенсию, но не успев получить от государства ни копейки. Просто присел на первой своей рыбалке, в качестве вольного пенсионера, на камешек, забросил удочку. Когда к нему подошли соседи, с вопросом, собирается ли он подсекать, он был уже холодный. Но автопатруль точно не погибал, Дорожный район в этом плане был самый благополучный, и вот….

Глава 20

Люди гибнут за металл, сатана там правит бал.

Постепенно, как это и всегда бывает, узел жизни по Уставу, стал ослабевать на шее личного состава. Кроме смерти Знаткова, других существенных потерь, к всеобщему удивлению, отдел, по итогам проверки, не понес. Все подряд командиры, начиная от начальника РОВД, отделались строгими выговорами, которые по всеобщему мнению, будут сняты к десятому ноября. Наряды худосочных «срочников» из единственной, оставшейся в городе роте батальона спецмилиции, исчезли с улиц нашего района. Наверное, были отправлены на армяно-азербайджанскую административную границу, ложиться костьми, чтобы одни советские граждане не сильно увлекались в резне других советских граждан.

Лето стремилось к своему апогею. Танюша, дважды заставив меня извиняться почти всю ночь, сдала экзамены и уехала к родителям и суженному — ряженому, в моей квартире и холодильнике стало пусто и одиноко. Выходные мои протекали в борьбе сорняками на бабулиных грядках. Дважды удалось сходить с дедом на рыбалку, помедитировать, глядя на лениво колышущиеся колокольчики на натянутых сильным течением лесках закидушек. Вытянув в итоге восемь подлещиков, окуня, и одного глистастого леща, я был полностью счастлив.


В процессе службы на посту двести двадцать шесть ежедневной, хотя и необременительной формальностью была инкассация универсама. На территории района располагались два торговых гиганта — городской универсам и центральный универсальны магазин. Если универсам торговал продуктами, то ЦУМ — всем остальным, что могла предложить трудящимся советская торговля. Горожане и сельские труженики несли в эти храмы Гермеса нерастраченные рубли, в надежде, что случится маленькое чудо, и получится, отстояв немаленькую очередь, получить в свои руки какой ни будь дефицит, все равно какой, и какого размера, главное дефицит, желательно импортный, ведь потом этот дефицит можно на что ни будь обменять. Городская легенда гласит, что однажды, пару лет назад, тридцатого декабря, дневная выручка ЦУМа превысила один миллион рублей, и вечером эти деньги везли две машины инкассаторов в сопровождении трех машин ГАИ. Универсам, в плане выручки, был более скромен, поэтому ежедневно, в восемнадцать часов вечера, пеший патруль подтягивался в складское помещение Универсама, чтобы встретить и проводить машину инкассаторов. В этот памятный день я привычно расположился на внутреннем дебаркадере, привалившись в удобном уголке к покрытой серой кафельной плиткой, стене. Дима двинулся к бронированной комнате, где кассир судорожно заканчивала упаковку денежной массы. В восемнадцать десять в огромное помещение гигантского магазина, попердывая движком, вползла инкассаторская «буханка", откуда вышли два мужика с брезентовыми сумками и кобурами на поясах, и, кивнув мне, скрылись в темных коридорах магазина. Минут через пять они вернуться обратно, причем, один будет нести сумки с деньгами, а второй пару батонов колбасы. Есть колбаса на прилавке, или нет, инкассаторы колбасу выносили всегда. Тут цепочка простая. Инкассатор вроде сошка маленькая, но всегда может обнаружить недостатки в содержимом инкассаторской сумки или сопроводительной документации, чем усложнить жизнь кассира магазина, поэтому второй инкассатор всегда был при колбасе. Ну а пока лёгкий ветерок пытался сдвинуть с места распахнутые створки огромных ворот, несколько грузчиков в синих потасканных халатах, смолили в стороне папиросы, обсуждая последнюю речь Горбачева. Водитель инкассаторской машины, сложив на черной пластмассовой баранке, натруженные руки, что-то внимательно рассматривал на своих ладонях, как будто вглядывался в линии судьбы и узелки богатства. Я пошевельнулся, скользнул глазами на освещенный ярким июльским солнышком двор и чуть не сверзился с дебаркадер — за резко обрубленный задницей горчичного цвета «буханки» сидел на корточках какой-то негр. Приглядевшись, я понял, что это не негр, а человек, одетый в темно— серую новенькую рабочую спецовку, напяливший на голову черные женские колготки, которые смешными заячьими ушами свисали ему на плечи. Я оцепенел. Ещё же Союз не развалился, а тут какой-то хулиган явно хочешь отнять у инкассаторов народное добро. Я забыл, как дышать. Мужик в черном, сидел в трёх метрах от меня и внимательно прислушивался к шуму приближающихся шагов в коридоре. Я шагнул из уголка, мужик вскинул голову на меня, мгновение мы смотрели друг на друга, затем я сделал ещё один шаг вперёд, а в руке у мужика появился огромный пистолет, вороненый стволе которого смотрел мне в лицо. Я прыгнул назад, прижимаясь к стенкам спасительного уголка и из-за все сил втягивая живот к позвоночнику. Еще никогда в жизни я не был так подтянут. Уголок был маленький и полностью меня явно не скрывал. Что-то грохнуло, взвизгнуло, и на мое груди, обтянутой голубой тканью рубахи, появилось бордовое пятно. Ну вот, не пожил, а планов то было — подумал я, готовясь к боли. Но боли, почему-то, не было. Ещё несколько раз грохнуло, затем рядом со мной появилась фигура моего напарника. Он шел вперёд, вытянув руку прямо, и поэтому, при каждом шаге, ствол его пистолета гулял вверх-вниз. Пользуясь тем, что Дима прикрыл меня от опасного изверга, я осторожно высунул нос из своего убежища. Темная фигура была уже в воротах, убегая по крабьи, стелясь к земле, на ходу он откинул назад руку с пистолетом, грохнул ещё один выстрел, над головой свистнуло, позади раздались крики, мы бросились во двор. В это время загрохотали сзади, я присел, потому что свистело над самой головой. На выходе из коридора стоял один из инкассаторов и остервенело жал на спусковой крючок вставшего на затворную задержку Макарова.

— Ты долбоеб — я, выкрикнув ему свое приветствие, снова побежал с низкого старта, наконец выбравшись из магазина. Во дворе, кроме переполненного мятыми коробками мусорных контейнеров, никого не было.

— Ты Каргат вызвал? — Дима энергично взмахнул у меня перед носом дымящимся стволом.

— Бля…. Каргат, Каргат, срочно ответь двести двадцать шестому! — тишина в эфире было мне ответом.

— Каргат, Каргат! — я изо всех сил жал на тангенту, как будто надеялся выдавить Каргат наружу — нет связи, пусть эти по телефону отдел вызывают, а я побежал….

— Подожди, у тебя кровь на груди, и, наверное, шок от ранения — сильная рука напарника, хрен вырвешься, прихватила меня за шиворот и потащила обратно в магазин.

Глава 21

У преступников тысяча дорог, а у нас одна.

Пока я пытался вырваться из рук напарника, из ворот магазина с молодецким ревом, «жопой» назад, выскочил инкассаторский УАЗик, и чуть не размазав нас по бакам с мусором во время разворота, вихляя, выскочил на улицу Убитого Чекиста, и едва разминувшись с медленно катящим по «главной» «новым» «Запорожцем», который от испуга взвизгнул клаксоном, резво, как наверное не ездил и первые десять тысяч километров своей молодости, умчался в сторону Госбанка, чье бордовое здание в стиле конструктивизма, как раз, пряталось за поворотом. Представив, как два «мусора» чуть не погибли в мусоре, меня пробил истерический смех, что помогло Диме за шиворот затащить меня в ворота Универсама и прислонить к груде металлических ящиков. Сделав это действо, Дима замер в растерянности и стал беспомощно озираться по сторонам. По сценарию он должен был либо заорать «Санитарка, тут раненый», либо «Вызовите скорую». Но кричать в пустые, длинные коридоры было глупо. Грузчики разбежались, любопытные продавцы не появились, только темно-коричневая пыль, неопрятными клубами, продолжала висеть в воздухе. Ни звука, ни шума шагов, ни гомона очевидцев. Очевидно, советские граждане, стали чаще видеть сводку происшествий и отучились с дурацким любопытством мчаться на выстрелы. Отсмеявшись, я простонал «Подожди я сам всё сделаю» и свернув голову вниз, стал тщательно отряхивать темные разводы.

— Ты что делаешь, псих! — напарник попытался схватить меня за руку.

— Дима, это не кровь, это пыль от плитки — я старательно бил ладонью по рубахе — вон посмотри!

Уголок, который меня спас, представлял собой жалкое зрелище. Разбитая кафельная плитка, висящая в воздухе облако тёмно-коричневой керамической пыли и глубокая борозда в том месте, где кусок свинца не ушёл в рикошет, а расколол керамический квадратик.

— Всё, со мной всё в порядке. Давай охраняй место происшествия, а я пробегу по окрестностям!

— Куда ты побежишь? У него же пистолет!

— Дим, он давно уже убежал! Блин, всё, давай, не держи меня.

Самый центр Города — очень мало жилых домов и огромное количество контор, проектных институтов, различных управлений и трестов. Тысячи целенаправленно спешащих пешеходов, бабушек у подъезда почти нет, мам с детишками очень мало. Мне просто повезло, повезло относительно, конечно. Через полчаса беготни по окрестностям, бесчисленных экспресс- опросов граждан, одному милиционеру с покрытыми грязными разводными лицом и коричневыми пятнами на грязно-голубой рубашке, удалось пересечься с траекторией движения нашего злодея, найти почти остывший след. В одном из старых дворов, сжатого со всех сторон чванливыми управлениями Транссиба, у ободранного ящика с мусором, сидел классический бомж, вонючий уже на дистанции в три метра, свалявшейся бородой, мордой, опухшей во всех возможных местах и заплывшими, в гнойных корках, глазами. Счастливый, до невозможности довольный бомж уже был облачен в новенькие серые брюки от рабочей спецовки. Негнущимися гнилыми пальцами он держал такую же куртку, рассматривая ее на просвет, подслеповатыми глазами.

— Стой не одевай — заорал я, когда увидел, что он начал натягивать куртку на свой вшивый свитер: — что я сказал, руки убери!

— Ты где это взял?

— Нашёл.

— Где нашёл?

— Здесь!

— Рубль дам, если по порядку объяснишь.

— Правда дашь?

— Да!

— Видел мужика.

— Какого мужика?

— Не знаю. Мужик на велосипеде.

— Какой велосипед — большой, маленький, цвет какой — зелёный, красный, чёрный, синий?

Бомж задумался, почесал свою бороденку, полный блевотины и старых крошек. Было слышно, как попыталась провернуться шестеренка в мыслительном процессе, но громко хлюпнула смесь одеколона и охлаждающей жидкости, текущая по изношенным кровеносным сосудам, но без единой холестериновой бляшки, и умственная деятельность прекратилась, не начавшись.

— Багажник был, впереди. Мужик подъехал, с себя спецовку стянул и в мусорку её бросил, а я вон там стоял — бомж махнул рукой в сторону угла дома: — бутылки нашёл, три штуки. Я думаю — что вещам пропадать, подошёл, а они совсем новые.

— Куда мужик поехал?

— Туда — бомж махнул рукой сторону единственного выезды со двора. Ну да. Логично. Я заглянул в помойный ящик: капроновые колготки, с какой-то блескучей лайкрой, чёрной кляксой выделялись на фоне остального мусора, а сверху лежали новые нитяные рабочие перчатки.

— Давай, колготки, перчатки вот в газетку заверни и пойдём.

— Куда?

— Куда надо!

— Я никуда не пойду!

— Я тебе жопу сейчас распинаю! Пошли, я сказал!

Во дворе универсама был полный аншлаг. Половина народу не знала, что делать и тупо наблюдала, как эксперт, как курица в пыли, ищет зернышки, ползали по асфальту, в поисках гильз. Вторая половина, даже не считая необходимым изображать сопричастность к процессу, разбилась на кучки по интересам и курила, изредка вскидывая головы — не появилось ли начальство? Определив, что женщина, сидящая посреди двора, на, кем- то притащенном табурете, и сосредоточенно строчившая что-то в бланке осмотра, есть дежурный следователь, значить, мне к ней, я поставил бомжа возле одной из кучек, сунув ему обещанный рубль. Принюхавшись, группа сотрудников, сразу прекратила ржать над очередным анекдотом и, быстро, рассосалась.

— Здравствуйте, я там человека привёл, его допросить надо и вещи изъять.

— Что за человек, и что за вещи у человека?

— Вон стоит бородатый, а вещи, наверное, жулика. Бомж говорит, что во двор дома номер пять по улице имени Томского сепаратиста приехал человек на велосипеде, разделся и сунул в мусорный ящик новую спецовку, и поехал дальше. Кроме спецовки, там же, из мусорного ящика достали колготки чёрные и перчатки…

— Пусть человек ко мне не подходит — следователь в испуге зажала пальчиками нос: — Пусть там стоит. Я оперов крикну, они с ним разбираться будут.

Передав бомжа отловленному оперу, который тут-же вступил в дискуссию со следователем, что на нем единственный костюм, и если пиджак провоняет бомжатиной, и жена его выгонит, он пойдет жить к следователю, я посчитал свой подвиг выполненным и поехал на попутном УАЗике в отдел, отмываться и чистить перышки.

Через месяц дело о попытке разбойного нападения на Универсам, распухшее от всевозможных допросов и экспертиз, было проверено надзирающим прокурором, который с грустью констатировал на совместном совещании, что кроме того, что при нападении использовались гильзы той же партии, что пропали у погибшего патруля, иной, полностью достоверной информацией, следствие не располагало.

Глава 22

Источник сообщает…

Июльское яркое солнце висела над городом, улицы были душны и пусты, тягучий асфальт прогибался под ногой. Знойный и расслабленный вечер пятницы слабо колыхал красный флаг над обкомом партии. Советские граждане — жители города, встречали начало уик-энда в пути к своим, четырехсоточным, садовым участкам, готовясь к завтрашней борьбе с, казалось бы, полностью побежденными на прошлых выходных, но возродившимися, как Феникс, густыми зарослями сорняков. Счастливые же люди, лишенные земельных наделов, просто готовились провести приятный вечер за распитием веселящих напитков и в компании приятных им собеседников. Наша явка, в закрытом на летний ремонт общежитие, были провалена, последние студентки вчера разъехались на каникулы. С горечью сплюнув тягучей слюной в сторону пыльных окон общежития, мы двинулись дальше, стараясь держаться кургузой тени.

— Ну что, я на ужин — радостно потёр ладони Дима.

— Давай. Пойдём, я тебя провожу

Диме было хорошо. Заботливая мама жила недалеко и всегда была готова накормить сыночка. Мне же добираться было гораздо сложнее, да и не хотелось, тащится в такую даль, с пересадкой в метро.

— Молодые люди, можно вас на минутку — сквозь небольшую щель в откатных, металлических воротах, выглядывал пожилой мужчина, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Добрый день! Чем можем вам помочь?

— Здравствуйте, а не могли бы вы пройти в мою сторожку, а то не хочется на улице разговаривать.

Мы переглянулись и пожали плечами. Такие разговоры — часть нашей работы. Очень часто люди не хотят разговаривать с милицией при свидетелях, но желание поделиться сокровенным душит их изнутри. И заранее нельзя сказать, о чём будет такой разговор. То ли о том, что сосед Васька — алкаш, то ли о чём-то более серьёзном, а может быть, что все сведется к банальной политике. Пожилые люди тотально одиноки и абсолютно непредсказуемы в выборе темы для разговора. Но приходиться терпеть и делать заинтересованное лицо, периодически, понимающе, кивать головой и угукать.

— Ведите, а мы за вами — улыбнулся я.

Мужчина, ещё раз оглядев окрестности, запустил нас во двор, после чего задвинул ворота и накинул на них цепочку:

— Проходите в сторожку, пожалуйста.

Сторож обитал в большом бытовом помещении, которое примыкало к большому складу с солидной чёрной табличкой на воротах: «Склад номер три ПО «СоюзСнабПромСбытТрест»». В просторном помещении меня поразила почти стерильная чистота. Недавно вымытый линолеум влажно поблескивал, на пороге лежал половичок, топчан в углу был аккуратно застелен синим казенным одеялом, из-под которого выглядывал краешек подушки с белоснежной наволочкой. Посреди сторожки, стоял большой стол, застеленный новой клетчатой клеёнкой, на деревянной подставке стояла почти новая электроплитка с открытой спиралью, на которую был водружен большой металлический чайник.

— Руки мойте, и присаживайтесь — гостеприимный хозяин взмахом руки показал на аккуратный рукомойник с половинкой куска серого хозяйственного мыла и свежим вафельным полотенцем: — у меня как раз чайник вскипел, чай у меня хороший, индийский.

— Я не откажусь, наливайте!

Дима, в глубине души уже уплетающий мамины котлеты, обреченно кивнул головой. Сторож выставил перед нами миску сушек с застывшими крупицами соли на румяных бочках и две чашки, к моему удивлению целых, без отбытых ручек, щербин и даже с тщательно вымытым от разводов коричневого налёта дном. Выпив по глотку, действительно, хорошего чая и сжевав из вежливости одну сушку на двоих, мы выжидательно уставились на хозяина. По его вытянутому лицу с шикарной шевелюрой, цвета перца с солью, пробежала тень нерешительности, разговор пришлось начинать мне.

— Вас как, простите, зовут?

— Павел Афанасьевич Кудюмов.

— Здорово, я тоже Павел, ваш тёзка. А это Дмитрий. Вы нам что-то хотели рассказать, Павел Афанасьевич?

— Да, и рассказать, и показать. Вы пейте чай, пожалуйста, а потом чуть-чуть пройдемся. Я здесь по две смены работаю подряд, а через двое суток меня сменщик сменяет на одни сутки. На складе, обычно, тихо, люди почти не появляются. Товары завозят раз в неделю, по понедельникам, а вывозят по сводным заявкам по четвергам, в остальные дни обычно никого не бывает, скучно здесь и тихо. Мне кажется, что у меня, как у узника замка Иф — мужчина кивнул в сторону маленького черно-белого телевизора, стоящего на небольшом холодильнике «Бирюса»: уже от тишины слух стал лучше, особенно по ночам, каждую мышь на улице слышу. Пару недель назад, ночью, я услышал, как за стенкой чем-то шуршат и брякают. Я вышел, послушал, посмотрел. Оказалось, что брякает не у меня, а за забором, там, где лабаз заброшенный, еще дореволюционный. Зачем и чем шуршит, непонятно, ко мне вроде не лезут, но опаску я имею. Все-таки один здесь ночью сижу, да и материальная ответственность на мне. А на складах много чего разного бывает. Там забор невысокий и ко мне на склад можно под крышей подлезть, если аккуратно стекло выставить. Я в ваш отдел звонил, сказали, что приедут и проверят, но я никого не слышал, решил к вам обратиться, может быть, сходите ребята, посмотрите, меня, старика успокоите.

— Отчего не сходить, сходим.

— Если зайдёте, потом расскажите, что вы там найдёте?

— Я, Павел Афанасьевич, что сегодня мы туда зайдём, не обещаю, но зайдём обязательно. Спасибо за сигнал, мы не исчезнем, разберёмся, что там за мыши завелись.

— Вы заходите ребята. Я человек одинокий, мне тут скучно, а так хоть с живой душой поговорить, чаю всегда налью, вон сушки у меня тоже всегда есть, заходите, не стесняйтесь

— Спасибо за приглашение, Павел Афанасьевич. Думаю, что будем к вам заходить, всего хорошего, закрывайте свои ворота.

— Что думаешь Дима?

— Ничего не думаю, я жрать хочу — Дима всей душой уже был на ужине.

— Ну ладно, дорогой, давай, пока. Через полтора часа на этом же месте — мой товарищ упругой походкой ринулся подземному переходу, а я неспешно пошёл обратно.

Заброшенные лабаз представлял собой длинную прямоугольную коробку толстых стен их узкого, старого образца, кирпича. На месте первоначальных ворот и несколько оконных проемов, с проросшими вездесущими отростками клена, можно было проникнуть в этот памятник городского зодчества девятнадцатого века местного значения, как гласила ободранная табличка, висящая на одном гвозде. Дальше шли глухие стены, упиравшиеся в забор склада Павла Афанасьевича. Я осторожно, чтобы не запнуться на груде кирпичей, пошагал вовнутрь. Передо мной простирался длинный, тёмный коридор, прореженный темными дверными проемами справа и слева. Фонарик, ожидаемо, светил еле-еле. До появления в продаже ярких импортных фонарей оставалась ещё лет пять. Аккуратно перешагивания человеческие фекалии, я двигался по коридору. Пройдя в глубину лабаза, примерно наполовину, я остановился. Впереди простирался толстый слой известково- кирпичной пыли, вроде бы, не тронутый человеческими ногами, очевидно, что любители облегчиться, так далеко не заходили. Моё внимание привлекла цепочка кирпичей, вроде бы упавших случайно, откуда-то сверху, и лежащая вдоль левой стены в строгую линию, как череда кочек на болоте. Но на них, почему-то, пыли не было. Если широко шагать по этой, импровизированной, дорожке, то можно дойти до самой дальней стены склада. И я пошёл, отчаянно балансируя правой рукой, а левой — одним пальцем опираясь на стены, боясь соскользнуть с небольших керамических обломков и оставить свой след на нетронутой, похожей на лунную, поверхности. В дальнем углу предпоследнего, слева, закутка, что-то темнело. Долбаный фонарик с малюсенькой лампочкой, не давал разглядеть, что припрятали там наследники капитана Флинта. Я хотел уже зайти посмотреть, что там лежит, заботливо укутанное тряпками, но в последний момент что-то заставило меня остановиться с поднятой в воздух ступней. Посветив под ноги, я сумел разглядеть очень тоненькую, почти прозрачную, леску, натянутую над порогом и закреплённую с обратной стороны стены маленькими кусочками пластилина. Нет, такой хоккей нам не нужен. Я осторожно, как рак, попятился назад, воткнул в плоскую трещинку одного из кирпичных обломков тонкую, почти прозрачную, стружечку от спички. Случайно ее не увидишь, а если наступишь на кирпич, то обязательно сломаешь. Дальше будем посмотреть. Наверное, мне, грешному, мой ангел ворожит, который мой хранитель. Ночью, на докладе, ротный сказал, что завтра с Ломовым мы приходим в отдел в десять часов вечера. Будем патрулировать по своему участку до шести утра в гражданской одежде. Второй год квартирные воры, будто с цепи сорвались. Пользуясь тем, что выходные дни граждане проводят за городом, эти негодяи и расхитители ценностей, ночью, проникали в оставленные без присмотра жилища, и выносили оттуда всё, что было плохо приколочено. В этот временной промежуток обычно страдали первые и последний этажи. Внизу жулики, пользуясь тем, что советские граждане не знали о существовании пластиковых окон, не мудрствуя лукаво, отрывали штапики деревянных рам снаружи, аккуратно складывали оконные стекла на асфальт. Потом самого лёгкого закидывали в беззащитное окно, после чего раскрывались изнутри самые неприступные двери и сообщники, на цыпочках, чтобы не потревожить сон соседей, начинали как муравьи, трудолюбиво выносить все более-менее ценное. В условиях товарного дефицита практически всего, оборотистые барыги брали все. Самые смелые жулики проделывали тоже самое, но только спустившись с крыши и, вися надо асфальтом на высоте пятнадцати — двадцати метров, покачиваясь на сомнительных верёвках головой вниз. В этом году один такой уже сорвался в свой последний полёт с высотки на улице Дрейфующих Полярников. Утром, отскребая остатки переломанного тела от асфальта, подумали сначала, что это юный влюблённый. Но пробив его нетрудовую биографию, с двумя судимость по сто сорок четвертой статье части третьей Уголовного кодекса РСФСР, с проникновением в жилище, поняли, что любовь здесь другая, более корыстная. В двадцать два часа тридцать минут мы с напарником стояли в начале нашего маршрута у театра «Огонь Прометея». Город ещё не спал, в кустах раздавалось довольное хихиканье и переборы гитары в три нехитрых аккорда, где-то, в ярко освещённой окнах, народ душевно выводил «Камыш, камыш» и «За что вы девушки красивых любите».

— Куда пойдём?

— Пока никуда. Если хочешь, можем погулять по центру.

— А потом?

— Потом, мы сядем в засаду и будем ждать.

— Ждать чего?

— Друг мой, Дима, пока вчера, ты трескал мамины коклеты с пюрешкой, привет, кстати, маме передавай, я слазил в этот лабаз.

— Я тебя звал с собой!

— Дима, я не могу так часто объедать твою маму, я слишком стеснительный для этого. Так вот, в конце лабаза, в предпоследней комнате слева что-то лежит, что-то ценное.

— Ты не посмотрел?

— Нет, там лесочка была натянута поперёк, может быть, ещё какие сигналки стояли, я решил не рисковать. Я думаю, что кто-то сегодня сюда придёт и что-нибудь ценное положит.

— Кто-то придёт?

— Мне кажется, что самое ценное они сразу забирают, а что попроще и потяжелее, типа хрусталя, несут сюда.

— И что ты хочешь?

— Там стены глухие, если мы их далеко от выхода прихватим, они никуда не денутся.

— И что, вот так прямо сидеть будем все время?

— Блин, ну если будем ходить по маршруту, их упустим, а если они нас издалека увидим, то вообще суда не пойдут.

— А если на территорию кража будет?

— Где-то пятьдесят на пятьдесят, что если будет кража, на нашей территории, то они или принесут сюда хабар, или не принесут. Если принесут утром — мы будем молодцы, а если не принесут, то утром мы выхватим нехилый пиздячик.

— Ну ладно уговорил — Дима делал вид, что мой план ему не нравится, но я видел, что он притворяется.

Погуляв полтора часа по центральным улицам, мы засели в густых кустах напротив лабаза. Через полчаса всё тело затекло, очень хотелось почесаться, высморкаться, прокашляться. Наверное, я никогда не смог бы стать снайпером, которые, как пишут в книгах, лежали в засаде сутками, замерев деревянными бревнами и даже «ходили» под себя. У меня характер не такого склада, без движение лежать я не смогу. Хорошо, что уже комаров нет, а то бы попили бы они кровушки нашей. Минут через тридцать Дима толкнул меня, мол — смотри. По дорожки мимо лабазы шустрил кто-то во всём тёмном. Видно было очень плохо, так как уличные фонари в Городе отключают ровно в час ночи, а неспящих в столь позднее время окон было откровенно мало. Напротив, темного провал ворот склада, фигура остановилась, низко присела, и стала тщательно завязывать шнурки, ну или делать вид что завязывает, старательно вертя головой. Потом человек прошёл метров на пятьдесят вперёд, внезапно остановился, и вернулся в обратную сторону. Через пару минут тёмная фигура вновь появилась в нашем поле зрения, на этот раз с ней было ещё два каких-то типа, каждый нес в руках или на плече большую спортивную сумку. Люди по одному скрывались в абсолютной темноте дверного проёма лабаза. Дима попытался встать, я с трудом успел удержать его, зло зашептав:

— Сиди. Пусть они туда пройдут, вещи начнут распаковывать, минут через пять пойдем.

Мы медленно и осторожно двинулись к воротам, сунули туда головы, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Впереди, в сплошной зги, мелькало слабенькое световое пятно. Я включаю свой фонарь, и стал светить под ноги, двигаясь по все тем же кирпичикам. Когда до нашей цели оставалось пройти буквально десять шагов, из тёмного проема слева высовывать чья-то голова:

— Атас! Менты, бля!

Отчаянный вопль сливается с хлопками моего стартового пистолета, звук детонации капсюлей «жевело» многократно усиливает мечущееся между стен эхо, а в довершении начавшегося бедлама, солидно грохнул Димин «Макаров» и звук рикошетирующей от вековых кирпичных стен свинцовой пули спутать ни с чем невозможно. Тело впереди уже лежит, раскинув руки в стороны на острых кирпичах, у меня в испуге ёкает сердце, но, через мгновение, заложенными от грохота ушами, я различаю крик, несущийся от пола: «Не стреляй, бля… Не стреляй». Крикнув упавший на пол фигуре: «Лежать, с-сука, не вставай!», мы вломились кладовую.

Интерлюдия.

«Секретно»

В трех экз.

1 — В адрес

2 — В ЛД

3 — В УУР УВД НСО


Начальнику Дорожного РОВД

Полковнику милиции Дронову О.В.


Довожу до Вашего сведения, что оперативным отделом было перехвачено сообщение от арестованного за Вашим отделом Кузякина Евгения Михайловича, 1969 г. р, ст.144 ч.3 УР РСФСР на волю следующего содержания:

«Манюня радость моя с воровским приветом с кичи. Приняли нас опера с хабаром у нашей нычки кто-то сдал. Про дела не спрашивают по вещам все видят пятерик корячится За цацки твои не спросили носи смело бырыга должен мне два куска пусть отдаст сама не ходи он прет всех во все щели пошли зему скажи мне грев нужен дачку собери знаешь что

Кузя»


Для дальнейшей работы. О результате прошу сообщить в наш адрес.


Начальник СИЗО номер 1

Полковник внутренней службы Перов


Исп. Арутян

Глава 23

За чистоту.

Настю я встретил в середине июля, в скверике у института Речных капитанов. Девушка сидела, зябко обняв себя за плечи, несмотря на погожий летний денёк, прижав в боку потертую сумку с надписью «СПОРТ СССР» и сосредоточенно смотрела перед собой.

— Привет.

Она недоумённо взглянула на меня, потом в глазах мелькнула узнавание, после чего прозвучало равнодушное:

— Привет.

— Куда-то уезжаешь?

По пробежавшей по лицу моей собеседницы тени, я понял, что сейчас меня спросят, а какое мне дело.

— Не хочешь— ни говори.

— Да куда мне ехать? В общаге ремонт, всех выселили. К родителям ехать не хочу. Сижу и не знаю куда податься. Посижу до вечера, и поеду опять на вокзал ночевать….

Я помолчал, потом накарябал на клочке бумаги несколько букв и слов и протянул девице.

— Это что?

— Мой адрес. Я сейчас на службу, приду домой полвторого ночи. До половины третьего я не сплю. Если не решишь свои проблемы, можешь в этот промежуток времени прийти. Только запомни — ко мне приходить надо тихо, незаметно, и так соседка анонимки строчит каждую неделю.

Кусочек бумаги спланировал из разжавшейся девичьей ладони:

— Ты считаешь, что меня так легко заставить спать с тобой?

— Тьфу ты, Господи— я встал со скамейки— мне не шестьдесят лет, чтобы кого-то заставлять с собой спать. Захочешь спать не на вокзале — у меня только надувной матрас и комплект постельного белья. Подушки лишней, наверное, нет. Сам сплю на матрасе, на полу. Ладно, пока, я на службу опаздываю. И вообще, я у тебя почти все видел, и ты не в моем вкусе. Привет вокзальным ментам передавай.

В два часа ночи в дверь моей квартиры тихонько поскреблись. За дверью стояла испуганная рыжая девица.

— Что, надумала все-таки прийти к насильнику и совратителю? — прошипел я ей в ухо.

— На вокзале менты, ой извини, милиционеры выгоняют всех, у кого нет билета.

— Понятно. Проходи, чай будешь?

Судорожный кивок головой. Я заглянул в старый «Саратов», давно требующий разморозки и удаления сталактитов льда и сталагмитов:

— Есть хлеб, пшенная каша, и варенье, все доставать? А еще кусок сала, от Татьяны осталось.

Опять судорожно кивание головой.

— Чайник вот, плита вот, сковорода вот, масло в шкафчике, я спать, пока. Тебе я постелю возле балконной двери.

Когда я утром открыл глаза, успел заметить любопытный голубой глаз, смотрящий на меня из-под натянутой на голову простыни, который тут же спрятался, как только мое внимание было замечено. Я энергично откинул простынь, и тут же укрылся под нее обратно. Задолбанный вчера до предела, я по своей привычке лёг спать голым. Теперь пришлось заворачиваться в тогу и вытаскивать из-за шкафа свежие трусы под сдавленное хихиканье.

Через полчаса на кухню заглянула высокая женская фигура, уже начесанная, и даже подкрашенная, одетая в какое-то светлое платье.

— Доброе утро, кофе будешь?

— Буду, спасибо.

— Там я яйца пожарил и на тебя тоже, так как кашу кто-то вчера съел. Если хочешь, хлеб отрежь и садись есть.

Когда Настя вычистила корочкой остатки яйца с чугунной сковородки, я спросил:

— Какие планы на сегодня?

Ответом мне было пожатие узких плеч.

— Просто я сейчас уезжаю, вернусь вечером. Запасной ключ висит в коридоре, закрывай нижний замок, верхний не трогай, все, пока.

Вечером меня ждал горячий ужин и убранная квартира. Я, решив приколоться, достал из шкафа белую парадную перчатку, натянул на руку и провел ей по верху того же шкафа. К моему удивлению высокая Настя протерла пыль и там. Снисходительно фыркнув, девушка прошла на кухню. К моей досаде, имея дефицит продуктов в холодильники, девушка, как большинство женщин, сварила суп. Слава богу, что на моей кухне не было капусты. Есть щи на ужин, да и вообще любой суп, кроме горячо любимой мной солянки, по моему мнению, это моветон. Изобразив кипучую радость от вида супа, я минут пять расточал комплименты временной хозяйку моей кухни, и даже положил чуть-чуть добавки.

На мой матрас Настя переползла через три дня. И я ее понимаю. Ютится на пахнущем резиной убоище, которое еще и потихоньку травит воздух, когда рядом в позе морской звезды занимает двуспальный пружинный матрас какой-то мужик. Кто же это потерпит? Утром выходного дня я почувствовал, что рядом со мной кто-то сопит. Я повернулся и увидел рыжий хвост. Рука скользнула вниз, нащупала резинку чужих трусиков. Я ее тут же подергал.

— Алло, соседка, ты же со мной спать не хотела?

— Я замёрзла ночью.

— Согрелась?

— Согрелась.

— а ты знаешь, что за все надо платить?

Неясный писк я принял за согласие, поэтому отодвинул мешающую обзору простынь. Как большинство рыжих, Настя отличалась белой, до голубизну кожей. На удивление, веснушек на хрупких плечах почти не было. Я приспустил вниз беленькие трусы, зацепив их большим пальцем ноги и потянув ниже. Из-под белой ткани выскочила упругая попка. Протестов не последовало. Белая тряпочка скользнула в район коленок, где хозяйка, активно двигая ногами, отправила ее в неизвестность. Отлично. Я осторожно поцеловал мраморное плечо, затем второе, потянулся губами к тонко шейке, руки скользнули под мышки взвизгнувшей девушке, в поисках груди. Ну что сказать. Девушка Настя оказалась громкой, а грудь честного второго размера, так что наш процесс утреннего познания друг друга слышали многие соседи. Наверное, моя любимая соседка получила новые идеи для написания анонимок о моем аморальном поведении и моральном разложении.

Через три дня, когда сексуальный угар маленько стих, я поставил перед соседкой глупый вопрос ребром:

— Кушать хочешь?

— Хочу, сейчас я Паша, омлет сделаю.

— Настя, я в философском смысле слова. Лето только началось, до твоей стипендии ещё два месяца. Ты кушаешь хорошо, и это не упрек, но кроме картошки и яиц с кашей хочется ещё, чего ни будь. И не надо губы дуть, на меня это не действует. Давай, завтра вечером расскажешь, что надумала, где взять денег. Принимаются любые варианты.

Я давно ломал голову, как разнообразить свое меню и досуг. Хотя подполковника М. позавчера люди из конторы глубокого бурения вывели из кабинета под руки, но рассчитывать, что меня с сегодняшнего дня завалят премиями, было, по крайней мере, глупо. Закон о кооперации в СССР был принят только что, поэтому особых коммерческих возможностей не было. Ещё не было ни коммерсантов в толстых цепях и смешными сотовыми телефонами в руках, будущие руководители ОПГ нашего города пока нарабатывали первоначальны капитал, спекулируя водкой из багажников машин с зелёными огоньками. Да и прижаться к ним, с целью поделится неправедно нажитым, было сложно, на своих двоих за ними не погоняешься.

Совершив обход территории, пришел к грустному выводу. Единственные представители бизнеса на "моей земле" были торговцы фруктами, находящиеся под патронажем участкового лейтенанта Аслямова. Уж не знаю, по причине землячества, или общей веры, он их любил, но тёрся маленький пухлый участковый, со своей неизменной коричневой папкой, рядом с поставленными на асфальт овощными ящиками, очень часто. Ладно, надо что-то решать, и тронув напарника за рукав, двинулся к импровизированному прилавку:

— Салам граждане, как торговля?

— Какая торговля дорогой, никого нет — приветливо оскалился смуглый брат с Ферганской долины, оттаскивая в сторону очередной опустевший ящик с мокрыми обрывками устилающих дно ящика газет. Несмотря на природную скромность торговца, продажи шли бойко, народ шустро разбирал виноград, дыни «колхозница», груши и персики. Главный рынок был далеко, да и цены там были, все-таки, чуть выше. Через час я вновь вывел наш маршрут на торговую точку. Трудолюбивые южане, распродав товар, споро грузили столик и весы с гирьками в припаркованный на тротуаре «Москвич- каблучок». Пустые ящики с остатками гнили были аккуратно составлены у стены здания. Я поманил пальцем давешнего знакомца- южанина, который очевидно был старшим в бригаде, очень уж энергично он покрикивал. Но плохой торговец он оказался, дерзкий, непочтительный, сделал вид, что не видит моего дружелюбного жеста. Интересно, чтоб сделала бы в древнем Самарканде базарная стража с пра-пра-… дедушкой молодого человека — лоток на голову одела или кувшины побила. Ну, я не гордый, ведь советский человек другому советскому человеку — друг, товарищ и брат. Я сам подошел и двумя пальчиками взялся за рукав «бригадира». Тот, делая вид, что меня не замечает, двигается на шаг вперед, натянувшаяся рубашка опасно затрещала.

— Э, ты что… — вырвать руку не получилось

— Это когда уберешь? — мой палец не куртуазно уперся в вонючее безобразие, прислоненное к серой штукатурки «сталинки», над которым уже закладывали боевые развороты черные мухи.

— Э, зачем ругаешься, завтра дворник прейдет — уберет.

— Мне не надо завтра, мне надо сейчас.

— Тебе надо, ты и убирай — неудачно пошутил гражданин будущей суверенной республики.

Пока я думал, как поступить, меня, очевидно, поняли по-своему, в соответствии с менталитетом.

— На, возьми, и иди себе — липкая рука почти засунула засаленную «трешницу» в нагрудный карман рубахи, в глазах «купца» я видел гордое пренебрежение. Моча ударила мне в голову. Как все легко, приемы, входящие в набор обязательных на сдаче ФИЗО в МВД, примитивны и не жизнеспособны, оттого, мало, когда применимы. Но сегодня я бы получил зачет от вечно недовольного инструктора по боевой подготовке из спортотдела УВД. Вытянутая и расслабленная рука с темно-зеленой купюрой, активно пытающаяся расстегнуть пуговицу нагрудного кармана, так легко перехватить двумя руками и от души вывернуть по часовой стрелке и вверх. Сын древнего ханства что-то визгливо вскрикивал внизу, из кузова «каблучка» полезли воины Востока, но на их пути непреодолимой стеной встал ухмыляющийся Дима.

— Еще раз мне деньги попробуешь засунуть, я тебе руку сломаю, ты понял, падла?

— Понял, понял начальник, отпусти.

Я, конечно, отпустил, не слушая злобное шипение за спиной, и подошел к кабине автомобиля:

— Товарищ, водительское удостоверение, документы на машину и путевку, пожалуйста…

Водила, мужик лет сорока пяти, посмотрел на меня, как на пустое место, и стал неторопливо поднимать стекло, пытаясь отгородиться от жестокого мира, стопор на двери он опустил заранее. Я, улыбаясь, дождался, когда кромка стекла ушла в верхний уплотнитель, и пнул ногой по будке, отчаянно загудевшей от удара. Боже ж мой, какой идиот! Водитель, наверное, сам не понял, как на автомате выскочил из кабины, защищать свою оранжевую «прелесть». И что за тяга у всех сегодня хватать меня за нагрудный карман. Правда, водитель оказался покрепче «купца», руку напряг, пришлось наносить расслабляющий удар в голень. Вскрик показал, что я попал удачно. Шумящие и размахивающие руками перед Димой колхозники с Юга озадаченно замолчали. Документы водитель ожидаемо держал в козырьке за лобовым стеклом. Стоило мне прихватить оттуда пачку бумаг, я оттолкнул от себя матерящегося драйвера. Вряд ли он осмелиться напасть на меня, когда у меня в руках его документы. Все документы бумажные, в случае драки рвутся на части на раз-два, в отличие, от пластика из будущего.

— Вы не имеете права, вы не гаишник — начал права качать "грамотей".

— Ты лупень дядя, правила почитай. Водитель обязан предъявить документы по первому требованию работнику милиции или дружиннику, а не только работнику ГАИ. Да и наказывать я тебя буду не за правила дорожного движения.

— За что?

— А это уже прокурор отвесит, что там уголовное дело за незаконное предпринимательство или хищение, или административку с конфискацией!

— Прокурор? — похоже, что стройная картина мира мужчины рухнула

— Ну а как же. Сейчас отстраню тебя от управления транспортным средством, как подозреваемого в совершении преступления, и все машину с документами, и доказательства совершения преступления отгоню в отдел, а уж там с тобой разбираться будут по полной.

— Доказательства?

— Ну да. Ты где работаешь? ОРС дистанции пути? А весы, гирьки и столы, наверное, из ОРСа, и по документам там числятся?

Теперь за мной бегали оба — и водитель и «купец», предлагая дружить. Наконец, мне это все надоело, я отдал "водила" документы:

— Езжай, еще раз тебя здесь увижу… ну ты понял.

— Командир, извини, давай поговорим — мелким бесом крутился передо мной бригадир: — прости, я ваших порядков не знаю, скажи, сколько хочешь, все решим.

— Я выхожу на район в шесть часов вечера. Если еще раз увижу эту порнографию, ни ты, ни твои земляки здесь работать не будут. Ты меня хорошо понимаешь?

— Понимаю, понимаю — как китайский болванчик закивал головой мой собеседник.

— Раз понял, валите отсюда бегом.

Проводив взглядом подпрыгивающий на неровностях «Москвич» и группу, взволнованно галдящих, дехкан, Дима недоуменно спросил:

— Паша, а что это сейчас было?

— Коррупционная схема, Дима. Ты в деле?

— Но он же и так тебе денег предлагал!

— Дим, я из его рук денег не возьму. Это народ такой, заплатит тебе рубль, а будет считать, что купили тебя с потрохами, да еще везде будут орать об этом. Так что нет.

— А как?

— Дим, вот оно тебе надо? Просто, я тебе буду давать половину того, что получу. Рубля два — три, но каждый день, с каждой точки. Так что, братан?

Осторожность боролось в Диме с … скажем так, голодной молодостью. Как всегда, молодость победила.

— Что надо делать?

— Пошли искать понятых.

— ????

— Пошли.

Этот район считался элитным, бабки у подъездов сидели, но деревенских платков на головах у них не наблюдалось. Выбрав, в результате быстрого разведопроса, самых возмущенных творящимся во дворе безобразиями, особенно в части антисанитарии, и отобрав из них самых упертых, на мой взгляд, что верят в справедливость и не прогнуться под гнетом административного ресурса, я составил на начальника местного ЖЭКа протокол по статье 144 КоАП РСФСР, составил красиво, хоть используй в качестве учебного пособия.

— Теперь все?

— Пока да, Дима, давай на ужин.

Конечно, я обманул Диму, это было не все, это была только часть схемы. Всю схему знать ему было не нужно, и не потому, что я ему не доверял. Слишком опасно все это было, слишком высока была цента за ошибку, а полностью контролировать другого человека я не мог. Поэтому все участники схемы должны замыкаться только на меня.

Соседний дом был более старый, а так, как не выходил на главные магистрали Города, то и содержался, маленько, похуже. Покрутившись среди пахнущих кошками подъездов, я нашел вход в жилой полуподвал. Дверь в нужную мне квартиру была самой ободранной. Звонок отсутствовал, даже проволочки из беленой двери не торчало. После долгих ударов ногой в дверь, там обнаружились признаки разумной жизни: меня послали на хуй. Я удачно ответил в рифму и продолжил долбить в дверь. Наконец дверь распахнулась, на пороге стоял огромный и похмельный медведь — шатун, по ошибке одевший трусы и сетчатую майку-алкоголичку. Я ойкнул и побежал к выходу из подвала. Охотники учат туристов не бежать от встреченного медведя. Даже, если он не имел в отношении встреченного человека желания его покушать, увидев спину жертвы, он погонится за вами, и, следуя древнему инстинкту, обязательно догонит и сделает больно. Мой медведь инстинкту следовал, с ревом «убью», он бежал в нескольких шагах позади меня, задевая руками стены. К счастью бежать нам было недалеко. Возле лестницы, идущей наверх, было складировано хозяйство местного медведя. Я выбрал лопату для снега, широкую, из толстой фанеры, с рабочим лезвием, оббитым жестью. В принципе, я никого не бил, просто рассматривал рабочий инструмент, когда медведь, не пытаясь даже затормозить, на всей скорости солнечным сплетением соприкоснулся с гнутым металлом. Упав и согнувшись на пол, в судорожных попытках вздохнуть, медведь как-то уменьшился в размерах и стал похож на местного дворника.

— Тебя как зовут?

— Витя — прозвучало между судорожными вздохами.

— Денег хочешь?

Растрепанная голова, зажатая между коленями, вскинулась, на меня уставились любопытные глаза:

— Каких денег?

— Ты за нерусскими убираешь, у дома двадцать по улице имени Первого Вождя?

— Ну да, по утрам.

— Сколько они платят?

— ………

— Сколько платят тебе нерусские, Витя?

— Пять рублей в день.

— Теперь слушай внимательно. Завтра — после завтра, или чуть попозже, к тебе подойдут и предложат убирать за ними вечером, около шести. Ты скажи, что согласен, но за пятнадцать рублей в день, так как тебе очень неудобно еще выходить вечером. Тебя, естественно пошлют, и начнут сами свои вонючие ящики таскать к тебе во двор, складывать их у помойки. Относи их обратно. Потом, наверное, на тебя наедет участковый нерусский, их земляк. Не поддавайся и звони сразу вот по этому телефону, скажи, что Витя звонит, я тебя сразу найду. Если все мы с тобой сделаем правильно, то тебе будут платить не пять, а пятнадцать рублей в день, пять будешь отдавать мне. Ты все понял? Согласен?

Витя, в голове которого уже завертелся праздничной каруселью пара дополнительных ящиков крепленого вина, радостно закивал головой.

— Ну, тогда пока.

Шагнув на лестницу, я остановился:

— Витя?

— А?

— У тебя квартира служебная?

— Да, а что?

— Забухаешь или меня обманешь — буду тебя каждый день в трезвяк сдавать, вылетишь с работы и из квартиры. Не бухай, лучше на мотоцикл копи. Купишь себе Яву красную или ИЖ спорт, все бабы твои будут. Ты же красавец, с квартирой, только зубы начни чистить и футболку что ли купи. Давай, до встречи.

Я уже ушел, а Виктор все стоял соляным столбом от накрывших его с головой радужных жизненных перспектив. За неделю мы провернули подобные операции, в той или иной версии, еще три раза. Остальные дворники были вменяемыми женщинами, поэтому бить их снеговой лопатой не пришлось. Естественно, что южные братья, под руководством своего вождя с лейтенантскими звездами, на наши мирные инициативы, забили. Мы добросовестно, каждый вечер, сдавали командиру по четыре протокола за антисанитарию в отношении руководителей жилищных участков. Статья сто сорок четыре КоАП в журнале учета было, поэтому наше рвение у командиров вопросов не вызывало.

А во вторник, после заседания административной комиссии исполкома Дорожного района все началось.

Глава 24

Пустые хлопоты.

Когда я открыл дверь своим ключом, с кухни меня «поприветствовали»:

— Пока не заходи сюда!

— Привет. Ну и ладно.

Освежившись в ванной, я покладисто спросил:

— Уже можно?

— Нет, еще пять минут, не заходи.

Через пять минут меня допустили. На столике стояли две тарелки с мясом «по-французски», рыбная нарезка и запотевшая бутылка с болгарским «шампанским», с большой красной звездой на белой этикетке и рубиновым содержимым. Я довольно крякнул:

— О, Настя! А что за повод?

— Я аванс получила! Я тебе говорить не хотела, я уже неделю работаю, а сегодня аванс дали! Правда, я молодец?

— Ну конечно ты молодец и умница. А куда устроилась?

— На почту почтальоном. На полставки. У меня на участок часа три выходит. Я, наверное, когда учеба начнется, все равно буду работать, я уже с начальницей разговаривала, она не против. Буду после учебы выходить. Правда, здорово?

— Ну конечно здорово. И сколько платить обещают?

Радости у девушки заметно приуменьшилось:

— Немного, шестьдесят пять рублей.

— Ну, с учетом того, что у тебя до этого было ноль рублей, так это хорошая прибавка. Правда?

— Ну да, правда.

— Давай, садись, я сейчас шампанское открою. Давай, за твою первую зарплату.

Утолив первый голод и налив по второму бокалу, я спросил:

— Много потратила?

— Много, почти все. Сдача там, в комнате на подоконнике лежит.

— Насть, давай ты больше не будешь на еду эти деньги тратить, если только себя захочешь что-то вкусненькое купить. Договорились? Пусть они у тебя остаются, хорошо?

— Паш, ну ты же говорил….

— Я помню, что говорил. Что не хочу тебя кормить только кашей и картошкой. И сейчас тоже самое скажу. Ты если что-то захочешь, то себе купишь, а на обычную еду я буду продолжать давать.

Меня обхватили за шею, горячо поцеловали, а потом прошептали в ухо:

— Спасибо, спасибо. Знаешь, что я себе с зарплаты хочу купить?

— Нет, не говори! Купишь — потом покажешь, пусть будет сюрприз. Угу?

— Угу!

Интерлюдия.

Двое мужчин сидели на переплетенных под собой ногах, друг напротив друга, и руками ели плов по-фергански. Один, во всем сером и красных носках, беспокойно ерзал, что-то постоянно бормоча под нос. Второй, босой, так как

был тут хозяином, по-отечески улыбался своему гостю, но его глаза, прячущиеся под кустистыми бровями, иногда пугали собеседника своим безжалостным блеском.

— Итак, уважаемый Анзор-бей, что вы скажете….

Лейтенант Аслямов непроизвольно вздрогнул. Как-то упустил он ситуацию. Когда месяц назад к нему подошли несколько смуглых парней, он принял их очень радушно. Участок его в «Тихом центре» был небольшим и не очень прибыльным. Старый жилой фонд, мало людей. Ни рынков, ни магазинов. Очень плохой район для молодого, предприимчивого офицера. Так что парни из Средней Азии, попросившие разрешение на торговлю с нескольких точек фруктами стали добрыми вестниками финансового благополучия. Вроде бы такая торговля была запрещена, но власти, устав бороться с тотальным дефицитом всего, смотрели на это стихийное выражение нового мышленья сквозь пальцы, если ничего скандального не происходит, то и нехай. Договорившись с начальниками жилищно-эксплуатационных участков, чтоб не препятствовали подчиненным дворникам, за денежку малую, убирать мусор, оставшийся после ежедневной торговли, Анзор, посчитал свою миссию выполненной, и приготовился получать заслуженные дивиденды. И все у них было хорошо. Раз в несколько дней, по мере необходимости, лейтенанту совали в открытую папку с документами оговоренную сумму. Пару раз, выслушав, как милиционер, витиевато хвалит спелый груши или красивую дыню, ему по восточному обычаю, с поклоном, заворачивали и вручали предмет восхищения. Неделю назад парни что-то начали объяснять участковому про каких-то милиционеров, которые что-то с них требовали, но, честно говоря, у лейтенанта особо не было времени вникать в их проблемы. Пообещав разобраться с наглыми пришельцами, Анзор, как-то забыл об этом, закрутившись в заботах. Да еще и время экзаменов пришло, в далекую Сибирь рейсами «Аэрофлота» прилетели из солнечного Баку два племянника, которых надо было устроить в институт торговли, одного в училище внутренних войск, но там, хвала Всевышнему, у того была национальная квота. А вот четвертый племянник, честно говоря, Анзор уже не помнил, от какой ветки многочисленной семьи он был послан, должен был поступить в школу милиции, что было самым трудным делом. Но что делать, семья — это семья. Ведь, пять лет назад, самого Анзора, получившего диплом Архангельского рыбопромышленного техникума, дядя Вагиф за руку, как маленького, привел в управление кадров УВД.

Но сегодня уважаемые люди из общины позвонили с утра на «опорник», попросили принять важного гостя и сделать все, что он попросит. Гость назвался представителем колхоза, который обеспечивал молодых торговцев документами, гласившими, что они многодетные отцы, члены колхоза, торгуют исключительно урожаем со своих личных участков. На вопрос участкового, как обращаться к глубокоуважаемому представителю, тот ответил просто:

— Зовите меня Ходжи.

— Ходжи?

— Что вас удивляет, дорогой Анзор? Каждый правоверный должен совершить хадж.

— Да, да, вы абсолютно правы.

И вот теперь милиционер кушал плов, в восхищении закатывая глаза, а сам обливался холодным потом под форменным кителем. Ходжи или не Ходжи, но этот тип ему совсем не понравился, басмач какой-то. Кивнет и тот сзади (Анзор вспомнил о парне, молчаливо сидящем на корточках за его спиной) мне своим эчпочмаком горло располосует. И ведь никому не сказал — куда пошел, с кем встречаться.

— Так что у нас случилось, дорогой Анзор? Вы сказали, что на этих улицах вы решаете вопросы, назвали цену. Мы согласились. Теперь появляются какие-то милиционеры, не дают работать?

— Но уважаемый Ходжи, на ваших людей протоколы не составлялись, товар не отбирался?

— Нет, протоколы не составляли. Милиционеры сказали, что они не будут тратить казенную бумагу, чтобы под Андижаном наш председатель колхоза своему ишаку задницу ей подтер. Просто они отбирают документы у наших водителей, которые теперь бояться заезжать в Дорожный район, и ребятам приходится по вечерам таскаться с весами, гирями, столиками, остатками фруктов за два километра, до границы соседнего района. А когда Фархад, три дня назад, тебе позвонил, ты что сказал? — кивок за спину участкового, на молчаливого парня:

— Что у роты ППС рейд, и больше такого не будет, так?

Аслямов судорожно кивнул.

— Сегодня к моим ребятам подходили люди, сказали, что из ЖЭКа, и ругались, что если мы сегодня не решим вопросы с их протоколами, то больше работать там нам не дадут. Скажи дорогой, если ты не начальник этой территории, за что ты брал со своих братьев деньги? Или может быть тебе мало денег, которые ты от нас берешь и эти милиционеры — твои люди? Ты скажи, если денег мало, мы решим все вопросы.

Участковому показалось, или Фархад бесшумно переместился вплотную к его спине, и холодом потянуло в районе поясницы. Лейтенант, прижав руку к сердцу, горячо заговорил:

— Что вы такое говорите, уважаемый Ходжи! Я даже мыслей таких не держал, чтобы обмануть моих братьев, клянусь. Возможно, ваш человек плохо объяснил по русский, и я его не понял — еле уловимое движение зрачков Ходжи справа- налево подсказало обостренной интуиции участкового, что он только что избежал крупных неприятностей, но возможно это его последняя ошибка, и аргументы в разговоре надо менять.

— Я посажу их, клянусь, я их посажу через три дня!

— Кого их?

— Ментов этих, ППСников.

— Якши, уважаемый Анзор. Вы мужчина, вы сказали, мы услышали, и будем ждать. Фархад, налей нам с моим гостем чаю.

Лейтенант Аслямов с задумчиво смотрел на наполненною до краев, парящую пиалу и лихорадочно думал, как уложиться в торопливо озвученный срок "три дня".


Вечер начался как обычно: обход маршрута, чтобы увидеть изменения в окружающей нас действительности, затем усиленное патрулирование злачных мест, с обязательным посещением мест овощной и фруктовой торговли. Когда мы подходили, то торговцы уже закончили работу и тащили столик с тяжелыми маятниковыми весами утилитарно синего цвета в сторону парка Весеннего, чтобы загрузится там, вне нашей территории в очередной «каблучок». Последним шел Фархад, парень, которому я, несколько дней назад, чуть не открутил руку, который перекошенным лицом тащил старый плотницкий ящик с загруженным в него набором гирь и грузиков. Шел и огладывался на меня. Только сегодня его глаза темнели не густым пламенем ненависти, а снисходительной усмешкой. Как будто у меня ширинка расстёгнута, а я этого не вижу.

— Фархад, стой!

— Э?

— Привет Фархад, как здоровье, рука не болит?

— Эээ!

— Я тебя что спросить хотел…Видишь вон то здание?

— Вижу…

— Знаешь, что там?

— Слушай, мне это не интересно. Зачем меня не пускаешь!

— Ты не прав. Тебе будет интересно. Это здание НИИ метрологии. Там проверяют гири, весы и прочую лабудень. Я им написал, что у вас весы неправильные, а гири слишком легкие.

— Э, какой — легкий, что с весами?!

— Вот они завтра- послезавтра придут проверять, правильные у тебя весы и гири или неправильные.

— Зачем?

— Ну, если что-то неправильное, или столик неровно стоит, то заберут все и уничтожат. Я вот еще хотел уточнить, остальные ваши точки, где стоят? Улица Пролетарского писателя дом один — правильный адрес?

— Не знаю — Фархад отскочил от меня и побежал, насколько позволял бежать тяжелый ящик, поминутно оглядываясь на меня. И опять в его глазах полыхала чистая ненависть, усмешечка cо смуглого лица куда-то исчезла.

— Дима, сегодня нас будут брать на взятке, так что приготовься.

— Почему?

— Фархад смотрел так, как будто мы с ним больше не увидимся. Тут либо он нас заказал, либо будут взятку совать. Так что будь готов.

— Угу, понял.

— Я сейчас подойду.

Я нырнул во двор. Довольный дворник Витя разбирал ящики от овощей, складывая их аккуратной стопкой. Увидав меня, он заулыбался, и стал отряхивать руки. Я, пристально глядя ему в глаза, незаметно мотнул головой.

— Здравствуйте!

— Здорово командир, тут мне…

— Витя — я понизил голос- новую почтальоншу знаешь?

Мужик задумался, затем его лицо просветлело:

— А, рыженькая такая, шустрая…

— Ты ей мои деньги отдавать будешь, только незаметно, хорошо?

— Да как скажешь, командир….

— Вот давай, я тебя, типа, только за чистоту дрючу, пунктик у меня такой, так что, ты всем жалуйся на меня, можешь матерно…

— Так это я всегда готов….

— Ладно, давай Витя, и насчет бухалова помни…

Матерился мне вслед Витя вполголоса, но вполне искренне…


Я дотронулся рукой до Диминого локтя:

— Внимание.

На составленных рядом двух скамейках перед памятником Первому большевику у Института капитанов, как на картине Пиросмани, сидело три «мимино», с поднятыми складными стаканчиками в руках, и пили они из них отнюдь не лимонад. Две бутылки вина и какие-то лепешки с зеленью, большие кепки и горячие глаза, провожающие пробегающих мимо абитуриенток. И порадоваться бы за мужиков, очень вкусно они сидели, но деланно равнодушный взгляд, брошенный на неотвратимо приближающихся нас, одним из них и натужное шевеление губ под густыми черными усами, как будто он что-то шептал, сильно меня насторожило. Хоть «дети гор», но об антиалкогольных указах они знать должны, а так равнодушно бухать при ментах…. Это неправильные пчелы.

— Здравствуйте, Дорожный РОВД, милиционер роты ППС Громов. Нарушаем, граждане.

— Какой-такой нарушаем, командир! Сидим, никого не трогаем, разговариваем.

— Распитие алкогольных напитков в общественном месте является нарушением.

— Командир, каким нарушением…

Двое сидят, как держали стаканы, так и держат, и смотрят, чуть ли не сквозь меня, а один, искренне и обаятельно улыбаясь, как могут улыбаться только на Кавказе, поставил стакан и пошел ко мне

— Дима..

— Понял….

Представитель мандариновой республики уже возле меня, обнимает за плечо, и, пытаясь засунуть мне в нагрудный карман "красненькую", переходит на интимный шепот:

— Мы же ничего не нарушаем, сейчас посидим и пойдем, правда, командир?

— Товарищи — мой вопль накрывает половину парка: — обратите внимание. Гражданин пытается дать мне взятку!

Я, с трудом, удерживаю задранной высоко вверх кисть мужчины, с зажатой десятирублевой купюрой, которую он не догадался выбросить.

Народ реагирует мгновенно, со всех сторон бегут студенты, доценты и пенсионеры с внуками. Пропустить такой скандал, ну, никак не возможно. Усатый, что-то бормоча, что его не так поняли, безуспешно рвет из моего захвата руку с пламенеющей как красный флажок бумажкой с профилем Ленина. Ударить меня второй рукой в живот он не решается. Два его товарища так и застыли на лавках, но уже в полной растерянности, былого спокойствия у них не осталось и следа. Увидав, что нашу скульптурную композицию «честный постовой, и взяточник» увидели достаточно много людей, я отпускаю «чудесного грузина» и требую предъявить документы всех троих. Местный участковый, лейтенант милиции Аслямов появился только минут через десять. Наверное, сначала «протупил», соображая, как поступить в нештатной ситуации — чушканы — постовые не взяли целых десять рублей, немыслимо, куда катится мир.

— Что здесь происходит? — офицер был прекрасен, начиная от огромной тульи фуражки, как у генерала Пиночета, и заканчивая красными носками.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант, протокол на граждан составляем, за распитие в общественном месте.

— Давайте протокола сюда, я с ними сам разберусь — голос восточного правителя давал лишь один вариант действий- с поклоном положить документы в подрагивающую от нетерпения руку.

— Вы товарищ лейтенант что-то попутали….

— Ты как разговариваешь со старшим по званию, тут я участковый, я на тебя рапорт напишу….

— Каргат, ответь двести двадцать шестому! Каргат, тут какой-то лейтенант странный, хочет у нас задержанных и протоколы забрать. Как фамилия? Сейчас. Каргат, он ушел почему-то… Отбой.

Составив протокола, заверенные подписями возбужденных свидетелей, и письменно обязав гостей города явкой в отдел для разбора и уплаты штрафа, я, к огорчению погрустневших мужчин, приложил к документам и их паспорта, что бы люди не забыли о своих обязательствах. Почему-то, когда паспорт лежит рядом с протоколом, квитанция об уплате штрафа появляется очень быстро.

Следующий день начался для меня очень рано. В девять часов утра я сидел у широкого окна чебуречной и смотрел на крыльцо родного РОВД. В девять часов пятнадцать минут началась погрузка лиц, привлекаемых к административной ответственности, в салон дежурного УАЗика, деятельное участие в которой принимал лейтенант Аслямов. По удивительному совпадению, три мужчины в кепках-аэродромах в автомобиль не влезли, выслушав эмоциональную речь участкового, помощник дежурного равнодушно кивнул, вытащил из кипы документов несколько бланков, вложенных в паспорта, и отбыл в сторону Райисполкома, на заседание административной комиссии. Лейтенант Аслямов построил доставшихся ему задержанных, сделал им строгое внушение, очевидно, предупредив об открытии огня в случае побега, и повел их вокруг огромной привокзальной площади. Наверное, не хотел переходить Пристанскую магистраль по нерегулируемому перекрестку. Доконвоировав граждан до касс электричек, участковый, почему-то, отдал мужчинам паспорта, и коротко, по-мужски обнявшись с каждым, распрощался. Ненужные очевидно протоколы он, решительно разорвав на две половины, сунул в переполненную урну и двинулся по своим делам. Через минуту я, морщась от брезгливости, стараясь не смотреть в удивленные глаза кучкующихся рядом БОМЖей, достал плоды своего творчества и, аккуратно, завернул в газетку.



Звонок на опорный пункт оторвал лейтенанта Аслямова от составления коварного плана по уничтожению зарвавшихся пепеэсников. Такого хамства, какое было вчера, спускать, офицер Аслямов, был не намерен. Анзор скосил глаза на две звездочки, блестящие на его погоне. Эти звезды, неуловимо крупнее и гранение, чем сотни лежавших на прилавке Военеторга, были предметом гордости участкового и обошлись ему в две бутылки коньяка. Случайно встреченные два похмельных офицера согласились за эту цену отдать комплект звезд вооруженных сил кубинской армии, загоревшемуся как пламя, молодому милиционеру. Полюбовавшись на блеск желтого металла, Анзор вернулся к грустным мыслям: надо будет дать завтра рублей тридцать и подобрать каких ни будь русских алкашей. Тогда точно возьмут. Десять рублей им мало показалось, сволочам, совсем зажрались, взяточники.

— Да, участковый уполномоченный лейтенант….

— Анзор, привет, а подскажи мне — в трубке загремел голос начальника участковых майора Соломина: — куда ты дел трех человек, которых на комиссию должен был доставить.

— Как куда… — мысли зайчиком заметались в голове, в поисках верного ответа. Аслямов, пользуясь определенным бардаком в учетах и делопроизводстве МВД, уже не раз отпускал своих друзей, и друзей друзей, ведь двадцать пять рублей — это не деньги, это дружба.

— Ты их документы прямо секретарю, комиссии отдал?

— Конечно, как всегда. А что случилось?

— Да, тут главарь ППСников, при начальнике отдела, мне сказал, что ты людей за деньги отпускаешь. Мы конечно с ним часто ругаемся, но что-то его занесло. Ты вот что… ты сейчас зайди в комиссию, и мне принеси заверенную копию постановления о наложении штрафов, сейчас я тебе их фамилии зачитаю…. Но Анзор, если ты меня подставил опять, то не только мне подполковника задержат. У тебя же строгий выговор уже есть? Ну, ты понял. Давай, жду через три часа, на вечернем совещании у начальника мне эта выписка нужна.

Трубка, брошенная на телефон, на рычаг не попала, и монотонно испускала тревожные короткие гудки. Невысокий полноватый мужчина метался по помещению, собирая вещи и деньги. Даже за торт из кондитерского цеха отеля «SIBIR» секретарь административной комиссии не поставит печать на поддельную выписку, а значит, надо было решать вопрос кардинально.

Больше в Дорожном отделе лейтенант Аслямов не появился. Сначала земляки приносили больничные листы, выписанные на его имя, затем МВД Азербайджанской ССР истребовала его дело в связи с назначением на вышестоящую должность. А затем транспортную колонну роты специальной милиции, под командой старшего лейтенанта Аслямова, накрыли пакетом «Градов» батарея армянской милиции в районе Степанакерта.

Торговцы фруктами, безуспешно поискав свою «крышу», стали платить дворникам, посчитав, что это будет дешевле. Дворники аккуратно передавали часть денег рыжей почтальонше, пока осенью она не отказалась забирать деньги, сославшись на то, что я ушел с этой территории. Дворники пожали плечами, и стали забирать все деньги себе.

Глава 25

 День и ночь грохочет порт.

— Поганая какая-то столовка

— И не говори брат, но выбора то совсем нет — я запахнулся в мокрую плащ-палатку, но, не по сентябрьски ледяной дождь, казалось, выстудил меня насквозь.

— Ну да, попадалово — негромко перебрасываясь отрывистыми фразами, мы шли с напарником мимо замерших в ночном оцепенение многочисленных

домишек старой постройки, прилепившихся еще со времени основания города к территории речного порта. По велению судьбы и многомудрого начальства, сегодня нас выставили на улицу Заводскую, что уже больше века, под разными названиями, отделяла чопорный центр города от шумного, воняющего нефтью и сырой деловой древесиной, Речного порта. Что мы тут делали и кого пугали своим жалким мокрым видом, мы так и не поняли. Когда мы добрались до участка поста, многочисленные сотрудники местных предприятий уже покинули этот промышленный район. Жильцы нескольких жилых домов, разбросанных на этой промплощадке, в этот вечер предпочли сидеть дома, слушая из-за плотно закрытых рам завывание ветра, дующего с реки.

— Что, с Ленкой не помирился? — спросил я напарника, когда мы заскочили обсушиться в помещение единственного здесь гастронома.

— Нет, не звонит, не пишет.

— И в чем дело?

— Замуж хочет.

— За кого?

Димин взгляд подсказал мне единственно-правильный ответ.

— А ты что?

— Слушай, мне двадцать пять лет. Зарплата нищенская, образования нет, живу с мамой, балбес балбесом. Какой из меня муж?

— Просто встречаться она не согласна?

— Нет, говорит, что это потеря времени. Или-или. А у тебя с твоей как?

— Дим, с какой моей?

— Ну эта, Настя.

— Брат, я Настю приютил, потому что ее из общежития выгнали, а домой ехать она не хотела, по личным причинам. Она у меня жила, пока ремонт был в общаге. Неделю назад съехала. Все, отношений больше нет. Мы с ней друзья. Если ей будет нужна помощь, я ей не откажу. Если она мне будет полезна, возможно, она мне поможет. Мы нормально расстались, но расстались. Так что моя квартира пуста и холодна.

— Ладно, пошли, а то вон, местные алкаши при нас стесняются «бормотуху» взять.

К одиннадцати часам мы в конец продрогли, окоченели и проголодались, и я поставил вопрос ребром. Абориген Центра, Дима, пару минут поморщив лоб, сказал, что единственное место, где в это время можно пожрать, но именно пожрать, является рабочая столовая Речного порта. Огромный полутемный зал был стыл и мрачен. Я поковырялся в склизких, как сопли, макаронах, и политом жиром или другим каким-то маргарином, шницелем, колющем язык крупной сухарной панировкой, выпив еле теплый чай, мы вышли из столовой, в еще более мрачном настроении, чем были до этого. Как прожить оставшиеся полтора часа, было совершенно непонятно.

— Дима, если мы пойдем к отделу медленно-медленно, гусиным шагом, мы как раз к часу ночи придем на базу.

— Предлагаешь выдвигаться прямо сейчас?

— Дима, если мы не будем двигаться поступательно и постоянно, я застыну, как статуй, и тебе придется меня волочь на себе.

— Ладно, пойдем.

Подгоняемые порывами ветра от реки, мы шли мимо в сторону остановки электрички «Река- Центральная», мы шли мимо мрачных зданий старых особняков, со зловещими темными окнами многочисленных контор, единственным освещением которых были тусклые лампочки датчиков сигнализации. Неожиданно тишину этого спящего, замкнутого в себе мирка, разрезал горький всхлип. Плакал, определенно, человек. Плакал очень горько и беспомощно. Мы замерли на месте, пытаясь определить направление, откуда шёл звук.

— Вроде там — еле слышно шепнул мне Дима и махнул рукой. Когда мы настороженно вошли во двор купеческого особняка «Запсибречфлотснабсбыт», перед глазами открылась следующая картина: на высоком крыльце конторы, сваренном из чёрных металлических прутьев, стояли, прижавшись друг другу и прикрывшись большими кожаными портфелями, две молодые женщины в демисезонных пальто. В двух метрах от крыльца, глядя голодными глазами на повизгивающих от страха баб, сидел большой, почти черный, кобель немецкой овчарки.

— И что у вас тут происходит- громко гаркнул Дима, так неожиданно и резко, что все присутствующие вздрогнули. Женщины на крыльце, а это оказались две невысокие девушки, на вид лет двадцати пяти, что-то пытались объяснить, показывай руками на собаку. Но толи от холода, то ли от истерики, понятных пояснений мы не услышали.

— Что вы говорите нам ничего не понятно — я попытался подойти к крыльцу, игнорируя собаку, но только отчаянный прыжок назад позволил мне увернуться от щелчка клыков черного монстра. Девушки завизжали, а Дима, воскликнув «Да я тебя сейчас», оттер меня плечом, одновременно доставая пистолет из кобуры и обходя собаку сбоку, чтобы крыльцо не оказалось на линии огня.

— Дима, Дима, подожди не бери грех на душу. Хорошая собачка, хорошая — Я бездумно перекрыл Диме линию стрельбы, в два шага обогнув его вновь и, протянул открытые ладони в сторону пса, делая умильное лицо.

Собака, очевидно, знала, что такое огнестрельное оружие, она пятилась к крыльцу, скаля зубы и яростно вздымая мощный загривок.

— Дима, пистолет убери, пожалуйста, хорошая собачка, хорошая — вторая атака пса была мгновенной, на пределе своих сил, я успел согнуться в безумную букву «зю», и всего на пару сантиметров, мой пах разминулся с пастью зверя, ошибка грозила мне стойкой сексуальной дисфункцией.

— Ну что справился — ехидненько спросил Дима: — может быть, позволишь мне?

— Дай мне пару минут, потом я отойду.

Я судорожно думал, какую вещь в моём обмундирование жалко меньше всего. В голову ничего не приходило.

— Дима, помоги мне — я ухватил напарника за плечо, спрятался за него и стал конфузливо стягивать с себя сапог.

— Мужчины, вы собираетесь нам помогать? — темноволосая барышня с ямочками на щечках дала о себе знать. Вторая, анемичная блондинка в сером пальто, почти не подавала признаков жизни, временами ее начинала пробивать крупная дрожь.

— Девушки, мы просто не хотим убивать собаку — отрывисто крикнул я, с трудом натягивая узкое голенище на босую ногу.

— Еще пять минут, и спасать будет некогда — жизнерадостно ответила та, что с ямочками.

Ну, все, я был готов. Холодные и сырые внутренности сапога мгновенно выстудили голую стопу и придавали ясность мыслей. Я выставил вперед руку с намотанной на кисть портянкой и, дразня пса, двинулся вперед.

— Хорошая собачка, хорошая пёсик!

Хороший пёсик, припал к земле, готовый к атаке. Я помахивал правой рукой, привлекая его внимание. Пес прыгнул, вцепившись в заботливо подставленную руку, после чего я засунул портянку поглубже в глотку, и, ухватив за нижнюю челюсть, стал пригибать пса к земле. Собака пыталась выплюнуть ком толстой ткани, откусить мне руку, с усилием сомкнув челюсти, чтобы навсегда отучить меня от дурных манер. Намотанная на кулак толстая ткань, глубоко забитая в глотку, не давала белоснежным зубам сомкнуться на руке противника. С неожиданной силой рука противника выворачивала нижнюю челюсть животного, заставляя сильное и гордое животное упасть на асфальт. Последним отчаянным усилием, кобель попытался оттолкнуть человека сильными передними лапами с набором острых когтей, но сил и времени уже хватило, и зверь грузно упал.

— Дима ремень дай — прошипел я, прижимая бешено рвущегося пса к земле

— Не дам — сварливая ответил напарник: — ты его испортишь.

— Дима, быстро дай мне мой ремень с брюк, заправь петлей. Давай, сними быстрее, я его сейчас не удержу — выдержка мне изменила, пес пытался кататься на спине и чуть не сорвал мой захват. Когда я почувствовал грубую ткань брезентового ремня в своей, откинутой назад, ладони, я с трудом натянул на толстую шею собаки крепкую брезентовую удавку, раннее поддерживающие мою галифе. Теперь я, крепко держась за петлю ремня, мог контролировать поведение животного, как всадник уздой. Кобель ещё пытался рваться, но уже не так активно. Удерживая бьющегося пса одной рукой на затянутом ремне, я повернулся к спасенными девицами.

— Так что у вас случилось барышни. Почему такие слёзы?

— Он на нас напал — уже успокоившись, сказала темненькая, обличительно ткнув в животное пальчиком.

— Он кого-то укусил?

— Нет. Никого.

— Что тогда случилось?

— Мы шли от речпорта, на станцию, чтобы уехать в гостиницу. Мы здесь в командировке, а тут пёс выскочил из-за угла и к нам, мы испугались. Взбежали на крыльцо и два часа уже здесь стоим. Никого нет, никто здесь не ходит, в дверь стучали, нам никто не открыл. Какой-то вымерший город — темненькая стала всхлипывать.

— Ну, правильно, дверь на сигнализации. Они до восемнадцати часов вечера работают. И что дальше?

— Ничего, просто стояли, а он сидел, и иногда гавкал на нас. А я собак с детства боюсь — чуть успокоившись, наконец, заговорила блондинка.

Во время разговора моё обоняние, которое невкусный ужин рабочей столовой лишь раздразнил, испытывало какой-то дискомфорт. Я сделал шаг вперёд, по направлению к спасенным, собака, успокоившись, шагнула рядом со мной, и вытянула вперед черную морду, явно к чему-то принюхиваясь. Девчонки взвизгнули, и отшатнулись к двери. Я успокаивающе потянул пса чуть назад.

— а чем так вкусно пахнет тут?

— У нас пирожки с собой с печёнкой, мы хотели вечером, в гостинице покушать перед сном.

— Ну а что вы хотели? Пес тоже хочет кушать, он запах почувствовал, подбежал к вам….

— Но он же бросился!

— Если бы он бросился, то он бы и сумки ваши и пирожки отобрал. Нет, он культурно пытался выпросить у вас пирожок. А когда мы подошли, он попытался вас защищать. Вы же его друзья, которые могут поделится пирожками. Он же не знал, что я тоже пришёл вас спасать.

— а мы так испугались!

— Кидайте пирожок, он поест, и мы все успокоимся.

Повеселевшие девчонки вручили мне два пирожка, которые я осторожно положил сверху на ладонь. Собака, зевая от волнения и сглатывая слюну, аккуратно приняла их с ладони и за минуту смолотила.

— Ну что девчонки, хищник пока усмирен, вам теперь куда?

— Нам в Академгородок, улица Серебрянолуговая.

— Да, умеете вы задачки задать. Время сейчас около двадцати трех часов. Транспорт в Академгородок закончился. Мы даже и не скажем, как вы сможете добраться. Автобус точно нет, электричка уже ушла. Такси стоит безумных денег.

Девушки, обрадованные неожиданным спасением, даже растерялись:

— Ой, мальчики! А что нам делать?

Дима демонстративно поморщил лоб:

— Девочки, а выход есть. Можете поехать ко мне, я тут недалеко живу в центре. Сможете у меня переночевать.

Девушки были в растерянности. С одной стороны, отвергать помощь, пусть даже малознакомого человека, было неосмотрительно. Альтернативой было остаться здесь, без возможности выбраться из этого жуткого места. Девушки, переглянувшись, очевидно, за мгновение они что-то решили:

— а во что это нам обойдётся? — та, что с ямочками боевито уперла руки в бока. Дима возмущённо фыркнул.

— Девочки я его шесть месяцев знаю. На самом деле он хороший и точно не маньяк. Этой ночью Дима для вас самый безопасный вариант ночлега. Кстати его Дима зовут.

— Я Наташа- ответила блондинка: — а это Галя. А вы….

— Я Павел, я сегодня был бы опасным, но мне надо вот это чудовище пристраивать — я потянул за импровизированный поводок. Чудовище обнюхало сумки девушек, и горько, почти как человек, вздохнуло.

— Ну, значить к вам.

— Когда мы после развода стали загружаться в развозной УАЗик, водитель оглянулся на непонятную суету и округлив от удивления глаза, завопил:

— А это что за люди… и животные?

— Олег, успокойся. На Фабричке у Речпорта, нашли, девушки командировочные, им в Академ надо. Они сейчас доберутся в Академ?

— Собака тоже командировочная?

— Собаку я усыновлять буду.

— Ну, тогда собаку в собачник, Ломов с одной барышней рядом со мной, ну, а вторую барышню, сзади, на коленки возьми, а то мне, кроме вас, еще пятерых вести.

Когда мы высаживали Диму, девушки вновь обменялись какими-то сигналами и попрощались.

В своей квартирке Наташу я, тут же, погнал в душ, выдав ей свой спортивный костюм, а сам, под контролем пса, отправился на кухню варить кулеш из свиных ребер, что собирался употребить с пивом, и перловки.

Когда я вышел из душа, Наташа лежала в темноте, молча, изредка громко стуча зубами. Я вытащил единственные, присутствующие дома таблетки парацетамола и накрыл ее шинелью поверх теплого одеяла. В шесть утра я проснулся от холода, которым тянуло от огромного окна. Отопления пока не давали. С одной стороны матраса под двумя одеялами и шинелью постанывала моя гостья. С другой стороны, упираясь всеми четырьмя лапами в стену, счастливо спал пес, который за ночь с пола частично перебрался на край моего матраса, и был вполне доволен собой.

Я сунул ладонь под многочисленные покрывала и уткнулся в обжигающее женское тело. Видно, что парацетамол помог не очень.

Глава 26

Одиссей вернулся к Пенелопе

— Пошли гулять…блин, как же тебя назвать? Я посмотрел в ухмыляющуюся морду. Услышав слово «гулять», пес схватил в зубы свой поводок- мой ремень для брюк, и теперь сидел на пороге квартиры, молотя могучим хвостом из стороны в сторону. — Будешь Демоном. Пошли. Демон, держа в зубах поводок, быстро пробежал длинный коридор и скрылся на лестнице. Я поспешил следом. В это время нелегкая вынесла в подъезд ненаглядную соседку со своей болонкой. Незабвенная Алла Никитична, увидев меня, приближающегося по коридору, отступила от своей двери на максимально возможную дистанцию и стала старательно закрывать свои замки, не давая мне возможности проскользнуть мимо нее. Я человек не гордый, поэтому молча и смиренно, ожидал, когда же соседке надоест мое общество. Ника, злобно глядя на меня сквозь колтуны грязно-белой шерсти, рычала, скаля мелкие кривые зубы. Вдруг рычание прекратилась. Болонка недоуменно уставилась вниз, где Демон, уставший ждать своего нового хозяина на лестнице, вернулся, и, подойдя тихонечко к соседке, стал старательно обнюхивать откляченную задницу с криво подстриженным хвостом. Увидев старательно втягивающий воздух нос в непосредственной близости от себя, обе пенсионерки взвизгнули. Болонка стала яростно выдираться из руки хозяйки, пытаясь залезть куда-то на плечи женщины, лишь бы подальше от черного монстра, добродушно виляющего хвостом. Алла Никитична же со стремительной скоростью вертела ключами, пытаясь побыстрее открыть старательно запертую дверь. И если закрывала замки она в течение трех минут, то открыла их, буквально, секунд за пятнадцать. Перед тем как с грохотом захлопнуть дверь, соседка крикнула мне «Сволочи, развели тут собак». Я пожал плечами и двинулся на улицу- можно подумать у самой кошка. На втором этаже из квартиры тревожно выглядывала вполне приличная бабушка:

— Ой, какой красавец! А как тебя зовут? Что у вас там, наверху, случилось, Павел?

— Здравствуйте, пса зовут Демон, а наверху Алла Никитична дверями гремит с утра, типа я не сплю, то и вам незачем.

— Ой, беда, какая, совсем с женщиной плохо.

Дима не был рад звонку на домашний телефон в семь часов утра:

— Привет, что случилось?

— Там Галя далеко?

— Зачем тебе она?

— Дима, позови Галю быстрее, у меня последняя двушка.

— Але! — голос то, какой довольный.

— Привет Галя

— Привет, как вы там?

— Мы плохо, Наташа…..

— Сволочь, если ты с Наташкой что-нибудь плохое сделал, я тебя убью! Ты понял?!

— Ты заткнись и дослушай. У Натальи температура под сорок и озноб сильный. Единственное, что я с ней сегодня всю ночь делал, это чаем поил и в туалет за ручку водил.

— Понятно. Так, слушай. Я сейчас в Академгородок съезжу, вещи из гостиницы заберу, и Наташкины к тебе мы с Димой привезем.

— А чем лечить?

— У тебя водка есть?

— Водка есть.

— Вот растирай ее водкой. Справишься?

— С этим я справлюсь.

— Я где-то в обед с вещами приеду и, что ни будь, для лечения привезу. Начинай лечить нашу девочку.

— Ты давай быстрей, а то у меня уже белья чистого не осталось, все мокрое.

Погуляв с псом на пустыре и познакомившись с парочкой привлекательных сучек и их молодыми хозяйками, на расстоянии разругавшись с бывшим «первым парнем на деревне» — огромным серым догом, мы вернулись домой.

— Наташа, просыпайся, Наташа. — Девушка испуганно уставились на бутылку водки в моей руке.

— Давай, раздевайся.

Глаза раненного олененка изумленно распахнулись.

— Давай, давай, скидывай все….

Моя гостья обреченно всхлипнула и стянула с себя серую фуфайку от комплекта нижнего белья, подаренного мне мамой, чтобы «сыночек на работе чего себе не отморозил». Две острые грудки с темными сосками выскочили из-под серой ткани, девушка прикрылась руками, обиженно глядя на меня из-под челки редкого платинового оттенка.

— Давай, на живот ложись.

Новый вздох, и «жертва» переворачивается на живот. Мешковатые, на два размера больше, кальсоны не скрывают оттопыренную попку. Я неловко опускаюсь на матрас, чтобы не придавить этот набор косточек, обтянутый белой, почти прозрачной гладкой кожей. Истинная петербурженка, недаром, они там от чахотки пачками мерли. Выливаю на ладонь порцию водки, отставляю бутылку подальше, чтобы любопытный Демон, сующий свой активный нос поближе к месту событий, не опрокинул запас «микстуры», и начинаю растирать болящую, под ее визги, писки и стенания. А кто сказал, что водка теплая будет? Я ее в морозильнике всегда держу. Когда в квартиру ворвались Галя и Дима, с небольшим чемоданом наперевес, нам уже стало немного легче. Температура упала до тридцати восьми градусов, больная была обряжена в последнюю чистую одежду — запасную казенную рубаху, из которой с оптимизмом смотрела на мир.

Отступление первое. Через три дня

— Заканчивается посадка на рейс сорок шесть-тридцать четыре, следующий по маршруту Новосибирск- Ленинград. Повторяю. Заканчивается…

— Ну, вот и все — я смотрю в серо-голубые глаза ослепительно красивой девушки с платиновыми волосами, блестящей волной, лежащими на плечах. Тонкая рука, обтянутая серым драпом пальто, невесомо касается моей плеча, и, замерев на секунду, медленно соскальзывает вниз по вишневой коже куртки, перешитой из дедушкиного мехового плаща.

— Жаль, что все так вышло — губы, окрашенные ярко-красной помадой, кажутся открытой раной на фоне бледной кожи. Я, молча, накрываю своей ее маленькую ладошку, замершую рядом с моим сердцем.

— Ты приезжай в Ленинград, если сможешь. Вот адрес и телефон, я буду ждать — маленькая бумажка повисает в воздухе перед моим лицом. Я беру ее ладонь, целую, а потом зубами вытягиваю сложенный голубой листочек и замираю, пытаясь запомнить ее глаза.

— Ты смешной — ее глаза впервые за сегодня засмеялись: — приезжай!

— Наташ, пойдем скорее, а то не пустят — запыхавшаяся Галя, вырвавшаяся из крепких объятий моего друга, посылает мне воздушный поцелуй, и тащит Наташу в сторону выхода номер три. Наташа оглядывается с растерянным лицом, я машу ей рукой, пока они не скрываются за матовыми двойными дверями зала досмотра.

Отступление второе. 1992 год.

— Внимание, внимание, закончилась посадка на рейс сорок шесть-тридцать восемь, авиакомпании «Сибирь», следующего по маршруту Новосибирск- Санкт — Петербург. Опоздавшие пассажиры немедленно пройдите на посадку к выходу номер четыре. Повторяю….

Я оглядываюсь в последний раз, вдруг в зале появится запыхавшаяся семитская хитрая рожа, с немецкой фамилией, мой напарник в этой командировке. Но нет, никто не спешит, перепрыгивая через чемоданы. Придется лететь одному. Эта история началась позавчера, когда меня и оперуполномоченного Шмидта вызвал начальник розыска:

— Я вам оказываю большое доверие. Надо слетать в культурную столицу и привести по запросу старшего следователя майора Латыша, арестованного. Документы и все подробности у следователя. Не бухать, пистолеты не потерять. Свободны.

И вот теперь напарника нет, я звонить шефу среди ночи не стал, вдруг, когда начальник, разбуженный мной, только начнет свои матерные тирады, появится мой опоздавший компаньон, и потом будет укоризненно смотреть на меня, со всей скорбью богоизбранного народа. А сейчас звонить уже поздно, дежурная орет возле выхода, не дай бог, остановят подготовку к взлету и начнут багаж проверять. Я, расталкивая людей, побежал к выходу. Не знаю, как вывернусь, но вариантов нет.

Автобус из Пулково, по свободной трассе, быстро домчал меня до Московского проспекта, где я вылез у станции метро, нырнул под землю и поехал к Московскому вокзалу. Адрес Наташи я помнил наизусть, а вот телефон, к сожалению, забыл, бумажка пропала без следа. Десять минут блуждания вокруг вокзала и попыток получить информацию от шустрых бывших ленинградцев, и вот я, с восхищением взираю на огромное здание, выходящее фасадом на Невский. По, знавшим лучшие времена, необычно длинным лестницам поднимаюсь на шестой этаж этого жилого дворца и задумчиво останавливаюсь перед двухстворчатой дверью с множеством разнокалиберных звонков. Дверь не имеет замка, и чуть приоткрыта. За массивом дуба или сосны, не знаю, но явно не деревоплита, открывается огромный полутемный коридор, заставленный какими-то ведрами с краской или известкой, горками мусора, с трехметрового потолка висят обрывки старых электрических проводов. Где-то в темноте капает вода. Я иду вдоль коридора, толкая двери комнат, справа и слева. Все открыто, мебель вывезена, везде видны следы подготовки к ремонту. Наконец нахожу запертую комнату, четвертую справа. Безуспешно толкаю дверь, а потом начинаю барабанить в нее. За толстым полотном явно кто-то есть.

— Скажите, здесь жила Наталья Хрусталева, вы знаете, куда она съехала? Эй, вы меня слышите?

Внезапно дверь распахивается. На пороге стоит хрупкая девушка с перекошенным от ярости лицом и старым кухонным ножом, выставленным лезвием в мою сторону. Минуту Наташа рассматривает меня, потом в ее глазах мелькает узнавание, и она, уронив ножик на пол, бросается ко мне:- Это ты…

Глава 27

1992 год. Почти окончание. Экспроприация экспроприаторов.

Слава богам, в этой комнате еще была обстановка, хотя было ощущение, что недавно здесь проводился обыск. Я довел горько плачущую Наташу на диван:

— Рассказывай, что у тебя случилось?

— Ты приехал, это чудо какое-то…

— Наташа, у тебя стаканы есть?

— Что?

— Я, говорю, стаканы есть?

— Слушай, как ты можешь… у меня такое….

Я встал, нашел в шкафу две рюмки, сполоснул их на разгромленной кухне, потому, как в санузел я входить не рискнул по причине полного отсутствия источников света, разлил по рюмкам лимонный ликер, купленный дома в проверенном магазине, заставил Наташу выпить содержимое, потом она выпила и вторую.

— Теперь спокойно рассказывай.

Наташа посидела без движения, потом стала говорить, более-менее, вменяемо:

— Я была в командировке, в Мурманске. Отсутствовала три месяца. Приехала сюда и не могла ничего понять. Квартира разгромлена, в мою комнату кто-то сломал дверь, но вроде бы ничего не пропала. Из соседей была только бабушка из первой слева комнаты, ее внуки как раз перевозили, вещи грузили. Она сказала, что все жильцы комнаты свои продали какому-то коммерсанту, и она тоже. Я поздно приехала, устала, сил не было совсем, спать легла. А утром в коридоре меня ждали двое, натуральные бандиты. Они сказали, что у квартиры новый хозяин, а я сама виновата, что дома не жила. Бросили на стол тысячу долларов и сказали, чтобы через четыре дня меня не было…. Иначе меня….

— Наташа, не плач, на, еще ликерчику выпей, и рассказывай…

— Сказали, что меня на болото вывезут и утопят. Что деньги на этот проект кончились, больше денег никто выделять не будет, бюджет не резиновый….

— И что, тебе твоя комната дорога как память?

— Ты что, не понимаешь?

— Нет, конечно.

— Я на эти деньги только комнату, в каком ни будь, Кингисеппе возьму….

— Блин, Наташа, я в ваших ценах на недвижимость не разбираюсь… Тебе денег мало?

— Ну конечно мало, это комната в три раза больше стоит…

— Ну, теперь понял. Когда они придут?

— Срок послезавтра.

— Ну и отлично. Давай, еще выпей и ложись спать.

— Слушай, я уже пьяная, не надо пока мне… Расскажи, откуда ты взялся, как живешь…

— Приехал в командировку, живу там же, и в принципе, также.

— Женился?

— Нет.

— Ну, кто ни будь, у тебя есть?

— Сейчас нет….

— Врешь, поди, но мне все равно, сейчас подожди, я пойду, помоюсь, и мы с тобой…

— Какой у тебя могучий засов на двери стоит…

— Сама прикрутила…

— Молодец какая…

— Ну, я же инженер, все-таки….

— Инженер… а где работаешь?

— НИИ имени Крылова, занимаюсь проблемой защиты корпусов морских судов от коррозии…старший научный сотрудник. А ты все по посту ходишь?

— Да Наташа, на посту…. Давай я тебе подушечку подложу и накрою… Спи, детка, все будет хорошо…

Детку я поднял в семь утра. До этого момента бандиты вряд ли бы появились, они КЗоТ, обычно, чтут свято.

— Наташа, давай, просыпайся, я кофе сварил….

— Как ты сварил, электричество же отрубили?

— Блин, на кухне печь какая-то стоит, доски поколол на щепки и в кофейнике сварил. Давай пей кофе и собирай самые ценные вещи….

— Мы что, отсюда уйдем?

— Ты вещи собери, ценные, памятные, а потом решим.

— Ты сказал, что все будет хорошо, а сейчас хочешь отсюда бежать?

— Наташа, не колупай мне мозг, хорошо — оно бывает разное. Я тебя все равно не брошу, но мы должны быть готовы к эвакуации. И вообще, у меня дела в городе, обязательные. Я не хочу, чтобы ты здесь одна была, а вещи мы отнесем в камеру хранения на вокзале, чтобы в наше отсутствие с ними ничего не случилось.

Мне кажется, что девушка мне не поверила, но вещи собрала. Все уместилось в два чемодана, в один упаковали одежду, во второй документы и какие-то предметы старины. Хорошо в Питере, в любой квартире предмет старины найти можно, а у нас максимум бюстик Ленина семидесятых годов литья.

Интерлюдия. СИЗО номер три ГУИН по Санкт- Петербургу, улица Шпалерная дом двадцать пять.

— Где конвой?

— Тут я…

— Я одного человека вижу, где еще?

— Вон, на улице гуляет — я ткнул через забранное частой решеткой окно на тротуар, где крутилась Наташа.

— Пусть сюда идет.

— Я думаю, что вам не понравиться. Это девочка из ИДН, она на пятом месяце, сунулась сюда, и из нее токсикоз, какой там- ранний или поздний, полез. А за собой убирать она точно не будет. И я тоже.

— А спецтранспорт где, и почему вы не в форме?

— Слушай, я из Новосибирска прилетел, откуда я возьму спецтранспорт?

— Другие же находят. Я не могу выдать вам жулика. И формы у вас нет.

— То есть, ты хочешь, чтобы я побегал по вашим, питерским, ментовкам, выпрашивая спецтранспорт, а потом еще шинели нам купил, что бы твое сердце успокоилось?

— Такие правила.

— Нет у нас спецтранспорта, мне жулика только до аэропорта надо довезти, а там мы его, вообще, на собачьих упряжках повезем.

— Да хоть на оленях, здесь мы выдаем только при наличии спецтранспорта, приказ начальника СИЗО.

— Да мне легче броневик от московского вокзала угнать и сюда на нем приехать, чем для тебя спецтранспорт найти. И вообще, ты откуда эти правила берешь?

— У мен приказ начальника….

— Уважаемый товарищ старшина, давай-ка мне назад мои документы, и пиши на них отказ в выдаче арестованного, а я поеду домой, а еще подскажи, где ваш начальник сидит?

— Что, жаловаться пойдешь, молодой….

— Нет, братское сердце, не жаловаться, а….

— Какое я тебе братское сердце?

— А какой я тебе молодой? А пойду я к начальнику, чтобы оставить рапорт, что к вам помещен арестованный за нашим отделом, сидеть он должен до прибытия конвоя. Конвой прибыл, с оружием и спецсредствами — я потряс перед носом старшины наручниками: — а младший инспектор по режиму, старшина…. Как ваша фамилия? Отказывается арестованного выдавать. Я копию рапорта возьму и отметку, что ты отказываешься выдавать арестованного, после этого домой спокойно полечу, мне этот жулик нахрен не уперся, у меня все бумажки в порядке будут. А ты тут будешь разбираться со старшими товарищами, почему ты конвою человека не отдал, за интерес или по глупости. А следующий конвой не знаю, когда будет, на этот то, еле-еле, деньги наскребли, так что думаю, жулика к нам ты сам привезешь, за свой счет. У меня завтра в ночь самолет, следующий через неделю. Ждать, пока вы тут разродитесь, мне некогда. Так, что давай бумаги и пока….

— Товарищ лейтенант, вы тут прописью напишите номер и дату выдачи удостоверения и личный номер…Сейчас, мы приведем вашего арестованного.

Выведенного из коридора жулика я пристегнул к себе наручниками и потащил на улицу. Когда Наташа, бросившаяся ко мне, увидела моего подопечного, болтающегося в моем кильватере с баулом в руках, она испуганно остановилась:

— Ой, а кто это?

— Потом объясню. Где тут авиакасса, ближайшая?

В авиакассе, недовольная тетенька, увидав нашу компанию, в том числе и, смахивающего на БОМЖа, арестованного гражданина, сразу заявила, что билетов нет. Я задрал вверх руку, БОМЖ, автоматически, сделал тоже самое, так что мы изобразили подобие скульптурной композиции «Рабочий и колхозница», только объединяло нас не серп и молот, а черные наручники весьма зловещего вида.

— Барышня, это арестованный Топтыжкин, известный убийца, мы конвой, забрали его из вашей тюрьмы, везем в Сибирь. Так как …

— Я не Топтыжкин- влез в разговор жулик…

— Заткнись! Вот видите, он еще и под другой фамилией сидит. Нам пойти некуда, денег только на прямой рейс до Города. Мы здесь сядем и будем сидеть, и хрен, куда отсюда пойдем, так как, вместо того, чтобы продать нам билеты, вы это сделать отказываетесь. Я думаю, что у вас там всякие брони хитрые имеются. Но это ваш выбор. А когда я усну от усталости и бесплодного ожидания, Топтыжкин завладеет моим оружием, и я, даже боюсь представить, пределы его кровавых фантазий. Пошли ребята — я потянул свою свиту к мягким креслам, где находились в ожидании несколько респектабельно одетых жителей и гостей культурной столицы, напряженно прислушивающихся к нашему разговору.

— Я вызову охрану! — неуверенно выкрикнула мне в спину кассир.

— Как конвоирующее арестованного лицо имею право стрелять в любого, кто к нам приблизится. Вызывайте!

Наши соседи по креслам стали торопливо покидать офис по продаже авиабилетов. Через десять минут прибыл наряд местной милиции, о чем мне торжествующе сообщила старшая кассир. Топтыжкина, или как его там, я пристегнул к металлическому подлокотнику, поэтому коллег встретил, прикрывшись полным набором документов. Сначала в пустой холл заглянул ствол автомата, затем с криками «Руки вверх, всем лежать» ворвались мои коллеги. Я встретил их посреди зала с открытым удостоверением в одной руке, и кучей документов на этапирование, в другой. Старший наряда, старший лейтенант, наверное, перешедший из армии, попытался поставить меня по стойки смирно.

— Вы должны покинуть помещение….

— С какого перепуга? Я пассажир, прибыл за билетами

. — Вы мешаете работе касс….

— Пусть билеты мне продадут, и мы уйдем, нам здесь явно не рады…

— Я вас задерживаю!

— Отлично, вот здесь распишитесь, что арестованного от меня приняли, и вперед! Но я бы на вашем месте с руководством посоветовался, а то мало ли…

Прибывшее подкрепление, в лице двух майоров, в грубой форме посоветовало кассирам изыскать билеты, потому как наша компания в этом городе была никому не нужна. Через полчаса после отъезда майоров, старший кассир, с лицом любителя лимонов, выдала мне три билета по моему удостоверению и с моих слов, так как у злодея Топтыжкина, документов не было, а на Наташу они просто махнули рукой.

— Ты почему взял три билета? — зашептала мне в ухо Наташа.

— Ты поедешь со мной.

— Зачем?

— Наташа, чтобы завтра не случилось, тебе надо будет отсюда временно уехать. А сейчас запоминай дела на завтра. Первое — ты оплатишь все долги по коммуналке за свою комнату и заплатишь за полгода вперед. Деньги у тебя есть?

— Есть, мне за командировку хорошо заплатили.

— Второе — ты завтра из дома уйдешь, но будешь звонить на телефон, который в коридоре висит, каждые два часа. За телефон, кстати, тоже заплати. В-третьих — болтайся где- ни будь в пределах получаса ходьбы, а лучше давай каждые полтора часа ты будешь заходить, ну, например, во двор дома девятнадцать по улице Марата. Ну, вроде бы все, инструктаж закончил.

Я разделил на всех палку колбасы с хлебом. Топтыжкин, он же гражданин Сомов Андрей Андреевич, начал требовать соблюдения его прав, предоставления индивидуального спального места и положенного пайка, а иначе он сейчас вскроется и пришьет себе пуговицу к пупку суровой ниткой. На Наташу блатняцкий концерт произвел впечатление, она сильно испугалась, пришлось приводить нашего гостя в чувство. Я присел напротив беснующегося жулика:

— Сомов, ты кто по жизни?

— Я? Да я, начальник, честный фраер!

— О как. А, по мне, ты баклан и крыса.

— Че, че ты сказал? Да я сейчас…

Пришлось взять дяденьку за ухо:

— Ты баклан, потому как часть вторая двести шестой — твоя статья по первой ходке. Имеешь что-то заявить?

Жулик держался рукой за покрасневшее ухо, делая вид, что игнорирует меня.

— А крыса ты, потому как, после совместного распития, ты кореша своего обобрал, взял у него в лопатнике бабки. Правда друг твой Леха Клык парень правильный, и на тебя заявлять не стал, а просил передать, что зла не тебя не держит, так как в лагере вы были кореша, но при встрече морду тебе отрихтует, по-дружески. А еще ты, Андрюша лох педальный. А знаешь почему? Потому, что ты, по пьянке, забрал у потерпевшего, хозяина квартиры, где вы бухали, «говнодавы» нашей местной фабрики, ценой пятьдесят восемь рублей, а оставил фирменные кроссовки «Пума». Ну и кто ты после этого?

Ночь прошла спокойно, Наташа вроде бы спала, Сомов от нечего делать, вывернутым из стены гвоздем пытался открыть наручники. Наконец мне надоело его шуршание в темноте. Пришлось сказать, что если он сдерет краску с «браслетов», я ему их в попу плашмя загон, после этого Андрюша успокоился. Утром я, выгнав Наташу на воздух, послонялся по квартиру. Понял, что засыпаю, потому что всю ночь одним глазом следил за гражданином Сомовым. Он конечно «баклан», и пристегнут наручниками к батареи за одну руку, но сбежать, теоретически, был способен. Покрутившись по разоренной квартире, я решил засесть в стоящем в коридоре старом шкафу. И спать не стремно, потому, как, меня не видно, а если кто придет, или Сомов начнет вести себя несознательно, то я услышу. В шкафу была удобная массивная полочка, сидя на которой, в тишине и уюте я и задремал, положив под голову, скатанную, вязанную шапочку с дырками, без которой ни один уважающий себя налетчик из дома не выходит. Выбросил меня из дремы, грубый голос:

— Это что за чудо?

— Привет честной компании, а вот и я- голос Сомова я узнал и начал потихоньку вылезать из шкафа. Два здоровых лба стояли на пороге Наташиной комнаты и, пялились, на прикованного к батарее, Сомова.

— Ты кто, убогий?

— Я честный арестант.

— А почему в «браслетах»?

— Меня киллер приковал…

— Какой киллер? — парни синхронно потянулись под куртки

— Такой киллер — мне удалось бесшумно вылезти из шкафа и занять позицию за их широкими спинами: — налево к стене встали, руками в стену уперлись и ноги назад, шире, суки».

Один из парней скосил взгляд назад, увидел пистолет, мое, перекошенное от страха лицо под чёрной вязаной шапкой с тремя дырками, паутину, прилипшую к шерсти, и понял, что сзади натуральный киллер. Ребята оказались любителями револьверов, у одного был истертый до белизны "наган», а у второго какой-то «айсберг» с вставленными в барабан «мелкашечными» патронами. Парни под угрозой бывшего «газовика», приставленного к голове, споро связали друг другу руки, а потом я стал мотать их «черной» изолентой, не надежно, но когда ее много, то пойдет. Паспортов у «мальчиков» не было, но права и удостоверение сотрудника риэлтерского агентства в должности «специалиста по недвижимости», нашлись в карманах кожаных курток.

— Кто из вас позвонит шефу?

— Пошел ты!

Я включил громче радиоточку, запер входную дверь и стал внимательно рассматривать бойцов.

— Че уставился?

— Смотрю, кто из вас покрепче будет.

— На хрена?

— А он мне не нужен. Сейчас вставлю ему револьвер обратно под ремень, как вы, придурки, носите, и на крючок нажму…Пока тот, что покрепче, кровью истекать будет, второй на это дело посмотрит и все расскажет. Пожалуй, это будешь ты…

Я двинулся к одному из парней

— Эй, эй, ты понимаешь, что тебе не жить? — бандит попытался откатится в сторону, но я был быстрее

— Киллеры долго не живут, но, тебе то, все равно уже будет — я догнал «колобка» и навалился коленом ему на поясницу: — а знаешь, чем хорош «мелкашечный» патрон?

— Н-е-ет. — Он очень тихий, а во-вторых, пуля, даже, при встрече с мышцей, а ты вон какой, красивый и накачанный… так вот, даже при встрече с мышцей, не говоря о костях, свинец плющится, ну и раны соответствующие… О, я же про кляп забыл. А тряпок тут нет. Будешь подыхать с вонючими носками своего корефана во рту…. И не вздумай зубы зажимать, стамеску вставлю сбоку и разожму челюсти…..К моему счастью, таких подробностей парни не выдержали.

— Мужик, что тебе надо?

— Звоните шефу, пусть едет сюда.

— Он не поедет, мы ему кто…

— Скажите, что под подоконником кое-что нашли, он должен сам это увидеть….

Я аккуратно отсоединил телефонный провод от стены коридора, длины как раз хватило до лежащего парня.

Услышав про кое-что в подоконнике, шеф сказал ничего не трогать, ждать его через полчаса, после этого сразу позвонила Наташа, которой я велел взять все, что ее там, где оно храниться и ждать меня на оговоренной позиции.

Я прижался к окну:

— А вот, наверное, ваш шеф подъехал, он во что одет?

«Специалисты по недвижимости» промолчали, наверное, посчитали, что, самолично, вывели шефа под выстрел снайпера с «оговоренной позиции». По лестнице поднялись двое, впереди типичный «бандос», сзади шеф в черном пальто. Одновременно с возгласом «бандоса», при входе в комнату: — Что за нах… — ствол револьверчика уперся в голову шефа. Тот не стал играть в героя, и наносить мне какой — ни будь «обратный малаши-гири», спокойно привязал своего сопровождающего за шею к трубе отопления, предварительно замотав ему руки, пообещал лежащим на полу парням, которые уже, наверное, пожалели, что снайпер не стрелял, много чего хорошего в их будущей короткой жизни и дал связать себя. В бумажнике шефа оказались девятьсот долларов, рубли я оставил ему на метро. Я смотрел в породистое лицо шефа и понимал, что он не бандюк. Скорее торгаш, приблатненный, но торгаш.

— Цена вопроса пять тысяч долларов.

— Какого вопроса?

— Вопроса, будут ли кого-то из вас завтра вскрывать в прозекторской или нет.

— А что так дешево, почему не десять, не пятьдесят?

— У меня принципы — вот и думай, к чему это.

— Хорошо, пять тысяч, значить пять, давай сотовый, я позвоню вниз шоферу, он поднимет деньги сюда, там, в дипломате, шесть тысяч.

— Подожди — я подошел к последнему, приехавшему бандюку, нащупал у него в кармане брюк пульт с ключами от «Навигатора», нажал на кнопку. Внизу бесшумно мигнули огоньки сигнализации черного джипа. Рукояткой пистолета по лицу, даже газового, это больно. Шеф сразу растерял свою вальяжность, особенно когда я, стараясь сохранять индифферентное лицо, приставил к его затылку ствол.

— Подожди, подожди, ты не так понял, я про другого водителя имел ввиду… в другой машине, не стреляй, прошу… в этой машине есть деньги, всего две тысячи, в багажнике, под поликом дипломат…

— Я сейчас вниз спущусь и проверю, если ты не соврал, вернусь и мы продолжим — я отцепил Сомова от трубы, и потащил наружу — я тебя в ванной пристегну, чтобы ты с ними не разговаривал…

— Стой, стой — Сомов успел схватить свой баул — я им свои шмотки не отставлю, сразу ноги сделают.

Я прикрыл дверь в комнату и, приложив палец к губам, потащил Сомова в подъезд. Мы дошли до выхода во двор, никого не встретив по пути. Под поликом, в огромном багажнике «Линкольна», действительно лежал «дипломат», в котором были деньги, три упаковки, считать их было некогда. Дипломат я выбросил в мусорку в соседнем дворе, потом мы быстрым шагом, дворами, двинулись в сторону улицы Марата.

— А деньги?

— Какие деньги, Андрюша?

— Ну, ты собирался деньги у них забрать?

— Пусть ждут, пошли.

На Марата нас ждала бледная Наташа с уже полученными чемоданами.

— Так, Наташа, где тут ближайшее отделение милиции?

— Вон там.

— Идти долго.

— Полчаса где-то.

— Веди, только дворами — я застегнул Сомову руки впереди, перекинув на запястья его пакет, чтобы посторонним не были видны металлические браслеты, взял у Наташи тяжелый чемодан, вручив ей тот, что полегче: — ну что, пошли?

Глава 28

1992 год. Окончательное окончание.

Отдел милиции ютился в старом дореволюционном здании цвета детской неожиданности. На крыльце стояли сотрудники, перед окошком дежурного скандалили ветераны.

Пристегнув Сомова к очередной трубе я ввалился в дежурку, махнув удостоверением:

— Коллеги, пакетом не богаты? Вещдоки упаковать.

Замотанный помощник дежурного покопался в столе и протянул мне большой конверт серой бумаги:

— Пойдет?

— Конечно! Данке шон.

Я сунул в конверт «наган» и доллары, перемотав их шарфом, чтобы скрыть характерные очертания.

— Товарищ капитан, можно печать, изъятое опечатать?

Капитан поднял на меня отрешенное лицо, быстро оттиснул по углам в середину штамп «Для пакетов», и снова уткнулся в журнал происшествий.

Я дал моим спутникам расписаться на месте печатей, указав их в акте изъятия, как понятых, а потом потащил Сомова во внутренние помещения:

— Пойдем, в туалет тебя свожу…

— О спасибо, начальник, уже давно хочется.

В уборной, дождавшись, когда жулик сделает свои дела, я снова нацепил ему наручники вперед, продев руки в лямки баула, а потом, проверив, что никого рядом нет, засунул переделанный газовик стволом вверх во внутренний карман фуфайки, предварительно протерев его и заботливо застегнув все пуговицы.

— Э, ты что творишь начальник?

— Это если ты себя неправильно поведешь, или рот откроешь не вовремя, будешь убит при попытке вооруженного побега. А кто тебе револьвер на тюрьме дал — я не знаю. Все, пошли.

Такси до Пулково обошлось мне очень дорого, нет совести у Питерских таксистов. Приехав в аэропорт, я еще раз проинструктировал своих подопечных:

— Наташа, теперь ты отдельно, мы не знакомы, просто соседние места. Я не смогу помочь с чемоданами, поэтому все сама. В Городе все будет позади, а пока так. Давай, а мы тут с Андреем поговорим.

— Андрюша, веди себя хорошо, и я тебе помогу. Не скажу, что ты в наше СИЗО не попадешь, но сделаю так, чтобы вышел ты оттуда побыстрей. И не болтай пожалуйста. Узнаю, что в камере язык распустил — найду… Понял ли?

— Да понял, я все, понял.

— Ну а теперь пошли проходить досмотр, не хрен здесь сидеть. Когда я потащил Сомова мимо рамок, навстречу мне выскочил сержант из группы досмотра:

— Куда пошли? Давайте через рамку проходите.

— Через какую рамку? Конвой, у меня оружие, на нем наручники. Что смотреть будешь, я и так говорю, что мы запищим? Вот документы.

— Ладно, только мы все равно командиру корабля сообщим, что на борту оружие. Дальше на его усмотрение, может потребовать сдать оружие в сейф экипажа.

— Ну конечно, это ваши дела, поступай как положено.

— Ладно, проходите, удачи.

Три часа в «чистой зоне» тянулись очень медленно, но хотя бы здесь был минимальный шанс встретится с ребятами шефа. Главное было не заснуть, а то с Сомова станется достать поиграть револьверчиком. В полете я отвел Сомова в туалет, куда мы втиснулись вдвоем под удивленными взглядами пассажиров, оружие я у него забрал, в будущей реальности оно ему ни к чему, а то потом забуду, знаю я себя. Ну наконец в иллюминаторе заходящего на глиссаду «сто пятьдесят четвертого» мелькнула гладь реки, знакомые дома, раздался стук вышедших шасси, почти дома.


— Разрешите, товарищ майор?

— Бля, Паша. А ты где был все это время…. Шмидт обосрался, с дизентерией в больничке лежит, но он хоть отзвонился, а ты где гулял? Бухал что ли все это время? Ты у меня точно на дежурствах помрешь…Не ожидал я от тебя такого.

— Я товарищ начальник ваших претензий не понял. Жулик в дежурке с утра сидит, со всеми документами, следователь в курсе. Я дома только вещи оставил и к вам. Мне бы отгульчик на сегодня, а то устал я что-то…

— Не понял! Ты что, один летал? А как тебе человека отдали? Ты не звиздишь, случайно?

— Александр Александрович, жулик в дежурке сидит, что мне звиздеть. А выдали, потому что я очень обаятельный, а культурные питерцы это ценят, не то что вы… Могу на сегодня быть свободным?

— Иди, разп…разгильдяй, отдыхай. Завтра чтоб без опозданий.


Через два часа.


— Куда ты полез?

— Наташ, держи лестницу. Вот здесь две половинки кирпича в яме, они не закреплены, пакет будет там.

— А они не испортятся?

— Нет, тут вода только весной на дне ямы проступает, на такую высоту не поднимается. Может деньги немного отсыреют, но их потом просушить можно будет. Тем более нам же не годами тут хранить, я думаю, за несколько месяцев вопрос решится.


Через месяц.

— О какие люди. Здоров Топтышкин, тебя уже выпустили?

— Я не топтышкин. Да начальник, выпустили. Я так понимаю, что ты обещание выполнил?

— А что случилось то?

— Следователь дело прекратил за примирением сторон.

— Ну видишь, как бывает. Ты сейчас куда?

— Да пойду к потерпевшему мирится, да перед Клыком повинится надо, как-то я с ними поступил…Только мне деньги через пару дней пришлют, а пока надо….

— На, Андрей, две тысячи, хватит?

— Спасибо начальник, не забуду. Я пойду?

— Иди. Только, Андрей, не советую в Питере искать тех людей. Ничем хорошим это не закончится.

— Да я понял уже, командир, не поминай лихом.

Глава 29

Ложь во спасение.

Старая сука, моя соседка, опять испортила мне прекрасный вечер выходного дня. Часов в десять вечера, когда ничего не предвещало, она стала дубасить в стену, с криком, что у меня играет громкая музыка. А мы, всего лишь, с моей однокурсницей готовили контрольные по общей части уголовного права. Взбесившись от отсутствия реакции с моей стороны, старая перечница прибежала к двери, и стала ломится в нее. Пришлось открывать дверь и, громким словом и угрожающими жестами, успокаивать старушку. Естественно, творческий вечер был сорван, барышня попила кофею и мы, прихватив за компанию Демона, отправились провожаться до ее дома, благо жила она в трех остановках от меня. Всю обратную дорогу я, не на шутку разозленный, обдумывал план мести. Планы были прекрасны и вполне осуществимы, мои криминальные таланты сбоя не давали. Единственная закавыка была в пункте, куда спрятать трупы. С шавкой проблем не было, я даже местечко присмотрел, где она могла упокоится. Сам бы там лежал с удовольствием, мне не жалко. Но вот Алла Никитична была женщиной крупной, с тайным сокрытием ее тела могли возникнуть трудности. От дурных мыслей разболелась голова, и, тогда я, промаявшись полтора часа, понял, что таблетка меня совсем не спасает, вышел на балкон. Пенсионерский двор был тих и печален, свет горел только в нескольких окошках, зато в половине квартир вспыхивали сиреневые отсветы телевизионных экранов. Интересно, что показывают в час ночи такое популярное — «Рабыню Изауру» или «Санту-Барбару», где в коме постоянно находился таинственный Сиси? Нагулявшийся Демон дрых, почти полностью взобравшись тушкой на мой матрас, взвизгивая и подергивая лапами в беспокойном сне. Я дышал свежим осенним воздухом, оперевшись на металлические перила балкона. Серое низкое небо тёмными плотными тучами закрыли звёзды, дождя ещё не было, в воздухе висела лишь лёгкая водяная взвесь, которая приносила моему раскаленному лбу некоторое облегчение. Демон внезапно вскочил, вопросительно негромко взлаяв, но потом учуял меня и, пропихнувшись мимо хозяйских ног, встал рядом со мной, положив на перила мощные передние лапы и тяжелую голову. Глядеть на пустую улицу псу, быстро, надоело, романтики ночного неба он не понимал. Бросив на меня жалобный взгляд, но поняв, что кормить голодную собачечку, в ближайшее время, не будут, Демон тяжело вздохнул и ушёл в квартиру. Постепенно головная боль отступала, и меня охватило странное умиротворение. Радуясь исчезновению тупой боли, я, даже, был готов простить соседку, при условии, если ближайшие две недели я не вижу ни ее, ни ее псину. Внезапно я понял, что рядом со мной кто-то есть. Негромкое шуршание раздавалось слева, я пригляделся и увидел, что из-за балконного ограждения высовывается голова соседской болонки. Заметив меня, мелкая тварь зарычала и оскалили зубы. Решение пришло мгновенно, сейчас ты за всё поплатишься, старая дрянь. Я схватил недопсину за пасть и, не дав ей даже тявкнуть, перетащил этот кусок шерсти на свою сторону балкона. Утро для меня началось рано. Ровно в шесть часов утра в предрассветном сумраке подъезда раздавались крики. Ночь для меня прошла бурно, я попытался снова уснуть, но пронзительные вопли соседки, казалось, проникали прямо в мозг. Я со стариковским кряхтением встал и, подтянув трусы, выглянул на улицу. Старая хрычовка, собрав вокруг себя небольшую толпу таких же почтенных матрон, бегала кругами, дико вопила, тыкая руками в сторону кровавых пятен, разметавшихся сочными брызгами прямо под её балконом. Старуха бесновалась внизу, привлекая сочувствующих или просто разбуженных из соседнего дома, еще минут пятнадцать, затем устало упала на лавочку, закрыла лицо руками и горько заплакала.

— Пойдём Демон, наш выход. Да, гулять, гулять! — я потряс поводком, и пес, внимательно прислушивающийся к бедламу во дворе, в мгновение ока подскочил с балкона и заплясал перед дверью в безумном танце странствующего дервиша.

Выйдя на улицу, я прибрал поводок покороче и двинулся к бестолково гомонящей толпе, которая увидев нас, красивых, безмолвно раздалась перед нами. Я двинулся к опавшей бесформенной грудой на спинку лавочки женщине.

Услышав цокот когтей Демона по асфальту, женщина подняла голову и, с ненавистью посмотрела на меня. Я не дал ей начать с новой силой выкрикивать безумные обвинения в мой адрес, после которым мне было бы очень сложно разговаривать с ней спокойным тоном:

— Здравствуйте, Алла Никитична. Что у вас случилось?

Чувствовалось, что демоны рвались из сердца моей соседки, чтобы при сбежавшихся со всей округи бабках высказать все, что клокотало и кипело в ее душе с момента нашего знакомства. Но старушка смогла усмирить своих гостей из преисподни, и ответила, более-менее, связно:

— Никочка моя пропала, вечером была дома, а утром только это! — рука ее ткнула в темное пятно — Можешь радоваться, скоро и меня не станет, уйду, вслед за своей девочкой.

Мы с Демоном наклонились к пятну и стали старательно его изучать, так как припадать носом к самому асфальту, как делал мой четвероногий друг, мне было невместно, то пришлось сунуть палец в темно-бурое месиво. Высокое собрание вокруг благоговейно молчало. Лишь изредка, в задних рядах, возникали дискуссии, на тему, справиться ли милиция в лице меня и Демона с вызовом судьбы, или как всегда обгадится.

— А вы с дворником разговаривали? Он что-нибудь видел? — я посмотрел на соседку.

— Ничего он не видел, я его в пять часов видела, он сказал, что вышел за пять минут до меня — Алла Никитична безнадежно взмахнула рукой.

— Я не думаю, что это кровь Ники, пахнет печенкой, говяжьей. Вряд ли собачку разорвало на куски от падения с высоты, так что выпала печень. Да и следы бы были другие. — сделал я экспертное заключение под восхищенный вздох толпы: — она, скорее всего, упала на кусты, которые смягчили падение. А кто здесь уронил печенку, непонятно. Может быть, ее кто-то нашел, и подманивал печенью? — я вопросительно посмотрел на пенсионерку.

— Никочка печень не любит — отрицательно помотала та головой.

— Ну, может, кто с испуга, кусок выронил, когда ему на голову собака спрыгнула? Давайте мы с Демоном попробуем взять след. У вас есть, какая ни будь, вещь Ники?

— Конечно, есть.

— Принесите ее, и мы попробуем.

Через пять минут обнадеженная пенсионерка появилась на балконе, тряся какой-то игрушкой:

— Подойдет?

— Кидайте сюда.

Алла Никитична с сомнением посмотрела вниз.

— Кидайте. Сейчас люди поедут на работу, все следы затопчут.

— Кидай, Алка, что кобенишься. Тебе человек сказал- кидай быстрее — загомонили свидетели и очевидцы. Погрызенная с одного бока облезлая резиновая уточка, весело подскочила от поверхности дороги.

— Демон, ищи, нюхай — я сунул игрушку под нос удивленному псу: — ищи Нику.

Демон откровенно заржал мне в лицо, но потом вскочил, и, сделав круг, разгоняя бабок с пути, как испуганных кур, деловито поднял ножку у тополя, под умильные вздохи женщин. Затем мы, управляемые незаметными движениями поводка, припав носом к земле, выбежали со двора. Несколько, самых бойких пенсионерок, во главе с Аллой Никитичной, выбежало вслед за нами, но конечно отстали, и только смотрели вслед, приложив ладошки ко лбу от лучей встающего на востоке солнца. Мы бодро шли по «следу». Не знаю, насколько мой пес чувствовал запах болонки, но движения брезентового поводка он улавливал хорошо, с силой увлекая меня по выбранному мной маршруту. Минут за пять мы добежали до старого квартала напротив Дома культуры «Каменщик», что притулился возле Кленовой рощи. Маршрут наш закончился возле серой будки запасного выхода из бомбоубежища, стоящей во дворе трехэтажного здания послевоенной постройки. Отпихнув в сторону возбужденного пса, я заглянул в дыру, ведущую вниз. Грязно — белый комок метрах в трех внизу вскочил и возбужденно затявкал. От радости, что кто-то ее навестил, она подпрыгивала вверх, почти на полметра, как молодой щенок. Я вздохнул, и, развернувшись, начал спускаться вниз, осторожно нащупывая ногами ржавые металлические скобы. Ночью, когда я спускал на дно камеры Нику, я чуть не сорвался в темноте с влажных металлических трубок. Если что, лететь бы пришлось вниз минимум на пару метров, на покрытый толстым слоем грязи, но бетонный пол. Ника, видя вверху ушастую морду, возбужденно — взвизгивающего кобеля, с которым у нее в последнее время сложилась взаимная симпатия, была рада видеть даже меня, охотно пошла ко мне на руки и, даже, попыталась облизать мне лицо.

— Ну, пойдем, узница совести, домой, а то мама тебя заждалась, все дома на уши подняла.

С трудом выкарабкавшись из неудобного лаза, прижимая к себе одной рукой возбужденную болонку, я встретился взглядом в удивленно- таращащегося на меня местного дворника

— Вот, соседская собака потерялась и к вам тут упала — бодро доложился я оператору метлы и лопаты. Он сочувственно закивал и вернулся к кучке окурков, лежащих у его ног.

Входили мы в наш двор очень торжественно. Был выстроена рота почетного караула, оркестр играл «На сопках Манчжурии», были слышны залпы артиллерийских орудий. Да насчет орудий я переборщил, но вальс играл, какой-то дед в соседнем доме с утра выставил на окно акустические колонки. И бабки, выстроенные шпалерами, в количестве не менее тридцати единиц, и встретившие наше триумфальное появление радостным шумом, вполне заменили почетный караул. Не доходя метров пять до основной группы, я спустил Нику на землю, и она, восторженно визжа, бросилась в объятия присевшей на корточки, заплаканной уже от счастья, хозяйки. В общем, все поют и пляшут, как в индийском кино. Постояв минут пять, глядя на этот праздник, я потянул Демона в сторону подъезда.

— Павел, подождите — светлые глаза из-под толстых стекол очков в упор смотрел на меня: — спасибо вам, Павел, за то, что нашли Нику. Поверьте, я никогда не забуду, что вы для нас с Никочкой сделали.

— Не за что, Алла Никитична, главное, что все остались живы.

Надеюсь, что завтра, в моей, внезапно подобревшей, соседке, вновь не проснуться горгоны или горгульи. Будем считать операцию условно успешной, Расходы составили только кусок печенки, с силой брошенные на твердь асфальта, для создания паники и антуража.

Глава 30

По агентурным данным

Вернувшись с ужина, я обратил внимание, что мой напарник очень возбуждён: глаза блестят, постоянно начинает напевать какую-то бодрый марш, все время повисает в каких-то сладких мечтах.

— Дима! Дима, что у тебя случилось пока меня не было?

— Ничего.

— Давай колись!

— Да ничего не случилось, все в порядке.

— Я вижу, как у тебя все в порядке, даже распирает изнутри. С кем-то познакомился? С Леной помирился?

— Нет, с Леной не мирился и вообще, в глаза ее не видел уже месяц.

— Дим, ты что как девочка ломаешься. Я с тобой в угаданного играть не буду. Не хочешь говорить, не надо.

— Ну меня просили не говорить никому.

— Ну просили и просили, проехали. Вон смотри, мужики драться собираются. ЭЙ, ГРАЖДАНЕ, МЫ ИДЕМ К ВАМ!

— Да, ладно, вон они побежали уже. Давай я тебе скажу, только ты ничего не говори, пообещай.

— Дим, я обещать не буду, тем более, если ты влез в какую-то хрень.

— Мне информацию слили по убийству. Кто убил — имя и кличку сказали и где человек живет. Ты мне подскажи, как бумагу оформить правильно, что бы мне в зачет пошло.

— А какое убийство, где?

— Мне сказали, что женщину изнасиловали и убили в Ноябрьском сквере, неделю назад.

— Понятно, давай подробности.

— Человек в пивнушке был, на Закатной улице, три дня назад. Там за соседним столиком два мужика бубнили. Ну а у человека слух хороший, он и….

— Человек с хорошим слухом — это Павел Афанасьевич Кудюмов, который сторож со склада?

— Ну да, а как ты догадался?

— Не знаю. И что дальше?

— Ну вот, парня, которого называли Лешей Корелом, второму рассказывал, что ему баба его карефана, который на зоне чалится, назначила встречу в парке. А он типа в розыске, и только ночью с ней согласился встретится. Ну, а при встрече она на него наехала не по-детски, что он ее дроле денег должен, как земля колхозу, и что он кореша своего ментам сдал, и если он ей эти деньги не вернет, то она всем расскажет, что он стукач, и его тут и кончат. А потом они вышли и пошли в соседний дом, в дальний подъезд. Что скажешь?

— Дим, я скажу, что я такую лютую дичь ни разу ни слышал, только в старых советских фильмах видел.

— Да ну тебя, с тобой по-человечески….

— Ладно, не обижайся, а как ты вообще на складе оказался?

— Да я иду, а Павел Афанасьевич меня зовет через ворота. Там вода от дождей скопилась на складе, он ее отвести пытался, а у него что-то с рукой, типа вывиха. Ну я взял совковую лопату, за две минуты землю откинул, а он меня чай пить зазвал, с сушками.

— Ну не знаю. Как-то все не реально, очень киношно звучит. А убийство такое есть?

— Есть, я узнавал. В ночное время, в Ноябрьском сквере, только там женщину избили, а потом еще ножом ткнули несколько раз. До сих пор темное.

— Дим, ты понимаешь, что тебя будут спрашивать, даже не спрашивать, а пытать, кто источник информации. И твои отмазки — типа обещал не говорить, тут не принимаются. Я даже последствий не знаю, что с тобой сделают, если не расскажешь, откуда ты узнал.

— Скажу, что мужик на улице подошел, сказал, а пока я блокнот доставал, он убежал.

— Блин, ты что ни будь более тупое не мог придумать?

— Паша, мне в голову другого не приходит, если ты мне друг, то придумай сам, но Павла Афанасьевича я называть не буду, и тебя, как друга, прошу, не говорить.

— Дима, ты в такой мутный блудень влезешь, что у меня даже слов нет. И не надейся, что я кому-то что-то скажу. Мне только к этому причастным быть не хватало. Твоя информация — сам с ней и разбирайся. А бумагу вечером напишем.

Минут через десять я не выдержал.

— Дима, я вот не могу представить себе, что сидят два жульмана, один из них человека убил, женщину своего друга, и они это в полном зале пивнухи обсуждают. Ну не складывается у меня картинка. Это гон или подстава какая-то. Ну хочешь, мы завтра поедем, этого Корела установим и задержим… Кстати, а какой дом?

— Дом двадцать шестой по Закатной, я на карте нашел. Но я туда влазить не хочу, тебя прошлый раз чуть не посадили, а мне такого не надо.

— То есть влазить не хочешь, но лезешь.

— А что предлагаешь, промолчать об убийстве?

— Нет.

— А я не хочу Павла Афанасьевича сливать, от него вдруг еще информация появиться. И вообще, он сказал, что через него можно запчасти к "Жигулям" приобрести, по госцене. Я сейчас народ поспрашиваю, наверняка можно будет немного наварить. Отцу твоему кстати не надо?

— Я спрошу. Ладно, давай закончим на этом.


Бумагу мы составили, опера наши над Димой посмеялись, но в соседний район, как положено, передали. Два дня была тишина, а на третий день приехал начальник соседнего розыска, и вместе с нашим они Диму попытались распять. Но мой напарник держался твердо, тупо повторяя свою версию, о мужике-источнике — легкоатлете.

«Уркам» ничего не оставалось делать, как бежать к дому на Закатную и начинать обходить квартиры, потому как полезной информации по делу было ноль, даже личность жертвы не удалось установить. Квартиру, что снимал Алексей Корел, определили на второй день, дом был большим, народу много жило. Поцеловав запертую дверь, опера рванули в домоуправление, где по карточке прописанных установили место работы хозяйки. Женщину сдернули с рабочего места и повезли на квартиру. Если в машину садился человек, твердо уверенный, что у него дома никто посторонний не проживает, то через двадцать минут из салона выгрузили полностью раскаявшегося и твердо вставшего на путь исправления человека нового мышленья. Жильца ждать не стали, а с разрешения хозяйки, провели осмотр помещения, что по сути, от обыска не отличался. В коридорчике, у входной двери, с обратной стороны зеркала, установленного на трельяже, было липкой лентой закреплен нож в деревянных ножнах с плохо замытыми чешуйками засохшего вещества, похожего на кровь. А под паласом в комнате был обнаружен пакет с паспортом гражданки СССР с отклеенной фотографией и несколько червонцев. На квартире была оставлена засада, а по месту прописки гражданки, в Южный район области полетел телетайп с просьбой срочно прислать фото «Формы 1П» владелицы паспорта. Корела взяли под утро, в уматину пьяным и даже не понимающем, куда его повезли эти веселые парни.

Выкурив утром сигарету от оперов и выпив два стакана теплой воды из графина, Карел смог открыть глаза и опознать на маленькой фотографии, переданной по фототелеграфу учетной карточки из паспортного стола, свою знакомую и сожительницу его друга, находящегося в настоящее время в тюрьме Кузякина Евгения. Узнав, в чем его подозревают, и что обнаружили в квартире, Корел торопливо докурил сигарету и прекратил всякое общение. Больше он не произнес не слова. Никакие ухищрения оперов не могли сдвинуть его с этой позиции. Он молчал, отказывался от подписи и молчал. Особо в его судьбе это роли не сыграло. На деньгах, изъятых из-под паласа эксперты сняли отпечатки, идентичные отпечаткам с дактокарты трупа, а засохшие чешуйки, застрявшие между клинком и рукояткой ножа оказались засохшей кровью, совпадающей с группой крови потерпевшей, что уже снимало всякие сомнения, как у оперов, так и у следователя прокуратуры, в причастности Корела к убийству женщины. В общем, на СИЗО сообщество встретила Алексея не совсем хорошо.


Ты Ломов? — к нам целеустремленно двигался резкий тип с мрачным лицом.

— А кто спрашивает?

В руках у мужчины мелькнуло удостоверение:

— Майор Гудима, областной розыск. Вопрос — кто тебе сказал про причастность Корела к убийству?

Дима горестно вздохнул и сделал тупое лицо:

— Я все изложил в рапорте, товарищ майор.

— Я разговаривал с Корелом, он говорит, что его подставили.

— Мне нечего добавить.

— Ты знаешь, что я могу….

— Товарищ майор — влез в разговор я: — а вы уверены, что ваш человек — Алексей Корелов, вам рассказывал всю правду о себе?

Майор бешено ожег меня взглядом сплюнул между зубов и подняв воротник куртки быстро пошел в сторону метро.

— Блин, Дима, я же тебя предупреждал. Видно не все складно с этим убийством.

Перед сдачей смены я забежал в открытую недавно компьютерную, где за шоколадку и улыбку, дежурная оператор забросила в поиск Павла Афанасьевича Кудюмова. Через полчаса матричный принтер завел свою пулеметную трескотню, наружу полезла бумага с лаконичными цифрами. Информации было немного — дата рождения шестидесятилетнего сторожа и наличие судимостей. Я тупо смотрел на две цифры — статья 136 и статья 153 УК РСФСР.

— Это все?

Девушка взяла у меня распечатку:

— Ну, наверное, это старые судимости, поэтому сроки не указали. Может изб архивов информация.

— Понятно, спасибо большое.

Я не помнил таких статей, наверное, что-то малозначительное. На мою удачу кабинет дежурного следователя был открыт:

— Доброй ночи, чай пьете? Приятного аппетита. Нет, спасибо, я конфеты ни ем. Вы на минутку мне уголовный кодекс не дадите? Спасибо.

Как я и думал, эти статьи были частнопредпринимательской деятельностью и нарушением неприкосновенности жилищ граждан, кто на них обращает внимание. Не убийствами, ни чем то еще серьезным, от гражданина Кудюмова не пахло.


Глава 31

Кинология — это не про кино.

Из приоткрытых окон гремел «Билет на балет» Корнелюка, за углом школы стояли солидные десятиклассники и «красиво» курили сигареты. Из-за угла вырулила парочка ментов, сбоку от которых, на провисшем поводке, неспешно двигалась почти черная, крупная немецкая овчарка. Менты прошли мимо, но собака, громким «Гав» сделала замечание выпускникам элитной «иностранной» школы. Учащиеся почему-то засмущались, и побросав окурки в большую консервную банку из-под томатной пасты, побежали в школу. В фойе школы активисты из родительского комитета, бдительно прислушивающиеся к веселым воплям на втором этаже. «Осенний бал» набирал обороты. Из комнаты гардеробщицы выглянула знакомая лейтенант из ИДН:

— О мальчики пришли, да еще и с собачкой.

— Здравия желаю, Ирина Владимировна.

— Ой, Паша, ну мы же договаривались, что просто Ира. А что Дима такой мрачный?

— Мечтал с тобой сегодня потанцевать, но видно не судьба.

— Правда, Дима? Но не грусти, на десятое ты не дежуришь? Я весь вечер буду вся твоя.

— Как у вас тут, спокойно?

— Пока да, но вы заходите, попозже, чувствую местный контингент будет пробовать прорваться. Боюсь, мамочки из комитета не справятся.

— Обязательно, но если что, звони в отдел, мы минут за десять подтянемся.

— Договорились. Ладно, мальчики, не прощаюсь, пойду наверх схожу.

Мы втроем проводил серую укороченную юбку, обтянувшую стройные ножки инспекторши, которая, очевидно, почувствовав заинтересованные взгляды, пошла по лестнице походкой «от бедра».

— Ой, как собачка! Я можно погладить?

Я оглянулся и буквально охренел.

Ослепительной красоты девушка, с залитой лаком красивой прической, обсыпанная какими-то блестками, в черном, модном вельветовом сарафане на пуговицах и с коротким рукавом, широко улыбалась нам.

Я, потрясенно сглотнув, смог только кивнуть.

Барышня присела перед псом. Латунные пуговицы- заклепки, казалось выскочат из своих гнезд, в тщетной попытке удержать застегнутыми полы, до треска ткани, обтянувшей шикарные бедра, гладкая кожа ног девственным снегом притягивала мой взгляд (какая жалость, что школьница). Красивые, обнаженные руки обвили окосевшего Демона. Как я хотел в этот миг с ним поменяться местами.

Девушка почесала забалдевшего кобеля за ухом, поймала мой взгляд, и улыбнувшись, встала:

— А как зовут собачку?

— Это пес, его зовут Демон.

— Ой, какое интересное имя….

Тут откуда-то набежали типичные семиклассницы, и, треща без умолку, поволокли девушку куда-то наверх. Из этих бессмысленных воплей я понял только, что девушку зовут Ольга Михайловна, и без нее что-то не начинают. Значит не школьница.

— А? — оказывается Дима давно теребит меня за рукав плаща.

— Пойдем, нас вызывают.


— Товарищ капитан, рапорт подпишите.

— Что у тебя, Громов? За собаку доплачивать? А ты уверен, что есть доплата?

— В Центральном есть.

— А ты где собаку взял?

— Нашел.

— Ну я не знаю. А документы на нее есть?

— Вот справка из ветеринарии о прививках

. — А она что умеет?

— Полностью ОКД, ЗКС.

— Это что?

— Общий курс дрессировки, защитно-караульный курс, по следу идет, выборку делает.

— Выборка — это что?

— Мелочь есть, Сергей Геннадьевич? Высыпайте сюда. Вот, я сюда ложу «двушку», семьдесят третьего года, запомните ее. Сейчас я пса приведу.

— А он где у тебя?

— В коридоре сидит.

— А он никого…

— Без команды нет.

Демон, когда я сунул ему под нос ладонь, и дал команду «Ищи», несколько секунд принюхивался к рассыпанным на табурете монетам, затем осторожно, зубами, прихватил монетку, достоинством в две копейки.

— О как. А это для чего?

— Ну вот, например, на месте кражи нашли посторонний предмет. У нас пять подозреваемых. Обученная собака, по запаху предмета, обычно находит его владельца.

— А почему обычно?

— Ну вот, например, на металлической фомке запах может хуже различаться. Как Демон монетку зубами взял, тоже обычно редко бывает, собаки стараются металл в пасть не брать.

— Ты я вижу разбираешься. На, твой рапорт, я подписал, но у нас все доплаты и матснабжение через старшину идет. Иди, узнай, что тебе положено.

Старшина отдела, на вид лет шестидесяти, худой морщинистый старик, казалось врос в пол своей каптерки, а папироса «Казбек» между тонких сжатых губ, никогда у него не заканчиваются. Где-то там, за его спиной, в металлических шкафах и на стеллажах, прятались знаменитые закрома Родины, или их филиал.

— Здорова, Семеныч. На рапорт на доплату.

— Угу — прочитал: — Иди на хер!

— А вот теперь не понял.

— Денег нет, иди на хер со своим рапортом.


Интерлюдия.

Перед вольером во дворе Городского управления МВД, где поочередно, на время дежурства по городу, содержались розыскные собаки с областного питомника, стоял редкий гость — полковник в должности заместителя начальника областного УВД.

— Вы дежурный кинолог?

— Так точно, младший инспектор-кинолог сержант Пуговкин.

— А собаку как зовут?

— Б…Барон.

— Сержант, вы вопрос мой слышали? Еще раз спрашиваю, как зовут собаку?

— Б..Ба…Веста.

— А за вами какая собака закреплена?

— Барон.

— Собаку выведите из вольера.

Немецкая овчарка, повинуясь командам кинолога, вышла из-за решетки и села у его ног.

Полковник наклонился и помахал ладонью у самой морды овчарки. Собака чувствовала беспокойство, но на ладонь не реагировала.

— Дежурный — полковник обернулся: — завтра, после селектора все руководство питомника у меня в приемной. А этой собаки здесь быть не должно. Никогда.

На следующее утро начальник питомника получил приказ о переводе его участковым и о неполном служебном соответствии, остальные начальники — просто неполное соответствие. Веста была хорошо обученной ищейкой. За долгие годы работы она неизменно четко выполняла свою роль. Брала след, отчетливо вела по нему погоню, метров через пятьсот- километр, след терялся, но в условиях города это был отличный результат. Единственный недостаток Весты — от старости она ослепла, но продолжала так же хорошо выполнять свою работу. Кто из молодых кинологов придумал брать на суточное дежурство по городу собаку- пенсионерку, вместо своего бестолкового пса, с которым они вместе неудовлетворительно закончили Ростовскую школу — история умалчивает, но постепенно ситуация дошла до того, что Веста, привезенная на дежурке в питомник, через пять минут снова грузилась в дежурку и убывала на новые сутки, выполняя свой долг, ведь для большинства людей, что китайцы, что овчарки, все на одну морду. Руководство питомника закрывала на данный факт глаза, ведь Веста привозила отличные акты применения служебной собаки. Но кто-то доложил или заложил, началась череда проверок и перемещений.

Звонок в дверь был очень неожиданным. С Аллой Никитичной и Никой мы теперь в хороших отношениях, она ведет себя очень мило, не знаю, надолго ли. А больше звонить было некому.

На пороге стоял старшина в гаишной кожаной куртке и крагах:

— Собирайся, начальник вызывает.

— Что случилось?

— Мне не докладывал.

— Через десять минут буду.

— Там это, сказали собаку взять.

— Что?

— Приказали кобеля твоего взять.

— Семеныч, иди на хер.

— Не понял.

— Я тебе отвечаю тем же, что и ты мне — иди на хер.

— Начальник приказал!

— Собаки не будет. Я лично нужен?

— Собака нужна.

— Все давай, привет всем.

— Там дети пропали, пять и шесть лет.

— В управе есть дежурный кинолог.

— Нету, там всех разгоняют.

— Тьфу, твою мать. Через десять минут выйду.

Внизу порыкивал желтый «Урал», который старшина, наверное, давно считал своим. Демон залез в коляску, но ему там не понравилось, он попытался выскочить, пришлось сделать строгое лицо. Я взобрался на заднее сиденье из литого каучука, натянул на подбородок ремешок, чтобы на ходу не потерять фуражку, толкнул старшину в кожаное плечо:

— Поехали.

Дети жили в Нахаловке, в коротком переулке, недалеко от Речной больницы, в сыром, вонючем доме, провалившимся в землю по самые окна. Мальчик, шести лет, и его сестра, пяти лет. Когда ушли — неизвестно. Дома был хронически пьяный отец, который сейчас, бессмысленно глядя на творящуюся вокруг кутерьму, обессиленно висел на редким, сгнившем заборе. Мать, пришедшая с суточного дежурства в Дорожном санпропускнике, обнаружила пропажу детишек, сначала два часа бестолкова бегала по сердобольным соседям, в надежде, что детей кто-то приютил, как часто было до того, и только поняв бесплодность своих метаний, побежала к участковому, который в опорном в этот момент отсутствовал. РОВД по тревоге подняли в три часа, за мной приехали в четыре. Сейчас оставалось около часа светлого времени, до наступления ранних осенних сумерек, а ночью обещали похолодание до нуля. Когда я слез с сиденья, нас облаяла свора местных кабысдохов, пытавшихся укусить Демона, пока тот не схватил за костлявый зад самого наглого из двортерьевор. После чего стая отбежала на приличное расстояние, откуда обстреливала Демона презрительным гавканьем.

Меня подвели к какому-то майору из городского ИДН, который якобы, всем рулил.

— Боец, быстрее пускайте собаку.

— Здесь нет смысла.

— Почему?

— Перед домом все истоптали, машины грязь развели, еще стая собак здесь болталась. Если следы и были, они утрачены.

— Чему вас только учат, бездельников. ищите в другом месте, вас же обучали.

— Меня никто не учил, я самоучка, собака моя лично.

— А на хрен тебя привезли, если самоучка.

— Можно попробовать взять след в огороде. Если дети ушли не через улицу, то шанс есть.

— Слушай, делай что хочешь, только делай. Через полчаса начнет смеркаться, и тогда уже можно будет не искать.

Взяв у воющей в истерике матери детскую летнюю обувь, я сунул ее под нос Демону:

— Ищи мальчик, ищи.

Пес несколько раз втянул воздух носом, затем припал мордой к земле и кинулся в сторону неухоженного огорода. Надеюсь, он проведет меня дальше туалета — я побежал, стараясь не тормозить пса натянувшимся поводком.

Мы перемахнули через забор, пробежали по едва заметной тропинке между кучами картофельной ботвы на соседнем участке и почти свались по крутому склону в овраг, пробежав по его топкому дну, выскочили на песчаный пляжик. Там Демон покрутился на месте, сунулся в воду, но потом, достаточно уверенно, побежал в сторону полуразрушенных сооружении старого мясокомбината. Бля, я давно не бегал. Отсутствие утренних пробежек по три километра, с преследующим на велосипеде отстающих старшиной, осталось в далеком прошлом. А теперь, пробежал, наверное, километр, а уже дышу как … и бок пронзает колющая боль, сапоги облеплены килограммами жирной грязи. Внезапно пес остановился. Он привел меня на территорию соседнего района. Мы оказались на очередном маленьком пляжике, окруженном со всех сторон густыми зарослями ивы. Самодельные мостки, к которым веревками привязаны две качающиеся на серых волнах лодки. Пес крутился на месте, затем метнулся вдоль берега, пробежав метров десять, он остановился, повернул назад, затем сел и гавкнул на меня.

— Молодец мальчик, умница — я потрепал мощную шею, сунул в пасть маленький кусочек колбаски, чисто символически, но награда. Первыми к нам прибежали два молодых участковых, затем, по каким-то буеракам, прорвались два уазика с начальством.

— Где дети

— Не знаю, след довел до этого места.

— Ну не сиди, попробуй еще раз пустить собаку.

— Он уже обегал весь берег, пока вы до сюда добирались, след не берет.

Лощеный майор дергался, как будто, искал своих, может еще не оскотинился в управлении.

Пока меня пытались сподвигнуть на новые подвиги, Демон, начал беспокоится, бегая вдоль кромки воды, а затем вошел по брюхо, в холодную стынь и замер, вытянув морду с сторону небольшого островка, метрах в ста пятидесяти от берега, тоже сплошь покрытого ивняком.

— Товарищ майор — я тронул за рукав офицерского пальто главного ИДНщика.

— Что тебе?

Смотрите, собака как себя ведет. Мне кажется, но, он носом туда тянется.

Народ обрадованно загалдел, начал хором кричать «Дети», но островок, который почти скрылся в темноте, хранил молчание.

— Надо на лодках туда плыть

— Весел нет.

— Надо на УВД выходить по рации, пусть с речной милицией связываются, и катер посылают на остров, мы свои возможности исчерпали.

Сорок минут прошло в молчании, лишь трещала рация в машине, донося обрывки чьих то переговоров. Наконец, над рекой разнесся шум мощного мотора, невидимый в темноте катер подошел к острову, уточнив у нас, правильно ли они вышли, темноту прорезал голубоватый луч прожектора, через пять минут с катера сообщили, что дети нашлись, живы, но сильно замерзли. До островка они доплыли на лодке, которая потом уплыла вниз по течению. Катер доставит их на базу речников, куда уже вызвана "скорая".

Хорошо, что нас с демоном вернули домой, а дома была горячая вода. Мы с ним были похожи… короче, несмотря на форму, нив какой автобус нас бы не пустили.

Глава 32 Чернее черного.

Лену нашли рано утром. Мужик пришёл в гараж за машиной, взяв с собой спаниеля, который, радуясь затянувшейся прогулке, совал свой любопытный нос в каждую щелку. Мужчина прогрел двадцать первую «Волгу», доставшуюся ему от покойного тестя- полковника, вывел свою «красавицу» из бокса. Когда удалось закрыть чуть-чуть провисшие ворота, мужчина понял, что за все это время, пес ни разу не подбежал к нему.

— Гиппус, Гиппус, давай ко мне! — несмотря на громкие крики хозяина, собака на зов не шла. Мужчина сел в машину, и поехал по рядам гаражей, периодически останавливаясь и крича кличку собаки. Наконец, в соседнем ряду, он заметил шерстяные шоколадные штанишки и поджатый коротенький хвостик, торчащий в узком проходе между двух металлических коробок. Водитель, не глуша двигатель, вышел из машины, снова позвал пса. Спаниель высунул голову, пару раз вяло вильнул своим обрубком, и вновь скрылся в проеме. Мужчина, вне себя от раздражения, так как на работу он уже опаздывал, схватил пса двумя руками, и тут же выпустил: перед мордой охотничьей собаки, из-под листа рубероида и картонных коробок, торчала грязная, узкая, человеческая ступня. Прибывший по вызову экипаж вневедомственной охраны, убедившись, что ступня действительно торчит из-под груды обычного гаражного мусора, а цвет кожи не позволяет наедятся, что человек еще жив, перегородили проезд к гаражам и вызвали следственно — оперативную группу. Когда опера, спрыгнув с крыши гаража, подняли картонную коробку и черный, потрескавшийся рубероид, даже их, видевших ежедневно смерть в разном обличии, не на шутку, замутило. На груде мусора, лежало обнаженное тело, по видимому худенькой молодой девушки. Ее лицо представляло собой сплошную гематому, покрытую коркой запекшейся крови, часть волос на голове было вырвана, ноги вывернуты под неестественным углом, бедра — в кровавых подтеках. С места происшествия было изъято два слепка отпечатков обуви, очевидно, не менее чем сорок пятого размера, окровавленная и порванная одежда потерпевшей, сумочка, в которой был обнаружен студенческий билет близлежащего техникума, дубинка, изготовленная из стандартного черенка от лопаты, с неровным, от затаившегося в глубине древесины сучка, спилом, в густых бурых пятнах. Через сорок минут к пятерке местных оперов присоединились по представителю от городской и областной «управ», после чего два офицера направились в техникум, остальные двинулись делать бессмысленные поквартирные обходы. При опросе Лениных соседок и осмотре ее комнаты, впервые всплыло имя Димы.

Так, как опера из города и области, присылаемые на резонансные преступления, случившиеся «на земле», не знают ни обстановки на местах, ни контингента, их роль, как кураторов низовых подразделений, сводиться в основном, к тому, чтобы держать руку на пульсе, докладывать «наверх» о любых подвижках, и быть там, где намечается малейший успех. Доклады о том, что жертва встречалась с сотрудником милиции, планировала свадьбу, но гипотетический жених о сроках свадьбы уклонялся, своевременно ушло в городское и областное управление. И если в «городе» пожали плечами, то в областном управлении информация попала на стол майора Гудыме, который не забыл мутного пепеэсника, с мутной информацией о причастности Корела к убийству, что вынуждало Гудыму прилагать неимоверные усилия, чтобы его агента не переводили из ИВС в СИЗО, где к нему были вопросы за «взлом мохнатого сейфа» и деньги Кузи, толи полученные, толи, не полученные у барыги.

Диме позвонили домой и вызвали в отдел кадров, для получения нового удостоверения. Группа оперов, сидящая в машине у его дома, проконтролировали, что сержант милиции в форме, действительно сел в троллейбус, направляющийся в сторону областного управления, после чего вернулась к Диминой квартире, имея при себе подписанное заместителем районного прокурора постановление о производстве обыска. На звук звонка, изнутри квартиры щелкнул дверной замок, но дверь никто не распахнул. Удивленные оперативники, ожидая засады, осторожно вошли в маленький коридор стандартной двухкомнатной «хрущевки». С кухни доносился звук льющейся воды. Когда оперативники, достав пистолеты, собирались одновременно в комнаты и на кухню, как раз с кухни раздался женский голос:

— Дима, ты где столько мяса достал? Скорее иди, помоги мне его разделать.

— Это не Дима, мы с его работы.

— Ой — из кухни вышла женщина лет пятидесяти в сером платье и клеенчатом переднике, с поднятыми, как у хирурга перед операцией, мокрыми руками.

— Здрасте, а я думала, это Дима. Он столько мяса домой принес… я его пытаюсь разделать, чтобы в морозилку сложить, а тут вы… вы по какому вопросу?

— Да мы его опросить хотели, он недавно человека задержал — шагнул вперед старший группы: — а давайте мы вам с мясом поможем, вы мне фартук только дайте, пожалуйста.

— Ой, спасибо, а то мне тяжело такие куски разрезать.

На кухонной тумбе, поверх разделочной доски лежал большой кусок свиного окорока. Старший одел фартук, взял нож и примерился к куску.

— Простите, а как вас зовут?

— Анна Михайловна.

— Анна Михайловна, а где вы столько такого свежего мяса взяли?

— Я не знаю, это Дима откуда то принес.

Протокол допроса.

Вопрос:

— Анна Михайловна, поясните, откуда взялся в вашей квартире свиной окорок.

— Я не знаю.

— Но вы же первоначально сказали, что его принес Дима.

— Я думала, что его принес Дима. Я пришла домой, а на дверной нашей двери ручке висит сумка, в которой было мясо. Я решила, что это Дима принес, но у него либо ключей не было, либо он опаздывал, поэтому он оставил сумку на ручке двери. Я сумку занесла в квартиру, и стала мясо быстрее разделывать, чтобы в морозилку упаковать.

— Скажите у вас есть дома оружие?

— Нет конечно.

— Чем вы объясните, что в мясе, которое было обнаружено в вашей квартире, имеется огнестрельное ранение, откуда было извлечена пистолетная пуля.

— Я не знаю, у сына на работе есть пистолет, он иногда домой ужинать приходит с ним.

— Но он же дома в свиней не стреляет.

— Я не знаю (плачет).

— Хорошо, давайте вы успокоитесь.

— Я не знаю, откуда взялось это мясо.

— Понятно. Хорошо, мясо пропустим. Сумка, в которой было мясо — ваша?

— Я не знаю, у нас была раньше похожая, но я ее давно не видела. Я потому и решила, что мясо Дима принес, потому что у нас такая сумка была.

— А вот это вы видели раньше?

— Ну такие пульки я у Димы видела, он пару раз пистолет чистил. Вот эту цепочку я не видела, у меня такой не было.

— а конверт вот этот, в котором, патроны и цепочка были, вы раньше дома видели?

— Он тоже в сумке в этой был, в которой мясо лежало.

— То есть, конверт был в сумке, а изъяли его в комнате вашего сына

— Я, когда мясо из сумки вытащила, там этот конверт лежал. Я же думала, что эта сумка Димина, поэтому отнесла конверт в его комнату.

— В конверт заглянули?

— Заглянула.

— И патронам в конверте, и золотой цепочке вы не удивились?

— Мой сын взрослый, это мужские дела.

— Скажите, а у Димы девушка есть.

— Ну, у него есть девушки, но я их не видела, при мне он их домой не приводил.

— А имя Кузнецова Елена вы слышали?

— Нет, не помню.

— Невеста у него есть?

— Ну что вы! Он мне говорил, что еще года три- четыре погуляет, а пока ему рано женится.

Понятно. Здесь и здесь распишитесь, пожалуйста.

Глава 33

От сумы и от тюрьмы.

Последние сентябрьские деньки не переставали удивлять замечательным бабьим летом. Солнце пригревало по-весеннему, дул легкий, теплый, ветерок, и только золотые березовые листья, ковром лежащие на асфальте напоминая, что зима близко. Вчера я обнаружил в почтовом ящике уведомление от Горводоканала о задолженности в десять рублей, поэтому мы сегодня вышли с Демоном из дома пораньше, планируя перед работой задать вопрос тетенькам из водоочистки, за сколько лет они мне насчитали задолженность.

Через полтора час я вышел из, похожей на муравейник, кассы заведения по учету воды, взбешенный, но добившийся результата. Оказалось, что девушка перепутала, выставив мне счет всего подъезда. Отвязав Демона от металлической трубы, я повернулся и замер — на противоположной стороне дороги, уткнувшись лицом в ладони, бежала, не разбирая пути, высокая девушка с знакомым рыжим хвостиком.

С разбегу уткнувшись в меня и наступив на лапу, обиженно взвизгнувшему, Демону, Настя испуганно выглянула из-за ладошек, чтобы тут же спрятаться обратно:

— Не смотри на меня!

— Что случилось?

— Не смотри на меня!

Я с силой развел ее руки в стороны. Нда, губа опухла, глаза тоже, но это, наверное, от слез. Но вот нос явно не от слез опух, и сукровица бурая в ноздрях засохла. Плащ из «болоньи», цвета «кофе с молоком», был в черных жирных пятнах, цветастая косынка сбилась на вбок.

— Что случилось?

— Ничего.

— Настя, не зли меня, мы только теряем время. Что случилось?

Девушка вырвала руки из моих ладоней, шагнула в сторону, но я успел схватить ее за плечо и обнять:

— Ну что ты, маленькая, кто тебя обидел? Давай, скажи мне, что случилось?

Настя не выдержала, зарыдала с новой силой, и, отвернув от меня лицо, сквозь слезы, прошептала:

— Меня ограбили.

— Что забрали?

— Деньги.

— Настя, Настенька, ну не тяни резину, сколько денег?

— Три тысячи…

— Что?

— Три тысячи! — Настя повернула ко мне пылающее яростью лицо: — три тысячи рублей, понял!

Пришлось опять хватать, обнимать и гладить.

— А откуда у тебя столько денег?

— Пенсию разносила!

— Ты пенсию разносишь? Давно?

— Сегодня в первый раз.

— Так, ладно, подожди минутку. Вы милицию вызвали?

— Нет.

— Как нет?

— Мне заведующая сказала, что эти деньги я украла, и если вызвать милицию, то меня заберут в тюрьму!

— Что за бред!

— Она сказала, что она замнет этот вопрос, но я должна буду из зарплаты отдавать, все три тысячи — Настя опять зарыдала.

— Так, ты в каком отделении работаешь?

— В одиннадцатом.

— Понятно. Давай так. Ты же к себе шла?

— Ну да, в общежитие.

— Хорошо, иди туда и с вахты звони в отдел, скажи, что тебя ограбили. Переоденься, возьми паспорт и жди машину. Кстати, где, когда и как все произошло?

— Меня попросили сегодня пораньше выйти, почтальонов не хватает. Я пришла пораньше, а заведующая просит еще и пенсию разнести, премию пообещала. Мне выдали восемь тысяч четыреста рублей, с копейками.

— Ты договор о материальной ответственности подписывала?

— Нет, мне просто деньги по ведомости дали и чистые ведомости на выдачу.

— Понятно, когда и где?

— Сейчас сколько времени?

— Три часа.

— Часа полтора назад, я в четвертый подъезд тридцатого дома по улице Красного Партизана зашла, а какой-то мужик вслед за мной в подъезд заскочил и в спину толкнул, я обернутся не успела. Он меня вниз по лестнице в подвал столкнул, два раза по лицу ударил, потом по голове сзади, и сумку вырвал. Знаешь, как страшно было!

— Представляю.

— Он в сумку заглянул, и орет: где остальные деньги. Я думала, что он меня там убьет. Я говоря, что уже раздала, а он пнул меня в бок, два раза, опять орет: сучка шустрая, сказал, чтобы я тихо лежала и убежал после этого.

— И ты, конечно, не видела, куда он побежал?

— Нет конечно, я пока из подвала выбралась, у бабушек во дворе спросила, они сказали, что не видели. Ну там правда, скамейки спиной к подъездам стоят. Вот. Я к заведующей. Она говорит- ищи деньги где хочешь и домой меня отправила, заставила меня расписку на три тысячи написать, сказала, как синяки пройдут, через три дня, выходить на работу.

— А кто при разговоре был из сотрудников?

— Никого, она меня в кабинет сразу отвела.

— Мужик как выглядел?

— Да не видела я его, темный, огромный… а вот, он, когда сумку у меня рвал из рук, он наклонился, у него здесь — Настя ткнула себя в рот: — две железные коронки были, и, табачищем, от него несло.

— Понятно. Так, давай, не теряй время, беги в общагу и звони в милицию,

— А ты?

— Мы попробуем найти твои деньги.


Подвал, где какое-то животное пинало по ребрам рыжую девчонку, я нашел сразу. Подъезд был темный, зассаный людьми и кошками. Жестко скомандовав «место», стал медленно спускаться по, теряющейся в темноте, лестнице, вниз, где пахло кровью и страхом, пытаясь в мутном свете фонарика рассмотреть каждый сантиметр истертого за многие годы бетона. Вверху, взвизгивая и елозя задом, волновался Демон, рвался ко мне, но не смел уйти с места. Есть! На края ступени различимо темное, округлое пятно, с еле видимыми полосками. Наверное, у лежащей на полу Насти, из носа потекла кровь, а злыдень, когда пинал ее на прощание, все-таки наступил в лужицу. Ненавижу! Я огляделся по сторонам, нашел кусочек пыльного картона, который кто-то заботливый засунул под кабель освещения, наверное, чувствовал, что мне он понадобится сегодня. Накрыв картонкой кровавой пятно, что бы хоть как то уберечь следы до приезда эксперта, я бодро поднялся наверх, потянув за собой пса. В подъезде смысла ставить собаку на след нет никакого, стойкий запах кошачьей мочи и множество следов живущих в подъезде людей, делает такую попытку крайне бессмысленной. Я начал медленно, кругами, осматривать асфальт перед домом. Вот, вроде бы, похоже, на след ботинка с остатками крови, и рисунок подошвы похож.

— Демон, ищи, ищи, мальчик, вперед.

И мы побежали под радостные крики сбежавшихся на нашу суету окрестных детей.

Демон привел меня к старому, четырехэтажному дому, еще довоенной постройки, бодро ворвался в средний подъезд и стал царапать лапой дверь средней, на площадке, квартиры, гордо оглядываясь на меня, как будто говоря:

— Кто молодец? Я молодец!

Я схватил пса за голову и потащил его из подъезда, тихо шепча:

— Умница, умница, хороший мальчик.

Сука! Сука, Терпеть ненавижу! Первый этаж, окна на ту сторону выходят, как перекрыть подъезд и окна одному. Сука!

— И, что это милиция тут делает, что случилось? — мне оставалось до выхода на улицу пройти всего два шага, когда на пороге нарисовалась местная дворничиха с метлой из березовых прутьев и пронзительным голосом.

Теперь я, стараясь не шуметь, выталкивал из подъезда, рвущегося к такой близкой цели пса, и недоуменно — возмущенную таким обхождением дворничиху.

Наконец, я их переборол, и рассматривая дверь нужной нам квартиры через щель подъездной двери, смог начать задавать вопросы… Нет, нет, сука, сука… Еще недавно, подсвеченное изнутри, стеклышко дверного глазка квартиры номер четырнадцать внезапно стало темным, кто-то, затаившись внутри квартиры, рассматривал нас через глазок.

Ладно, делать нечего

— В четырнадцатой квартире кто живет?

— А что случилось?

— Грабеж случился, так, кто так живет?

— Да вы, наверное, ошиблись, там приличная семья живет. Хозяин мастером на заводе, как его зовут, я не знаю, а вот жена его Клавдия, отчество не помню, она на почте работает, директором. Так что вы ошиблись, товарищ милиционер!

— Так, я не спорю с вами, наверное, хозяева там приличные, но бандиты же могли в квартиру забежать, правильно…

— Ой, ужас то какой. Наверное, могли.

— Слушайте меня внимательно, телефон есть рядом?

— Да, вон в соседнем подъезде два телефона установлены.

— Бегите скорее, звоните в отдел, скажете, что в четырнадцатой квартире бандиты, а милиционер только один. Еще одно, самое важное! Запомните, Клавдии не вздумайте звонить, ни в коем случае.

— Так я же телефон ее не знаю.

— Даже если узнаете, не вздумайте звонить.

— Тогда я побежала

— Бегите

Я завел Демона в подъезд, и стал натравливать его на дверь квартиры четырнадцать:

— Демон, чужой, чужой, фас, взять его!

Сначала пес смотрел на меня, как на конченного дебила, но постепенно, я смог до него достучаться, сначала тихонечко рыча, Демон стал яриться, и с ревом бросаться на дверь.

Надеюсь, что здесь они не пройдут. Чмокнув рвущегося в бой кобеля в лоб, я побежал за дом. Успел в самый последний момент, выбегая из за угла, я заметил, что мужские руки рвут на себя разбухшие рамы окна на первом этаже.

— Стоять, руки вверх, милиция — с этим криком я смело юркнул за толстый тополь на углу дома.

Рамы с дребезгом стекла резко захлопнулись, наступила тактическая пауза. С острого угла, я видел, как шевелятся плотные занавески, кто-то пытался из глубины квартиры рассмотреть, сколько меня, и где я прячусь. В подъезде, как набат, равномерно и солидно, гавкал Демон. Наверное, жулики сосчитали меня, во всяком случае, снова раздался треск дерева, два окна на первом этаже распахнулись, с низкого подоконника сиганули вниз темные фигуры.

С криком:

— Демон, Демон, ко мне — я бросился наперерез щуплому мужику в серой кепочке. Второй, длинный, в темном легком плаще, смешно закидывая ноги, длинными прыжками, бежал по аллее в сторону соседнего дома.

Мужик в кепке, видно, все силы растратил, пока прыгал с подоконника, во всяком случае, в двух метрах впереди меня он, хрипя и сипя, как кипящая кастрюля, бежал все медленнее и медленнее. Я примерился, ударил его сапогом по ноге, мужик вскрикнул, и потеряв равновесие, упал на землю, а я придавив его коленом, зафиксировав руку. Лишь потом я смог обернутся. Как черный крокодил, распластавшись над самой землей, ко мне неслось мое чудовище. Второй злодей, к моему удивлению, еще не успел скрыться за домами. Я вскинул вторую руку в его сторону:

— Демон, фас, взять его.

Пес затормозил всеми четырьмя лапами, растерянно огляделся. На наше счастье, от нас по улице убегал только один человек, и Демон сделал правильный выбор. Сжавшись как пружина, он выметнулся в сторону длинного мужика, и стал с каждым прыжком, сокращать расстояние.

Мамочка с коляской, мимо которой сначала пробежал какой-то мужик, а потом промчался огромный зверь, очевидно заподозрила, что что-то не в порядке. Тоненько взвизгнув, она навалилась на коляску, как раб на тачку, и побежала подальше отсюда, в сторону улицы Переворота. И тут меня чуть не зарезали. Мужик, которому я заломил руку, но отвлекся на управление собакой, под шумок достал второй рукой из кармана шило, и попытался ткнуть меня в пузико. Я, с матами вскочил на ноги. Бороться с жуликом в партере не было никакого смысла. Мужик, резво вскочивший на ноги, как будто не задыхался еще пару минут назад, зло ощерился, поводя передо мной блестящим жалом шила. Тускло сверкнули, в кривой ухмылке, две коронки белого металла сбоку рта.

Ах, ты, тварь! Я поднял с земли обломок старого клена, отпиленного, но не убранного в мусор и двинулся к потерявшему всю свою веселость мужику. Он нырнул вниз, выставив вперед шило, но боковой удар кленовой дубины снес его блок и попал прямо по ненавистным «фиксам». Шило упало из ослабевшей руки, а зечара сразу лег, утратив способность к бегству.

Я бросил полуразвалившуюся дубину и двинулся на шум, там Демон, с утробным рычанием, расправлялся с темным плащом и его хозяином.

Когда подлетел «жигуленок» охраны, длинный мужик, полуинтелентного вида, заканчивал собирать, покусанными руками, разбросанные вокруг помятые купюры, не переставая опасливо поглядывать на сидящего рядом Демона. Я показал рукой на лежащего в отдалении мужика с фиксами, или уже без фикс, надеюсь, что я их ему выбил. И крикнул:

— У него там шило в траве лежит.

Потом ночная милиция подъехала к нам.

Передавая им мужа почтмейстерши, я доброжелательно сказал, что мной пересчитаны, сложенные во внутренний карман мужчины, ворованные деньги, и не хотелось бы, чтобы при изъятии, их количество отличалось от моей суммы. Меня почему-то грубо послали и сказали, что они не такие.

Машина ушла, увозя побитых грабителей, а я отряхнувшись, как смог, поплелся в сторону одиннадцатого почтового отделения.

Когда мы с Демоном вошли на почту, там яблоку некуда было упасть, но почему то, сразу же, установилось тишина. Я нашел самую авторитетную на вид сотрудницу и наклонившись, вполголоса спросил:

— Заведующая у себя?

Женщина, как-то заторможено, кивнула.

— А вы?

— Я ее заместитель.

— Проводите нас, пожалуйста.

Мне кивнули и откинули в сторону загородку из деревоплиты

Пройдя вслед за замшей вглубь почтовых лабиринтов, меня довели до окрашенной синей краской металлической двери:

— Убедительно прошу вас, стоять здесь и, никого внутрь не пускать, вы меня поняли?

Пока женщина мелко кивала головой, мы уже входили во внутрь.

Заведующая почтовым отделением, крупная, крашенная блондинка, с завитыми на бигудях волосами, не оборачиваясь к нам, тревожно накручивала диск телефона, сидя у открытого сейфа.

— Что, не отвечает?

Женщина на автомате кивнула, и лишь затем подняла голову:

— Кто вы такие, и по какому праву… Выйдите немедленно… Я сейчас…

Я шел как автомат, абсолютно отключившись от ее визга, медленно, равномерно и неотвратимо, приближаясь к визжащей бабе.

Сначала она недоуменно замолчала, видно не привыкла, что ее игнорируют, затем попятилась, пытаясь очевидно спрятаться в сейфе. Я навалился сверху на, мигом вспотевшую, начальницу, мошенницу, наводчицу, нарисовав на своем лице и глазах лютую ненависть. Голова женщины оказалась внутри железного шкафа, я прижался в ее взмокшей, покрытой какой-то комкующейся пудрой, коже и зашипел в ухо с огромным искусственным рубином в сережке:

— Я тебя, сейчас, тварь за Настю здесь порешу, сука, я сяду, но ты отсюда не выйдешь. Где ее расписка, тварь, быстрее, пока я тебе ножницами глаз не вырезал!

Через пять минут, сморщенная, как сдувшаяся резиновая кукла, с подтеками туши под глазами, слезающими с губ кусками остатков помады, потерявшая всю спесь, начальница торопливо строчила собственноручные признания, а я смотрел на три расписки, где молоденькие девочки, в том числе и Настя, признавались в растрате вверенных им, по разовым документам, сумм, и обещали погасить задолженность. Суммы составляли от одной тысячи двухсот рублей, до тех тысяч, похищенных сегодня у Насти. Очевидно аппетит приходил у почтенного семейства постепенно. Я поднял телефонную трубку и набрал номер роты:

— Товарищ капитан, Громов беспокоит, мы тут немножко опоздаем, и нам бы машинку к одиннадцатому почтовому отделению прислать, мы воровку задержали.

При этих словах начальник отделения вздрогнула, и стала писать еще быстрее.

— Громов, машина будет через полчаса — голос ротного был, как всегда, спокоен и чуточку отстранен: — если ты кого то задержал, чтобы прикрыть свое опоздание на службу на три часа, то лучше человека отпусти. Кстати, друга твоего задержали областные опера и тебя на завтра к себе вызывают к девяти, кабинет номер четыреста двадцать.

— Понял, товарищ капитан, спасибо, но на машину я, все таки, рассчитываю, задержанная у меня качественная.

Подумав чуть-чуть, я вновь взялся за диск телефона:

— Привет, мам, как дела? У меня тоже все в порядке. Что завтра делаете? На дачу уезжаете? Понятно, Вы не можете Демона с собой взять, а то я по работе уеду дня на три. Спасибо. В семь заедете? Это очень замечательно. Нет, спать не будем, на улице встретим.

Пока.

— Демон, поедешь на дачу?

Пес радостно взвизгнул. Дачу Демон любил. Там жили толстые ежи, шустрые ящерицы и наглые соседские коты. А женщина, которую все звали «Мама», кормила намного вкуснее и давала больше, чем хозяин.

В девать утра в областное УВД я не поехал. К десяти вышел из подъезда, и сел на лавочку. Через пятнадцать минут во двор влетел УАЗ без милицейской ливрее, откуда выскочили два резких салабона:

— Громов, быстро в машину залазь.

— Ручонки уберите, пока я вам их не переломал.



home | my bookshelf | | Постовой |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу