Book: Цвет страха



Цвет страха

Цвет страха

Стрекоза

Два часа я потратил на то, чтобы убить комаров. С усердием я очищал комнату от кровопийц и готовил её ко сну.

К сожалению, отправляясь в провинцию, мы не додумались прихватить с собой антикомариные пластины. К нам на одиннадцатый этаж комары не залетали, и поэтому мы, как типичные городские и бестолковые существа, не догадывались, что это может стать проблемой. Комаров было много. Они терпеливо сидели на стенах.

Галка предложила бороться с кровососущими техническими средствами и сбросила мне на телефон особую программу-зуммер. По уверениям создателей, программа была незаменима в полевых условиях и сбивала навигационные системы москитов, комаров, сколопендр, фаланг, кротов и других мелких вредителей. Понадеявшись на технику, я оставил открытой форточку – чтобы меньше пахло пылью, а когда вечером включил телефонную программу, само собой оказалось, что она ни на что не годится. Возможно, сколопендр и кротов она повергала в пищевой ступор, но на комаров, кажется, действовала противоположным способом – аппетит их только увеличился.

Пришлось справляться своими силами.

Комната мне досталась обычная. Обычная захламлённая комната, такие есть во всех старых домах. Рассохшаяся щелястая мебель, люстра – винтажная, сделанная из консервных банок, мешки окаменелого цемента в углу, настолько окаменелого, что слиплись в один монолит и провалили пол. Комод со старинным тряпьём, полка с журналами «Подвиг», старая ржавая раскладушка. На подоконнике старый приёмник и кожаная аптечка. Жить можно, однако антикомариный потенциал у комнаты был невелик – рама окна щелястая, в потолке щели вообще в ладонь толщиной. Я планомерно заткнул их тряпьём из комода, тем самым ограничив подход комариных подкреплений.

Вторым этапом было истребление всех уже прибывших. И здесь я тоже действовал последовательно – соорудил из газеты мухобойку и за час перебил всех, кого смог обнаружить.

Третьим этапом было сооружение полога. Здесь пришлось проявить технический гений, я его проявил – доломал раскладушку, разогнул трубки, натянул на них простыню, эту конструкцию установил над надувным матрасом. Получилось приемлемо. Хотел ещё пожечь лебеды, но вставать и идти за ней во двор не хотелось. Поэтому я немного пожёг старую шариковую ручку и лёг спать.

Уснул быстро, проснулся оттого, что чесалась рука, левая, на локтевом сгибе. Чесалась так сильно, что сопротивляться этому не было никакой возможности, и примерно минут пять я чесался. Остановился, только когда запахло кровью и под ногтями набралось содранной кожи, а место расчёса раздулось и заболело. Надо было срочно протереть спиртом или перекисью, лучше спиртом, я вспомнил про аптечку на подоконнике и поднялся. Разогнал свернутой майкой комарьё и прошлёпал к окну. В аптечке не нашлось ничего аптечного, только много пузырьков с высохшими снадобьями и пластмассовый солдатик – из старых. Не пластмассовый, а капроновый, красного цвета, с гранатой и в папахе. Он вывалился на подоконник, я поставил его лицом к стеклу – теперь он смотрел во двор и собирался кинуть гранату туда.

Полог из раскладушки оказался неэффективным, так что пришлось завернуться в пододеяльник и спать мумией.

Но уснуть толком так и не получилось. Мне мерещился комариный писк, мне чудилось, что они кружатся вокруг и выбирают местечко, чтобы опуститься и насладиться свежей кровью. Когда я выглядывал из кокона пододеяльника, то обнаруживал, что так оно и есть – надо мной жужжали целые эскадрильи и воздушные флоты, голодные и настойчивые. Комарам можно позавидовать в одном – они очень настойчивы. Это из-за отсутствия мозга: настойчивость – это либо от избытка мозга, либо от его недостатка…

Второй бич комариной ночи – это мысли. Когда ты расчёсываешь себе руку и не можешь уснуть, то начинаешь думать, а ночью думать вообще не стоит. Я неосторожно уступил мыслям, и они не отпустили.

Кроме того, в моей защите то и дело возникали бреши, то тут, то там комары до меня добирались, так что под конец я решил было прибегнуть к методу удовлетворения комариной насущности – откинуть полог, лечь и терпеть минут двадцать, пока все крылатые вурдалаки не напьются. Напьются – и оставят меня в покое, рассядутся по стенам брусничными гроздьями и будут ждать утра…

Я уже почти откинул полог, но потом вспомнил, что комары каким-то образом внутрь всё-таки пробрались, а значит, когда я накормлю одну партию, потом проникнет другая.

Мучительная ночь продолжилась. Светила луна, потом стало темно, потом опять светло, потом я всё-таки уснул – под утро, наверное, от злости уснул, такое случается.

Разбудил меня звук, странный такой звук. Неприятный, но знакомый. Я прислушался и понял, что в моей комнате кого-то едят. Я прислушался к своим чувствам и порадовался, что едят всё-таки не меня, во всяком случае, нигде не болело. Хотя вполне могли есть и потихоньку, с помощью обезболивания: есть такие твари – сначала впрыскивают токсин, от которого ты ничего не чувствуешь, а потом едят себе потихоньку.

Но нет, ничего такого не обнаружилось. Я хлопнул в ладоши, но звук упрямо продолжался. Определённо кого-то жевали.

Я попытался отвлечься от этого крайне неприятного звука, но он, казалось, заполнил всю комнату – жирный, чавкающий, отвратительный, точно ёж ел змею.

Когда звук меня окончательно разозлил, я поднялся с койки и подошёл к подоконнику.

Синяя стрекоза ела голову пластмассового солдатика. Того, что с гранатой.

Мне это совсем не понравилось. Более того, это выглядело страшно. И странно. Зачем стрекозе есть пластик? Нет, я знал, что стрекозы хищники и питаются другими насекомыми, а когда в стадии личинки, то и рыбой и лягушатами, но не думал, что они способны на поедание пластика. Возможно, эта стрекоза просто безумная.

Безумная стрекоза, приехали…

Вдруг я увидел. Стрекоза вовсе не была безумной, стрекоза была попросту другой. Я видел до этого синих стрекоз, целых две разновидности: тощая синяя стрекоза – такие любили виться над ручьями и реками и были похожи на ожившие лепестки искусственных цветов, и обычная синяя стрекоза – мордатая и толстая.

Эта была другая. Приглядевшись, я обнаружил, что у этой стрекозы другие глаза. То есть не такие, как у остальных, – у обычных стрекоз они выпуклые и большие, а у этой… Они были обычные. Как у мыши, например, – с веками, с ресницами, со зрачками. Какой-то новый вид стрекоз. И жрёт пластмассу. Голова… Сама стрекоза была ярко-синего цвета, а голова у неё была гораздо более светлая, и если бы не тяжёлые насекомьи жвала, я бы подумал, что голова у неё немного человеческая.

Я поднял мухобойку и протянул её к стрекозе.

Стрекоза на меня посмотрела. Не просто повернула голову в мою сторону, а именно посмотрела, я почувствовал это – она смотрела именно на меня.

Пожалуй, больше всего она походила на скорпиона с крыльями и немного человеческой головой с нечеловеческими челюстями. Меня затошнило от всех этих ножек и челюстей, осуществлявших сосредоточенное одновременное движение. Стрекоза оставила солдатика и поползла по стеклу, лапки её скрипели, крылья волочились как плащ.

Вдруг стрекоза рывком расправила крылья и оказалась в воздухе прямо перед моим лицом. Я отпрянул назад, зацепился за обломки раскладушки и упал.

Когда я поднялся, стрекоза уже исчезла.

Тварь довольно премерзкая, к тому же, кажется, таких не бывает. Я вдруг подумал, что комары заразили меня малярией. Дикая идея, но всё же – рука на сгибе локтя болела и несколько распухла, – а вдруг действительно малярийный?

Нет, скорее всего, обычный недосып. Переутомление. Восемь часов в дороге, могло и укачать, после долгих путешествий сон с явью часто путаются.

Нет. В стекле поблёскивало круглое отверстие. Пол комнаты был усыпан мёртвыми комарами. Их было много. И странно – они совсем не выглядели свежими. Скорее жареными. Сухими – дружно издохли и рассыпались в мелкий коричневый порошок.

Какая-то дурь. Кошмар. Возможно, мне приснился кошмар, да, скорее всего. Дырка в стекле, я пропустил эту дырку с вечера, когда готовился к комариной обороне, и через эту дырку забралась эта самая стрекоза, через эту дырку проникли впоследствии мёртвые комары, то есть они проникли, когда были живыми. Кошмар. Кошмар на новом месте – к чему это?

Таких стрекоз не бывает. Значит, всё-таки сон. Интересно, к чему снится стрекоза?

Да, солдатик валялся на полу. Голова у него была отгрызена. Интересно, Галку тоже кусали комары?

Черёмуха

Колья я изготовил самостоятельно. Сходил к машине, нашёл топорик, разобрал старый штакетник, четыре штакетины. С одной стороны отрубил подгнившие концы, с другой заострил. Это потребовало определённого умственного напряжения, поскольку заточка кольев оказалась непростым делом, совершить это аккуратно с первого раза не получилось, потратил на это почти час. Итогом своих трудов остался доволен – колья получились достаточно острые, во всяком случае в землю втыкались.

Я спрыгнул с обрыва, съехал по песку к воде.

От берега шарахнулись мелкие пескари и задремавший окунь размером с палец. Вода прозрачная, я мог видеть, что происходит там на середине. Ничего интересного. Дно реки было усыпано галькой и местами песком. А совсем недавно ещё было глубоко, дна не видно, а теперь так курица вброд перейдёт. Хотя уже не недавно, лет восемь…

А теперь мель.

Я немного подумал, утопил колышек в песок, затем шагнул в воду прямо в кроссовках.

Во-первых, жарко, пока будем добираться до дома, кроссовки просохнут. Во-вторых… Нет, мне всё-таки не нравилось это дно. Сквозь разноцветную гальку проступала неровная острая порода чёрного цвета, даже с виду острая, инопланетная такая порода, точно из-под песка выглядывал какой-нибудь Антарес.

Вода оказалась вдруг тёплой, и я, ожидавший встретить холод, удивился:

– Тёплая вода. Забавно, речка быстрая…

– Ничего удивительного, – усмехнулась Галка. – Тридцать километров вверх по течению – атомная электростанция, у них рабочий сброс как раз с утра, поздравляю. Я тебе говорила: не пей из козьего копытца – козлёночком станешь.

– Ага, два сброса, – отмахнулся я. – И два козлёночка. И мальчики кровавые в глазах. И человек-мотылёк. И старуха Годзилла. И ещё…

– Знаю-знаю, – ухмыльнулась Галка. – Посмотри в глаза чудовищ, начитанный юноша. В твоём возрасте вредно читать так много.

– Чья бы мычала…

– Я говорю, слишком много читаешь. И неправильные книги, больно умные, в них сплошное враньё.

– То есть?

– Вот то и есть. Умные писатели пытаются формировать реальность – и тем её искажают, а графоманы её просто предчувствуют. Они смелы и не скованы логикой. Поэтому в паршивых книгах будущее точнее и ближе.

Галка любит порассуждать.

– Надо читать дрянную фантастику, – сказала Галка. – Про попаданцев, пришельцев и апокалипсис. Мир на краю апокалипсиса, ты в курсе?

– Он последние пятьсот лет на краю, – ответил я. – Во времена Гуттенберга ждали конца света каждую неделю, но так и не дождались.

– Ни в каком Средневековье апокалипсис был вообще невозможен, – возразила Галка. – Хотя бы из-за того, что не было дорог. Каждый городишко был изолирован от других, распространение чумы можно было сдержать кордоном на дороге и известью. Сейчас чума разойдётся по миру за считаные недели. Дороги, самолёты, экспресс-почта – никто и не заметит заразу.

– Ты тоже слишком много читаешь, – сказал я Галке. – Читать надо меньше, но лучше, у нас в классе один парень вот тоже про попаданцев читал-читал, а потом всё.

– Что «всё»?

– Сочинять начал. Сейчас полностью деградировавшая личность. А ты говоришь – апокалипсис…

Я зашёл в воду по колено, наклонился, зачерпнул со дна горсть мелкой гальки.

Галка осталась сидеть на крутояре. Она кроссовки не надела – как раз из-за жары, надела сандалии, а в сандалиях Галка по песку ходить просто ненавидела, пальцы натирало. Зато в сандалиях можно вполне пальцами пошевеливать и их же растопыривать. Галка растопыривала пальцы и читала книгу, найденную на чердаке бани, там вообще оказалось много книг, фамильная библиотека, но ничего ценного, конечно.

Галка читала Мериме, «Локиса».

– Как тебе? – поинтересовался я.

– Неплохо, учитывая время создания. Свежо, можно сказать. А главное, непонятно, что всё-таки произошло, я такое как раз люблю. Граф стал медведем и задрал свою невесту? Или попросту свихнулся?

Я пожал плечами. Похоже, что задрал.

– Кино, кстати, тоже ничего, – сказала Галка. – Один из первых фильмов ужасов. Опять же учитывая время, даже очень.

– Может быть, – пожал плечами я. – Лично мне больше всего понравилось начало.

– Когда очки едут?

– Ага. Начало и финал, конечно, если правильно смонтировать, то вообще здорово получится. А середину можно смело выкинуть.

– Возможно, – согласилась Галка. – Но никто тебе классику выкидывать не позволит. А вообще ничего, хорошее произведение. Одно «Убейте зверя» чего стоит!

Галка закрыла глаза, сосредоточилась и проревела:

– Убейте зверя!

Совсем как в фильме. Талант. Молодец. Даже страшнее.

– Убейте зверя!

И снова с талантом – так, что у меня холодок по загривку.

Зашёл в реку поглубже.

Галька неплохая. В меру обкатанная, ровная, каждая, наверное, в три горошины, и по цвету разнообразная, камешки цветные и по цвету глубокие, такую гальку можно собирать и вполне продавать аквариумистам, настолько красивая. Захотелось набить карманы.

– Что ты там ковыряешься? – спросила Галка, захлопнула «Локиса», спрятала в рюкзак.

Я наклонился и набрал ещё гальки, стал пропускать между пальцами скучные камешки и оставлять интересные. Вообще-то я больше люблю белые. Или прозрачные. Если побольше найти таких камешков, положить их в аквариум, залить соляным раствором и провести светодиодные лампы, то получится просто здорово.

Ага! Забавная какая штука… На ладони у меня лежала небольшая кремневая пластинка, мастерски оббитая по краям. Я взял пластинку пальцами и ойкнул – на указательном пальце остался тонкий красный след. Но не больно, точно лезвием кожу рассекло.

– Ну что, может, начнём уже? – спросила сверху Галка. – Чего тянуть, время идёт.

– Тут первобытные стрелы. – Я вытянул ладонь со стрелой. – У самого берега нашёл. Интересная штука, а?

– Да? – Галка сощурилась.

Она рывком поднялась, стояла на самом краю песчаного крутояра, смотрела на реку. Молоток она закинула за плечи, так что издали было похоже, что Галка тащит вёдра с коромыслом, только вёдер нет, а коромысло странное.

Настроение у неё хорошее, подумал я. А это плохо. Потому что если у Галки хорошее настроение в начале, то почти наверняка у неё будет противное настроение в конце. Правило железное.

– Точно, стрелы. Представляешь? Им, наверное, по сорок тысяч лет, а они тут валяются…

Интересно, сколько такие штуки стоят?

– Да я тебе таких стрел в любой канаве наберу, – отмахнулась Галка. – За нами, братец, семьдесят тысяч лет неолита, так что этих стрел куда ни плюнь, ты в огороде покопай, ещё не столько найдёшь. И вообще, хватит булыжники перебирать, залезай сюда лучше.

– Да мне показалось, тут белемниты неплохие…

Белемнитов в последнее время всё меньше и меньше находится. Они, как и вся старина, входят в моду, поделки разные из белемнитов клеят, так что их ещё поискать надо. Помню, что здесь их немало было раньше, однажды, лет в шесть ещё, я целое ведро набрал. Потом не знал, куда девать, выкинул всё в огород. Так что да, если в огороде покопать…

– Сам ты белемнит, – сказала Галка. – Выбирайся давай уже.

Галка оглянулась в лес.

– Боишься? – ехидно осведомился я.

– Чего? – хмыкнула Галка.

– Боишься. – Я спрятал в карман наконечник стрелы – мало ли, инсталляцию какую поклею, из древностей.

– Ерунда, – еще пренебрежительней хмыкнула Галка. – Я вообще ничего не боюсь. Ну, разве что твоей глупости. Она меня содрогает.

Содрогает ее, хмыкнул про себя я. Опять новое словечко придумала. Молодец. Хорошее слово, кстати, «содрогает». Меня вообще всё подряд содрогает.

– А ты уверен? – спросила она.

– В чём?

– Это точно то самое место? – спросила Галка.

– Точно, – сказал я. – Мне отец его показывал. А ему дедушка.

– Странно… – Галка сощурилась. – Всё это странно. Как тут можно язей ловить? Тут же мелко. Насколько я знаю, язь глубину уважает.

– Река сильно обмелела. – Я снова достал наконечник и стал разглядывать через него Галку. – Отец говорил, что здесь раньше баржи ходили. А сейчас только пескари. А место точно то самое. Слева ручей, здесь зелёный камень, место то. И лес настоящий. Всё как положено.

– Там церковь старая на том берегу быть должна, – указала пальцем Галка. – На фото она есть. А здесь…

Галка опустила киянку и стала вглядываться в противоположный берег.

– Здесь нет никакой церкви.

– Ну и что? Она, скорее всего, развалилась, вот и всё. Или заросла, вон лес какой.

– Ну, может быть. Ладно, давай влезай сюда.

Я попробовал взобраться наверх, не получилось, песок на склоне осыпался, и я съехал обратно к воде.



– Всё верно, – сказала Галка.

– Что верно?

– Прадед тоже долго не мог подняться. Минуты три. За три минуты можно убежать на километр.

Я поймал торчащий из песка сосновый корень, ухватился за него покрепче и вытащил себя на косогор. Оказалось, что это довольно нелегко, кстати.

– На километр за три минуты по лесу не убежишь, – сказал я. – По стадиону и то не каждый пробежит, а по лесу-то… Ноги, короче, поломаешь. О корень споткнёшься, или в нору, барсуки нынче в беспределе.

– Я тоже так считаю, – согласилась Галка. – Это бестолковая мысль. Но прадед наш как-то за неё цеплялся.

– От отчаянья, – сказал я. – От отчаянья за что только не уцепишься. Взвоешь вообще.

– Кстати, о взвытье, – ухмыльнулась Галка. – Ты слышал, как сегодня ночью на чердаке завывало? Кошки, что ли, дурные?

– Тут кошек вообще нет, кажется. Это баньши.

– Баньши?

– Наверное, у нас баньши на чердаке завёлся, – сказал я. – Всю ночь рыдал и головой о трубу бился – бум-бум-бум…

– Ветер, скорее всего, – возразила Галка. – В доме шесть труб, может, просто в трубе свистит, вот и все дела.

– Это он, – упрямо сказал я. – Зловещий баньши Николай. Застрял в трубе и тоскует.

– Баньши может быть только женского пола, – заметила Галка. – Поэтому говорить «у нас завёлся баньши» неправильно. Неграмотно. Некультурно. А мы ведь культурные люди, да?

Я поморщился. Галка любит давить культурой и самообразованием. Да и вообще давить любит.

– Надо смотреть на вещи шире, – сказал я. – Двадцать первый век на дворе. И потом, этим ирландцам нельзя доверять, они все склонны… – я покачал головой и продолжил: – мистифицировать реальность. Вспомни хотя бы Стокера…

– Ты моего Стокера не трогай, – строго заметила Галка. – Стокер велик и славен, и вообще основоположник.

– Брехло твой Стокер, – возразил я от жары. – Читал я сдуру про ваших вампиров, я думал, там хоть страшно немного, а там сопли зеленушные…

Галка угрожающе покашляла.

– Или взять вашего хвалёного ирландского волкодава, – продолжал я. – Вот у нас технолог в школе завёл такого волкодава, отправился с ним на охоту… кстати, тоже Стокером назвал, в честь твоего основоположника. Так этот Стокер как волка увидел, так на дерево взобрался, потом втроём его оттуда стаскивали.

Я зевнул.

– Ясно всё с тобой, – сказала Галка. – Ты тёмная бесперспективная личность. – Галка почесала спину рукоятью киянки, приставила кол к земле, размахнулась. – Ну? – нахмурила брови.

– Правее, пожалуй. – Я сощурился. – Правее на два метра.

– С чего вдруг правее? До камня ровно девять метров, значит, это здесь. Ты мне голову не морочь, я сама кому хочешь заморочу.

– Там написано «под берёзой», – возразил я. – Ближайшая берёза в двух метрах.

И указал пальцем. Мне нравилось спорить с Галкой, с ней интересно спорить, но тут и спорить нечего – написано «под берёзой».

– Берёзу могло и смыть, – возразила Галка. – Ветром повалило в реку и унесло. Чёткие же указания – «девять метров от камня».

– Под берёзой. Ладно, – махнул рукой я. – Ладно, пойдёт, вбивай, будем считать, что он сидел здесь.

Галка ударила киянкой по колу, вогнала его в мягкий грунт.

– Он сидел здесь, и здесь всё и произошло, – сказал я. – На этом самом месте. Есть же, кстати, и фотографии, я помню…

– Чёрно-белые, ничего не понятно, – капризно заметила Галка и ещё раз ударила по колу.

Сильно. Звук улетел и вернулся эхом.

– Это кому как.

Я подошёл к Галке.

– Наш дед сидел здесь. – Я потрогал расплющенную верхушку кола. – Именно на этом месте. Прямо напротив него возле донок сидел его отец, то есть наш прадед. Там, где я оставил первый колышек. Поля собирала шишки…

– Кстати, зачем она собирала шишки? – перебила Галка.

– Варенье варить собиралась. Варенье из зелёных сосновых шишек, кстати, очень неплохое получается. У неё корзинка была, корзинку, как ты знаешь, нашли… Двадцать метров от берега.

Я отобрал у Галки киянку и направился в лес, считая шаги, на тридцать пятом остановился.

– Мог бы и по навигатору замерять.

– Двадцать метров – ровно тридцать пять моих шагов, – отмахнулся я. – К тому же аптекарская точность здесь не нужна.

Я вбил в мох третий кол, он проникал в землю туго, как в мясо. Наверное, из-за корней.

– А ну-ка, сядь на берег, – попросил я.

– Что? – не поняла Галка.

– Сядь на берег спиной ко мне, говорю.

– Ну ладно.

Галка опять села на берег. Я спрятался за сосну, позвал:

– Эй!

– Ну и что? – спросила Галка. – Я тебя не вижу, но это ничего не объясняет. Хотя ход твоих мыслей мне, в общем, понятен – ты хочешь сказать, что Поля спряталась за деревом.

– Да.

– Хорошо. Вот она спряталась за деревом – а дальше что? Наш дед обернулся, не увидел её, подумал, что его сестричка решила поиграть в прятки. Он бы её нашёл в два счёта. Улавливаешь мысль? Если бы она спряталась, то он бы её нашёл. А он её не нашёл.

Я выступил из-за сосны.

Галка так и не повернулась.

– Она исчезла, – сказала Галка. – И никто никогда её больше не видел. Никогда. Никогда.

Она не поворачивалась, продолжала сидеть ко мне спиной, и мне вдруг стало страшно. Наверное, это всегда так. Человек будет всегда бояться леса, пусть и через тысячу лет. Потому что в лесу слишком много мест, где можно спрятаться. За каждым деревом. За каждой кочкой. Человек, особенно городской, не приспособлен к лесу. То есть совершенно. Он ничего не слышит, не видит и не знает, как себя вести. Поэтому ему всегда кажется, что за спиной кто-то есть. И хочется оглянуться.

Вот так и рождаются легенды о леших, о тех, кто всегда стоит у тебя за спиной.

Я не удержался, оглянулся сам.

Никого.

Само собой.

Галка обернулась. В руках фотоаппарат, навела на меня. Щёлк-щёлк, сейчас вылетит птичка.

Вообще-то мы с Галкой не часто видимся, может, пару раз в год. В последний раз мы встречались на Крещение, когда наши семьи дружно ныряли в прорубь, а после растирались валенками. Тогда у нас с Галкой дружбы, как обычно, не случилось, Галка была физически закалена турпоходами, байдарками и секцией спортивного ориентирования, окунулась в прорубь, растерлась войлоком, выпила полсамовара чаю с имбирём и мёдом и сильно оздоровилась. Я оздоровился не так кардинально, даже напротив, едва не получил воспаление лёгких и долго кашлял. Галка иронически прокомментировала моё фиаско во всех разновидностях соцсетей, не забыв снабдить свои комментарии фотографиями меня в жалком соплистом виде. Это не способствовало укреплению родственных связей, и я никаким образом не собирался со своей сестричкой общаться в ближайшие двадцать тысяч лет, но непредвиденные и роковые обстоятельства снова свели нас.

Случилось так, что моя мама и мама Галки на фоне крутого весеннего авитаминоза синхронно увлеклись оздоровлением посредством травоедения и съездили на фестиваль любителей здорового образа жизни, и вот в июле, когда травы вступили в буйный сок, они вспомнили об Октябрьском. Здесь некогда проживали наши предки, они строили узкоколейку, ведущую к дёгтевым ямам, а потом работали на дороге машинистами и обходчиками. На окраине поселка Октябрьский они поставили небольшой домик из узкоколейных шпал, который со временем оброс сараями, флигелями, пристенками, мансардами и в конце концов совершенно утратил свой первоначальный облик и стал похож на такой гиперсарай. Последние тридцать лет в домике никто не жил постоянно, иногда на лето наезжала родня, а на зиму заглядывал наш дядя Антон, любитель снегоходного экстрима.

Мамами увядшее родовое гнездо было выбрано не случайно. Узкоколейная дорога пришла практически в негодность, составы по ней курсировали раз в три дня, последняя промышленность в районе захирела еще в восьмидесятые годы, население разбежалось, так что экологическая обстановка держалась на высоте. Кроме того, моя мама вспоминала, что в детстве вблизи нашего старого дома произрастала чудесная сныть. Тогда её использовали при приготовлении свинячьего кушанья и считали сорняком, а сейчас она стала популярной среди сторонников ЗОЖ. Помимо сныти в окрестностях водилось много всякой прочей зверски полезной растительности: заячья капуста, щавель, хвощ, дикий лук, одуванчики, крапива, сладкий осот – есть, короче, где разгуляться. И мамы решили пожить в близости к матери-природе. А чтобы им было не так уж скучно, они прихватили меня и Галку.

Я сопротивлялся, но был принуждён к поездке отцом, который велел мне присматривать за дамами, – местность-то глухая. Каким образом в этот Дебрянск удалось затащить Галку, я не представлял, вполне может быть, родители её подкупили будущим путешествием в какую-нибудь тёплую сторону. Так или иначе, мы встретились с ней в Октябрьском.

Галка, как и я, не придерживалась высоких идеалов травоедения, однако, как оказалось, выбора у нас было мало, наши матери опрометчиво решили, что в Октябрьском остался магазин, где можно запастись продуктами, и с собой взяли только несколько банок морской капусты и корейской моркови, ну, еще большой пакет овсяных хлебцев. Но выяснилось, что магазин давно сгорел, а автолавка запаздывала, поэтому о макаронах и консервах оставалось только мечтать.

Первые два дня пребывания в Октябрьском я валялся в раскладушке под яблоней, маялся голодом и тоской. Галка бродила вокруг дома и явно хотела мне что-то рассказать, но я, памятуя о её январских выкрутасах, не собирался с ней мириться и, когда Галка приближалась, обидно икал. Галка держалась. Но после двух дней на диете из моркови и чеснока и отсутствия Интернета Галка, видимо, получила сенсорную перегрузку и решила вступить в контакт, невзирая на икание. Спросила, не силён ли я в рыбалке.

Я ответил, что рыбы в реке всё равно толком нет, но я знаю полянку, на которой водятся виноградные улитки, можно пойти их насобирать и запечь в чугуне. Галка ответила, что к улиткам она ещё нравственно не готова.

– А вообще, конечно, скука страшная, – сказала Галка.

– Согласен.

– Сколько мы здесь проторчим, не знаешь?

– Недели три.

Вообще-то я на две недели рассчитывал, но не хотел облегчать Галке страдания.

Галка зажмурилась:

– За три недели я… не знаю, что со мной будет… Я посинею. И озверею от голода.

– Ничего, привыкнешь, – утешил я. – У меня в комнате полведра гороха сушёного, я на ночь замочу, завтра пюре сварим. Надо только дров набрать в лесу.

– Горох будоражит воображение… Точно посинею. Тут не только Интернета нет, тут и телевизор, кажется, мыши съели.

– Не переживай, я в бане «Господа Головлёвы» нашёл. Будем по вечерам читать при лучине, ты же любишь.

– Да…

Галка поглядела на меня с сомнением.

– При лучине, – повторил я. – Под стон клопов и свист северного ветра.

– Стон клопов, само собой, вдохновляет, но я…

Она поглядела на меня с ещё большим сомнением, но потом вздохнула и поинтересовалась:

– Скажи-ка, Тим, дружочек, а что ты знаешь про то, что здесь произошло с Полей? Сорок три года назад которая.

– А что? – спросил я.

– Так ты знаешь или нет?

– Да все знают, – ответил я. – Поля исчезла. Наш дедушка оглянулся, а её уже нет. Растворилась.

– Странно, что я узнала про это совсем недавно, – сказала Галка. – Да и то случайно, папаня с чего-то проболтался…

– Ничего странного, – ответил я. – Мрачная фамильная тайна, мне про неё ещё в садике рассказывали, в воспитательных целях. Видимо, ты была послушной девочкой, тебя миловали.

– Что же в этой истории воспитательного?

– Ну как же, все просто – не ходите дети гулять в лес, пропадёте, потеряетесь в овраге, волки рыщут в буераке, то-сё. А ты откуда узнала?

– Нам в школе задали проект, – объяснила Галка. – Название, как всегда, стрёмное, конечно, «Страницы семейной летописи», но всё равно. Я принялась изучать – что там у нас по части семейных летописей, вот и наткнулась. То есть отец рассказал, конечно. Что наша двоюродная бабушка Полина пропала без вести в раннем детстве. На ровном месте. И её не нашли. Никогда-никогда. А прадедушка разыскивал её почти десять лет, и летом и зимой, но тоже так и не нашёл… а потом…

– Потом он и сам потерялся, – напомнил я. – В конце концов. Где-то тут исчез, в этих местах.

Я обвёл рукой пространство за упавшим огородом.

– Да, в конце концов он тоже потерялся, – кивнула Галка. – По непроверенным данным. Конечно, информации найти почти не удалось, но… – Галка оглянулась с таинственным видом. – Но кое-что накопалось, – сказала она.

– Слухи, – предположил я. – Газетные вырезки.

– Какие газетные вырезки? – Галка постучала себя по голове. – Это семидесятые годы, тогда про такие штуки не писали, тогда всё секретно было. Но ты прав. Слухи, городские легенды, я проанализировала и обобщила.

– Ну покажи.

Галка сощурилась:

– Зачем тебе?

– Как – зачем?! – удивился я. – Ты же сама вспомнила! Проект «Скелеты в шкафу», всё такое. А потом, всё равно скучно, делать нечего, почитал бы, что ли.

Галка задумалась.

– Да не переживай ты так, – успокоил её я. – Я не собираюсь твой проект присваивать, у меня свой есть, я про леденцовые коробки пишу, мне пропавшие без вести не очень интересны.

– Ну хорошо, – сказала Галка. – Хорошо. Только… только надо пойти на место.

– На какое место? – не понял я.

– На то самое. Ну, где Поля пропала.

Я поморщился:

– Так это… километров пять отсюда.

– Три, – перебила Галка. – Три километра отсюда.

Она поглядела на меня… Ну вот как тогда, когда фотографировала моё зимнее фиаско.

– Знаешь, я не очень точно знаю где, – попытался отбрыкаться я. – Мне давно уже показывали, да там и заросло всё, наверное. И комары опять же. Может, ты мне свой проект тут прочитаешь, не усугубляясь?

– Да не, – помотала головой Галка. – Давай прогуляемся лучше, чего уж… Если мы уж тут, то надо сходить, прочитать там.

– Почему именно там?

– Для создания настроения, – пояснила Галка. – Рассказывать о событии на месте самого события – это шикарно. Без этого проект выглядел бы неполно. А так всё как полагается, с реконструкцией, по-серьёзному. Кстати, для реконструкции нужны какие-нибудь палки – чтобы местность разметить. Приготовь пока, а я сейчас.

Галка убежала в свою комнату, а я стал рубить колья из штакетника и чувствовать себя дураком. Впрочем, это недолго длилось, дураком ведь себя можно чувствовать, только если кто-то уличит тебя в том, что ты дурак, – а здесь кто меня мог уличить? Народу в Октябрьском полтора человека, да и те престарелого возраста, так что можно безумствовать. Потом, мы для местных городские, а городские всегда с придурью, городским прощается.

Показалась Галка, ожидаемо пошутила про Ваню Хельзина, я не ответил, чтобы не вдаваться в препирательства, всё равно переспорит, я в споре не богатырь.

Галка успела к походу подготовиться – надела туристические ботинки, рубашку в клетку, рюкзак. На боку у неё болтался фотоаппарат со здоровенным объективом, это она у мамки своей позаимствовала, у тёти Ани. Тётя Аня пишет книгу про травоедение и сама же снабжает её фотографиями своего излюбленного силоса.

– А фотик зачем?

– Всё надо фиксировать, – ухмыльнулась Галка. – А вдруг что-нибудь…

– Что?

– Вдруг ты исчезнешь?

Я насторожился. Подумал, что такая особа, как Галка, вполне могла бы устроить мне какую-нибудь хитроумную ловушку, в очередной раз подстроить, чтобы я выглядел дураком, а потом выкладывать в Сеть живописные фото моего позора.

С другой стороны, дома действительно скучно – будешь сидеть на крыльце, нюхать, как мама и тётя Аня томят на кухне в чугуне похлёбку из лебеды, рассуждая о необычайной лёгкости организма, которая от этой похлёбки образуется. Можно радио ещё послушать, тут есть старинный такой приёмник, который после пятиминутного разогрева начинает выдавать передачи областной радиостанции, причём какие-то странные передачи – про торфоразработки, будни леспромхозов и реконструкцию железнодорожного моста, построенного ещё в девятнадцатом веке, – никакой музыки, никаких анекдотов. Так что, немного поразмыслив, я решил сходить с Галкой – какое-никакое, а развлечение. Просто надо быть наготове, чтобы она не смогла меня поймать.

– Да не переживай, – махнула рукой Галка. – Это я шучу. Ты что таких кольев настрогал, вампиров, что ли, бить собираешься?

Я её проигнорировал, и мы отправились к реке.

Я в Октябрьском уже бывал, причём в детстве довольно часто. На реку меня, конечно, одного не пускали, но вокруг посёлка я обследовал почти всё и ничего интересного не обнаружил – лопухи, овражки, камней много, но интересных нет, в основном розовые булдыри, глубоко вросшие в землю.

Сегодня Октябрьский уменьшился. Когда-то в нём было домов пятьдесят, сейчас чуть больше десятка, да и то все на южном конце. Но улица центральная сохранилась, хотя и заросла по краям из-за того, что ездили по ней теперь редко. Да и ходили тоже редко, так что мы шагали почти по колено в свеженькой траве. Домики вокруг стояли одновременно ветхие, но аккуратные, видно, что в Октябрьском живут в основном старушки, малосильные, но до сих пор аккуратные. Во всяком случае, наличники на почти всех уцелевших домах крашеные, причём некоторые весьма кислотной краской.



Метров через триста единственная улица депрессивного поселка Октябрьский плавно трансформировалась в лесную дорогу; лес на северной оконечности посёлка был тоже северный: чистые сосны, почти никакого подлеска, белый мох и просторы. Дорога песчаная и сухая, и, что характерно, никаких следов от машин на ней не присутствовало, так что выглядела эта дорога совсем древней. Прошли по ней метров пятьсот, после чего свернули направо, в сторону реки. Раньше тут водилась тропинка, я помнил, мы ходили с бабушкой за смолой, но теперь тропинки никакой уже не нашлось, и мы двинулись просто через лес.

Галка шагала уверенно, я не стал спрашивать, откуда она так хорошо знает дорогу, может, и она с бабушкой за корой ходила, не знаю. Но то ли она ходила давно, то ли у меня память вильнула, но скоро мы немного заблудились и выбрели к кривому лесу, к соснам, которые росли неправильно, вбок, в кольцо и вообще в виде разных букв и знаков.

– Чёртовы скачки! – обрадовалась вдруг Галка. – Ничего себе, а я и не знала, что у нас такое бывает…

И тут же сняла с бока аппарат и принялась щёлкать.

– Чёртовы скачки я вообще никогда не видела, только по телику…

Галка щёлкала.

– Пляшущая роща, – поправил я. – Раньше тут побольше было деревьев, теперь погнили.

– Вот уж не знала… – Галка упрямо фотографировала сосны. – Это редкое явление довольно, до сих пор неизученное, между прочим.

– Бабушка рассказывала, что здесь беса закопали, – вспомнил я. – Мужики рыбу ловили, а водяной им мутил – то корягу подсунет, то камней в морды набьёт. Так потом он им попался в невод сдуру, рыбаки разозлились, поколотили его и зарыли в лесу. Водяной и выбраться не может, и помереть тоже не может, поскольку нежить, вот он сидит в земле и корни крутит, поэтому деревья такие и вырастают уродливые.

– Бабушка рассказывала… – передразнила Галка. – Мне бабушка зубную боль скамейкой, помню, лечила.

– Как – скамейкой? – не понял я.

– А вот так. Народное средство, лечение зуба с помощью ремня и скамейки. Тот, у кого больной зуб, ложится на скамейку и лежит на ней примерно час. После этого встаёт, а доктор хорошенько порет скамейку ремнём.

– Тебе помогло?

– Ага, – кивнула Галка. – Я так смеялась, что о боли забыла. А потом в магазине мне этот зуб продавщица дверями вырвала. А что касается этого… – Галка кивнула на исковерканные деревья. – Это из-за паразитов, – сказала она. – Когда деревцо маленькое, в нём поселяется личинка, которая мешает ему расти. И дерево растёт косо. Но всё равно интересно.

– Тут лучше долго не находиться, – сказал я. – Голова болеть начинает, и сны потом.

– Да, я знаю.

Галка убрала аппарат, и мы отправились дальше. Галка первой, с интересом глядя по сторонам, я тащился за ней. Если честно, мне это не нравилось. История про исчезнувшую Полю попортила мне крови ещё в детстве. Не помню точно, кто мне рассказал всю эту жуть, но я вдохновился ею не на шутку, мне даже снились соответствующие сны. Ну и, само собой, мне было до одурения жаль эту маленькую девочку, пропавшую…

Короче, я всё время представлял себе, что стало с этой несчастной Полей, моей двоюродной бабушкой. Придумывал, прикидывал. Закончилось это тем, что Поля мне приснилась.

Неприятный такой сон был, и почему-то железнодорожный в придачу. Я очень не люблю железнодорожные сны, потому что они все одинаково нехорошие. В них я всегда застреваю где-то под вагонами и выбраться не могу никак, а поезд вот-вот должен тронуться…

А в тот раз мне приснилась Поля. Она стояла на другой стороне линии, перед составом, и лицо у неё было печальное-печальное. И хотя я никогда в жизни не видел даже её карточки, я её почему-то узнал. Такое часто бывает во сне, ну, когда ты не догадываешься, не понимаешь, а просто знаешь. И я знал, что это Полина. Моя двоюродная бабушка, исчезнувшая непостижимым образом ещё давным-давно. И мне надо во что бы то ни стало её спасти.

Тогда я полез под вагон.

Это была обычная ошибка в моём железнодорожном сне, под состав было лезть нельзя, ничем хорошим это не заканчивалось. Никогда ничем хорошим это не заканчивалось, ни разу, но я всё равно туда лез. И в этот раз полез.

Она хотела что-то мне сказать. Но каждый раз у неё не получалось, каждый раз, когда она открывала рот, голоса не получалось.

Я перекатился под вагоном, протянул к ней руку.

Поля закричала. Так же беззвучно, как и говорила. Я знал, что поезд сейчас двинется. Надо было спешить. А Поля кричала. Я дёрнулся – и как всегда почувствовал, как капюшон моей куртки зацепился за крюк под днищем вагона. А потом почувствовал, как дрогнул состав.

Обычно для меня ничем хорошим это не заканчивалось. Но в этот раз всё было гораздо хуже. Я зацепился за крюк, а Поля попыталась мне помочь. Она нагнулась и тоже забралась под поезд, протянула руку и стала меня отцеплять.

Состав тронулся.

На лице Полины промелькнул ужас, но она тянула меня и тянула, и никак не могла, и я тоже дергался и обнаруживал, что блестящее стальное колесо уже наехало на её ногу и начало наезжать мне на бок…

Я начинал орать – просыпался. Да, в этом месте я всегда просыпался и обнаруживал, что умудрился свеситься с софы и больно упереться ребрами в диванный каркас. Всё было объяснимо, бытие, как всегда, определяло сознание. Однако осадок от этого сна всегда оставался нехороший. Неприятный.

Да, с тех пор этот кошмар снился мне довольно часто, иногда чуть ли не раз в неделю, постепенно я привык. Я рос и взрослел, в школе началась физика, а потом и химия, и мои кошмары стали совсем другие, и Полина лишь иногда приходила ко мне. Она менялась. Теперь она смотрела на меня уже не с надеждой или отчаяньем, а просто так, как бы сквозь…

– Стоп!

Галка остановилась. Как-то вдруг остановилась, точно наткнувшись на препятствие. Я подумал, что это она специально, решила устроить мне какую-нибудь мелкую пакость, так, чтобы не расслаблялся.

Поэтому я осторожно приблизился к ней и спросил:

– Что стоим?

– А ты не слышишь?

Ничего я не слышал.

– Попробуй.

Галка присела и… Она опустила ладонь и потрогала пальцем что-то невидимое, так осторожно потрогала, точно кипяток, и тут же ладонь отдёрнула.

Я опустился рядом и тоже потрогал.

Холод. По земле тянуло холодом, точно между деревьев текла невидимая и прозрачная студёная река.

– Забавная штука, – сказала Галка. – Интересно, откуда тянет?

– Сквозняк обычный. Перепад температур, вот холодный воздух и стекает…

Галка достала зажигалку, чиркнула, погрузила её в холод. Язычок пламени наклонился.

– Туда. – Галка указала пальцем.

– Зачем тебе зажигалка нужна? – спросил я.

Галка не ответила.

Прозрачный воздушный ручей струился вдоль речного берега, мы шагали вдоль него. Наверное, это чем-то напоминало Гольфстрим, океаническое течение, только тут была совсем не вода, а воздух.

Неожиданно запахло. То есть не запахло, а по-другому надо сказать: мы неожиданно вошли в облако необычного горького аромата, который был такой плотный и резкий, что у меня зачесались глаза. Я не удержался и стал их чесать, а когда перестал и проморгался, то обнаружил, что запах уже исчез. Но я успел его распознать. Черёмуха. Черёмуху я помнил хорошо, мама активно использовала черёмуху в пирогах, чаях, настоях и салатах, так что её вкус я опознал.

– Черёмуха, – сказал я. – Черёмухой же пахнет.

– Показалось, – ответила Галка. – Откуда тут черёмуха? Сосны кругом.

– Нет, я же слышал…

– Черёмуха в мае цветет, – напомнила Галка. – И вообще, я ничего не чувствую.

– Как? Пахло же очень сильно, у меня глаза от этого запаха зачесались…

– Будь осторожен, – усмехнулась Галка. – Те, кто слышит странные запахи, плохо заканчивают.

– Это как?

– Это так. Это, милый друг, верный признак.

– Чего верный признак?

Галка постучала себя пальцем по лбу:

– Подростковая шизофрения. Ничего, не расстраивайся особо, иногда это само проходит.

Я снова понюхал воздух. Да, холодную черёмуховую волну унесло, но след её ещё висел в воздухе, во всяком случае мне так казалось. Может, действительно казалось.

– А иногда и не проходит, – сказала Галка.

Включая версии

Мы разметили кольями место на берегу реки, хотя я не очень понимал зачем. Но Галка была последовательна. Она сфотографировала колышки и начертила в блокноте какую-то схему со стрелками. Колышки были обозначены флажками, а стрелки вели в глубину леса. Я терпеливо перетерпел всё это безумие. В конце концов, нам тут три недели сидеть.

– Ты скучный тип, – сказала Галка. – Кажется, ты хочешь на экономический поступать?

– Я ещё не знаю, – ответил я. – А ты?

– Я? Я тоже ещё не знаю. Но не на экономический, это точно, может, на филологический.

Галка подошла к сосне, подпрыгнула и повисла на руках, ухватившись за низкую ветку.

– Тебе бухгалтером пойдёт, – продолжала Галка. – Ты зануда, лентяй и слизень, будешь денежки считать…

Я в очередной раз не стал с ней спорить. А потом, денежки считать не так уж и плохо.

– А ты что, училкой будешь? – спросил я. – Русский и литература? Или физкультура ещё?

– Русский и литература – это наше всё, – ответила Галка. – А ты что, литературу не любишь?

– Нет, люблю. Но математику больше.

– «Математику больше», – передразнила Галка. – Эх ты, космополит безродный, нет у тебя корней.

Интересно, она долго сможет так провисеть? Сильные какие пальцы. Да ещё не просто так висит, а с рюкзаком. Может, мне тоже начать руки тренировать? Мало ли когда пригодится. Уметь висеть на руках выгодное достоинство.

– С нашей семьёй вообще всё очень интересно. – Галка продолжала висеть, укрепляла запястья. – У нашей семьи тоже нет никаких корней, так что ты тут не исключение. Я не поленилась, написала в областные архивы, и выяснилось, что у нас отсутствуют всякие предки. То есть неизвестно, откуда приехал наш прадед и откуда приехала наша прабабушка, а дедушка и бабушка не помнят.

– После войны многие потерялись, – заметил я. – Так что это ничего не значит.

– Верно, – согласилась Галка. – Это ничего не значит, но как-то обидно. Сейчас ведь модно искать свои корни, вот я стала искать – и не нашла.

Галка спрыгнула, отряхнула руки, а я отметил, что на ладонях у неё мозоли. Видимо, на самом деле тренируется на турнике.

– Именно поэтому я стала расспрашивать об истории нашей семьи подробнее: интересно ведь – а вдруг я какая правнучка Кутузова, всё бывает. Стала расспрашивать, и отец разболтал мне про Полю. А потом я стала уже копать по-настоящему, и…

Галка стянула рюкзак, достала из него папку, довольно толстенькую, кстати. А то, что она стала копать, я не удивился, Галка любит всевозможные тайны, если почувствует тайну, так вцепится, что уже не отпустит. У Галки по части любопытства мощные челюсти, как у гиены: раз вцепится, уже не отпустит, выгрызет до крошки.

– Я тут изложила всё, что удалось разузнать. – Галка приложила папку ко лбу.

Я протянул руку, Галка вручила папку – не сразу, покривлялась немного.

– Всё, что я смогла найти не выходя из дома, – уточнила она. – Интернет – великая вещь, рано или поздно он погубит мир. А ещё всех родственников обзвонила, всем мозги вынесла, четыре раза меня посылали в самые дальние дали. Но результат был. Так что здесь в основном всё. Включая версии.

– Какие ещё версии?

– Рабочие. У нашего прадеда имелась всего одна версия, а я придумала минимум пять. Почитай, это интересно.

Я начал читать.

Ничего чтение, действительно интересно, у Галки имелся определённый талант, она вообще оказалась талантливой, мне бы никогда не пришло в голову раскапывать старинные секреты, меня больше будущее интересует.

Я рассказываю не совсем так, как было написано у Галки, немного всё-таки своими словами, потому что у неё было множество красивостей, описаний природы и внешности людей – если она, к примеру, описывала человека, то всегда рассказывала, какого цвета у него глаза и какой длины волосы.

Про глаза и волосы я опускал, про чудесные краски рассвета тоже.

Значит, так.

В начале июля тысяча девятьсот семидесятого года наш прадед отправился на рыбалку со своими детьми. Обычно он брал только старшего – соответственно, нашего дедушку, потому что ему надо было учиться ловить рыбу, но в этот раз наша прабабушка отправилась в район, так что прадедушка прихватил с собой и дочку. Полину. То есть нашу бабушку.

Прадед ловил только донками, так что он садился на одно и то же место, закидывал в реку три лески и подтаскивал рыбу. В тот день клёва не было совершенно, прадед предположил, что это из-за давления, рыба ушла в ямы и стояла в одуревшем состоянии, поэтому он не настаивал, чтобы дед сидел рядом с ним, отпустил его погулять по берегу.

Полина взяла с собой корзинку. Ни черника, ни брусника пока ещё не созрели, но кое-где по опушкам встречалась земляника, наверное, её Поля и собиралась поначалу набрать.

Место было спокойное и безопасное. Лес чистый, редкий и прозрачный, настоящий олений бор. Обрыв к воде пологий и песчаный. Козья Речка впадала в реку примерно в трёхстах метрах вверх по течению. Ничего угрожающего. Абсолютно ничего.

Дмитрий, так звали нашего деда, сидел на краю обрыва над берегом, Поля бродила за его спиной. Дмитрий точно знал, что она там бродила, потому что Поля пела песенку.

Она пела песенку и собирала шишки в корзинку, иногда кидала шишки в спину своего брата. Иногда в лесной чаще заводился дятел, он начинал выдавать длинные трели, точно это был не дятел, а соловей.

Этот дятел смешил Полю, и она по ходу меняла слова в своей песенке и пела уже про дятла, у которого застрял язык в дереве и он не может его выковырнуть.

Потом песенка прекратилась. Дима сразу не обернулся, подумал, что Поля хочет поиграть в пряталки. И он не оборачивался, специально, нарочно, чтобы её подразнить, он думал, что она потихоньку подкрадывается к нему на цыпочках, чтобы напугать.

Но Поля не подошла, и тогда Дима обернулся.

Он увидел только лес. Лес – и всё. Пустой, светлый, равнодушный.

Дима усмехнулся и решил подождать ещё.

Это было ошибкой. Очень дорогой ошибкой, если бы Дима знал, насколько дорогой!

Но он, конечно, не знал. Он снова сидел на бережку, махал ногами и насвистывал. Но Поля не подходила, и Дима заволновался. Он поднялся с берега и отправился искать сестру.

Он совсем не тревожился, полагая, что всё это шутка. Поля на самом деле любила играть в прятки, любила устраивать сюрпризы, вот и сейчас Дима думал, что это игра. Что Поля прячется где-то, стоит за деревом, готовится выскочить со страшным лицом и завопить.

Но Поля не выскакивала. Дима ходил между деревьями, потом Дима между деревьями уже бегал. Сначала он просто звал, потом уже кричал. Но её не было. Она исчезла, буквально растворилась в летнем утре, в солнечном свете.

Дима нашёл только корзинку. Она валялась между двумя огромными соснами, а рядом с ней лежали шишки.

Тогда Дима испугался уже по-настоящему. Он поднял корзинку, она была пуста. Тогда он позвал отца.

Прадед сидел у донок, у самой воды. Сначала он отмахнулся, решив, что Дима балуется, – поверить в то, что с ребёнком что-то случилось, он не мог. Но когда Дима уже крикнул, прадед тоже заволновался и попробовал забраться вверх по склону. Получилось не сразу – откос песчаный, а прадед был в высоких сплавщицких сапогах, поэтому он увяз и долго не мог выбраться, и получилось это у него, только когда он ухватился за торчащий из земли сосновый корень.

Прадед выбрался на берег, и они стали искать вместе. Они искали упорно, однако первое время несколько бестолково. То есть вместо того, чтобы бегать между деревьями и кричать, надо было планомерно прочёсывать участок леса, метр за метром. Но тогда они ещё не понимали всей сложности ситуации, думали, что Поля просто заблудилась. Ничего страшного в этом они не видели, опасных диких животных в лесах тогда почти совсем не осталось, и в случае, если бы Поля заблудилась, то, скорее всего, её бы нашли. Через день, через другой, но нашли бы. К тому же все дети, выросшие в далёких посёлках, знали, как себя вести, если заблудятся в лесу. Ни в коем случае не стараться выйти самостоятельно, сидеть на месте, ждать, пока тебя найдут. И Поля тоже про это знала.

Наверное, через час прадед послал Димку в Октябрьский, в надежде, что Поля каким-то способом сумела убежать домой и теперь просто дожидалась их. Димка побежал. Он бежал так быстро, как только мог, никаких сомнений.

И здесь надо отметить интересное обстоятельство. На обратном пути Димка сбился с дороги. Первый раз в жизни сбился и блуждал по лесу. То есть, конечно, не бродил, а бегал, стараясь выбраться на дорогу. Когда отец пытался добиться, почему это произошло в солнечный день, Димка объяснял, что не знает, солнце исчезло, он потерял направление и выбрался с трудом. До дома он добрался почти к полудню, и Поли там, конечно же, не было.

Димка побежал обратно.

К этому моменту отец успел обыскать участок леса между дорогой, рекой и Козьей Речкой и почти плакал. Потому что найти дочку не удалось.

Козья Речка в тот год была маловодна и медленна, прадед и дед поднялись по течению до того места, где ручей пересекался с дорогой, и не нашли ничего. Полина исчезла.

Прадед не знал, что делать. И не знал, что думать, он был растерян и перепуган. Дед предложил продолжить поиски, но прадед сказал, что надо действовать по-другому. Они направились в посёлок. В Октябрьском жил старый охотник, у него было две лайки. На охоту он не ходил, просто любил снаряжать патроны, ну и собак тоже по привычке держал. Они вернулись к реке вместе с охотником и собаками.

Собаки не взяли след. Если сказать точнее, они просто отказались искать. Более того, они сорвались с поводков и убежали, что выглядело странно, поскольку собаки были рабочие, а одна из них, старая лайка, в своё время ходила на медведя. Охотник был удивлён, но сколько он ни свистел, сколько ни старался подозвать собак, всё было бесполезно.

Они стали искать втроём, прочёсывая лес уже по квадратам.

И снова ничего. Вернее, почти ничего. Старый охотник недалеко от места, где лежала корзинка, обнаружил некоторые следы. Правда, он так и не смог определить, какие именно, какому именно животному они принадлежали.

Мох оказался примят. Жаркое лето, мох сухой, и этот сухой мох оказался слегка подломлен, точно по нему прокатился огромный мешок. Кроме того, охотник заметил ещё кое-что необычное. В частности, на одной из сосен он обнаружил некие задиры. Старик не поленился и, несмотря на преклонный возраст, взобрался на дерево и рассмотрел порезы внимательнее. Довольно глубокие и абсолютно свежие, выполненные как бы смолорезом, но не обычным, а шестипалым, причём порезы глубокие и узкие и какие-то аккуратные, смолорезом так не продрать. И свежие, на них едва успела выступить смола.

Они были сделаны на высоте почти трех метров.

Установить, чьи эти следы, не удалось, да на них и не обратили внимания, никто не связал эти порезы с исчезновением девочки, только охотник долго морщился, но так ничего толком и не сказал.

Тогда прадед снова вернулся в Октябрьское и связался с властями.

Масштабную поисковую операцию организовать не удалось, потому что на севере области горели торфяники и основные силы пожарных, лесников и солдат внутренних войск были задействованы там. Получилось собрать только пятерых рабочих с узкоколейки, нескольких из лесхоза и участкового. Был определён сектор поиска, и в течение четырёх дней команда прочёсывала лесной массив, вплоть до болот на севере.

На пятый день из области добрались водолазы, которые обследовали дно реки в районе происшествия. Они, разумеется, ничего не нашли, хотя и сказали, что поиск в реке с таким сильным течением результата обычно не приносит.

Открыли уголовное дело, которое, однако, не закончилось ничем.

Через неделю старый охотник, который участвовал в поисках с самого начала, организовал облаву. Ему удалось собрать около десяти других охотников, и они устроили облаву, которая ни к чему не привела. Не было поднято ни одного хищного зверя, ни волка, ни медведя, ни даже кабана. Лес был пуст. Звери исчезли, причём как-то радикально, не осталось даже мышей и птиц.

Разумеется, найти никаких следов Полины не удалось.

Я читал это и чувствовал, как у меня по спине ползут самые настоящие мурашки. Вообще-то у меня мурашки случаются чрезвычайно редко, пару раз, может, всего. А здесь я ощущал вполне ощутимые мурашки. Во-первых, потому, что это происходило с моей семьёй. Пусть и когда-то давно, но всё равно я ощущал понятную причастность. А во-вторых…

Во-вторых, я почему-то чувствовал, что история эта живая. Не знаю, несмотря на то что прошло уже много-много лет, но от неё мне делалось не по себе.

Так вот, дальше. Охотники устроили облаву, но лес был пуст, звери исчезли, и птицы тоже, кажется, исчезли, во всяком случае молчали, попрятались и затихли, а может, ушли – понять было трудно.

Прадед, само собой, не собирался успокаиваться. Он продолжал искать сам, в одиночку прочёсывая раз за разом этот кусок леса, и так продолжалось до осени. Наша прабабушка, сначала поощрявшая поиски, постепенно от них устала, однако прадед и не думал останавливаться. Каждое утро он закидывал на плечо ружьё, заряженное жаканами, и уходил в лес. Каждое утро.

Его скоро уволили с работы, и жил он теперь только тем, что находил в своих скитаниях по лесу – грибы, ягоды, целебные травы. Иногда он уходил в лес на несколько дней, не возвращаясь домой даже в дождь и заморозки. Прабабушке было тяжело оставаться в Октябрьском, и она уехала в город. А прадед остался.

Постепенно он перестал рассматривать версию дикого животного. И в то, что Поля заблудилась и умудрилась уйти куда-то далеко, он тоже не верил. В силу того, что участок леса, где пропала Поля, был со всех сторон так или иначе ограничен. Леспромхозовской дорогой, узкоколейкой, рекой и ручьем. Фактически толком здесь заблудиться негде. Именно поэтому прадед начал подозревать, что происшествие не было несчастным случаем, а было настоящим преступлением. В исчезновении он начал видеть определённый злой умысел.

Он сделался раздражителен. Жители Октябрьского, которых он стал подозревать в причастности к случившемуся, его не любили и частенько жаловались на него участковому. Сам прадед тоже регулярно посещал отделение милиции, где писал заявления на своих односельчан, которые, по его уверению, воровали у него капусту и инструменты.

Он зарос бородой, и одичал, и почти ни с кем не разговаривал. Он бродил по Октябрьскому и окрестностям, бормоча что-то невнятное и ругаясь со всеми встречными, а на некоторых кидаясь даже с палкой. Закончилось это для прадеда не очень хорошо. В один из дней он пришёл к дому одного из жителей Октябрьского, выбил в нём окна и гонялся по огороду за хозяином. С топором. Прадеда удалось скрутить, после чего его отправили в сумасшедший дом, в котором он лечился почти всю зиму.

Вернулся в Октябрьский он в тихом состоянии и остаток зимы и весну почти безвылазно просидел в своём доме. Односельчане опасались к нему приближаться, а общаться перестали совсем. За прадедом прочно закрепилась репутация ненормального. Когда наступило лето, он снова отправился в лес, искать, и возвращался в посёлок только для того, чтобы купить продукты. Он искал.

Он искал каждое лето. Каждую весну. И до каждого первого снега. Он ночевал на берегу реки, он даже жил там, пытаясь понять, пытаясь услышать.

Лес молчал.

Потом наш прадед угодил в психиатрическую лечебницу второй раз, но на этот раз это получилось весьма и весьма странно. После очередного своего возвращения из леса он уехал в город, а вернулся с большим бидоном краски. Установил этот бидон на старую коляску, взял кисть на длинной ручке и отправился гулять по посёлку. Но он не просто гулял – он закрашивал всё, что ему попадалось синего цвета. Когда он попытался перекрасить коричневой половой краской ворота участкового, его, конечно же, взяли. Прадед сопротивлялся, но не сильно, кричал, что надо убрать весь синий цвет, пока не поздно, убрать, убрать, убрать.

Вернулся наш прадед в Октябрьский уже не скоро, через год с небольшим, в сентябре. Его не сразу узнали. Он постарел. То есть не просто постарел – он сделался совсем стариком. Седым, горбатым и с трясущимися руками. Он проболел всю осень и почти не показывался на улицу. Он не появлялся и зимой, причём жители посёлка частенько замечали, что зимой прадед не топил печь, и вокруг его дома не видели следов. Несколько раз односельчане решали, что прадед умер, и, собравшись, шли его проведать, но каждый раз прадед отзывался из глубины дома.

Весной прадед, конечно, отправился в лес, весна была тёплая и сухая.

Он почти совсем перестал возвращаться, так что тропинка, ведущая к его дому, постепенно заросла, вдоль забора расселился шиповник и репей, и постепенно дом нашего прадеда отделился от остального поселения. Жил прадед в основном тем, что добывал в лесу, а ещё рыбой. Он продолжал рыбачить. Причём это его умение только возросло. Несмотря на то что река мелела, прадед продолжал приносить рыбу. Лещей, сомов, щук, крупных, мясистых, тяжёлых. Местные рыбу у него покупали неохотно, не понимая, откуда эта рыба, однако проезжающие мимо по узкоколейной дороге брали. Рыбное непонимание возникло отчасти и потому, что очень часто прадед предлагал своим односельчанам странную рыбу. Невиданную, с острыми зубами и мелкой голубоватой чешуёй – прадед уверял, что она не только съедобная, но и вполне себе вкусная.

Иногда к нему всё-таки приезжала наша прабабушка, ненадолго, на день. Она пыталась уговорить его уехать из Октябрьского, но, конечно, так и не уговорила.

Через три года история получила некоторое продолжение.

Старый охотник, тот самый, что помогал искать Полю, простудился. Чистил колодец, простудился и заболел, увезли его в больницу, а вскоре вернули обратно, домой. Помирать. Стал старый охотник помирать и перед самым концом велел позвать нашего прадеда.

Прадед явился. К его удивлению, охотник выглядел весьма неплохо, однако сам охотник заверил, что протянет он совсем недолго, от силы дня два-три, да и то если тараканы позволят. Но перед тем как тараканы возобладают над ним окончательно, он хочет кое-что прояснить.

И старый охотник рассказал. Что такие отметины на деревьях он видел и раньше, почти тридцать лет назад. Причём он видел их не просто так, а при схожих обстоятельствах – тогда тоже было долгое и мучительное жаркое лето, и тогда тоже пропала девочка. Что Козья Речка совсем не обычный ручеёк, и вокруг неё частенько происходят странные вещи, необъяснимые. А ещё старик сказал, что прадеду не следует больше искать свою дочь, ничем хорошим это не закончится, можно пропасть самому…

У меня заболели глаза. То ли от напряжения – Галка умудрилась распечатать своё исследование совершенно мелким кеглем, – то ли от той черёмухи, не знаю.

– Понятно, – сказал я. – Роман получился на славу. Таинственные исчезновения и мистические зубастые рыбы. Что дальше?

– А дальше он опять на дурку заехал, – сказала Галка. – Причём в этот раз по-другому, на односельчан не кидался. Явился в магазин и стал скупать сладкое. Всё, что было: конфеты, печенье, пряники, зефир, сухари, сушки и берёзовый сок. Покупал и улыбался, покупал и улыбался. Все были привычны к тому, что он запасается только хлебом да чаем, поэтому продавщицы поинтересовались: кому все эти угощения? И наш прадед ответил, что это для его дочери. Потому что он встретил в лесу свою дочь и теперь хочет напоить её чаем, она очень соскучилась по ирискам и сахару…

– Одним словом, односельчане не выдержали, – подвёл я итог.

– Примерно так. Стали бояться, что он их или подожжёт, или отравит, – сам знаешь, психи очень любят всё поджигать и всех отравлять. Его увезли, но он очень быстро явился обратно, где-то недели через две. Все подумали, что он сбежал. А прадед опять наведался в магазин и опять скупил всё сладкое, после чего, не заглядывая домой, ушлёпал в лес…

– И конечно, его никто больше никогда не видел, – перебил я.

– После заезда в дурку никто его больше не видел, точно.

А я подумал, что она на самом деле собирается на филологический факультет поступать, хорошо говорит, колоритно, наверное, хорошим преподавателем будет всё-таки.

– Кстати, я попыталась разузнать, в какой именно он психушке пребывал, но дохлый номер, психушек у нас гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Такая вот история.

– Да уж. Прадеда, конечно, искать никто уже не пытался? – спросил я на всякий случай.

– Кто станет искать сумасшедшего? Конечно, не искали.

– Прекрасный получится реферат. – Я вернул Галке папку. – Слухи, сплетни, расследования. Миром правят рептилоиды, я всегда это подозревал.

Галка почесала подбородок.

– Легенда, конечно, красивая, – сказал я. – Но всего лишь легенда. Тебе любой охотник такого понарасскажет – волосы зашевелятся.

Галка уставилась на меня пристально. И я понял, что она приберегла ещё кое-что. И как-то настроение у меня немного испортилось. Не люблю я такого. Вот живёшь-живёшь, и все твои проблемы заключаются только в том, что мама решила удариться в травоедение и под это дело испортила тебе половину лета, а тут бац – и Галка. Изволит расковыривать древние раны любопытными пальцами. А раны явно не стоит расковыривать.

– Слухи, значит? – спросила она.

– Слухи, – повторил я неуверенно. – Наш прадед действительно потерял в лесу дочь Полину и сошёл с ума, это все знают. А остальное…

– А вот это уже не слухи. – Галка достала из рюкзачка свернутую трубкой тетрадь.

Сначала папка, потом тетрадь. Может, я отравился какой-нибудь там спорыньёй? В семействе травоедов это, наверное, распространено.

– Что это?

– Разверни.

Я сдёрнул резинку, развернул. Это оказалась половинка древней тетради в клеёнчатой обложке, с жёлтыми и явно хрупкими по виду страницами. Листы были исписаны старомодными чернилами, не шариковой ручкой, а именно пером, по краям листа кляксы, буквы кое-где размыты, а сами чернила фиолетовые и, кажется, чуть жёлтые, лимонного цвета.

– Судя по всему, он написал это, сидя в дурдоме, – пояснила Галка. – Возможно, это была терапия, ну или как-то так. К сожалению, вторая часть утеряна.

Ну да, как всегда.

Я стал листать дурдомовский дневник.

Почерк у моего деда был красивый, хотя вернее сказать – аккуратный. Это, наверное, не удивительно, он ведь тут инженером работал на узкоколейке, так что писать его, наверное, учили. Помимо записок и фотографии места, в тетради имелись и схемы. Схема участка у реки, на котором всё произошло, видимо, эту схему мы и воспроизводили на берегу. Схема местности с расстояниями и возможными векторами движения. Карта крупного масштаба с отметками крестиком. Непонятные диаграммы, которые вовсе не были никак обозначены, и что собой они представляли, понять возможным не представлялось. Списки фамилий. Сначала я не очень понял, что это за списки, потом догадался, что это перечень подозреваемых. По-видимому, наш прадедушка подозревал каких-то людей, живших в Октябрьском и в окрестностях, и пытался проверить их на причастность к этому происшествию. Возле большинства фамилий стояли синие минусы, а вот напротив трёх фамилий располагались крестики, подписанные чернилами красными. Но потом эти красные крестики были перечёркнуты синим карандашом.

Тетрадь выглядела обстоятельно, не тетрадь, а настоящее исследование. Интересно, где Галка на неё наткнулась?

– Тоже читать? – спросил я.

– Там всё то же самое, что у меня, – сказала Галка. – Можно особо не углубляться… Да и неприятно это читать, если честно. Крыша едет.

Я был согласен, читать эти записки мне совсем не хотелось.

– А потом, наш прадед, мне кажется, был слишком хорошим инженером.

– Что ты имеешь в виду?

– Он пытался решить задачу инженерными методами. Он пытался её просчитать, а тут нужен совсем другой подход.

– Какой?

– Нестандартный. Совсем нестандартный. В семидесятые годы прошлого века вряд ли могли про такое подумать.

– Про что? – не понял я.

– Потом расскажу, – отмахнулась Галка. – Посмотри, там в конце, кстати, интересно.

Я перевернул страницу. Она была исчеркана карандашом. Активно так исчеркана, со злобой, с душой, кое-где бумага оказалась прорванной.

– Нервничал? – спросил я.

– Наверное. Ничего не замечаешь?

Я вгляделся в свалку чёрточек и штрихов на странице. И так поглядел, и сяк поглядел, даже способом стереоскопического зрения, когда глаза рассинхронизируются и открывается трёхмерное пространство. Но ничего там не оказалось, просто обычная черкотня, без смысла и формы.

– Не замечаю, – признался я. – Ничего вроде нет…

– Ясно всё с тобой, – махнула рукой Галка.

Не очень поверил ей, вполне могло случиться, что таким образом Галка старается выглядеть умнее, чем есть на самом деле. Вроде как видит то, чего не видят остальные обыватели, зрит в корень, короче. Но если скажешь, что тоже видишь, Галка тебя непременно высмеет.

Перевернул ещё одну страничку.

Опять интересное. Страничка тоже была исписана, но, казалось, она исписана совсем другим человеком. Изменился почерк, он сделался крупным и размашистым, буквы поссорились со строчками и выдавливались из них, как тесто из кастрюли, иногда шли вверх, иногда опускались вниз. А иногда они просто вылезали за границу листа.

Два слова.

«Синяя Осока».

На три страницы. Синяя осока, синяя осока, синяя осока.

– Интересно, – сказал я. – А наш прадед действительно… – Я постучал себя по лбу. – А я думал, это… нервный срыв. А в психушку его на всякий случай посадили. Но он, похоже, на самом деле… И серьёзно.

– Трудно сказать, – ответила Галка. – До инцидента, разумеется, он был в норме. Потому что вряд ли на должность инженера узкоколейки назначили бы откровенно сумасшедшего. Так что, думаю, да. А потом… История тяжёлая, боюсь, он не остался в совершенно здравом уме. Но…

Галка пожала плечами.

– Что-то подсказывает мне, что с рассудком у него на самом деле случались неудачи. – Я потряс тетрадкой.

– Не буду спорить. Вполне может быть. – Галка отобрала у меня дневник. – История тёмная, – повторила Галка. – История странная. Но очень занятная. Ты не находишь?

Ничего интересного, если честно, я в этой истории не находил. Более того, историю считал страшненькой. Но рядиться с Галкой не хотел.

– К тому же всё не так просто…

Галка придала голосу многозначительности.

– А что такое Синяя Осока? – спросил я.

Козья Речка

– А версии? – спросил я. – Ты обещала версии.

Галка кивнула.

– Версии есть, – сказала она. – Правда, их не очень много, но есть. Изложу в порядке… Просто изложу, потому что если в порядке невероятности, то мы тут по брови закопаемся и выше… – Галка остановилась, уставилась на меня в полтора глаза. – А у тебя как? Никаких идей по этому поводу не приключилось?

Я почесал в затылке.

– Есть, – сказал я. – Есть кое-какие. Самая простая – яма.

– Яма?

– Яма. Козья Речка весьма странная речка, ты, наверное, заметила. Она не похожа на обычный ручей, она как будто разрез. Будто землю тянули в стороны, и она в конце концов разошлась, треснула по шву.

– Допустим-допустим.

Галка ухмыльнулась, так, как она умела, – противно и гадковато.

– Так вот, если предположить, что земля могла вдоль разорваться, как на Козьей Речке, то она могла и вертикально разойтись. Как колодец. Там на берегу могло этих колодцев несколько штук быть. Расщелины. Их могло сверху затянуть мхом, вот и получились волчьи ямы. Поля провалилась, а мох потом сошёлся, и никаких следов.

– Интересная теория, – сказала Галка. – Интересная теория, но, в сущности, бред сивой кобылы. Если бы яма, то прадед бы её нашел. И собаки…

– Колодец мог быть вполне себе глубоким, – возразил я. – И потом, там периодически черёмухой почему-то пахнет, вот собаки и рванули.

Галка помотала головой.

– Думаю, прадед эту возможность ямы даже не рассматривал, – сказала она. – То есть он всё там проверил, каждый метр, каждый сантиметр. Нет, ямы там не было. Ещё какие идеи?

Какие там идеи ещё, я эту-то еле-еле придумал.

– Побег? – тупо предположил я. – Она подготовила пищу, еду и одежду и сбежала к индейцам. Тогда, кажется, все бегали к индейцам.

– Ей было семь лет, – напомнила Галка.

– Не знаю тогда. Рассказывай сама.

Галка отвернулась.

Нет у неё никаких версий, понял я. То есть она придумала то же самое, что я, – яма и побег, а когда я угадал, напустила многозначительности. Обычный её ход.

– Ладно, – сказала она. – Интеллектуальный штурм, как я погляжу, тебя испепелил. Ладно, пойдём уж.

Галка заложила руки за голову и направилась прочь. Я двинул за ней, отстал специально и шагал чуть в стороне, Галка утомила меня своим фанфаронством, пребывание рядом с ней утомляло. Не утомляло – отнимало силы и иссушало мозг. Поэтому я чуть приотстал, слушал тишину, весь этот лес, весь этот бор, воздух, я не любитель всех этих пейзажей и дебрей, я люблю диван и пиццу, но отсюда деваться некуда. Впрочем, долго покой не длился.

– Эй, Тим, а ну-ка, сюда подойди, – позвала Галка справа.

– Ну что ещё?

Не собирался я к ней подходить, у неё такая манера вредная: увидит какую божью коровку или соплю окаменевшую – и зовёт меня восхищаться. А когда я сам что-то найду интересное, например те же древние наконечники стрел, то только фыркнет – какую, мол, ерунду отыскал, забудь и выкини.

– Нет, тут на самом деле интересная штука. – Галка сняла с шеи фотоаппарат и принялась выставлять настройки, сверяясь с солнцем.

Ладно, подошёл.

– И что? – спросил я.

Галка указала пальцем себе под ноги.

Сначала подумал, что это камень. Тут по части камней интересная местность, можно найти редкие экземпляры, а если судить по реке, то и окаменелости. У отца дома до сих пор хранится найденный в детстве отпечаток зубастой головы, оставшийся на твёрдой породе, рыба, кстати, редкая, и папке предлагали за неё немалые деньги, однако он не отдал.

– Интересная штука…

Это точно. Синий камень размером с два кулака, чуть торчащий из мха. Не совсем синий, а только по поверхности, а просвечивающее через синеву нутро белое. А по краям прозрачные ягоды, наполненные синим соком, да не просто синим, а чуть, как мне показалось, сверкающим. Непонятная вещь: если камень, то чересчур уж причудливый, вряд ли геология могла такое наваять.

Я начал наклоняться, но Галка немедленно схватила меня за воротник.

– Стоп, – сказала она. – Не торопись.

– Камень хорош, – заметил я. – Только необычный…

– Это не камень, – перебила меня Галка. – Это гриб.

– Гриб?

– Похоже на кровавый зуб. – Галка потёрла висок пальцем.

– Кровавый зуб?

– Ага. – Галка сфотографировала находку. – Весьма, между прочим, ядовитый…

Она уселась на мох рядом с грибом, выставила на фотике «макро» и сделала несколько кадров. Галка разбирается в грибах. Вот уж не думал. Хотя она во многом разбирается – в серфинге, в собаках, в археологии. Но в грибах…

– Я такой примерно уже видела, – сказала Галка. – Недалеко от нашей дачи. У нас в прошлом году смерч прошёл, так потом грибы всякие расти начали, видимо споры занесло. А так в России он не очень встречается. Но кровавый зуб красный. А этот синий. Хотя с виду очень похож…

– Значит, это синий зуб, – сказал я. – Или как-то так.

– Синих зубов не бывает, – покачала головой Галка. – Это странно.

Она принялась фотографировать гриб.

– Зачем? – поинтересовался я. – Хочешь стать первооткрывателем нового гриба?

– Это тоже неплохо, – сосредоточенно ответила Галка. – Первооткрывателем… Но вообще это странно…

– И что же тут странного опять?

– Да вот. – Галка взяла палочку, ткнула в синий грибной глазок.

Сок брызнул в разные стороны.

Капли разлетелись фонтанчиком, крупная попала мне на тыльную сторону ладони, и я её немедленно стряхнул, а вот Галка помедлила. Несколько брызг на запястье, они засверкали на коже и почти сразу слились в одно пятно. Галка смотрела на него с интересом.

Я достал из рюкзака бутылку с водой.

– Промой, – посоветовал я. – Мало ли…

Галка полила руку газировкой, но синее пятно неожиданно не смылось.

– Смотри-ка ты…

Галка потёрла руку о штаны, но пятно только расползлось, стало больше, хотя и бледнее.

– Потом бензином попробуем, – сказал я. – Я там бутылку в сарае видел.

– Бензин – это то, что надо…

Галка понюхала руку.

– Я вот что сказать хочу, – сказала она. – Это ведь всё не просто так. Не случайно.

– Что не случайно?

– Между тем, что случилось с Полиной, и этим грибом есть связь.

Опять. Опять мою двоюродную сестрицу глючит на дедуктивном методе.

– И что это за связь?

Галка уставила палец в небо.

Понятно, опять отвечать не собирается. А связи никакой на самом деле нет.

– Связь есть… – Галка поскребла пальцем висок, как бы в задумчивости. – Связь… Может, ручей проверим? – предложила Галка.

– Что?

– Ну, ручей. Козью Речку то есть. Кстати, ты в курсе, почему Козья Речка?

Я помотал головой. Что я, маньяк – знать, в честь какой козы какую речку поименовали?

– Крапива тут хорошая росла, – предположил я. – Может, из-за этого? Козы любят крапиву.

– Крапива тут действительно хорошая. И козы её, наверное, действительно любят. Но дело в другом. Козы там гибли часто, поэтому так и назвали.

– Обпивались до смерти? – поинтересовался я.

– Непонятно почему, – мрачно сказала Галка. – Вряд ли. Но их частенько находили в ручье. Дохлыми, разумеется.

– Забавно, – сказал я. – Может, надо на самом деле посмотреть?

Смотреть на козьи скелеты мне совсем не хотелось, но взглянуть на сам ручей показалось интересным. Вдруг там камни какие необычные попадутся? Если в реке встречаются наконечники стрел, то что же в ручье можно отыскать? Хорошо бы череп динозавра. Или ещё какую окаменелость, я люблю окаменелости собирать.

Отправились к Козьей Речке. Найти её совсем несложно, надо просто шагать вдоль берега реки, и рано или поздно к ручью придёшь.

Так мы и поступили. Шагали не торопясь по-над берегом, через десять минут вышли к Козьей Речке.

Тут я тоже был в детстве, но, если честно, не очень запомнил, что тут и как, ходили с дедушкой резать сабельник, раньше его тут много росло. А сейчас другая какая-то трава, вроде тоже как сабельник, только стебли тоньше и зелёная очень. И на бамбук похожа.

Галка шагнула в эту траву, но я её поймал, схватил за плечо. Галка остановилась и тут же спросила строгим голосом:

– И что это было?

– Осторожнее надо, – сказал я. – Дедушка предупреждал, что тут опасно.

– Дедушка аццки предупреждал, бабушка надвое сказала… – передразнила она. – Где ручей-то?

– Тут он и есть, – указал я в траву. – Только к нему лучше со стороны реки подходить.

– Вот это и есть Козья Речка?

– Ага.

– Забавно как. Погоди-ка…

Галка огляделась, хрустнула плечами и направилась к ближайшей сосне. Под деревом она сбросила рюкзак, потянулась, подпрыгнула, прилипла к стволу, замерла, как бы вслушиваясь в древесину. Я подумал, что сейчас она отлипнет – дерево было ровным, ветки начинались высоко, и как на него залезать, я не видел совершенно, но у Галки имелось своё мнение. Она полезла. Вверх, двигаясь по стволу как настоящий ниндзя. Быстро и ловко, что опять навело меня на мысли о том, что Галка какая-нибудь там спортсменка, гимнастка или даже скалолазка, кажется у нас в городе есть такая секция. Она быстро добралась до первых веток, а потом дело пошло ещё быстрее – моя двоюродная сестра вскарабкалась по ним как по лестнице. Минута – и она на самом верху.

Нет, действительно ловко, я бы так не смог.

– И что видно? – поинтересовался я.

Но Галка мне не ответила. Как обычно.

Я стал ждать. Ломал шишки, пытался отчистить прилипшую к штанам смолу. Галка не возвращалась минут, наверное, двадцать, а потом бац – и спрыгнула, я и не заметил, как она спустилась. Упала в мох, по-спортивному перекатилась на бок, поднялась на ноги.

– Там здорово, – сказала Галка. – Воздух совсем другой. И видно далеко.

– А как ручей?

– Течёт ручей, бежит ручей… Пойдём к Соти.

Закинула рюкзак за плечо и направилась к реке, сказала только:

– Не зря тут козы гибли. Возможно, тут действительно какое-то… – Галка задумалась, – аномальное место. Или это из-за этих грибов странных. Вполне могло быть, что эти бестолковые козы как раз объедались вот этими самыми кровавыми зубами, потом у них разыгрывалась жажда, и они…

Галка сделала рукой пикирующее движение.

– Ничего здесь удивительного нет, – сказал я. – Что козы тут гибли. Наверху там самая свежая и сочная трава, она притягивает коз, они подходят к круче, срываются и падают в ручей, ломают ноги и погибают. Никакой мистики.

– Ага, – согласилась Галка. – Кроме самого ручья. Ручей очень и очень необычный, это сверху хорошо видно. Он очень извилистый, на самом деле как змея. Красиво очень.

Тут Галка права, ручей необычный. Сверху его почти не видно и не слышно, шагаешь по лесу – чистый звенящий бор, сосны мачтовые, мох из-за жары хрустит под ногами. И вдруг трава вокруг. Густая, сочная, ароматная. И никаких признаков, что вот где-то внизу вода течёт, просто трава…

Несколько шагов – и вниз. А там высота метра три, не меньше, загремишь по полной.

Подошли к реке, спустились к воде по косогору.

Место, где ручей впадал в Соть, тоже выглядело необычно, точно кто-то взял и разрубил огромным топором высокий берег, отчего образовалась узкая, проросшая корнями расщелина, похожая на вход в пещеру.

Галка попробовала воду ладонью:

– А тут холодная…

Вода действительно холодная, скорее всего из-за ключей. Но сам ручей особо полноводным не был, глубина небольшая, до колена не доставало. А вода да, ледяная.

Камней вокруг интересных никаких, всё затянуто песком, да и в реку песка намыло изрядно. В таких местах можно искать золото и самоцветные камни, разумеется если ты находишься где-нибудь на Урале.

– Внутрь полезем? – уточнил я, хотя и так знал, что Галка не отвернёт.

Через минуту мы пробирались по узкому, похожему на ущелье разрыву, по дну которого тёк ручей, называемый Козьей Речкой. Тут было… Опять же странно. Солнечный свет пробивался сверху через корни и траву острыми лучами, отчего над ручьём то и дело вскипали радуги и стоял непонятный туман. Путешествие в центр земли получалось довольно-таки мистическим.

Довольно часто мы останавливались, чтобы Галка сфотографировала очередной корень или красивое шевеление тумана.

– Вообще-то Козья Речка так по другой причине называется, – прошептала Галка после очередной фотоостановки. – Козья Речка так называется потому, что в этом районе частенько видели чёрную козу.

– Так я и знал, – сказал я. – Чёрную козу. И белого крокодила. И лысого печального чёрта Кондратия – Кондратий придёт за тобой. Знаю-знаю.

– Чёрная коза, между прочим, очень нехороший знак, – как ни в чем не бывало объявила Галка. – Очень.

– Само собой, – кивнул я. – Тот, кто увидел чёрную козу, умрёт в течение трёх дней, не успев попрощаться с родственниками, это всем известно.

– С такими вещами не шутят. – Галка принялась скептически смотреть на меня через видоискатель фотика. – Можно накликать…

– А можно и накаркать… Я вот, кстати, тут утром видел стрекозу…

Галка рассмеялась. Её смех улетел далеко по ручью, в темноту, отскакивая от воды и от стен и рассыпаясь квакающими звуками. Галке, кажется, понравился этот звук, и она специально посмеялась ещё. А мне вот не понравился. Как-то он нехорошо звучал.

– Ты видел стрекозу? – переспросила она.

– Странную стрекозу, – уточнил я. – Синюю.

– Синюю стрекозу, – кивнула Галка. – Это, без сомнения, ужасно…

Всплеск. Где-то там, впереди, по воде, за поворотом. Галка повернулась с фотоаппаратом в сторону всплеска.

– Что-то я замерзла, – поёжилась Галка. – Может, дальше не пойдём?

– Испугалась? – осведомился я.

– Нет. Просто… Ног почти не чувствую. Воспаление лёгких не хочу получить – знаешь, на фоне одуванчиковых котлет это можно в два счёта…

Снова всплеск.

– Налим, скорее всего, – сказал я. – Заблудился.

– Налим? Может, налим…

Галка замолчала.

– Что? – спросил я.

– Не знаю. А вдруг там… котёнок провалился.

«Котёнок провалился». Звучало так глупо, что едва не рассмеялся уже я.

– Котик провалилсо́, – сказал я. – Наверное, ми-ми-ми, сейчас сидит на коряге и плачет горячими слезами.

– Горючими, – поправила Галка.

– Горючими, – согласился я.

– Я серьёзно. – Галка попыталась быть серьёзной. – Какой-нибудь котик мог вполне сбиться с дороги и теперь…

Ага, котик. Совсем не хотелось мне встречаться с этим котиком. Сидит на коряжке, обливается горючими слезами, в воду падает – и поднимается, падает – и поднимается, бедненький.

– Надо его выручить, – кивнула Галка.

– Ладно. Сейчас схожу посмотрю на котика.

– Пойдём вместе!

– Боишься одна оставаться? – усмехнулся я.

Галка попалась. Если честно, я сам боялся. Идти одному по этому ручью… Да никто не захотел бы. Но если мы влипнем куда-нибудь вдвоём, то шанс, что нас найдут, будет невелик. А так Галка сможет сбегать за помощью.

– Постой тут, – повторил я. – Мало ли… Если там что, вытащишь меня на себе. Главное, вперёд ногами не тащи.

– Это как получится.

Спорить с Галкой было бесполезно, спорить она любит. Поэтому я молча направился вверх по течению. Ручей стал глубже, почти по колено, но вода оставалась прозрачной, было видно песчаное дно, жёлтый песок и маленькие белые камешки. Солнечные лучи здесь уже напоминали скорее лазеры, они опускались и резали воздух, отчего в нём плясала бриллиантовая пыль. Темноты было тоже много, она таилась по краям, таяла по центру, пряталась под корягами.

Снова всплеск. Уже ближе, во тьме за ближайшим поворотом, совсем рядом, даже волна прошла.

Вода блестела, вспыхивала ртутными каплями, я присмотрелся – точно по воде плыло серебро. Я зачерпнул воду горстью, в ладони оказались круглые штуки, похожие на конфетти. Не сразу понял, что это чешуя, слишком крупная была и слишком блестела. Иди по чешуйному следу.

Я ещё немного продвинулся. Ручей уходил вправо, я аккуратно заглянул за поворот.

Небольшая отмель или островок, намытый течением. На островке лежала рыбина. Не налим, а… не знаю, в рыбьих породах я не очень, возможно голавль. Явно, что этот голавль водился не в ручье, явно его притащили из реки. Выдра, наверное. Днём сидит в ручье, а по вечерам выбирается на охоту в реку. Хотя как выдра могла вытащить такую огромную рыбу? Рыба на самом деле немалая, не знал, что в Соти до сих пор такие водятся, речной монстр настоящий, метра полтора. Рыба валялась на спине, брюхом вверх.

Пожалуй, выдра не смогла бы притащить такую здоровенную из реки – значит, бобёр. Или бобр, жестокая водная крыса… Бобры вегетарианцы, я вспомнил это совершенно точно, поскольку видел соответствующую передачу. Бобры жрут берёзу и не жрут рыбу. Опять же, вряд ли этот бобр убил эту рыбину в целях самообороны.

Кто-то притащил…

Бульк опять. Рыба поползла в воду. То есть её потянули. Охотник. Я сделал ещё несколько шагов. Сначала мне показалось, что это осьминог. Вокруг головы рыбины шевелился синеватый клубок, точно синяя леска, вернее сеть. Нити, они окружали голову, впивались в кожу, в мясо и волокли.

Рыба вдруг шевельнула хвостом, а потом вдруг выгнулась и попробовала подскочить, и синие нити тут же опутали её до половины. Голавль забился, но с каждым ударом хвоста нити всё сильней врезались в него, проникая внутрь. Рыба успокоилась.

Я стоял и глядел, как рыба постепенно исчезает, опутанная этими волосами. Никакой не бобёр, никакая не ондатра. Нитевик, такое название образовалось у меня в голове. Нитевик, точно.

Это выглядело отвратительно. Рыба шевелила хвостом и плавниками, а голова её уже исчезла в шевелящемся облаке, одна часть её была ещё жива, а другая уже сожрана.

Октябрьский, конечно, странное место, и животные тут тоже… Что-то я не припомню, чтобы в наших реках водились вот такие медузы. Может…

Сверху упал камешек. Возможно, это был заблудившийся котёнок. Он бродил по крутому берегу ручья и столкнул камень, камень упал и…

Рыба замерла, нитевик уставился на меня. У него отсутствовали глаза, но всё равно уставился, и нити неожиданно жадно побежали ко мне, точно вдруг увидели добычу гораздо выгоднее и калорийнее рыбины.

Я сделал шаг назад. Вода тут же заполнилась движущейся синевой, быстрой и какой-то… осмысленной. Нити. Я вспомнил. Норвежский фильм «Паразит». Там моряк рыболовного сейнера падает за борт недалеко от Гренландии, заражается редким морским червем, который постепенно распространялся по организму, проникал в органы и в конце концов добрался до мозга, превратив рыбака в кровожадного зомби. Так вот, тот скандинавский паразит весьма и весьма напоминал этого самого нитевика.

Правда, тот фильм был фантастическим. А этот нет. То есть это вообще не было фильмом, это направлялось ко мне. И шустро.

Я шагнул назад. Дальше было как в том норвежском фильме – я споткнулся, упал в воду и ударился головой о корягу. Правда, там они бились затылками о мрачные скалы фьордов.

Падая, я потерял сознание. Коснувшись воды, я пришёл в себя. Это длилось, наверное, полсекунды.

Очнувшись, я тут же вскочил на ноги. Вокруг не было никого, ни нитевика, ни рыбы. Была только Галка. Она стояла на песчаном островке, на том самом, где недавно лежала рыбина.

– Решил искупаться? – поинтересовалась Галка.

Я не ответил, осматривался по сторонам. Вода чистая, прозрачная. Хотя нет, чешуя – она лежала на дне, пошевеливаемая течением.

– Чего орал-то? – спросила Галка.

– Я?

– Ну не я же. Орал как ненормальный.

– Поскользнулся…

– Понятно.

Я потрогал затылок – шишка. Нечего о корягу биться, сам виноват. И вообще неприятно. А вдруг этот нитевик уже забрался мне под кожу, вдруг он распространяется по кровеносной системе и скоро, через минуту, попадёт в мозг…

– Ты чего озираешься? – спросила Галка.

– Да тут все… Показалось, что пиявки.

– Не бойся, – успокоила Галка. – Вряд ли они успели к тебе присосаться. Когда я сюда прибежала, ты только-только упал.

– А где рыба? – спросил я.

– Какая ещё рыба? Не было здесь никакой рыбы…

Ага, так, значит. Нитевик почувствовал, что кто-то появился, и быстренько утащил добычу в свою нору или ещё куда, в потайную расщелину. Следовательно, вряд ли он успел оккупировать мой мозг. И потом, это всё-таки фантастика…

– Тут нет никакой рыбы, – повторила Галка. – И вообще тебе, похоже, мерещится разное. То какая-то стрекоза, то рыба…

– Стрекоза была, – попытался поспорить я. – И рыба…

– Синий зуб, – перебила меня Галка. – Всё просто. Мы отравились австралийским грибом и теперь во власти галлюцинаций. Тебе мерещатся синие стрекозы, мёртвые рыбы и фиолетовые собаки.

– Собаки мне не мерещатся, – поправил я.

– Мёртвые рыбы – это не к добру, – сказала Галка. – Мне кажется…

Котик провалился, вот уж действительно.

Галка опустила ладонь в ручей. И я за ней.

Вода изменилась. Вот только что она была не просто холодная, а почти ледяная, а теперь сделалась тёплой. Конечно, не тёплой, конечно же, это был всего-навсего эффект контраста, вода сделалась всего лишь чуть теплее, но всё равно.

– Теперь точно надо уходить, – сказала она.

– Да почему? Вода же нагрелась вроде… И даже рыбы нет…

Но я почти сразу понял почему. Правую ногу начала сводить тугая судорога. Ясно. Контраст температур слишком резкий, такое часто происходит с пловцами. Конечно, тут не утонешь, но сидеть здесь, пока не отпустит, тоже приятного мало…

Ногу заклинило. Мышцы задеревенели и сжались, так что колено перестало сгибаться вообще, а нога сделалась точно чужая.

Галка пыталась мне помочь, но только мешала, к тому же вместе шагать по ручью оказалось неудобно – мы цеплялись за торчащие корни и то и дело едва не падали. Я представил, что случится, если судорогой прихватит ещё и Галку, и велел ей выбираться к реке.

– Если ещё ты застрянешь, вообще не выберемся, – сказал я. – Будем тут сидеть, пока совсем не околеем.

Галка, конечно же, отказалась, она, видите ли, не могла бросить друга в беде, пришлось хорошенько рявкнуть.

Но Галка отказалась и после этого, упрямая очень. Тогда я сказал:

– Иди. Я скоро. Есть один старый казацкий способ… помогает наверняка!

– Ну так используй твой способ! – почти крикнула Галка.

– Не могу, – помотал головой я.

– Почему?

– Этот способ неприличный, – сказал я. – То есть я не могу его использовать, пока ты тут!

– Да что это за способ-то?

– Надо помочиться на судорожную конечность, – вздохнул я. – И сразу опустит. А пока ты тут, я не могу.

– Я отвернусь, – пообещала Галка.

– Я не могу… Понимаешь, в присутствии дам… Короче, вали отсюда по-быстрому!

Я сделал вид, что расстёгиваю штаны, Галка фыркнула и отправилась к реке, напевая что-то постороннее.

Никакого, конечно, казацкого способа я не знал, просто надо было Галку отсюда изгнать, потому что это действительно было опасно. Зато я знал другой способ. Снял кроссовку, потянул за большой палец на ноге, сильно-сильно – так, что хрустнуло. Тянул и тянул, чтобы кровь пошла по ноге, чтобы отпустило.

Но не отпускало долго, почувствовал, как мышцы расслабились, только через пару минут. Осторожно опустил ногу в воду.

Я остался один. Хотелось, если честно, бежать.

Синяя голодная дрянь с проворными нитями всё ещё стояла перед глазами, нет, редкая дрянь, просто удивительная, забыть поскорее…

И вообще противное место. Я развернулся и поспешил обратно, к свету.

Галки, конечно же, уже не было. Ни на берегу, ни в лесу. Я взобрался по откосу, перемазался весь в песке, вылез, а Галки не обнаружил – спряталась.

– Галка! – позвал я.

Сейчас шишкой кинет.

– Галка, я сейчас плюну и домой уйду, – пригрозил я. – Считаю до трёх. Раз…

Галка спрыгнула откуда-то сверху, на дереве, видно, сидела, не зря она, Галка, любит деревья, как я погляжу.

– Живой? – поинтересовалась она ехидно. – Чудодейственное средство помогло?

– Помогло.

– Теперь сто лет проживёшь, – усмехнулась Галка.

– Сто пятьсот…

– Однако этот дурацкий пёрдюмонокль пробудил мой зверский аппетит, – выразилась Галка. – Пойдём-ка домой, там, наверное, уже каша готова.

– Какая каша? – без энтузиазма спросил я.

– Мама крупеник обещала. По старинным рецептам. С дровами.

– Всегда мечтал.

– Тогда радуйся.

Мы отправились домой.

Галка шагала весёлая, точно рубль николаевский в ручье обнаружила. У меня такого радужного настроения не было. Синий зуб и Козья Речка произвели на меня гнетущее впечатление, кроме того, болела нога и я никак не мог шагать вровень с Галкой. А сама Галка поглядывала на меня ехидно.

Дома нас ждал неприятный сюрприз. Пшённика с дровами не было. Впрочем, как и пшённика без дров. Вообще никакого пшённика.

Оказалось, что при попытке приготовить кушанье в мешке с крупой обнаружилась мумифицированная мышь. Так что обеда не случилось. Но мамы утешили нас, объявив, что в принципе сегодня удачный день – день мотолавки. Поэтому если мы хотим вкусить канцерогенной тушёнки, диабетической сгущёнки и непропечённого хлеба на машинном масле, то нам стоит поспешить, рюкзаки в сенях, деньги на столе. Галка была за тушёнку и сгущёнку руками и ногами, мы схватили рюкзаки и поспешили в центр посёлка, туда, где проходила узкоколейка.

Никогда в жизни не ждал мотолавку. Нет, я читал в книжках про такие явления, как «сельсовет», «автолавка» и «Клава-фельдшерица», но наяву с такими серьёзными вещами не сталкивался. Галка, кажется, тоже. Местные, все без исключения старушки, ждали мотолавку с воодушевлением, я с интересом. Галка бурчала животом. Все смотрели на кривую линию, откуда должна была явиться дрезина, все испытывали некое воодушевление или, скорее, предвкушение.

И вот свершилось.

Не скажу, что это было грандиозное зрелище, – сначала послышался лязг, потом грохот, потом натужное стенание мотора, над лесом поднялся чёрный дым, и на рельсах показалась машина, немедленно напомнившая мне дизельпанковские иллюстрированные романы. Дизель представал во всей красе ржавым, дымящим и чадящим двигателем, панк тоже присутствовал – во множестве болтавшихся железин, в проклёпанном моторном отсеке, в пассажирской кабине, выкрашенной в латунный цвет, в тросах и цепях, зачем-то волочащихся по земле за этой зловещей колесницей. Особенно меня потрясло устройство, которое, насколько я понял, выполняло роль экстренного тормоза, – на платформе был смонтирован небольшой кран, к которому крепилось что-то вроде полураскрытого зонтика, сваренного из ржавых обрезков рельс и скрещенных колёсных пар.

Якорь.

К самой дрезине был прицеплен вагончик, показавшийся мне игрушечным. На нём практически отсутствовала краска, однако надпись: «Мотолавка» читалась вполне.

– Уже не зря сюда пришли, – констатировала Галка и взялась за аппарат.

Дрезина умудрилась остановиться своим ходом, без участия якоря, правда едва не завалившись на бок. Капитан корабля огласил окрестности гудком, оповещая о прибытии.

– Есть такой сайт – «Узкоколейки России», – сообщила Галка. – Отправлю им, может, заплатят…

Но, как я успел заметить, фотографировала она не только вагон – из дрезины вышли три здоровых мужика в камуфляжной форме, с ружьями в чехлах на плечах и патронташами на поясе, эта компания явно заинтересовала Галку, и она постепенно приближалась к ним.

Вокруг мотолавки мгновенно сосредоточились старушки с тележками, рюкзаками и сумками, торговля началась. Мой нюх, обострившийся от затяжного эфемерного питания, почувствовал человеческий запах. В смысле запах настоящей еды. Причём слышал я не только хлеб, который пах наиболее сильно, но слышал, кажется, даже макароны, которые не пахли совсем. И кильку сквозь банки я тоже, кажется, слышал.

Возникла очередь, старушки суетились, и я решил пока посмотреть, как там дела у Галки.

Она фотографировала охотников и с умным видом записывала что-то в блокнот. Я приблизился и успел услышать что-то о медведях и австрийских пулях, но едва я попробовал подойти поближе, как Галка нахмурилась в мою сторону, и я вернулся к мотолавке.

Лично я мечтал наварить макарон с тушёнкой, залить их кетчупом и майонезом и есть всё это большой ложкой, заедая, само собой, хлебом. Галка предлагала вместо макарон приготовить плов с тушёнкой, морковью и луком, а потом тоже залить его кетчупом и майонезом. Однако, как оказалось, надеждам нашим сбыться было не суждено. Нет, макароны и гречка имелись в наличии, но тушёнки не оказалось никакой вообще, ассортимент рыбных консервов имелся, но вся рыба была самого простецкого сорта, в городе я таких и не встречал: лещ, сазан, толстолобик, всё в томатном соусе. Я поинтересовался у продавщицы, что лучше взять, толстолобика или сазана, кто из них помясистее, но продавщица решила, что я над ней издеваюсь. Поэтому я на всякий случай взял и того и другого, и ещё налима, и пять кило риса. Ну, и для души – чай, сахар, печенье, круглое и с виду как будто нарезанное из черенка лопаты.

И три буханки маслянистого чёрного хлеба.

Местные быстренько закупились и разбрелись, а дрезина с мотолавкой постояла буквально десять минут, потом, издав прощальный пронзительный звук, отправилась дальше по рельсам, а возле узкоколейки остались только мы с Галкой, ну, да ещё одна старушка. Такая типичная довольно старушка, в платке и в старой кофте, старушки они всегда такие, в любое время.

– Что за стрелки? – поинтересовался я.

– Охотники, – скептически поморщилась Галка. – Едут в верховья Соти вроде как.

– За утками?

– За медведем. Там медведи в овсы повадились, фермера помяли.

– Не помяли, а разорвали, – поправила старушка.

Галка скосилась на бабушку.

Старушка задумчиво глядела на свои многие грузы.

Галка строго пошевелила бровями, я спохватился и кинулся на помощь. Бабушка не стала капризничать и с удовольствием вручила мне рюкзак. Он оказался не очень тяжёлый, то есть даже лёгкий, ну банки только неудобно втыкались в спину.

– Мужика того медведь порвал, – повторила бабушка. – Вот охотников и отправили. Вообще тот медведь давно уже овсы мял, но людей не беспокоил. А сейчас порвал до смерти.

– А своих охотников что, нет? – спросила Галка.

– Откуда тут свои-то? Последний уж и не помню, когда помер.

– А вы тут давно уже живёте? – поинтересовалась Галка.

– Давно уже, – ответила бабушка. – Всегда.

– Тут красиво…

– Кому красиво, кому две машины дров на зиму, – ответила старушка.

Но Галка, конечно, это пропустила мимо ушей и принялась расспрашивать о своём. То есть о нашем.

– А мы на неделю приехали всего, у нас тут дом, там, с краю.

– Да знаю уж, – кивнула старушка. – Все знают.

– Да-да, живём. Ягоды собираем, грибы там всякие. Вот пошли в лес грибов поискать, а их и нету.

– Рано ещё для грибов, сыроежек ещё не наросло. Да и год сухой. Лисички, может, потом будут.

– А мы вот нашли грибы очень необычные. Только они, кажется, ядовитые.

– Да мало ли всяких грибов поганых, – пожала плечами бабушка. – Лето жаркое, вот всякая дрянь и лезет, и лезет.

– А вот такие вы видели? – Галка вывела изображение на фотик, подсунула его бабушке.

Старушка остановилась и долго морщилась, то поднимая, то опуская глаукомные зелёные очки.

– Мы думали, что это кровавый зуб, но кровавый зуб розового цвета, а этот совсем другой, синий…

– Тьфу! – Старушка плюнула себе под ноги. – Тьфу, где вы только эту гадость нашли?

– Там, у Козьей Речки… – ответила Галка.

– Опять…

Бабушка замолчала, принялась протирать очки, хотя они у неё были и без того чистые.

– Что «опять»?

– Опять жуки всю картошку сожрали, – ответила бабушка. – Посадила-то два гребня, а тут понавылазило…

– А что за гриб-то? – продолжала расспросы Галка.

– А кто его знает, – отмахнулась бабушка. – Всё испортилось. Раньше и жуков таких поганских не было, и грибов таких не росло, а те, что росли, все не червивые. У меня грузди за забором росли, а теперь там только лебеда да улитки.

Из-под покосившегося забора показался довольно лохматый, но явно неопасный пёс, на нас поглядел с равнодушием, а на старушку с надеждами. Бабушка их тут же оправдала, достала из сумки пакет с печеньем и принялась пса кормить. Впрочем, бобик проявил сознательность, съел пять овсяных печенек и вернулся в заросли.

– Вы, ребятки, туда не ходили бы. – Бабушка отряхивала ладони. – За Козью Речку. Лучше туда не ходить.

– А нам сказали, что тут не опасно, – сказал я.

– В лесу всегда опасно. Вон медведи – жили-жили, а тут как сбесились… А к речке тоже не ходите.

– Почему? – немедленно поинтересовалась Галка.

– Змей там полно, – ответила старушка. – Низины высохли, болота высохли, сыров нет уже. А в сырах гадючницы всегда жили, а теперь у них высохло всё, они по всему лесу и расползлись. Укусят, так тащить некуда, медпункт у нас уже не работает.

– Мы сами любую змею загрызём, – сказал я.

– Загрызёте… Змею загрызёте, а вот если…

Бабушка замолчала, закашлялась, кашляла долго, потом достала бутылку масла, сорвала колпачок и отхлебнула изрядный глоток, вытерла рот рукавом.

– А если хотите гулять, то лучше там гуляйте, – махнула бабушка рукой. – Там, где поле футбольное было. Там хорошо гулять, спокойно.

Я представил, как мы сосредоточенно гуляем по старому футбольному полю…

Но старушке эта идея понравилась, и она пустилась рассказывать, как хорошо они там гуляли в молодости, и остановить это было совсем нельзя. Мы проводили старушку почти до дома, но больше свернуть бабушку на разговор про Козью Речку и непонятные грибы у нас не получилось, старушка оказалась не такой простой и уворачивалась от неудобных тем ловко, то вспоминая молодость, то пускаясь ругать районное начальство.

Погода между тем, кажется, пыталась испортиться. Над рекой зависла туча, не туча – самый настоящий облачный фронт, и, судя по косым световым полосам, на другом берегу вовсю шёл дождь. А здесь продолжалась жара и жара. Хотя, кажется, ничего удивительного в этом совсем не было, Соть всегда отсекала дождевые фронты и держала на нашем берегу свой климат. Кстати, отчасти из-за этого Октябрьский и вымирает, лес сохнет, река обмелела, колхозы вокруг захирели, а торфоразработки прекратились, поскольку сам торф выгорел.

Тучи привлекли внимание и старушки, она поглядела в небо, плюнула, сказала, что дождя опять не будет и ей всё это надоело, кадка из-под воды совсем рассохлась, лук завял, огурцы засохли и вообще.

– А что такое Синяя Осока? – спросила вдруг Галка.

Бабушка вздрогнула и поглядела на Галку как-то исподлобья.

– Синяя Осока, – повторила Галка. – Где находится Синяя Осока?

Лицо у старушки сморщилось, к её морщинам добавились глубокие складки, подбородок выставился, а нос как-то втянулся, она, кажется, хотела сказать что-то злое и неприятное, но отчего-то не сказала. Только вздохнула.

– Так всё-таки? – продолжала наседать Галка. – Это деревня или что? Знаете, мы с братом в кружке юных краеведов занимаемся, так там есть записки земского врача…

– Нет никакой Синей Осоки, – сказала старушка. – И не забивайте голову ерундой!

Бабушка отобрала у меня рюкзак и пошагала к своему дому. Галка на всякий случай её сфотографировала.

– А врать нехорошо, – сказал я.

– Ты это о чём? – ухмыльнулась Галка.

– О земских врачах.

– Да ладно, – отмахнулась она. – Тут наверняка был какой-нибудь земский врач в пенсне, ему со скуки мало ли что могло примерещиться. А бабушка недоговаривает.

– Зловещая бабушка, – согласился я.

– Что?

– Зловещая бабушка, – повторил я. – Во всех фильмах есть такая зловещая бабушка… Ну, или зловещий дедушка на автозаправке, который говорит, что не надо ехать в хижину в лесу, не надо ходить под стрелой, не надо поворачивать направо. Но бестолковые герои всё равно не слушаются. И ничем хорошим это для них не заканчивается.

– Жизнь вообще несправедлива, – изрекла Галка.

Синяя Осока

– Ты заметил странную штуку, кстати? – спросила Галка.

– Я заметил сорок странных штук, – ответил я. – Тут легче сказать, что тут не странное…

– Это да, – согласилась Галка. – Но всё равно. Вот вспомни, когда мы ходили за продуктами, ты ничего не заметил?

Заметил.

– Мясных консервов тут совсем не продают, – сказал я. – Только рыбные.

– Да?! – удивилась Галка. – Как интересно… А я на это внимания даже не обратила. Кстати, это тоже, наверное, признак…

– Это признак того, что рыба дешевле, – возразил я. – Кстати, рыбные консервы тоже не из самых дорогих. А у тебя что необычное?

– Вот смотри.

Галка вручила мне планшетник, запустила галерею:

– Я снимала, как всегда. Загрузила фотосы, смотри.

Я стал смотреть.

Это был обычный Галкин набор. Она фотографирует всегда и везде, думает, что фотохудожник. Иногда на самом деле получаются удачные кадры, но обычно так, ничего оригинального – «я и колбаса», «котэ сердитца», «пицца недели», и всё в том же духе. Октябрьский она тоже нащёлкала соответственно – дома, бурьян, тусклые склоны, старость не радость. Улицы, зелень, автолавка с разных ракурсов, старушки, дома, около сотни снимков. Пролистал.

– Ну и что? – спросил я.

– Синего нет, – ответила Галка. – Вообще нет синего цвета.

– И что? Краска дорогая, особенно синяя…

– Его вообще нет. То есть совсем.

– Небо есть, – возразил я.

– Только небо – и всё. Я три раза все снимки просмотрела – и никакого синего цвета. Конечно, может, случайность. Но если вспомнить, как наш прадед пытался закрасить ворота участкового… Наводит на размышление.

Галка валялась на надувном матрасе. Рядом на полу лежали фотоаппарат, шнуры, фотопринадлежности, в которых я не очень хорошо разбирался.

– У тебя с собой планшет или ноутбук? – спросила она.

– Что? – не понял я.

– Планшет или ноутбук? Планшет не тянет, нужно помощнее что-нибудь, желательно с графическим редактором. Я тут ещё кое-что нашла.

– Кое-что… – начал было я.

Но Галка поглядела на меня пристально и исподлобья:

– Я когда узнала историю про Полину, решила разузнать обо всём этом поподробнее. Не то чтобы подробнее даже, а скорее пошире. И о географии, и о биологии, и карты нашла. Про Генеральное межевание помнишь?

– Ну да, что-то…

С историей у меня всегда проблемы, так что не особо помнил, если честно. Землю, кажется, мерили.

– Я нашла карты восемнадцатого века, – сообщила Галка. – Они доступны, можно легко посмотреть. Сделала копии.

Галка достала из рюкзачка ещё одну папку, на этот раз зелёную. Расшнуровала, достала из неё стопку бумаг.

– Октябрьского там не должно быть, – напомнил я. – Это же узкоколейка…

– Верно, – согласилась Галка. – Октябрьский – это рабочий посёлок, на старых картах его нет. Но Козья Речка должна присутствовать. Слишком необычный ручей, глубокий, странный, такие отмечали. А его нет. При том что карты межевания подробные, там есть и родники, и совсем маленькие ручейки, и колодцы, и даже крупные камни. А Козьей Речки нет.

– Возможно, её и не было, – предположил я.

– Возможно. Всё возможно. А вот карты начала двадцатого века. В областном архиве добыла. Как видишь…

– Тоже ничего.

На картах начала двадцатого века никаких ручьёв, правильно.

– Для привязки – на другом берегу реки церковь, она обозначена крестиком. И село Подвязово. А на другом берегу, на нашем то есть, ничего. Никакой речки, никакого ручейка, вообще даже намёка.

– Ладно, – кивнул я. – И что? Ты не обижайся, но я всё равно никак не могу понять. Карты, что они доказывают?

Галка протянула мне очередной листок:

– Двадцать восьмой год, карты Генерального штаба.

– А здесь она есть, – удивлённо сказал я. – И здесь она явно шире, чуть ли не приток…

– Ага. Отмечена как река, которая при определённых условиях может представлять сложности при переправе. То есть тогда она была отмечена не как ручей, а как река. А вот следующий шаг, пятьдесят второй год.

Карта тысяча девятьсот пятьдесят второго года была выполнена в цвете. Зелёные леса, синяя река, узкоколейка, похожая на лесенку. Коричневые болота. Октябрьское очень подробно, вплоть до колодцев. А Козьей Речки на карте не было.

– Забавно, – сказал я. – Весьма и весьма. Хотя, в принципе, объяснимо. Это зависит всё от гидробаланса местности, наверное, это так называется. В некоторые, в водные, годы ручей течёт, превращается в маленькую речку. В другие, маловодные, водный баланс нарушается и ручей уходит. Ничего сверхфантастического.

Галка извлекла из папки следующую порцию карт. На этот раз они были совсем свеженькие, напечатанные на глянцевой бумаге. Один снимок был сделан со спутника и, скорее всего, был найден Галкой в Интернете. Обычный интернетный космический снимок, Козья Речка есть. Течёт, ясно различим каждый изгиб, каждая петля, видно, что в месте впадения в Соть ручей совсем другого цвета, он гораздо темнее и кажется даже гуще, чем обычная вода.

Следующий снимок был произведён не со спутника, а, видимо, с самолёта, не с такой чёткостью, как предыдущий, но зато гораздо более яркий, что ли, насыщенный. Разумеется, была выхвачена всё та же местность, всё тот же Октябрьский, всё та же узкоколейка, река, всё это я знал уже, кажется, досконально, однако ещё не очень хорошо совмещал в голове с тем, что виделось глазами.

На этом снимке Козья Речка снова отсутствовала.

– То, о чём я и говорил. – Я постучал пальцем в снимок. – Всё зависит от воды. В болотах накопился избыток влаги, ручей прорезался. Болота пересохли – ручей исчез…

– Эти фото сделаны в один год, – сказала негромко Галка. – Более того, в один месяц. Между ними четыре дня, если быть совсем точной. И лето было сухое.

На это я не знал, что ответить.

– Она то появляется, то исчезает, – сказала Галка. – Иногда она есть, иногда её нет.

– Почему… почему никто не обратил на это внимания?

– Глушь, – объяснила Галка. – Стратегических объектов никаких – кому нужен какой-то полоумный ручей?

– Но ведь они должны были сравнивать старые карты с новыми…

Галка только рукой махнула.

– Россия большая, – сказала она. – Ничего удивительного, что не заметили. – Галка хмыкнула. – А теперь самое главное. Я почему у тебя ноутбук спрашивала – у меня на планшете фоторедактор совсем паршивенький, а камера… – Галка кивнула на фотоаппарат, – камера полноматричная, к тому же пикселей немало, должно получиться неплохо было, а планшет не вытягивает. Видишь ли, я всегда стараюсь работать с камерой. Потому что сразу многое не видишь, а потом, уже дома, можно в спокойной обстановке всё рассмотреть. Иногда это приносит свои плоды. Конечно, по этой пластмасске не видно, но всё равно попробуй.

Галка вручила мне планшетный компьютер и открыла галерею.

В начале там были обычные фотографии: река, небо, я, мох в «макро», кстати, мох в «макро» похож на инопланетные джунгли, лес. Леса было больше всего, целые серии по несколько фотографий, Галка снимала его с каким-то остервенением и упоением, хотя я и не мог понять, зачем это требовалось. Много леса. Видимо, успела нащёлкать, пока я боролся с судорогой в ручье.

– И что? – спросил я. – Деревья. Ты нащёлкала деревьев. Хоть тресни, не вижу ничего необычного…

– Начинается со сто седьмого кадра, – подсказала Галка.

Я перещёлкал до сто седьмого.

На сто седьмом кадре был лес. Такой же, как на сто шестом кадре… почти такой.

Тут что-то было с перспективой. Она словно сдвинулась. Если с передним планом было всё более-менее понятно, то план задний…

Сложно объяснить. Такой эффект бывает при киносъёмке, его можно добиться с помощью определённой оптики, когда задник начинает резко приближаться, отчего кажется, что плоский кадр приобретает неожиданную глубину. Только как это получалось на статичной фотографии, я понять не мог.

– Как это…

– Не знаю, – ответила Галка. – Не знаю, не знаю, не знаю. Видимо, тот же эффект. Это как-то воздействует на матрицу камеры… Не знаю. Но не это важно. Ты смотри лучше, ты главного не замечаешь.

Я стал смотреть внимательнее.

Деревья шагнули и как бы оказались вокруг, сплелись ветвями, образовав… И опять я не мог понять. Этот дурацкий стереоэффект продолжал путать мои глаза. Изображение не только погружалось внутрь экрана, как в аквариум, но еще и выпячивалось вовне, создавая некое подобие голографического эффекта. То есть этот эффект, конечно, присутствовал только у меня в голове.

На снимке был всё тот же берег и всё тот же лес, но он изменился, из него убрали простор, так что казалось, что деревья стоят почти впритык друг к другу. Там, в глубине сосен, темнела фигура. Сначала я не понял, я решил, что это всего лишь игра теней, дрожание воздуха, собравшееся в полуденный морок, в конце концов, в лесу ведь часто что-то мерещится, лес он лес и есть. Но, вглядевшись, я обнаружил, что это всё-таки не фантом. Фигура была вполне человеческая, высокая, в длинном плаще с капюшоном, она наполовину выступала из-за дерева, опершись на ствол рукой.

– Кто это? – спросил я.

Галка пожала плечами:

– Не знаю. Я не знаю, не знаю… Посмотри на его руку. Ничего не замечаешь?

Я сощурился. Галка была права, разрешение планшетника не позволяло толком рассмотреть, что было у этого человека на руке. Что-то красное. Красное пятно.

Я попробовал подрастянуть изображение, однако, само собой, ничего не получилось, изображение растянулось в пиксели, и ничего, кроме разноцветных квадратиков, я рассмотреть не смог.

– Бесполезно, – махнула рукой Галка. – Но кое-что у меня есть.

Галка достала из карманчика кофра диск.

– Камера. – Галка похлопала по фотоаппарату. – Она снимает в двух форматах. Если без технических терминов – в сжатом и несжатом. Сжатый формат доступен для беспроводного сброса на планшет. В силу механизма сжатия теряется некоторая информация, примерно так. Несжатый формат остаётся на карте памяти. Эти фотографии обычным просмотровиком не пролистать, надо спецовый. А он только на ноутбуке запустится.

– У матери есть ноутбук, – сказал я. – Сейчас схожу.

– Сходи-сходи.

Добыть ноутбук труда не составило. У матери он действительно мощный, и графическая карта солидная – неудивительно, мама дизайном занимается. Зачем он нужен, мать и не поинтересовалась, читала старинный травник, найденный за печкой. А мама Галки вообще медитировала, сидела на коврике, вывернув ступни, закатив глаза, мычала что-то тантрическое. Я взял ноутбук, кормивший мух на подоконнике, и оттащил к Галке. Она установила программу с диска, воткнула сбоку флешку.

– Ну, посмотрим.

Галка запустила просмотровик и перелистала до сто седьмого кадра. Теперь стало видно гораздо лучше. Тёмная фигура, сосна, фигура опирается на сосну. Рука тонкая, узкая кисть, а красное пятно…

Язык у меня слегка прилип к нёбу. А ногу снова стало скручивать судорогой, которая, как оказалось, до конца не исчезла. Потому что, к моему ужасу, я узнал это красное пятно.

Я его уже видел.

Конечно, видел. И не один раз. Во сне. В том самом, в котором я застревал под вагоном. И в котором Полина пыталась меня вытащить. Она протягивала мне руку, и у неё на запястье алел браслет из ярких коралловых бусин.

Я не помню, откуда я про него узнал. Скорее всего, про него рассказывала мне бабушка, да, скорее всего бабушка, этот браслет привезли то ли из Германии, то ли ещё откуда. Вот именно так я его и представлял.

– Это… – Галка приблизила глаза к экрану. – Это ведь то, что я думаю?

– И что ты думаешь? – спросил я.

Мог бы и не спрашивать – Галка не ответила, завалилась на матрас и стала кусать губу.

– Нет Интернета, – беспомощно произнесла она через минуту. – Так что проверить сложно, а у меня, к сожалению, отрывочные сведения.

– О чём?

– Об этих. – Галка кивнула на планшет. – О тех, кто с той стороны. Они любят детей. Насколько я понимаю.

– Кто «они»?

– Те. – Галка снова указала пальцем на планшет. – Я читала про это, – рассказывала она. – В очень редкой книге…

– «Некрономикон», – перебил я.

Галка поморщилась:

– Тебе, Тим, кин смотреть надо реже. А то когда много смотришь кин, голова деревенеет. Тук-тук. – Она постучала по своей голове. – «Некрономикон» – голливудская выдумка, – презрительно объявила Галка. – Плод больных фантазий, отголосок необратимых деменций. Короче, бред сивой кобылы, я такое не читаю. А у меня как раз серьёзная книжка была, её издали в тысяча девятьсот четырнадцатом во Владимире. Называется «Сокровенные легенды Владимирской земли». Так вот, один любитель фольклора объехал почти весь современный Нечернозёмный район и записал разные сказки. Не те, что обычно записывают, а редкие, которые не любят рассказывать.

– Почему не любят? – поинтересовался я.

– Потому что сказки – это сказки, враньё, короче, Иван-царевич и Серый Волк, вымысел. А есть другие сказки, как бы тайные, которые не очень принято рассказывать.

– Да почему? – не мог понять я.

– Потому что они настоящие. Истории, которые произошли с настоящими людьми. Если их рассказывать, то можно накликать…

Галка перешла на шёпот.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Хватит уже… Ну какие такие настоящие истории?

– Разные. Про свистуна, например.

– Свистун?

– Свистун или там бесова поляна.

– А это-то хоть что? – поморщился я.

– Поляна такая особая. Всё лес-лес, а потом раз – и неожиданно полянка. Она совсем неожиданная, может где угодно встретиться, хоть возле дома. Небольшая, но вся усыпанная ягодами, черникой или земляникой. Дети как видят такую поляну, так сразу память просто теряют. Едят себе едят, а потом всё – ни полянки, ни ребёнка. Бесова поляна, короче. Её можно легко по запаху узнать – там слишком уж сильно ягодами пахнет, воздух такой пьяный, что голова кружится.

– А свистун?

– То же самое. Дети играют во дворе, вдруг слышат свист, весёленький такой, забавный. Они идут посмотреть – и всё, никто опять ничего не видит.

– Свистун – он кто? Человек?

– Не, – помотала головой Галка. – В книжке он описывается как человек, только очень сухой, как дерево. Он подманивает детишек, угощает их мёдом и уводит.

– Куда?

– Туда, – махнула рукой Галка.

– Зачем они детей-то сманивают? – не понял я.

– А кто его знает? – пожала плечами Галка. – Вроде как у них своих нет. Кстати, потом многие своих детей вроде как встречают, только они уже выросшие совсем.

– Как встречают? – не понял я.

– Просто. В лесу. Как будто ниоткуда появляются, улыбаются, показывают грибные места. Но домой никогда не возвращаются, как их ни зовут. А те, кто их искать пробует, сами пропадают.

Галка явно нагнетала. Она любит понагнетать, это я тоже знаю. И стараюсь не поддаваться, стараюсь держаться.

– Слышал выражение «леший водит»? – спросила Галка.

– Ну да. Но это на самом деле попросту эффект «левой ноги».

– Не всё так просто. – Галка скептически помотала головой. – Просто есть странные места, в которых происходят странные вещи… Местность не стабильна, причём это происходит…

Галка задумалась, почесала голову.

– А кстати, – сказала она. – Тогда было новолуние.

– И что? – спросил я. – Она же… Полина то есть, пропала днём. Вернее, утром. А теперь кто-то по лесу с её браслетом ходит.

– И что? Новолуние – оно и днём новолуние.

– Ты на что намекаешь? – перебил я. – На оборотней-вампиров, что ли? Зачем им браслет?

Галка пожала плечами:

– Это было бы слишком просто. Если бы Полину утащил оборотень, то, скорее всего, это был бы кто-то из местных, из октябрьских. А значит, наш прадедушка его бы вычислил.

– Ну… – засомневался я.

– Оборотни, как правило, охотятся рядом с местом своего обитания – в силу определённых физиологических причин, – им попросту нужно логово. А потом…

Галка скептически поморщилась:

– Оборотни, вампиры, это все бабские сказки. Я ведь так про них рассуждаю, теоретически.

– Ну…

– Не «ну», – оборвала меня Галка. – Никаких «ну». Оборотни и вампиры не могут существовать в пределах нашего физического мира, это противоречит закону сохранения энергии, а значит, это бред. Если бы существовал хоть один действующий оборотень, его можно было бы использовать в качестве атомной электростанции.

Галка любит поговорить, ей, пожалуй, надо поступать не на филологический, а на педагогический, у неё явный талант. И говорить умеет – не хочешь, а как-то слушаешь, слушаешь.

– Погоди, – сказал я. – Оборотни ведь активизируются в полнолуние, а не в новолуние…

– Что лишний раз доказывает смехотворность этой легенды.

– Почему?

– Потому что именно в новолуние Луна оказывает наибольшее влияние на Землю.

– В смысле? Почему в новолуние, в новолуние же Луну-то еле-еле видно…

Галка сделала терпеливое лицо. С таким лицом объясняют малолетним азбуку, ну или рассказывают мне про Луну. А что мне Луна, я исхожу из того, что в полнолуние Луна большая и висит низко, а в новолуние наоборот.

– Новолуние – оно новолуние потому, что Луна оказывается примерно на одной линии между Землёй и Солнцем. То есть именно в новолуние происходит самое мощное гравитационное воздействие, в это время как раз самые сильные приливы.

– И что? – продолжал не понимать я.

– Ничего. Есть одна теория…

Убейте зверя.

– То есть это не теория, а вполне уже доказано. Гравитация искажает пространство – поэтому лучи света скругляются вокруг звёзд, это ещё Эйнштейн доказал. А если предположить, что пространство уже искажено? То гравитационные колебания в новолуние могут вызвать определённые деформации…

Галка сделала загадочное лицо, посмотрела на меня с неким вызовом.

– Границы между измерениями растягиваются – и местность меняется, – сказала Галка. – Миры как бы…

Галка сложила пальцы рук в замок.

– И ты хочешь предложить мне проверить эту теорию на практике, – заключил я.

– Если ты не боишься. Но если ты боишься, я могу и сама сходить.

Я промолчал.

Я не боялся, просто мне совершенно не хотелось бродить по ночным лесам, да ещё и в новолуние. Если новолуние, то, значит, темно, а в темноте можно на пень наткнуться, да и Козья Речка как-то настораживала, свалиться в неё совсем не хотелось, конечно.

Да и мамы. Мамы любили ввечеру сыграть в бадминтон пара на пару, наше с Галкой отсутствие без внимания не осталось бы.

– Я уже договорилась, – предупредила мои возражения Галка. – Скажем, что пойдём за смолой. Смола удивительно бактерицидна, наши мамочки желают её жевать и заваривать.

– Ладно, – сдался я.

– Ну пойдём тогда, – улыбнулась Галка.

– Сейчас? – удивился я.

– А чего тянуть?

– Ну, пойдём…

И мы опять поплелись к Соти. Опять по дороге, но в этот раз поворачивать на лесную тропинку не стали, решили пройти подальше. Если верить спутниковой карте, которую загодя распечатала Галка, примерно в трёх километрах от Октябрьского дорогу пересекал ручей, который дальше превращался в Козью Речку. К этому месту мы и направлялись. Что там собиралась проверить Галка? Ну, увидим. Если честно, я в этот бред не верил.

Но почему-то всё равно пошел.

Мы довольно бодро шагали по дороге. Солнце висело ещё высоко, но приближающийся вечер тоже чувствовался. И есть хотелось. Вчерашний рис с лещом и толстолобиком мы доели ещё с утра, а в обед, поленившись мыть котёл и готовить рис, поели налима в томатном соусе, по банке на персону. Но на свежем воздухе налим лишь раззадорил аппетит, так что пришлось ещё съесть на двоих буханку чёрного хлеба. Галка, как всегда, поступила по-свински, пока я выбирал кусочком хлеба из банок с налимом последние косточки, она обрезала с буханки все корки, натёрла их чесноком и слопала. А потом объявила, что она любит корки, а я могу довольствоваться мякишем, он полезнее. Спорить не хотелось, и я стал жевать мякиш, назло чесночной Галке я заедал его резаным луком.

После буханки чёрного у меня разыгралась изжога, и я выпил, наверное, полведра воды, из-за чего особо мобильным себя не чувствовал. Галка благоухала чесноком, я луком, мы шли по вечерней лесной дороге.

Я размышлял о том, что налим рыба неплохая, питательная, зря я взял всего три банки, до следующей автолавки неделя, а мы уже почти всё съели. И хлеб почти весь съели, еще немного – и придётся тоже на всякую ботву переходить, ботву можно запарить с овсом, я видел мешок в сенях…

Не, нужно остановиться. Сейчас начну мечтать о похлёбке из ботвы, и приду в сумеречное состояние духа, и не удержусь, брошусь в поля, наемся щавеля. Или недозрелой смородины, кстати, в конце огорода я нашёл три куста, рядом с шиповником, который запоздало цвёл, благоухал и приманивал пчёл. Пчёл там кружилось много, а если много пчёл, то у кого-то наверняка есть ульи, а ульи – это мёд, если прикупить трёхлитровую банку…

– Погоди. – Я остановился.

– Что ещё?

Галка сделала ещё несколько шагов, потом всё-таки остановилась и оглянулась. Ага, никуда бы она в одиночку не пошла, бестрепетность её в моих глазах поколебалась.

– А как же медведь? – поинтересовался я.

– Какой ещё медведь?

– Ну, тот, про которого охотники рассказывали? – Я кивнул в сторону узкоколейки. – Который колхозников заломал?

– Ерунда, – отмахнулась Галка. – Медведь – он, как и оборотень, любит на одном месте сидеть. А потом, охотники же сказали, что напал медведь на овсах. Почитай классиков – медведя с овсов калачом не выманишь. Ты, братец Тим, как я погляжу, довольно лишайная личность. Ничего не знаешь, к самообразованию не стремишься, как жить собираешься?

– Нормально, – ответил я.

– Ну-ну, давай живи. Отсюда до того места, где медведь безобразничал, почти сто километров. Так что суши штаны и двигаем дальше.

Хорошо, что она не моя родная сестра, если бы была родная, мы бы, наверное, без конца дрались. А так терплю. Правда, руки чешутся, но терплю.

Похлопали дальше.

Я смотрел под ноги, изучал дорогу. В городе редко удаётся походить по земле, асфальт везде, а по земле ходить – это совсем по-другому, сначала вроде мягко, а потом ноги отваливаются. А ещё на земле следы остаются. Особенно на старой песчаной дороге. А я боялся увидеть следы. Идёшь-идёшь – и вдруг поперёк дороги следы, и не какой-нибудь заяц пробежал, а…

Не знаю кто. Следы лап огромной собаки – тьфу ты, не хватало ещё здесь этого.

А Галка, кажется, ни о чём таком не думала, шагала себе, расслабленно улыбаясь, руки в карманах, воздухом дышала. Мы удалялись от Октябрьского. Не скажу, что местность как-то менялась, лес как лес, но чем дальше оставалась деревня, тем сильнее я это ощущал.

Неожиданно Галка сорвалась с места и кинулась бежать. Не сказав ни слова, просто рванула по дороге, только лопатки засверкали.

– Ты куда?! – крикнул я в спину.

Растерялся немного, оглянулся, нет ли кого за спиной – никого, чего она тогда побежала?

– Галка?!

Но она не оглядывалась, так и бежала, даже, кажется, ещё быстрее. Ну, и тут у меня, само собой, сыграли инстинкты, я плюнул и побежал за ней.

Глупейшая ситуация. Бежим по лесной дороге, и непонятно зачем. Я, конечно, некоторое время бежал просто так, чтобы Галка не очень от меня отдалилась, но потом мне это надоело, и я прибавил. Особо спортом я не увлекался, однако бег мне морально близок, разогревшись, я пустился Галку догонять. Она некоторое время держалась, но постепенно стала выдыхаться, выдыхаться, и я её догнал.

Километр, наверное, пробежали.

– Ну что? – спросил я. – Долго ещё бежать будем?

Галка не ответила.

– Как скажешь, – сказал я.

И побежали дальше, думаю, ещё полкилометра. Остановились так же резко, как и побежали. Галка сдохла.

– Ничего, – кивнула она, задыхаясь. – Скорость реакции у тебя медленная, ты не охотник, конечно. Охотники сначала бегут, потом думают зачем, а ты, наоборот, сначала подумал, потом побежал.

– Ты совсем невменяемая? – поинтересовался я.

– Местами. – Галка вытерла лоб.

– Зачем бежать-то надо было? Может, всё-таки объяснишь?

Но Галка не объяснила, она достала распечатанную карту и принялась сверяться с ней.

– Тут должен быть мостик, – сказала Галка. – И ручей. А тут ничего нет.

Тут действительно ничего не было, просто дорога, Галка пнула её, вспыхнула пыль.

– Ошиблась, – предположил я. – Бывает. Не ту карту распечатала…

Галка вручила карту мне.

Действительно, странно. Карта была подробная, в высоком разрешении, я легко различил Октябрьский, единственную улицу, узкоколейку, даже наш дом, который с орбиты напоминал букву «Ж». Совсем недалеко от Октябрьского протекала Соть, почти параллельно ей тянулась дорога, по которой мы сейчас шагали, эту дорогу пересекала извилистая Козья Речка. Она пересекала дорогу, и над ней действительно был построен небольшой мостик. И на самом деле по всем прикидкам мы уже должны были до мостика добраться.

– А? – Галка хитро поглядела на меня.

– Бывает, – пожал я плечами.

– Как это может бывать?

– Не знаю. Оптика у спутника барахлит, или на Солнце вспышка как раз. Надо ещё немного пройтись, только давай без бега, а?

– Давай.

Пошагали дальше. Галка шагала уже не так беззаботно, то и дело поглядывала в небо, видимо, стараясь определить, с какой стороны висит новая луна. Я тоже начал поглядывать в небо, хотя мне хотелось не в небо глядеть, а за спину. Потому что мне совсем не хотелось выглядеть перед Галкой трусом.

– Смотри, – Галка остановилась. – Смотри, что с дорогой.

Дорога действительно поменялась. Она заросла по сторонам, лес подступил близко-близко, а ещё исчезла двойная колея. Она и как-то незаметно сложилась в одну, и больше походила уже на тропу, идущую сквозь чащу.

– Дорога заросла, и что? – сказал я. – По ней просто никто не ездил долго. Я не пойму, мы чего ищем? Пытаемся убедиться в том, что ручья здесь нет? Галка, я не пойму, что вообще происходит? При чём здесь браслет?! Мало ли кто носит красные браслеты? Что ты пытаешься доказать?

– Ничего. То есть… Если это правда, то ты не представляешь, какое это открытие!

Солнце опустилось ниже. Оно садилось за реку и светило через редкие сосны, так что поперёк дороги ложились тени и мне то и дело хотелось через них перешагивать. Тянуло прохладой, но не вечерней, а какой-то другой, вечерняя летняя прохлада всегда мягкая, а эта совсем не такая, резкая и острая, что ли.

Дорога вильнула вправо, а затем вырулила вниз, к ручью.

– Никакого мостика нет, – заметила Галка. – Вообще ничего нет.

Ручей действительно пересекал дорогу просто так, бесхозно, ни трубы, ни перехода, ни балки поперёк.

– Мост снесло по весне, вот и всё, – предположил я.

– Ну-ну.

Мы приблизились к ручью.

Не знаю, ручей этот совсем не походил на мрачную Козью Речку, обычный такой ручей, прозрачный. Течение не сильное, дно песчаное, ничего необычного. Я сорвал ромашку, запустил в воду, цветок медленно поплыл.

Галка резко разбежалась, перепрыгнула на другой берег.

– Теперь в прыжках будем состязаться? – спросил я.

Галка опять промолчала, уселась на кочку, закинула ногу на ногу.

Я прыгать не стал, сел на кочку на своём берегу. Ладно, посидим. Интересно, откуда у той фигуры с фотоснимка браслет? В принципе, откуда угодно он мог взяться. Полина могла потерять его в лесу, а эта фигура его подобрала. Да тысячи причин, вплоть до того, что и этих браслетов, наверное, тысячи, если не больше, я уже говорил про это. При чём тут новолуние? При чём тут идеи Галкины?

– Ты видел?! – вдруг подпрыгнула Галка. – Видел?!

Она подскочила к самой воде, вытянула руку.

Да, теперь видел. Теперь я видел. По воде плыла ромашка. Та самая, которую бросил я. Правда, когда я её бросил, она плыла слева направо, в сторону Соти, всё как полагалось.

А теперь она плыла наоборот.

– Течение поменялось… – прошептал я.

– Я же говорила!

Ромашка продолжала уплывать, постепенно ускоряясь и закручиваясь вокруг оси.

– Это как? – глупо спросил я.

– Пойдём!

Галка перепрыгнула обратно ко мне:

– Надо посмотреть!

– Погоди, объясни хотя бы…

Но Галка уже схватила меня за руку и поволокла вдоль ручья в лес. Я примерно ориентировался на местности, от этого места до реки тоже километра три, не больше. Но мы шагали не в сторону реки, мы шагали в глубь леса, в ту сторону, где тайга простиралась почти до Ледовитого океана.

Вообще не хотелось блуждать вдоль этого ручья и выяснять, отчего он вдруг поменял течение. Хотя на самом деле – отчего?

Я попытался припомнить, имелись ли такие случаи в истории, и кое-что припомнил – кажется, Волхов. Бывали случаи, что Волхов начинал течь вспять. А вот тут… Ручей обычный, и при чём тут новолуние? Ну не всякая же фантастика с гравитационными аномалиями…

А Галка продолжала тащить меня по берегу.

Ручей оказался извилист сильнее, чем я думал, Галка тянула меня вдоль него, не выпуская из виду ромашку. Причём ручей тёк пока не по ущелью, а по неглубокому овражку, почти по поверхности. Ромашка белела на поверхности воды, но она очень хорошо проглядывалась, поскольку неожиданно резко стемнело. Неожиданно наступила темнота, не сумерки, а непосредственно темнота, я как-то и не заметил когда, точно мы вошли в полосу ночи, и не вошли, а как бы сразу оказались внутри, и почему-то меня это не сильно удивило.

А Галку и подавно.

– Может, ты всё-таки расскажешь, что тут происходит? – в очередной раз попытался воззвать я к сестре.

– Может, – уклончиво ответила Галка. – Скоро всё станет ясно…

– Хватит вилять – почему течение поменялось?

Ромашка замерла.

Галка тоже остановилась.

– Это не простое место, – негромко произнесла она. – Очень непростое место, я ещё по снимкам поняла. Такие места уникальны…

Галка замолчала и уставилась в лес.

И я тоже уставился.

Там что-то явно происходило. Перед нами лежал ночной сосновый бор. Весной наткнулся в школе на альбом художника Куинджи, он пейзажи рисовал. Я живопись вообще-то не очень люблю, вернее не понимаю, то есть обычно мне про картины кто-нибудь объясняет, что нарисовано и что хотел сказать художник своей работой, а тут мне как-то и подсказывать не понадобилось – эти картины точно мне в мозг сами по себе влетели и в нём осели. Странные эти краски, тревожные, пугающие, потусторонние, точно он рисовал не тот лес, который он видел, а другой…

Так вот, этот лежащий лес был точно нарисован Куинджи.

Это было что-то невообразимое.

Вокруг нас тянулись в небо сосны, ровные, как карандаши, и светящиеся, словно с одной стороны их выкрасили серебристой краской. Под ногами был мох, однако он каким-то образом трансформировался, наполнившись мелкими сияющими искрами, в нём зажглись голубые огоньки, живые, похожие на снежинки или на капли росы. И воздух – он не утратил прозрачности, но приобрёл некое другое качество, волнистость, что ли. Воздух стал почти водой, лесная роща приобрела акварельность и смазанность, и луна…

Откуда здесь луна, если сейчас новолуние? Никакой луны быть не должно. И свет этот…

Откуда-то сбоку светила синеватая и невидимая луна, причём светила непонятно, точно через тонкую прорезь, свет падал наискосок и придавал окружающему облик марсианского ледника.

И в этом синем цветовом безумии что-то двигалось. Нет, я не мог увидеть движения, это было и не движение вовсе, а какое-то ощущение движения, точно смещался сам свет, точно шагали там, в глубине лесного пространства, хрустальные тени.

– Что это? – прошептал я.

– Это то, что… я не думала, что это настолько…

Голос Галки звучал восторженно и счастливо, точно она нашла клад. А у меня совершенно неожиданно заболела голова, причём так сильно и резко, что я на некоторое время ослеп, на секунду.

Ослеп и покачнулся, Галка поймала меня за руку.

– Стоять! – прошептала.

Я стоял, глядя, как лес вокруг меня погружается в медленное мельтешение. Галка протянула мне платок. Я подумал, что она совсем уже рехнулась, но потом увидел, как с кончика носа у меня капает кровь. Видимо, в носу у меня лопнул сосуд, причём немаленький, потому что кровь текла почти ручейком, так что мне пришлось свернуть Галкин платок в жгутик и заткнуть им ноздрю.

– Бред… – выдохнул я.

Голова у меня стала болеть меньше, кровь сбросила давление, и стало как-то терпимо, я стал смотреть дальше.

Свет, воздух, лес, всё это переливалось, перекатывалось, жило, меняло цвет. А ещё мне казалось, что там что-то есть. Живое.

Что-то снова сместилось в небе, каким-то резким щелчком, и неожиданно свет стал падать сразу с двух сторон.

– Как это…

– Я тебе говорила! – воскликнула Галка. – Я говорила, и я была права! Надо теперь окончательно…

Снова ударило в голову, на этот раз в область затылка, точно кто-то треснул мне по голове кулаком, и кровь тут же брызнула из второй ноздри. В этот раз боль не ушла, а растеклась внутри под черепом равномерным жаром, отчего казалось, что голова вот-вот взорвётся. Почему-то мне представлялось, что эта головная боль и это мельтешение перед глазами как-то связаны.

А у Галки с головой, кажется, всё было нормально.

Хрустнуло.

Сбоку, метрах в пятидесяти, слева. Негромко, скорее всего ветка, однако этот хруст отозвался в моей голове настоящим взрывом, точно мне в ухо выстрелили из винтовки. Наверное, я снова на несколько секунд ослеп, вернее перед глазами у меня лопнула белая вспышка, а когда глаза проморгались, то я увидел медведя.

Медведь. Он нюхал воздух. В мою сторону нюхал воздух. Я понял почему. Кровь. Вся моя куртка была пропитана кровью, медведь её чувствовал.

Я думал, что медведи выглядят совсем по-другому. Что они толстые, неуклюжие и смешные, примерно такие, как в нашем зоопарке, сидят жуют брюкву да пузо чешут. Но этот медведь был совсем другой. Тощий, злой, с вытянутой мордой. На бультерьера похож, подумал я. Да, бультерьер. И глаза горят неприятным огнём. Голодным. Он очень хотел есть, черника ещё не поспела, малина не поспела, а дичи в наших лесах немного, и никакого овса в округе, с овса его согнали. А тут мясо. Много беззащитного мяса.

Медведь глядел на нас, и у него из пасти текла длинная тягучая слюна, которая блестела на лунном свете как медленная ртуть.

– Мишка пришёл, – произнесла Галка совершенно беззаботно.

Мишка. Наверное, тот самый, который помял фермера на овсах. А Галка уверяла меня, что никакой мишка сюда не доберётся, ведь восемьдесят километров и всё такое.

А мишка добрался. И явно собирался перекусить.

– Не шевелись! – прошептал я. – Смирно стой!

Я попробовал схватить Галку за руку, но она вырвалась:

– Ты ведь видишь?!

Она указала пальцем. Не на медведя, а куда-то вперёд, в лес. Там, впереди, рядом с серебряными стволами сосен в воздухе пошевеливалась…

Я не сразу понял, что именно. Острые, похожие на изогнутые рапиры стебли, точно там висел в воздухе огромный фиолетовый ёж.

Синяя Осока.

Боль в моей голове достигла ослепительных высот.

– Я была права! – прошептала Галка. – Права! Ты же её тоже видишь!

Я повернул голову в сторону медведя.

Он направлялся к нам. Не спеша, косо выбрасывая перед собой тяжёлые лапы. Расстояние сокращалось.

– Бежим! – заорал я.

Я дёрнул Галку за руку, но Галка стояла как каменная, не шелохнулась.

– Бежим!

Я сделал несколько шагов, Галка продолжала стоять, глядя на эту переливающуюся в воздухе синеву.

Надо было бежать. Я знал, что от медведя не убежать, медведь догонит кого хочешь, хоть оленя. Но в моей голове возникла мысль, мерзкая такая мысль, подлая мысль, худшая мысль в моей жизни.

Если я побегу, а Галка останется, то он, конечно, сначала нападет на неё. И пока будет длиться перекус, я смогу оторваться. Смогу, точно.

Поэтому едва я так подумал, я сразу понял, что никуда я убежать не смогу. Не смогу просто. Поэтому я остановился, а потом вернулся к Галке и встал рядом с ней.

А медведь был уже совсем близко. Но он почему-то уже не бежал, он стоял. Он глядел на нас…

То есть на Галку.

Наверное, именно тогда я понял, что такое ужас. Не испуг какой-нибудь там, не страх, который человек чувствует, глядя в ночную темноту, а ужас. Ужас – это то, что человек чувствует, когда темнота рассеивается.

Когда ты встречаешь того, кто рассматривает тебя только в одном виде. В виде еды.

А она, кажется, ничего не понимала. Её совсем не пугал медведь, она вообще глядела в сторону, в синеву, в марево.

И медведь медленно повернул голову туда же.

Появился звук. Тоже необычный, как и всё здесь. Словно заработала трещотка. Я слышал такие трещотки и раньше, правда не в реальности, а по телевизору, в программе про животных. Такой звук издавала загнанная в угол гремучая змея. Только это была очень большая змея.

Медведь встопорщился, как испуганная кошка, не думал, что так возможно, шерсть на его загривке поднялась дыбом, оскалились клыки, медведь зарычал, но в рыке его слышался испуг.

И вдруг медведь исчез.

Его точно слизнуло огромным ленивым языком.

– Да! – вскрикнула Галка.

Медведь завизжал. Именно завизжал, никогда не предполагал, что медведь может так верещать, его голос раздался откуда-то издалека, точно он находился в погребе, точно его схватили за шкирку, как шкодливого котёнка, и теперь тыкали носом в совершённые безобразия.

Неожиданно медведь показался. Он проявился в нескольких метрах над землёй, вися в нелепой позе, точно что-то держало его поперёк туловища действительно как котёнка. Затем зверя что-то подбросило, он перекувырнулся в воздухе несколько раз, упал на спину, подпрыгнул и рванул прочь.

И тут же между медведем и нами точно потекло мелкочешуйчатое прозрачное стекло, нечто двигалось непостижимыми стремительными урывками, будто возникая в одном месте и исчезая в другом, а длинные изогнутые синие иглы, на самом деле похожие на стебли осоки, двигались вместе с этим нечто. Трещотка становилась то громче, то тише, но не замолкала ни на секунду.

Медведь удирал широкими скачками, отрывисто всхрапывая и приволакивая заднюю лапу, кажется, она у него была сломана, во всяком случае вывихнута. Он отчаянно старался спастись и снова на секунду исчез из виду, а когда снова возник, он уже перекатывался по земле, снова сбитый с ног, а происходило всё очень и очень быстро.

Медведь больше не побежал. Да он и не мог бежать, задняя лапа сделалась совершенно непригодной, она была не вывихнута, а вывернута и болталась сбоку как мочалка.

Да, всё это происходило удивительно быстро, и я успевал всё это понимать с большим опозданием, но при всём этом с удивительной ясностью, всё происходило как будто в фильме с избыточной контрастностью и яркостью и на необычайно широком экране, я видел как-то сразу всё, всё в мельчайших деталях. Но понимать катастрофически не успевал.

Была видна лишь задняя часть медведя. Она висела в воздухе примерно в двух метрах над мхом и совершала странные движения, точно медведь собирался влезть куда-то, но никак не мог. Он шевелил лапами, дёргался и начинал извиваться, снова дёргался, вздрагивая, и вдруг я понял.

Его пережёвывали.

Переднюю часть медведя пережёвывали. Невидимая тварь не спеша жевала медведя, хрустела его костями, перемалывала. Не переставая трещать.

Галка смотрела на то, что происходит, восхищёнными глазами.

Я хотел снова сказать, что пора уходить, но не сказал. То, что происходило, как-то завораживающе на меня подействовало, как-то гипнотически и дурманяще.

Потом медведя отпустили. То есть бросили, отпустить можно только живое.

Туша со шмяканьем упала как безвольный меховой мешок. Я не заметил крови, но вся передняя половина медведя стала бесформенной и вялой, там не просматривалось ни головы, ни лап.

– Готов, – сказала Галка.

Треск прекратился, и стало тихо-тихо.

Свет, проистекающий сразу из двух лун, сломался и скрестился под невообразимым углом. Робкий свет молодой луны слился со светом другой луны, с мощным и белым, как свет прожектора. И в свете этого прожектора она проявилась.

Тварь, так легко убившая медведя.

Это продолжалось всего мгновенье. Короткую вспышку. Секунду. Миг.

Я до сих пор не могу понять, на кого она походила. Она не напоминала ни одно животное, которое я хоть когда-либо видел. Даже в кино. Даже в фантастических фильмах. Я не смог понять, к какому виду принадлежало это существо. Я успел заметить у него лапы, но не успел пересчитать их количество. Его туловище на первый взгляд показалось мне безразмерным, но, пожалуй, на самом деле ростом оно было не выше слона.

Шкура его была не гладкой, не пупырчатой, а неравномерно покрытой синими шипами, на самом деле весьма напоминавшими синюю осоку.

Синюю осоку.

Галка смеялась.

– Бежим! – снова заорал я.

В этот раз я всё-таки сдёрнул её с места. Галка подчинилась. Мы побежали.

Удивительно, но я почему-то знал, в какую сторону надо бежать. Я не думал об этом, просто бежал, волоча за собой Галку. Она не сопротивлялась, только смеялась иногда, по-моему совершенно невменяемо.

Галка споткнулась, я не успел её поймать, Галка наткнулась на сосну, зацепилась за неё рюкзаком. Молния разошлась, и из рюкзака вывалилось содержимое – папки, тетради и, неожиданно для меня, фотографии. Но не современные глянцевые, а старые, с дурацкой перфорацией по краям. На карточках были разные люди – мужчины, женщины – с такими лицами, которых сейчас уже не встретишь. Со спокойными и весёлыми. Но я смотрел не на эти карточки, а на одну, лежащую чуть в стороне. Нужно было бежать, но я никак не мог оторваться от этой фотокарточки.

Она была совсем небольшая, наверное, такие раньше клеили в паспорт, пожелтевшая и потрескавшаяся.

На ней была девочка. В каком-то дурацком платье. То есть оно мне сейчас показалось дурацким, а тогда оно, наверное, выглядело совсем нормальным. Длинное, в каких-то цветочках. Она улыбалась. А на руке у нее был модный коралловый браслет.

Это была Полина. И она как две капли воды походила на Галку.

Хотя нет, не как две капли воды, конечно, Полина была меньше ростом, и у неё были длинные волосы и смешные оттопыренные уши. Но лицо…

Я поглядел на Галку. Галка лежала на мху. Кажется, она была без сознания. Наверное, я был очень испуган. Я подскочил к ней, подхватил и неожиданно легко закинул её на плечо. Я даже успел сделать несколько шагов. Я даже успел увидеть её руку. Сок синего зуба разъел кожу, и на руке у Галки синела плоская широкая язва.

А потом тварь оказалась рядом.

Ничего страшного

Я провалялся почти неделю. В горячке, если использовать старинное слово. В беспамятстве, в снах, в бреду, в состоянии, когда реальность смешивалась с вымыслом и рождала чудовищ.

А Галку нашли уже через два дня.

То есть, конечно, не нашли, она сама вышла, к деревне Сумароково, утром.

Хотя Галку, конечно, искали. Всё как положено: добровольцы, спасатели, солдаты из части ПВО, два вертолёта и егери на квадроциклах, охотники с собаками, водолазы и дайверы. Бесполезно. А потом она вышла к Сумароково, к столовой леспромхоза, её накормили макаронами, напоили какао, выдали лесорубный комбинезон и сапоги.

Она вышла из леса в ста восьми километрах от Октябрьского.

Потом в Сумароково прибыла машина МЧС и Галку переправили в больницу, хотя она сама ни в какую больницу не собиралась, уверяя, что чувствует себя превосходно, только немного устала. Но её всё равно, конечно, отправили.

Впрочем, никаких серьёзных повреждений в здоровье Галки выявлено не было, кроме небольшого истощения и синяков под глазами.

Конечно же, возникли вопросы. Например – как ей удалось за два дня преодолеть сто восемь километров? Или как она умудрилась обойти полосу болот, которую обойти в принципе невозможно? Или почему её комары не покусали?

На эти вопросы Галка отвечала просто и как-то беззаботно. Как ей удалось преодолеть такое расстояние, она не знает, потому что она совсем не думала, что прошла столько. Просто шагала, стараясь держаться за солнцем, вот и всё.

Про болота Галка тоже ничего путного сказать не могла, отвечала, что да, болота были, но ей удалось найти сухой перешеек, так что она умудрилась даже ноги не замочить. А комары – да, были, но они почему-то Галку кусали мало, наверное, она просто невкусная.

Когда распросчики стали досаждать особенно сильно, Галка просто уснула.

Её продержали ещё два дня, а потом отпустили.

А ещё через пять дней она навестила меня. К этому времени меня ещё не выписали, я лежал в палате, смотрел на зелень за окном и чихал от тополиного пуха. Меня кормили здоровой пищей, преимущественно кашей с фруктами и орехами, и пичкали пилюлями, укрепляющими нервную систему, потому что насчёт моей нервной системы у моих родителей имелись серьёзные опасения. Потому что первые два дня, пребывая в бессознательном состоянии, я бормотал про синюю осоку, синюю осоку, синюю осоку.

Галка пришла незаметно, явилась, когда я спал. Я проснулся, а она сидит в кресле, читает.

– Привет, – сказал я.

– А, очухался, – усмехнулась Галка. – Молодец. А то лежишь как полено. Как настроение?

– Живой.

– Рада за тебя.

– Я сам за себя рад.

Галка захлопнула книгу. «Локис». Проспер Мериме. Книга, в которой нет ответов.

– Убейте зверя? – спросил я.

Галка не ответила.

– Мама сказала, что в Октябрьский они больше ни ногой, – сообщила она. – Пусть там всё сгниёт и развалится – её туда не заманишь.

– Пусть сгниёт и развалится, – согласился я. – Моя мама тоже так сказала. Я вот хотел спросить…

– Не надо, – перебила Галка. – Не стоит.

– Но я всё-таки спрошу. Почему наш прадед не мог перешагнуть порог? Новолуние ведь случается каждый месяц?

– Новолуния бывают разные, – ответила Галка. – Новолуния бывают совсем разные, если бы ты хоть что-то понимал в новолуниях…

Даже не загадочность, даже хуже. Теперь она разбирается в новолуниях и ещё в тысяче вещей.

– Может, туда попадает только тот, кто очень хочет? – то ли спросила, то ли сообщила она.

– А ты туда хотела?

– Ай-ай-ай!

Галка покачала головой и погрозила мне пальцем.

И что-то произошло. Что-то случилось. В голове моей вспыхнула резкая ледяная боль, она пробила меня от затылка до коренных зубов и оттуда, от челюстей, разбежалась по сторонам, точно на макушку мне опрокинули ведро ледяной воды. Палата поплыла, закружилась и качнулась в синь. Галка исчезла, и вместо неё я увидел…

Не знаю, что это было.

На пустой койке напротив сидела…

Одним словом, это была уже не Галка. Черты её лица изменились, заострились и сделались посторонними, как будто Галка исчезла и вместо неё в палате обнаружилось существо другого, чужого мира. И глаза у неё были холодные, глубокие и синие. Впрочем, это наваждение длилось совсем недолго, меньше секунды. Я вдохнул, и всё стало как прежде, только Галки не оказалось на койке, она оказалась у окна.

– Душно тут у тебя, – сказала Галка. – Как ты только живёшь?

Она попыталась открыть окно, но раму заело, Галка потянула, и рама вдруг треснула со звонким звуком лопнувшего алюминия и слегка перекосилась. Галка отскочила от окна и с удивлением поглядела на свои руки.

– Ерунда… – Она усмехнулась. – Всё ерунда какая-то…

– Что с тобой случилось? – спросил я.

Галка пожала плечами:

– Это сложно объяснить. Новолуние, знаешь ли, ночной прибой, его песня…

Она снова улыбнулась. Неприятно, губы разошлись слишком широко, и мне показалось, что десны у неё слегка отдают синевой.

– Ничего страшного. Просто я бы советовала тебе забыть. Забыть и не лезть в мои дела, ясно?

– Ясно.

– Молодец.

Десны отливали синевой…

Дверь палаты открылась, и вошла мама Галки.

Она вошла. Я сделал приветливое лицо, хотел поздороваться и сказать какую-нибудь бессмысленную необязательную чушь, обязательно позитивную. Но не смог сказать. Потому что мать Галки…

Она вошла в палату до середины комнаты, повернулась, подошла к стене и встала лицом к ней, почти касаясь лбом штукатурки, а затем она начала двигаться мелкими полушагами вдоль и добралась таким образом до угла. И остановилась там.

– Мама, – сказала Галка. – Не беспокойся, мы уже заканчиваем.

Но мать её даже не кивнула. Она была как… Как ходячая одежда. Сыроедение и без того произвело на неё деструктивное воздействие, но здесь дело было не в сыроедении. Ходячая одежда осеннего цвета, она продолжала стоять лицом в углу, ссутулившись и не шевелясь.

И это было страшнее всего. Страшнее всего, что случилось со мной за последнее время, страшнее всей этой истории. Потому что именно в этот момент я окончательно понял – это не Галка. Прежней Галки больше нет, и, наверное, никогда не будет. Она ушла, она вернулась. То есть не она. А зачем всё это…

Откуда мне знать – зачем? Может, время пришло? Может, мы ослепли настолько, что уже не видим? Мы не видим, а они потихоньку пробираются, пробираются. А нам не до них, мы заняты своими делами, мы ослепли и оглохли.

– Нам пора, – сказала Галка. – Мама, нам пора.

Мама Галки сделала шаг назад, повернулась ко мне спиной и вышла. То есть она попыталась выйти, она попыталась выйти в закрытую дверь и стукнулась о стекло.

Наверное, в этот момент мне захотелось закричать.

– Мама, надо осторожнее, – сказала Галка.

Мама снова попыталась выйти в закрытую дверь.

Галка приблизилась к матери, взяла её за локоть, открыла дверь и вывела наружу, а сама вернулась ко мне.

И уставилась на меня, смотрела долго. То есть недолго, но мне показалось, что долго, потому что это всё длилось и длилось, длилось, как будто в тридцать секунд легло полгода. Потом она спросила:

– Надеюсь, ты понимаешь?

– Понимаю.

– Молодец. Понятливый. Это отличное качество. Я рада, что мы друг друга понимаем.

Галка приблизилась и вдруг чмокнула меня в лоб. Холодными сухими губами. Вот уж не ожидал.

– Выздоравливай.

И ушла.

И после неё ещё долго висела неуловимая мелкая взвесь синего цвета. Пока Галка находилась в палате, я этого не замечал, а теперь видел – синева. Она некоторое время держалась в воздухе, перекатываясь, как алмазная пыль, а потом, когда внизу хлопнула дверь, рассеялась.

А я ещё лежал на койке, смотрел в потолок, на паука. Здесь у меня тоже есть паук, меня почему-то любят пауки. А в воздухе палаты ещё долго висел запах. Холодный запах горькой майской черёмухи.

Потом паук убрался.

Синий зуб. Это действительно синий зуб. Мы пошли в лес, нашли чудовищный гриб, обладающий мощнейшим нейротоксином, его сок попал нам на кожу, отключил чувства и разрушил мозг, и теперь мы лежим в перманентной коме. И видим сны, преимущественно страшные. Я стряхнул сок быстро, а вот Галка промедлила…

Я достал из-под подушки дневник. То есть не дневник, тетрадь, описание того, что со мной случилось. Правда, моя тетрадь отличается от тетради моего прадеда, она не в клеёнке, обложка бумажная, а страниц девяносто с лишним. Писал мелким почерком, в каждую строку, труда потрачено…

Труда, одним словом, потрачено. Только непонятно зачем.

Сел в кровати. Голова нормально, не болела, не кружилась, хорошо. А ещё хорошо, что не стал вбивать всю эту историю в компьютер, по старинке работал, от руки.

Она в чём-то права. Галка. Чем меньше про это будут знать, тем лучше. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нашёл мой дневник. Чтобы захотел узнать, почему Козья Речка течёт в разные стороны. Узнать, куда исчезают люди. Узнать, что такое синяя осока.

Меньше знаешь – крепче спишь.

В больнице было пусто. Лето, отличная погода – кому охота болеть в такое время? В такое время хочется купаться, гулять и радоваться жизни. Поэтому коридоры были безлюдны, я прошел до лестницы, ведущей на задний двор, спустился.

Задний двор у больницы большой и неухоженный. Когда-то здесь цвел сад, потом он разросся и одичал, превратившись в настоящие джунгли, приют больничных курильщиков и прочих нарушителей режима. По поводу жары сад был пуст, я пробрался в дальний уголок и достал из-за пояса тетрадь.

Видимо, в промежутках больничной жизни язвенники и прочие остеопорозники баловали здесь себя вредной пищей, поскольку тут имелся небольшой мангал, а вокруг валялись обрезки от колбасы и шкурки от сала.

Сначала хотел поджечь всю тетрадку сразу, потом подумал, что, наверное, стоит по-другому. Стал вырывать по листу, комкать, так что через минуту в мангале собралась хорошая кучка. Поджёг.

Бумага отчего-то горела не очень, пришлось подуть. После этого огонь развеселился, и мне только оставалось, что подбрасывать в него смятые листы. Признаюсь, мне было жаль. Всё-таки столько труда, почти неделя трудов, мозоль на среднем пальце наросла, как в начальной школе.

Но, с другой стороны, я чувствовал и облегчение. Как будто с каждым листком приключившаяся со мной история превращалась в тёплый воздух и вместе с ним рассасывался мой страх.

Когда сгорел последний листок, я поднял с земли прутик и размешал побелевший пепел. Всё. Кошмар закончен.

И рассказ мой закончен. Точка. Я ставлю точку.

Я улыбнулся, набрал воздуха и дунул. Пепел взлетел и рассеялся в воздухе.

Кошмар не закончен. Возможно, он только начинается. Возможно, Галка права, время пришло…

У меня в голове вдруг возникла яркая выпуклая картина. Галка, которая не Галка, которая пропала, а потом вдруг вернулась ни с того ни с сего и… Не Галка. Галка свою маму любила, а эта…

Я не знаю, что случилось с Галкой. Наверное, она слишком близко подошла к черте, отделяющей наш мир от другого.

От того, где живут пропавшие без вести. Те, кто исчезает, навсегда заблудившись в солнечных днях. Те, кто решается пройти по тропкам, по которым не стоит ходить. По тропкам мира, где воздух синего цвета, мира, где растут синие грибы и течёт Козья Речка. От того мира, где бродит странная и жуткая, похожая на ожившую ночь тварь.

Галка скользнула туда, в мир синей луны, и вернулась оттуда. Я не знаю, что она видела там и кого там встретила. Не хочу знать. Но я видел.

Видел ведь, и это мне не почудилось, могу ручаться – в конце концов, я нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти.

Я видел, как сегодня на запястье левой руки Галки вспыхнул ярко-красным коралловый браслет. Думаю, тот самый.

Да, тот самый. Ещё вопросы?

Почему сейчас?

Почему Галка?

Почему?

Почему вдруг сейчас? Почему они ждали столько лет, жили там, за своей Козьей Речкой, и почти никого не трогали? И почему это изменилось сейчас? Может, Галка права? Самолёты, экстренная почта, всё остальное? Мир стал мал и тесен, мир как никогда готов к тому, чтобы пасть.

Почему Галка? Откуда я знаю? Возможно, это как-то связано с нами. С нашей семьей. С исчезновением Полины и с исчезновением моего прадеда. Возможно, мы им подходим. Возможно, мы – это заблудившиеся они. Когда-то им стало тесно здесь, и они ушли к себе, в свою тихую прохладу, в свою Синюю Осоку. А сегодня они решили вернуться.

И теперь Синяя Осока…

Теперь она будет и здесь.


home | my bookshelf | | Цвет страха |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу