Book: Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени



Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

Мухаммад ал-Мувайлихи

Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

Рассказ Исы ибн Хишама, или Период времени

РАССКАЗ ИСЫ ИБН ХИШАМА, ИЛИ ПЕРИОД ВРЕМЕНИ{1}

ПОСВЯЩЕНИЕ

Сочинители имеют обыкновение, издавая свои книги, посвящать их людям заслуженным и уважаемым. Слабый и смиренный посвящает эту книгу каждому, кто ее прочтет: литератору, который отыщет в ней толику литературы; мудрецу, который разглядит в ней проблеск мудрости; ученому, который найдет в ней крупицу науки; филологу, который неожиданно обнаружит в ней следы красноречия; поэту, который уловит в ней дух воображения.

Я посвящаю мою книгу памяти ушедших: литератора, отца, мудреца Джамал ад-Дина{2}, ученого Мухаммада ‛Абдо{3}, филолога аш-Шанкити{4} и поэта ал-Баруди{5}, тех, к кому был милостив Аллах, и у которых я учился.

Я дарю сообществу уважаемых литераторов послание, которого удостоил меня покойный учитель Джамал ад-Дин ал-Афгани, написанное его собственной рукой пятнадцать лет тому назад, потому что это послание побуждает к занятиям наукой, к пополнению знаний, к самообразованию и совершенствованию своего стиля. Написавший его остается для меня имамом-водителем, неизменным источником света! И я хочу поделиться с вами этим сокровищем, заслуживающим сбережения. Я привожу его здесь в рукописном виде, запечатлевшем след его благородной руки. И если мы оценим это сокровище по достоинству и будем, как это делают на Западе, соперничать, не жалея ни сил, ни средств, в собирании того неоценимого, что написано великими людьми, значит, я сделал уважаемым людям большой подарок, который, надеюсь, доставит им радость.

[ПИСЬМО ДЖАМАЛ АД-ДИНА АЛ-АФГАНИ]

Мой дорогой,

Твои постоянные поиски совершенства все равно, что глоток свежего воздуха для стесненной груди. Твои литературные опыты радуют наши сердца и питают наши надежды. Первые успехи предвещают большие свершения. Сегодня ты бросаешь вызов, являя собой в Египте второе благодеяние Мусы{6}. Этот успех дарован Великим Аллахом. Так, закрепляй же его, подтверждай свое искусство и мастерство. И пусть главенствует слово правды. Не следуй примеру тех, кто соблазнился ложными увлечениями, завлекшими их в бездну, тогда как они думали, что идут по верному пути и делают доброе дело. Будь всегда на стороне правды, даже в ущерб себе. Не поддавайся тщеславию, не останавливайся в своих исканиях — совершенство не имеет предела, как нет предела познанию. Ты, наделенный высоким даром, достоин его больше, чем кто-либо другой.


Приветствую тебя,

Джамал ад-Дин ал-Хусайни ал-Афгани

[ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ]

Во имя Аллаха Милостивого Милосердного

Слава Аллаху Единому Справедливому. Молитва и мир нашему господину Мухаммаду, Пророку уммы{7}, курайшиту{8}, батхийцу{9}, тихамцу{10}, мекканцу, мединцу и всему его роду добрых и чистых. И далее: здесь собрано то, что было по отдельности опубликовано в газете «Мисбах аш-Шарк» из «Рассказа Исы ибн Хишама». Мы придали ему форму книги, внимательно просмотрев текст и внеся в него необходимые исправления, улучшения и изменения, что-то убрав, а что-то добавив, поскольку напечатанное в газете было отмечено влиянием момента и заботой дня и не годилось для книги, рассчитанной на долгое существование и на перечитывание. Сам же «Рассказ», хотя и содержит элементы воображения и выдумки, является правдой, облаченной в одежды вымысла, а не вымыслом, отлитым в форму правды. Таким способом мы хотели показать нравы и привычки людей, разъяснить, от каких недостатков следует избавляться и каким достоинствам подражать. А успех во всех делах и расплата за все сказанное и сделанное — от Аллаха.

НАЗИДАНИЕ{11}

Привиделось мне во сне, будто по пустынному кладбищу ал-Имам{12} я бродил среди надгробий и могил ночью лунною, чудесной, осиянной блеском светил небесных, при свете их хоть жемчужины на нитку нанизывай, хоть песчинки малые пересчитывай. Могилы и камни я созерцал и сам с собою рассуждал о гордыне человека безмерной, о погоне его за славой беспримерной, о том, сколь велики его притязания и необузданны желания, как много мнит он о себе, забывая о предуготованной ему судьбе. До небес гордец нос задирает, собранное и накопленное напоказ выставляет, а придет смертный час и уткнется носом в могилу, и вот уже гордость и славу его могильной плитой придавило. Так я бродил и размышлял, кружил по кладбищу и вспоминал, и напомнила мне сухая земля слова мудрого Абу-л-‛Ала{13}:

Осторожно ступай по покрову земли,

             ведь под ним прах людей, что до нас здесь прошли.

Сколько б лет ни минуло, негоже потомкам

             память предков не чтить, кои в землю легли.

Потихоньку иди, если можешь, земли не касаясь,

             прах почивших Аллаха рабов уважай и в пыли.

Порыв раскаяния меня охватил и шаг я замедлил у одной из могил. Пришло мне в голову, что среди многих упокоившихся тут и красавицы юные нашли свой приют. Некогда были уста их киблой{14} влюбленных, на сладость их поцелуя был кто-то готов променять вод Каусара{15} благодать. Теперь же смешались их прах и кости с песком и камнями на этом погосте.

Красавиц тех щекам завидовали розы и капельки росы роняли с лепестков, как слезы. Сердца при виде этих щек воспламенялись, а родинка семечком кардамона иль каплей влаги небесной в венчике анемона казалась. Стыдливость юности их украшала. Но время жалости не знало, и стали они по приговору судьбы прахом земли.

А очи красавиц, ловившие в сети ресниц великих царей и обращавшие пастырей народов в послушных детей! Они соблазнили Марута и Харута{16} в Вавилоне, им покорялся тот, кто диктовал другим свои законы, — с короной в руке и с вспотевшей от робости головой молил он о милости, как молит о подаянии нищий с сумой. И вот эти очи засыпаны землею могилы, словно и не было у них никогда чарующей силы.

А роскошные волосы цвета воронова крыла, восхищавшие своим блеском сердце и взгляд — рука времени их скосила, а смерть соткала из них саван могильный.

А груди, подобные серебряным шарам, украшенным кусочками коралла, или ледяным холмам, увенчанным зернышками граната, — превратились они по прошествии дней в кормушки для могильных червей.

Сколько берегших от поцелуя щечку

                       от плена могилы щеки не уберегли,

А шеи, под грузом ожерелий клонившиеся,

                       несут на себе всю тяжесть земли.

Среди черепов и костей покоятся и останки могучих царей, многие страны принудивших покориться и пытавшихся со звездами сравниться. Владыки, то милостивые, то жестоко казнившие, судьбы мира пером и мечом вершившие, тела и души подданных поработившие, те, кого поэты как солнце и луну воспевали, сравнялись с теми, кого порабощали, и сегодня великий и малый неотличимы стали.

Для смерти все равны, и нищий и богатый,

               и рвущийся наверх, и потерпевший крах,

И юноша-герой, и девушка-невеста,

               хосрой{17} в своем дворце, паук в своих сетях.

Все в землю лягут, смерть неумолима,

               и самый лучший завершит свой путь в ее когтях.

И каждый катафалк, как тонущий корабль, бросает

               в пучину моря смерти новый прах.

Я погрузился в свои думы и размышления, вспоминал мудрые назидания и поучения, думал о превратностях судьбы и чудесах предопределения, о тайнах и загадках воскресения, как вдруг почувствовал позади себя страшное земли сотрясение, повергшее меня в испуг и в недоумение. Объятый страхом, я обернулся и увидел, как разверзлась одна из могил и из нее вышел человек высокого роста, полный сил, с гордо посаженной головой, благородный и величественный собой. От испуга я чуть не лишился ума, подобно Мусе в день, когда раскололась скала{18}. А когда пришел в себя и страх превозмог, кинулся бежать со всех ног. И услышал, как он меня зовет, и увидел, что он ко мне идет. Я остановился, приказу подчиняясь и зла с его стороны опасаясь. Разговор между нами завязался, в котором турецкий язык с арабским мешался.

Воскресший: Как имя твое, человек, кто ты и что привело тебя сюда?

Я подумал про себя: Уж не один ли это из двух ангелов?{19} Его вопросы из числа тех, что задают они. Господи, помоги мне выдержать испытание и упаси от тяжкого наказания, достаточно того, что я уже испытал. Потом обернулся к нему и сказал.

Иса ибн Хишам: Имя мое Иса ибн Хишам, а по роду занятий я служитель пера. Сюда же пришел, чтобы уроки извлечь из посещения могил, по мне они поучительней проповедей, произносимых с минбаров{20}.

Воскресший: А где ж твои чернильница и тетрадь, муаллим{21} Иса?

Иса ибн Хишам: Я не писец и пишу не счета и бумаги канцелярские, а сочинения для любителей чтения.

Воскресший: Недурно. Так вот, сочинитель, ступай-ка в мой дом да вели, чтобы мне принесли мое платье и привели моего коня Дахмана.

Иса ибн Хишам: Где твой дом, господин? Я не знаю его.

Воскресший (презрительно): Скажи мне на милость, из какой ты страны? Вижу, ты не египтянин, ведь в этой стране нет человека, который не знал бы дома Ахмада ал-Маникли-паши, инспектора египетской армии.

Иса ибн Хишам: Нет, паша, я коренной египтянин, а дома твоего не знаю потому, что дома в Египте известны не по их владельцев именам, а по названиям улиц и по номерам. Изволь назвать мне улицу, где стоит твой дом, скажи его номер, и я немедля туда отправлюсь и все, что тебе надобно, доставлю.

Паша (гневно): Ты что, сочинитель, умом повредился? Какие могут быть номера у домов? Номера бывают лишь у указов властей да у армейских частей. Лучше отдай мне свою абайу{22} наготу прикрыть и до дома меня проводи.

Сказал Иса ибн Хишам: Отдал я ему свою абайу — известно, что грабят прохожих только разбойники с больших дорог, а оказалось, что так поступают и жильцы могил, — он брезгливо и нехотя накинул ее на себя и сказал.

Паша: Нужда заставит! Мы облачались, чтобы не быть узнанными, и в худшее тряпье, сопровождая нашего покойного господина Ибрахима-пашу{23}, когда по ночам он обходил город, чтобы самолично проверить дела своих подданных. Но что нам делать, как войти в город?

Иса ибн Хишам: Что ты хочешь сказать?

Паша: Ты забыл, что сейчас последняя треть ночи, а у ворот Каира никто не признает меня в этом наряде? А я не знаю ночного пароля. Нам не откроют ворот!

Иса ибн Хишам: Как ты, господин, не ведаешь о номерах домов и никогда о них не слышал, так я не имею понятия о «ночном пароле».

Паша (с насмешкой): Я же говорил, что ты не из этой страны! Как же ты не знаешь, что «пароль» это слово, которое каждый вечер сообщают из цитадели{24} всем караулам и страже ворот. Никто не может ходить ночью по городу, не зная этого слова, он называет его на ухо стражнику, и тот отворяет ворота. Пароль тайно испрашивается у властей теми, у кого есть дела по ночам, и меняется каждую ночь. То это слово «чечевица», то «овощи», то «голуби», то «куры» и тому подобное{25}.

Иса ибн Хишам: Теперь я вижу: это ты не египтянин. Ведь всем известно, что эти слова — названия кушаний, а не разрешения на ночное хождение. Однако рассвет уже не за горами, и нам не потребуются ни эти, ни другие слова.

Паша: Я полагаюсь на тебя.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы отправились в путь, и паша рассказал мне многое о себе, поведал о войнах и других событиях, свидетелем которых он был или о которых слыхал, вспомнил о деяниях Мухаммада ‛Али{26} и о доблести сына его Ибрахима.

Мы продолжали идти, пока не достигли, уже при свете дня, площади перед цитаделью. Тут паша остановился, успокоившись, почтительно прочел суру «ал-Фатиха»{27} у мавзолея Мухаммада ‛Али и, обратившись к цитадели, торжественно возгласил со своим турецким красноречием:

«О источник благодеяний и место гибели главарей заносчивых мамлюков{28}, о твердыня власти и государства, колыбель величия и силы, оплот славы и прибежище нуждающегося в защите и спасении, залог исполнения желаний и просьб, жилище неустрашимого героя и место упокоения великого правителя. О крепость, скольких ты освободила и сковала благодеянием, помиловав, а скольких, надменных, унизила, лишив их мечей, ты сочетала силу с великодушием, даруя кому жизнь, кому погибель».

Говорил Иса ибн Хишам: Потом паша обернулся ко мне и сказал: «Поспешим же к дому, там я надену свое платье, опояшусь мечом и сяду на своего коня, чтобы вернуться в цитадель и облобызать полу нынешнего великого благодетеля».



ШУРТА{29}, ИЛИ ПОЛИЦИЯ

Мы покинули площадь и снова пустились в путь. Вдруг дорогу нам преградил погонщик со своим ослом. Негодяй обучил животное загораживать прохожим дорогу и не пропускать их. В какую бы сторону мы ни двинулись, осел оказывался перед нами, а погонщик кричал до хрипоты и хватал моего спутника за полы.

Погонщик (паше): Садись, эфенди, не лишай меня работы, я уже два часа за тобой иду.

Паша (погонщику): Что ты, бесстыдник, заставляешь меня садиться на осла, когда я этого не хочу и не звал тебя?! Пристойно ли подобному мне, привыкшему ездить на резвом коне, трусить на ревущем осле?

Погонщик: Не отказывайся, ты же махнул мне рукой, идя по улице ал-Имам и беседуя со своим спутником. После этого меня многие подзывали, но я даже не оборачивался в их сторону, следовал за тобой. Садись или плати мне что положено.

Паша (отталкивая погонщика рукой): Пошел вон, наглец, было бы при мне оружие, убил бы тебя.

Погонщик (вызывающе): Думай, прежде чем говорить! Либо плати мне, либо пойдешь со мной в участок и увидишь, какое наказание там тебя ждет за то, что грозил мне убийством.

Паша (Исе ибн Хишаму): Меня удивляет, как терпелив ты к этому наглому, распоясавшемуся феллаху{30}, давай-ка, всыпь ему хорошенько от меня, чтобы он угомонился и отвязался.

Иса ибн Хишам: Нельзя, ведь есть закон и власть!

Паша: Что с тобой? Ты трусишь? От страха у тебя даже дух перехватило! Чего тебе бояться, когда ты со мной? Не ожидал такого от тебя!

Погонщик (презрительно): Прошу прощения! Кто ты и кто я?! Да мы живем во времена свободы, все равны между собой, и нет разницы между погонщиком и эмиром!

Паша (Исе ибн Хишаму): Горе тебе! Или ударь его, или я его убью.

Иса ибн Хишам: Я никого не стану бить, а ты никого не убьешь, пока я с тобой. Знай, что если мы совершим «проступок», или «правонарушение», или «преступление», то неминуемо последует наказание. Поэтому не удивляйся моему долготерпению. Вспомни, что сказал ал-Хидр{31} Мусе, мир ему: «Ты не в состоянии будешь со мной утерпеть. И как ты вытерпишь то, о чем не имеешь знания?»{32} Лучший способ избавиться от наглости этого нахала — дать ему немного денег, и он отвяжется от нас. А я молю Аллаха, чтобы он благополучно довел нас до твоего дома.

Паша: Не давай этому тявкающему псу ни дирхема{33}! Я же приказал тебе ударить его. Если ты этого не сделаешь, то придется мне самому поколотить его для вразумления. Шкура феллаха годна лишь, если ее отдубить.

Говорил Иса ибн Хишам: Паша схватил погонщика за шею и принялся его колошматить. Погонщик завопил что было сил: «Полиция! Полиция!» Я пытался спасти его от побоев и молил Аллаха о помощи в этот злополучный день. Я говорил паше, что все это плохо кончится, напоминал, что перед Аллахом все рабы его равны. Но слова мои только распаляли пашу, лицо его исказилось, глаза вылезли из орбит, губы сжались, ноздри раздулись, лоб нахмурился. Я испугался, что, обезумев от гнева, он побьет и меня. Чтобы избежать этого, я сказал ему: «Человеку твоего ранга не пристало так поступать. Твоя благородная рука не должна касаться этой дряни». Эти слова немного его успокоили. Я обернулся к погонщику, незаметно для паши сунул ему в руку несколько дирхемов и велел уходить. Но этот подлец завопил еще громче, призывая полицию.

Паша (Исе ибн Хишаму): Я же говорил тебе, что феллаха исправишь лишь битьем! Разве ты не знал, что для него самое верное средство отвести от себя беду — это воззвать к шейхам и святым! Но скажи мне, кто такой «Полиция», которого он зовет, это новый святой?

Иса ибн Хишам: Да вроде того. Полиция это сила, в которой воплотилась власть.

Паша: Я не понимаю смысла этих слов, растолкуй мне хорошенько, что такое «полиция».

Иса ибн Хишам: Это вооруженные слуги, чтобы тебе было понятнее.

Паша: Ну и где же эти «слуги», отчего они не слышат зова? Пусть придут и разберутся с этим злодеем.

Погонщик: Полиция! Полиция!

Паша (Исе ибн Хишаму): Давай и ты, зови вооруженных слуг.

Говорил Иса ибн Хишам: Я подумал, к чему мне звать полицию, упаси Аллах от ее вмешательства. Полицейский стоял недалеко от нас, но на призыв не откликался. Я сказал паше: «Полицейский вон он, перед нами, но кричать и звать его бесполезно. Он, как видишь, занят продавцом фруктов и овощей». Погонщик тоже заметил полицейского и кинулся к нему, а за ним и зрители, собравшиеся вокруг нас. Полицейский стоял, держа в руке красный платок, полный всякой снеди, собранной утром у рыночных торговцев на его «участке». Он разбирался с хозяином лавки, приказывал ему убрать внутрь стебли сахарного тростника, выложенные снаружи. В другой руке он держал стебель тростника и размахивал им перед лицом торговца, как копьем. Одновременно он забавлял этим ребенка, сидевшего на плече у матери, и смешил его. Наконец, он двинулся к нам с платком в одной руке и со стеблем в другой.

Полицейский (собравшимся): Что за крики с утра пораньше? К чему эти вопли и суматоха? На вас никакой полиции не хватит!

Погонщик: Спаси меня, господин сержант, этот человек поколотил меня и не отдает заработанное. Ты же меня знаешь, я всегда на этом месте стою и никогда ни с кем не спорю и не ссорюсь.

Паша: Забери этого негодяя в тюрьму и держи там до моего приказа.

Полицейский (погонщику): Где тебя нанял этот человек, Мурси?

Погонщик: Неподалеку от ал-Имам.

Паша (полицейскому): Почему ты не выполняешь мой приказ? Живо веди его в тюрьму.

Полицейский (со смехом): Ты, похоже, из тех юродивых, что собираются возле ал-Имам. Пошли-ка со мной в участок, по тебе видно, что карманы твои пусты и платить тебе нечем.

Говорил Иса ибн Хишам: Полицейский ухватил пашу за руку и потащил его, а тот от изумления чуть не лишился дара речи и не знал, что ему делать. Платок с фруктами и прочей снедью полицейский оставил у человека, которому погонщик поручил своего осла. Мой спутник паша плелся, влекомый за руку полицейским, за ними шел погонщик, а следом — вся толпа. Когда подошли к участку и поднялись по лестнице, погонщик вновь принялся вопить что было мочи. Один из состоявших при участке солдат дал ему затрещину, чтоб замолчал — не дай бог, разбудит господина помощника, спавшего глубоким сном. Мы вошли в кабинет фельдфебеля для проведения дознания. Фельдфебель завтракал, перо у него было за ухом, он снял с головы тарбуш{34}, скинул с ног ботинки и расстегнул пуговицы мундира. Рядом с ним стояли два феллаха, думаю, его родственники, которые воочию могли убедиться в том, как ловко он командует всем и вся в столице государства, главном городе страны, как может арестовать любого, кем бы он ни был, и вытрясти из него душу. Фельдфебель выгнал нас из кабинета, чтобы не мешали ему завтракать, и мы стали ждать в коридоре. Измученный паша хотел облокотиться о стену, но рука у него подвернулась, и он упал прямо на солдата, подметавшего пол. Солдат разразился бранью, вбежал в кабинет и сказал фельдфебелю, что обвиняемый, на которого жалуется погонщик, напал на него во время исполнения им своих служебных обязанностей и ударил его всем своим телом. Фельдфебель велел ввести обвиняемого и вызвал писаря для составления двух протоколов: одного — о правонарушении, другого — о преступлении. Он сам продиктовал, согласно предписанной форме, текст, из которого я не понял ни слова. После того как приведший нас полицейский дал показания в пользу погонщика, а сам фельдфебель засвидетельствовал факт нападения обвиняемого на его подчиненного, находившегося «при исполнении», он пришлепнул оба протокола печатью и приказал отвести обвиняемого в арестантскую и составить обвинительное заключение. Солдат-истец ухватил моего спутника за руку и поволок в камеру, осыпая при этом побоями. Паша все еще пребывал в растерянности и недоумении, а вышедши из оцепенения, обернулся ко мне и сказал.

Паша: Я уже ничего не соображаю, что это — Судный день? Или страшный сон? Или Всевышний столь разгневался на меня, что послал мне это великое унижение?

Иса ибн Хишам: Придется тебе смириться и потерпеть, пока мы не выпутаемся из этой истории.

Говорил Иса ибн Хишам: Когда мы оказались перед писарем, составлявшим обвинительное заключение, паша спросил, положен ли ему поручитель. Я предложил в поручители себя, но мне отказали, заявив, что требуется подтверждение от шейха квартала{35}. Я растерялся, где мне сейчас найти шейха квартала? Один из солдат шепнул мне на ухо: «Выйди на улицу, ты найдешь шейха квартала возле двери, дай ему десять кыршей{36}, и он подтвердит твое поручительство». Солдат пошел вместе со мной, указал мне шейха квартала и помог договориться о плате за услугу. Потом он оставил меня и присоединился к другим солдатам, которые кулаками затыкали рты жалобщикам, чьи стенания и причитания нарушали мирный сон господина помощника. Неожиданно они прекратили избиение и в мгновение ока разбежались, как будто кто-то пригрозил им с небес, а тот, который наносил рабам Аллаха самые свирепые удары, ринулся в комнату, где спал помощник, пинком открыл дверь и стал немилосердно трясти спящего. Помощник в страхе проснулся, и ему сообщили, что у входа в участок замечен приближающийся к нему инспектор. Помощник второпях накинул мундир и помчался навстречу. Завидев инспектора, стал по стойке смирно. К несчастью, нахлобучивая на голову тарбуш, он не повернул его кисточкой вправо, как положено, и кисточка свисала ему на лоб. К тому же он не успел побриться, и щеки его заросли щетиной. Инспектор рассердился, сделал ему выговор и, войдя в комнату, стал писать приказ о наложении на помощника взыскания за нарушение «установленной формы одежды».

Когда паша услышал, что побои и крики враз прекратились, увидел, как перепугались солдаты и как засуетился помощник, он спросил меня, кто этот человек, приход которого вызвал такой переполох. Я объяснил ему, что это инспектор, явившийся в участок для проверки и расследования «дел», рассмотрения жалоб жалобщиков и приведения всех принимаемых мер в соответствие с законом и порядком. Паша сказал: «Так, войдем же к нему и расскажем об оскорблениях, которым мы подверглись». Мы вошли в кабинет и застали инспектора пишущим свой приказ. Он обернулся к нам и спросил, что у нас за дело. А когда мы начали излагать свою историю, приказал одному из солдат вывести нас из кабинета. Положил написанный приказ в карман и быстро вышел, не озаботившись никакой проверкой, кроме проверки формы одежды помощника. После его ухода побои, крики и шум во всех помещениях участка возобновились с еще большей силой, чем до его прихода. Один из избиваемых, не вытерпев боли, закричал, что пожалуется в прокуратуру на то, что творится в участке. Солдат зашел к помощнику передать ему эти слова. Я приложил ухо к двери и услышал, как помощник рассуждает сам с собой: «Что за мерзкая служба, будь она проклята! Чего только не приходится выносить ради пенсии! Слава Аллаху, хоть этот инспектор из иностранцев, а не из арабов, он плохо знает язык и не сведущ в работе, вот и проверил только мой тарбуш и мою щетину. Если бы пришел араб, он влез бы во все дела и углядел бы все нарушения и отступления от „правил“».

Потом обернулся к солдату и выслушал от него сказанное человеком, решившим пожаловаться в прокуратуру. Тут он вконец расстроился, обозлился и приказал запереть всех обвиняемых на двадцать четыре часа, в том числе и пашу. Я вошел в кабинет и стал просить помощника отпустить пашу под мое поручительство. Он отказал мне в этом и с хмурым видом добавил: «Пусть лучше побудет в участке до завтра, до выяснения всех обстоятельств, а потом мы препроводим его в прокуратуру». И паша отправился в арестантскую.

ПРОКУРАТУРА

Говорил Иса ибн Хишам: Оставив своего спутника в заточении, я пошел домой в сильном волнении и провел бессонную ночь в размышлениях о том, как посмеялась над человеком судьба. Он удивлен и растерян, он и понятия не имеет об истекшем времени, он не знает, как все изменилось и сколько всего случилось с той поры, когда он существовал, он не ведает о том, что в государстве другие законы и новые порядки. Я намеревался разъяснить ему положение, поведать обо всех изменениях, еще когда мы шли к его дому, но обстоятельства так сложились, что намерения мои не осуществились. А потом я хорошенько подумал и, укрепившись во мнении, планы переменил. Я решил, пусть паша не узнает о нововведениях, пока не закончатся его злоключения. Неведение об изменившемся положении поможет ему отвести от себя обвинения. Я также решил не оставлять его одного, показать ему то, чего он не видел, рассказать то, о чем он не слышал, и открыть скрытое для него из истории нынешнего века. Так я узнаю его мнение о времени сегодняшнем в сравнении с временем минувшим и пойму, какой из двух периодов более велик, принес больше пользы и имеет больше достоинств. На следующий день я с утра пораньше отправился в участок, захватив с собой приличествующее моему другу платье, которое он мог бы надеть, выйдя из арестантской. Я пришел в тот момент, когда солдат готовился вести пашу в здание прокуратуры, в отдел дознаний. Завидев меня, паша обратился ко мне с такими словами.

Паша: Что за несчастья и беды на меня навалились? Я было думал, что причина всего случившегося в том, что наш великий и прозорливый благодетель разгневался на своего раба из-за происков моих врагов или поклепа завистников. Поэтому мне ничего не оставалось делать, как терпеть и ждать, когда я смогу невиновность свою доказать и пред лицом нашего господина предстать, отвести от себя все подозрения и опровергнуть обвинения, доносчиков и клеветников разоблачить, в своей верности и покорности его убедить, чтобы он вернул мне свое благоволение за проявленное мною великое терпение.

Долго я муки терпел нестерпимые,

            с верчением на раскаленных углях сравнимые.

После этого я намеревался жестоко наказать — убить и распять — этих наглых и глупых подонков, осмелившихся так со мной обращаться, не пожелавших с моим достоинством считаться. Но в тюрьме я наслушался такого и узнал столько дурного! Открылось мне, что времена сменились и порядки переменились, все нынче смешалось, и правдой оказались погонщика слова, что он и паша имеют равные права. А от этого:

Может слышащий слуха, а зрячий зрения лишиться и умом повредиться.

Да простит тебя Аллах и помилует, неужели наступил Судный день, день Воскресения, и уравнялись состояния, и распались правления, и сравнялись высокий и низкий, большой и малый, великий и ничтожный, господин и раб, и осталось у курайшита не больше прав, чем у эфиопа, и нет больше у эмира-турка власти над египтянином?! Этого не может быть, такое невозможно даже вообразить. И знай, сочинитель, что учиненное этими подонками надо мной в сравнении с твоей виной все равно, что горчичное зерно в сравнении со скалой. Ты утаил от меня положение дел и привел в город, где жалок мой удел. Упаси меня Аллах от твоих обманов, как от проклятых джиннов и шайтанов.

Иса ибн Хишам: Скажу тебе, эмир, то же, что говорил ал-Хидр Мусе, да будет с ним мир: «Не укоряй меня за то, что я позабыл, и не возлагай на меня в моем деле тяготы»{37}. Когда ты восстал из могилы, объял меня такой страх, что я растерялся и поглупел. Поэтому и не раскрыл тебе глаза и не предупредил о том, как все изменилось с твоих времен. Только я собрался тебя предостеречь, как на нас свалился этот погонщик и втянул нас в передряги. Не виноват я в том, что случилось, не обессудь. Потерпи немного, будь стоек перед лицом судьбы, в отчаяние не впадай и надежды не теряй.

Солдат (паше): Пошли же в «ас-савабик»!{38}

Паша: Хвала Великому и Всемогущему! Значит, прекратились мои мучения и кончились злоключения, мне вернули мое достоинство и высокое положение?!

Иса ибн Хишам: «Ас-савабик», паша, это не породистые лошади и не ржущие скакуны, это учреждение, в котором устанавливаются личность обвиняемого, его приметы и выясняется его вина.

Солдат (паше, таща его за собой): Хватит болтать, рот закрой и следуй за мной.

Паша (упираясь): Поперек судьбы не пойдешь! Ничего тут не поделаешь! Где искать помощи и спасения? Лучше снова умереть и в могиле обрести отдохновение!

Иса ибн Хишам (умоляюще): Заклинаю тебя покоящимся в цитадели{39} и твоим разящим мечом, прими мой совет и следуй моей подсказке, не сопротивляйся, не упорствуй. Упорство не принесет нам пользы, а лишь больше навредит. Разум велит нам покоряться судьбе, если нет другого выхода, и ждать, как обернется дело, добром или худом.

Паша (покорно): Конечно, с судьбой не поспоришь.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы последовали за солдатом и пришли в отдел дознаний. Там паше довелось вытерпеть такое, от чего сжимаются сердца и седеют виски. Его раздели и осмотрели, обмерили лицо и тело, долго в глаза ему глядели. Когда осмотр был закончен, мой спутник вздохнул с облегчением. Потом спросили его о поручителе, а такового у него не оказалось, поскольку помощник в участке запретил шейху квартала утвердить мое поручительство, чтобы он мог отправить пашу за решетку. Нас послали с солдатом в прокуратуру. Явившись к следователю, мы увидели перед ним кучу дел и толпу людей, ожидающих своей очереди. Мы отошли в угол и тоже стали ждать. Друг мой обернулся ко мне и спросил.



Паша: Где мы теперь, кто этот молодой человек, и что означает вся эта кутерьма?

Иса ибн Хишам: Мы в прокуратуре, этот человек — следователь, а эти люди — тяжущиеся.

Паша: Что такое прокуратура?

Иса ибн Хишам: Прокуратура при этом новом режиме — судебная власть, уполномоченная обществом заводить дела на преступников. Создана она для того, чтобы никакое преступление не оставалось без наказания. Ее дело защищать справедливость, устанавливать вину виновного и невиновность невиновного.

Паша: А что такое «общество», которое ее уполномочило?

Иса ибн Хишам: Общество это вся умма{40}.

Паша: А кто этот великий эмир, который с согласия уммы ее представляет?

Иса ибн Хишам: Тот, кого ты видишь перед собой, не эмир и не из великих людей уммы, он сын феллаха, которого отец послал учиться в школу. Он получил шахаду{41}, дающую ему право представлять умму и распоряжаться судьбами людей, их честью и имуществом.

Паша: Шахада величайший подвиг служения Аллаху. Шахиду{42} уготовано в раю самое высокое место. Но как ваш разум допускает — а я думаю, разума вы лишились, — что человек, принесший себя в жертву во имя Аллаха, может оставаться в живых? А еще удивительней и непонятней, как это феллах может управлять людьми, как пашущий землю может представлять умму?! Аллах свидетель, час от часу не легче, за одной бедой другая. Я уже смирился и все терплю, но такой нелепицы вытерпеть не могу. Эта беда ужасней всех бед. Наступил терпению моему предел, лучше бы я в могиле истлел!

Иса ибн Хишам: Знай, что эта «шахада» не геройская смерть, а документ, который ученик получает по окончании школы, удостоверяющий успешное овладение им науками. А платит — желающий получить его — порой до тысячи пятисот франков.

Паша: Это похоже на свидетельство, которое выдают улемы{43} ал-Азхара{44} своим ученикам. Но в наши дни мы не слышали о подобных ценах, а благородный ал-Азхар понятия не имел ни о каких франках и не знал платы иначе как натурой.

Иса ибн Хишам: Нынешние науки не чета азхарским. Это науки иностранные, их изучают во франкских странах, а франк — монета этих стран. Цену же эту они называют стоимостью шахады, и она ничто по сравнению с выгодами, которые приносит этот документ, потому что лозунг наших дней «диплом без науки лучше, чем наука без диплома». Человек, владеющий шахадой, имеет право на должность и на жалованье, которое постоянно растет.

Паша: Теперь я почти понял. Значит, шахада — то же, что откупная грамота на взимание налогов при нашем правительстве.

Говорил Иса ибн Хишам: Пока мы так беседовали, появились двое юношей изящных и прекрасно одетых. Они вышагивали с важным видом, надув щеки от гордости, распространяя вокруг себя аромат благовоний и не обращая внимания на окружающих, вперивших в них изумленные и восхищенные взоры. Один из них размахивал тростью, другой поигрывал очками, которые держал в руке. А служитель прокладывал им дорогу через толпу. Когда они вошли к следователю, тот поднялся со своего места и приказал всем присутствующим покинуть кабинет. Служитель тут же стал выпроваживать людей толчками, пинками и криками, а следователь поспешил убрать со стола все свои протоколы и черновики, чтобы предстать перед новыми посетителями полностью готовым к услугам.

Паша (Исе ибн Хишаму): Похоже, эти два юнца — сыновья самых знатных эмиров или инспекторы прокуратуры, как тот, которого мы видели в участке.

Иса ибн Хишам: Судя по их повадкам, думаю, это школьные друзья следователя.

Паша: Все чудней и чудней!

Говорил Иса ибн Хишам: Мне захотелось достоверно узнать, кто эти двое. Я воспользовался толкучкой и тем, что служитель был занят выпроваживанием людей, шмыгнул за дверь и прикрылся шторой. Отсюда я мог все видеть и слышать. И услышал такой разговор.

Первый посетитель (поздоровавшись и усевшись): Почему ты, негодник, покинул нас вчера еще до окончания игры?

Следователь: Потому что время уже близилось к утру, а у меня дел выше головы, и я должен был прийти в прокуратуру пораньше.

Второй посетитель: Слыханное ли дело, чтобы «дела» отвлекали человека от компании друзей? Для служащих в прокуратуре это не извинение, а пустая отговорка. Разве тебе не известно, что такой-то и такой-то и другие твои собратья тратят на дела не более часа в день? Возьми, например, такого-то, он ограничивается тем, что пробегает все «дела» глазами, не вдаваясь в их изучение, и составляет о них свое мнение, полагаясь на свой ум, образованность, проницательность и опыт. А коль скоро между прокуратурой и полицией не возникло споров и раздоров, лучше всего удовольствоваться полицейскими протоколами или вернуть их в полицию на исполнение. Не к чему терять время на их проверку и уточнение, не приведи Аллах, возникнут какие-то разночтения.

Следователь: Я так и поступаю, но все-таки надо соблюдать, по мере возможности, «приличия и законы».

Первый посетитель: Разве у тебя нет секретаря, который выполнит все это за тебя?

Следователь: Ты прав, секретарь сделает всю нужную работу. Признаться по чести, я вчера оставил вас потому, что проиграл всю свою месячную зарплату, а игра только начиналась.

Первый посетитель: Что за привычка всегда ссылаться на нехватку денег, сколько бы ты ни зарабатывал и ни выигрывал! Ни разу в жизни не слышал от тебя ничего другого, кроме жалоб не безденежье. Разве ты не выиграл у меня в последнюю ставку пять фунтов?

Следователь: Клянусь честью, совестью и будущим, вчера я ушел от вас в проигрыше.

Второй посетитель: Не по нашей вине. Но скажи мне, ты пойдешь с нами, как обещал, к нашему приятелю смотреть танец живота в исполнении знаменитой танцовщицы?

Следователь: Прошу прощения, не смогу. Во-первых, этот танец, которым восторгаются и щеголи и феллахи, мне не нравится. Во-вторых, я пригласил «мадемуазель такую-то», оперную актрису, и еще двоих актеров на обед в ал-Азбакиййе{45}, у «Санти». А после обеда мы посетим Хан ал-Халили{46}, Касбу Радван{47}, кладбище халифов{48} и другие достопримечательные места для ознакомления и развлечения.

Первый посетитель: Ты только что жаловался, что спустил все месячное жалованье, откуда же у тебя деньги на такие расходы?

Следователь: Я забыл вам сказать, что с нами будет один адвокат со своим другом омдой{49}.

Второй посетитель: Как же эти двое общаются с иностранцами{50}, не зная ни слова из европейских языков?

Следователь: Разве тебе, братец, не известно, что заветная мечта адвоката подружиться с прокурорскими, а мечта феллаха — войти в наш круг? Поэтому подобные им жаждут пообщаться с иностранцами, хотя обходится им это общение недешево, а пользы от него никакой.

Первый посетитель (неожиданно): Где ты купил этот крават{51}?

Следователь: Я его не покупал, мон шер{52}, мне прислал его вместе с костюмом портной из Парижа. Это самая последняя мода.

Второй посетитель: Ты уже слышал о женитьбе «такого-то» на его любовнице?

Первый посетитель: Ты ездил с «таким-то» на его автомобиле?

Следователь: А я рассказывал вам о причине самоубийства сына богача «такого-то»?

Первый посетитель: Я знаю, это из-за любви.

Следователь: Нет.

Посетитель: Из-за денег?

Следователь: Нет.

Посетитель: Из-за болезни?

Следователь: Нет, просто этот несчастный последовал новой моде французской молодежи.

Первый посетитель: А я говорил вам о причине отставки «такого-то»?

Следователь: Личные обстоятельства?

Посетитель: Нет.

Следователь: Служебные неприятности?{53}

Посетитель: Нет.

Следователь: Его франкофильство?

Посетитель: Нет, его англофильство!

АДВОКАТ ПО ГРАЖДАНСКИМ ДЕЛАМ

Говорил Иса ибн Хишам: Мне надоело слушать эти сплетни и пустую болтовню, воспользововашись появлением служителя, я выскользнул из моего укрытия и вернулся к паше. Я нашел его беседующим с неким стряпчим, помощником адвоката, присосавшимся к моему спутнику как пиявка, и остановился неподалеку послушать, о чем идет речь.

Стряпчий: Знай, что адвокат держит в своих руках все нити дела: кого захочет покарает, кого захочет оправдает. И прокурорская сторона, и судьи подчиняются его указаниям, его слово для них — закон, он вертит ими, как перстнем на своем пальце. Всякий приговор выносится согласно его воле. А ты, как я вижу, человек неопытный, нуждаешься в поддержке и помощи. Было бы неблагородно отдать тебя на съедение адвокатам низкого пошиба, которые привыкли выманивать у людей деньги с помощью всяких хитростей, ложных обещаний и посулов. У меня есть адвокат, известный в своем кругу честностью и надежностью. Он пользуется большим уважением и у судей, и у властей. Он друг инспектора, собеседник советника, сотрапезник судьи, приятель помощника и доверенный принца. Если бы ты, господин, увидел его хоть раз в их компании на домашней вечеринке или в кафе, послушал бы, как он с ними беседует в часы отдыха и веселья, участвует в их застольях, шутит и развлекает их, спорит с ними и играет в карты, то сразу убедился бы, что любая его просьба выполняется и ни одно пожелание не отвергается, преступник оправдывается, а невиновный осуждается. Скажи мне теперь, какой задаток ты сможешь уплатить за свое оправдание и за твоего врага поругание?

Паша: Я ничего не знаю ни о задатке, ни об остатке. Мой друг ничего не говорил мне об этом всемогущем адвокате и мне следовало бы спросить у него совета…

Стряпчий (прерывая его): Нет нужды ни с кем советоваться. Да вот идет и сам господин адвокат, он приехал на встречу с генеральным прокурором. Я задержу его на минутку, чтобы ознакомить с твоим делом.

(Стряпчий спешит навстречу адвокату, приветствует его, как эмира и подводит к паше.)

Адвокат (громко): Я не могу сейчас взяться за новое дело, я завален делами, некогда ни поесть ни попить. Как ты хочешь, чтобы я согласился вести пустяковое дело твоего друга, если утром я отказался от пяти важнейших дел.

Стряпчий: Во имя человечности, благородства и сострадания к слабым прошу тебя, если ты сам не можешь взять это дело, разреши одному из служащих твоей конторы вести его. Ведь главное, чтобы в суде прозвучало твое имя и твое слово.

Адвокат: Не вижу ничего дурного в том, чтобы ты позаботился о своем друге и помог ему (пожимает паше руку и уходит).

Стряпчий (паше): Ну вот, плати двадцать фунтов.

Паша: У меня нет с собой денег.

Стряпчий: Выдай мне вексель.

Паша: Я не понимаю, чего ты хочешь, иди прочь, надоел.

Стряпчий: Как это, иди прочь, я же при тебе договорился с господином адвокатом?

Паша: Я ни с кем не договаривался, отвяжись от меня.

Стряпчий: Как ты можешь отказываться от договора с адвокатом, когда вы пожали друг другу руки?

Паша: Упаси, Аллах, и помилуй! Кто может вытерпеть все это? Я махнул рукой, беседуя с моим спутником, и попал в историю с погонщиком, пожал руку адвокату и оказался должен двадцать фунтов. Где я? И что за создания меня окружают?!

Говорил Иса ибн Хишам: Когда я увидел признаки гнева на лице паши, испугался, что с этим стряпчим он снова попадет в историю. Я подошел к ним, выругал стряпчего за его проделки и обещал пожаловаться генеральному прокурору, если он не оставит нас в покое. Стряпчий отошел от нас и скрылся с глаз. Служитель позвал тяжущихся в кабинет, мы вошли и увидели, что следователь все так же развлекается беседой с двумя своими посетителями. Он сделал нам знак подойти к секретарю. Мы подошли, и я начал излагать дело и объяснять, как дурно обошелся с нами полицейский и какой возвел на нас поклеп. Следователь обернулся к секретарю и сказал: «Не слушай жалоб на полицейского и не записывай их. Возьми его показания и придерживайся того, что он написал». Потом он взглянул на часы, увидел, что время его пребывания на службе истекло, взял свою трость, надел тарбуш и быстренько вышел вместе со своими друзьями. Я сказал паше: «Пойдем поищем честного адвоката из моих знакомых, пусть он защищает тебя».

Паша: Скажи мне, ради Аллаха, кто такой у вас адвокат?

Иса ибн Хишам: Это лицо, уполномоченное властью и судом говорить за тебя то, чего ты сам не можешь выразить словами, защищать тебя способами, которым сам ты не обучен, и свидетельствовать в твою пользу доводами, которые тебе бы и в голову не пришли. Это благородная профессия, и ею занимаются сегодня многие достойные люди. Но в их среду втерлись и недостойные вроде этого адвоката и его стряпчего, которые зарабатывают обманом и мошенничеством. Именно о таких говорил ‛Ала ад-Дин ал-Кинди:

Слуги закона, закон нарушающие, сродни шайтанам,

                зло они превратили в товар и торгуют обманом.

СУД ПО ГРАЖДАНСКИМ ДЕЛАМ

Говорил Иса ибн Хишам: Когда наступил день судебного заседания, я отправился на него вместе с пашой. В суде мы встретили людей бледных и мрачных, прерывисто дышащих и руки к небесам воздевавших, стали свидетелями того, как правда отрицается, а ложь утверждается, как жалобщику угрожают, а виновного привечают, как свидетель во всем сомневается, а солдат над людьми издевается, как служитель ни с кем не церемонится, а адвокат к выступлению готовится, как мать слезами заливается, а ребенок кричит, надрывается, как молодая девушка томится, а у старика с досады рот кривится. Мы услышали высказывания разноречивые и суждения противоречивые. Увидели двух адвокатов, защищающих истца и ответчика, каждый из них оттачивал свой язык и распалял себя, готовясь к словесной схватке, чтобы своего подзащитного защитить, противнику ни в чем не уступить и выиграть спор — все обвинения опровергнуть и получить оправдательный приговор. Мы с пашой отошли в уголок, а вместе с нами и наш адвокат, который стал обучать нас «принятым правилам», знакомить с «дополнительными вопросами», разъяснять порядок и условия, статьи и абзацы, формулировки и примечания, все, что касается «проступков» и «правонарушений». Он листал свои протоколы, сверялся со своими тетрадками и клялся нам всеми клятвами, что обвинение с паши будет снято. А я отвечал на вопросы паши, как того требовали обстоятельства. Когда же он спросил меня, как называется все это представление, я ответил, что это суд.

Паша: В мое время шариатский суд и судейство были совсем не такими. Значит, время с его переменами не пощадило и их?

Иса ибн Хишам: Это суд гражданский, а не шариатский.

Паша: Разве может рассудить людей какой-то другой суд, кроме шариатского?

Иса ибн Хишам: В этой стране много разных судов, на любой выбор: суды шариатские, гражданские и смешанные, дисциплинарные и административные, военные и консульские, не говоря уже об особом суде.

Паша: Что это за мешанина и неразбериха? Боже правый! Неужели египтяне поделились на группы и партии, на племена и части, на породы и масти и для каждой из них сделали свой закон? Так было в древние времена, когда менялись власти. Неужто утратил шариат былую силу и исчезли его суды и судьи? Помилуй Аллах, это какой-то дурман, да будет проклят шайтан!

Иса ибн Хишам: Все обстоит не так, как ты себе представляешь и иначе, чем ты воображаешь. Египтяне вовсе не поделились, они единая умма, у них одно правительство, и все дела правления и судопроизводства вершатся в установленном порядке. Я тебе его немного разъяснил.

Что же касается шариатских судов, то они рассматривают теперь не все тяжбы, а лишь касающиеся частных дел: брака, развода и других подобных.

Паша: Клянусь Аллахом, плохи дела, был порядок, а стал беспорядок. Как могут люди жить без опоры на закон Аллаха и Сунну{54} его Пророка? Вы живете во времена, о которых сказано:

Отменены законы в их времена,

       лучше бы вместе с ними и их самих отменили!

Иса ибн Хишам: Шариат не отменен, шариатские суды действуют, и так будет, пока в мире существует правосудие, а у народов справедливость. Но это сокровище, которым люди пренебрегли, драгоценность, которую торгующие ею не оценили. Они не подумали о том, как лучше ее огранить, придать ей прочности, прицепились к мелочам и забыли о главном, вместе с шелухой отбросили и сердцевину, разошлись в суждениях и занялись пустяками, думали не о вере, а о корысти, суесловили и отказались от истины в угоду измышлениям, смешали возможное с невозможным. И начали богословы — и самые ученые из них, и недоучки — изощряться в том, чтобы затемнить ясную истину, замутить чистый ханифизм{55}. И ни разу не вспомнили о законах времени в его круговращении, не поняли, что у каждой эпохи свой закон, и он обязует их применять законы шариата на благо людям. Они не сдвинулись с места, застыв в неподвижности, убежденные в том, что время завершило свой круг и остановилось, а значит, и надеяться не на что, и делать нечего. Они причина того, что благородный шариат обвинили в плохом судействе, в отсутствии порядка, в неспособности справедливо решать людские тяжбы, как того требует время, у которого каждый новый век не похож на предыдущий. Оттого и возникла надобность в создании гражданских судов помимо шариатских.

Паша: Думаю, что у знатоков и служителей шариата есть оправдание тому, что они пали так низко. Противодействие возражающих, споры несогласных, произвол всесильной власти, самоуправство правителя, все это увело их с верного пути и загнало в тупик.

Иса ибн Хишам: Ничего подобного. Всегда существуют свобода выбора, непреложные истины, твердость духа, крепость воли. Разложение не есть следствие тяжелых времен и бедственных обстоятельств. Причиной ему дурное воспитание, которое распространилось и затронуло всех. Всеобщее падение нравов стало истинным бедствием, оно заставило умолкнуть в них голос души, заглушило их совесть. Они не смогли уберечься от болезни взаимной зависти и ненависти, яд злобы и вражды отравил их, в их сердцах угнездились трусость и слабость, умы расстроились и помутились, а души охладели и обленились. Они дошли до того, что стали считать Сунну ересью, а ересь Сунной, достоинство — недостатком, а недостаток — достоинством. Начали вершить суд не по справедливости, а по произволу, не изучать религию, а насмехаться над нею. Любовь к деньгам отвлекла их от благих дел, а мишурные богатства земной жизни — от помыслов о жизни загробной. И все это мы сотворили своими руками. Это наш грех и наша вина. Нам за это и расплачиваться.

Что же до гражданских судов, то они сегодня решают все тяжбы подданных согласно букве закона.

Паша: «Султанского закона»?

Иса ибн Хишам: «Императорского» закона{56}.

Паша: Ты говоришь на каком-то уж совсем непонятном языке.

Иса ибн Хишам: Чего тут непонятного, это закон Наполеона, императора французов.

Паша: Разве французы вернулись и снова установили над вами свою власть?

Иса ибн Хишам: Нет, мы сами подчинились их власти и выбрали их закон на замену нашему шариату.

Паша: А этот закон соответствует благородному шариату и подлинной Сунне? Или они правят вами не по ниспосланному Аллахом?

Иса ибн Хишам: В этом вопросе мнения расходятся. Втайне все знатоки шариата согласны в том, что этот закон противоречит шариату и что к каждому судящему по этому закону приложим айат{57}, гласящий: «А кто не судит по тому, что низвел Аллах, те — распутники»{58}. Но публично они признают его соответствующим шариату. После опубликования этого закона один из главных правоведов, бывший в то время муфтием управления юстиции{59}, заявил в изданной им фетве{60} и поклялся всеми клятвами, что французский закон не противоречит мусульманскому шариату, хотя этот закон не предусматривает наказания за развращение и за содомский грех, если развратные действия совершались с согласия развращаемого и при условии, что ему было хотя бы на день больше двенадцати лет. И нет в этом законе наказания тому, кто прелюбодействовал со своей матерью, если он действовал с ее согласия и она не была замужем. Этот закон считает преступником брата, вступившегося за честь своей сестры и защитившего ее, а также других родственников, за исключением мужа. Закон не карает мужа, обокравшего свою жену, ни жену, обокравшую мужа, ни сына, укравшего у отца, ни отца, укравшего у сына.

Что же касается смешанных судов — а судьи в них иностранцы, то они рассматривают тяжбы между местными жителями и иностранцами и между самими иностранцами по гражданским делам, касающимся финансовых споров. А коль скоро иностранцы за свои труды и старания более заслуживают воздаяния, а местным не привыкать жить в бедности, и они не заслуживают ничего, кроме презрения и унижения, то большинство дел в этих судах неизбежно заканчивается тем, что египтянин лишается своих денег и достояния.

Дисциплинарные суды предназначены для наказания чиновников, нарушающих служебные обязанности. Суды эти состоят в большинстве случаев из тех самых начальников, которые чиновника обвиняют. Самое большое наказание ему — увольнение и лишение пенсии. Более мелкими проступками занимаются гражданские суды.

Административные советы рассматривают дела о нарушениях предписаний, приказов, циркуляров и тому подобное.

Военные суды занимаются делами обвиняемых из числа офицеров и солдат, а также делами лиц, уклоняющихся от рекрутского набора.

Консульские суды предназначены для рассмотрения преступлений иностранцев против египтян и против иностранцев той же нации. Для иностранца, совершившего преступление против египтянина, в Египте не предусмотрено никакого наказания, такого рода делами не занимается ни один суд: совершивший преступление отправляется на родину, в его страну, и дело его рассматривают тамошние судьи. А они в большинстве случаев оправдывают преступника с помощью известных отговорок: «Они де не уверены в правильности расследования, проведенного египетской полицией, отсутствуют доказательства преступления, не хватает свидетельских показаний».

Особый суд карает местных жителей, совершивших нападения на иностранных солдат.

Паша: То, что ты говоришь, для меня удивительно и непонятно. А особенно странно слышать, что египтянин нападает на солдата.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы продолжали наш разговор, как вдруг все вокруг нас встрепенулись и зашевелились. Появился судья, молодой человек в расцвете лет, красивый лицом, стройный, как ветка ивы, с летящей походкой и легкими движениями. Когда он вошел в зал заседаний, я отправился узнать, каким по счету будет рассматриваться наше дело, потом вернулся к моему спутнику. Нам пришлось еще долго ожидать, пока нас не вызвали. Мы с пашой и адвокат вошли в зал. Поднялся со своего места следователь и объявил, что слушается дело обвиняемого по статьям 124 и 126 уголовного кодекса в избиении «полицейского судебных органов» при исполнении тем своих служебных обязанностей и по статье 346 закона о правонарушениях в нападении на погонщика осла и нанесении ему легких телесных повреждений.

Судья (обвиняемому): Ты признаешь себя виновным?

Обвиняемый: Нет.

Говорил Иса ибн Хишам: Меня вызвали как свидетеля, и судья спросил, что мне известно по поводу этого дела. Я ответил.

Иса ибн Хишам: Вся эта история странная и удивительная. Дело в том, что…

Судья (прерывая): Не надо подробностей. Скажи мне, что тебе известно.

Иса ибн Хишам: Мне известно, что однажды ночью, ближе к утру я посетил кладбище, желая поразмышлять и извлечь пользу из уроков прошлого…

Судья (недовольно): К чему лишние слова? Ответь только на мой вопрос.

Иса ибн Хишам: Это я и делаю. Я увидел человека, вышедшего из…

Судья (с раздражением): Я же сказал, что мне не нужно подробностей и объяснений. Обвиняемый бил солдата и погонщика осла?

Иса ибн Хишам: Обвиняемый не бил погонщика осла, он лишь оттолкнул его, чтобы не приставал. Он не бил солдата, а упал на него нечаянно, непреднамеренно, лишившись чувств. Он не знает…

Судья: Достаточно, достаточно. Следователь.

Следователь: Этот паша обвиняется в том, что ударил полицейского при исполнении последним служебных обязанностей в участке. И обвиняется в причинении боли Мурси, погонщику осла. Обвинение подтверждают свидетели, показания которых занесены в протокол. Суд с ними ознакомился. На этом основании прокурорская сторона требует осудить обвиняемого в соответствии со статьями 124 и 126 уголовного кодекса и с абзацем вторым статьи 346 закона о правонарушениях. И требует от суда ужесточить наказание, учитывая поведение обвиняемого, который воображает, что его титул ставит его выше закона и дает ему право обращаться с другими людьми как с неровней себе и расправляться с ними самочинно, не считаясь с их законными правами. Он заслуживает, несомненно, самой суровой кары, пусть она послужит уроком для подобных ему и доказательством равенства всех перед правосудием. Предоставляю суду вынести свое решение.

Судья (адвокату): Адвокатура, коротко.

Адвокат (откашлявшись и покопавшись в своих бумагах): Мы удивлены тем, что генеральная прокуратура представила нас сегодня в качестве обвиняемых. Мы утверждаем, господин судья, что существование преступности побудило мир еще с древнейших, варварских времен устанавливать законы с целью…

Судья (презрительно): Короче, господин адвокат, говори по существу.

Адвокат: …известно, господин судья, что общество состоит из разных слоев и поддержание в нем порядка требует…

Судья (раздраженно): Короче, бей!{61}

Адвокат: Это необходимо сказать.

Судья (теряя терпение): Нет никакой необходимости.

Адвокат (растерянно): Генеральная прокуратура заявляет (цитирует слова следователя), а мы, если нам позволено возразить…

Судья (гневно): Хватит, бей, переходи к существу дела.

Адвокат (заикаясь): Уважаемый суд, обвиняемый, стоящий сейчас перед вами, великий человек, знатный эмир из прошлого века, его история напечатана в газетах, в нескольких номерах газеты «Мисбах аш-Шарк»{62} — почитайте их. Когда он шел по улице, к нему привязался погонщик осла и вывел его из терпения. Людям хорошо известна наглость и безотвязность этих погонщиков, как и всего их необразованного сословия…

Судья (еле сдерживаясь): Я сказал, короче, бей!

Адвокат (обливаясь потом): …когда обвиняемый пришел в участок, ему стало плохо, он потерял сознание и упал на солдата, подметавшего пол — солдат не был одет в форму. Справедливость требует, чтобы суд отклонил иск полиции и снял с обвиняемого все обвинения, потому как он человек не нашего века. В его время существовали совершенно иные порядки, и с нашими законами он не знаком. Господину судье лучше известно положение дел и если…

Судья (стукнув кулаком по столу): Ты достаточно просветил суд, бей, не нужно никаких слов, излагай свои требования.

Адвокат (негодуя в душе): Наши требования таковы: «Главное требование: принятие решения о невиновности подсудимого. Если же суд его отвергнет, то мы настаиваем на смягчении приговора в соответствии со статьей 532 уголовного кодекса».

Говорил Иса ибн Хишам: После этого судья зачитал решение суда. Пашу приговорили к полутора годам тюрьмы — на основании двух упомянутых статей уголовного кодекса, и к уплате штрафа в пять кыршей и судебных расходов — на основании также упомянутой статьи закона о правонарушениях. Земля подо мной закачалась, в глазах потемнело, я был ошарашен и, как и мой друг, чуть было не лишился чувств, если бы не адвокат. Он твердо заверил нас, что добьется оправдания в кассационном суде, где заседают порядочные люди. Но вместе с тем нам следует подать жалобу и в «ревизионный комитет», чтобы он проследил за прохождением дела в кассационном суде. Потом адвокат сказал мне: «Да будет тебе известно, что причина спешки судьи, постоянно прерывавшего меня и не дававшего мне говорить, та, что он приглашен на трапезу к одному своему другу ровно в полдень. А у него в повестке дня тридцать дел, и он хотел решить их все до этого часа».

Мы последовали совету адвоката и подали заявление в «ревизионный комитет». А когда попросили его сопровождать нас для выяснения того, что сделано по нашей жалобе, он уклонился, сказав, что хотел бы этим заняться, но боится, что прознает судья, обидится и постарается ему со временем отомстить. Адвокат никогда не должен портить отношений с судьей, тем более его гневить. Я принял это извинение и предложил паше нам самим выяснить дело. Но паша отказался, как и адвокат, и объяснил свой отказ в следующих словах.

Паша: Хватит с меня мучений и унижений. Слишком много обрушилось на меня ударов судьбы и лишений, видно так судил мне Отец Небесный. Я слишком себя уважаю и не желаю переносить унижения с двух сторон сразу: как злобный, несправедливый притеснитель и как несчастный, покорный проситель. Убирайся от меня, не помощник ты в беде и не советчик в нужде. Правду сказал сын Йакуба{63}: «Господи мой! Темница мне милее того, к чему меня призывают»{64}. Клянусь Аллахом, если бы не боязнь адского пламени, я покончил бы с собой, и лучше бы заключение мне заменили казнью, тогда я избавился бы от всех невзгод и напастей разом. Я прожил жизнь, не зная, что знатных людей и эмиров станут наказывать тюрьмой. В наше время в нее кидали подлых людишек, чернь. У эмиров было хотя бы то преимущество, что им рубили головы. Мы считали более достойным умереть, чем гнить в темнице.

Иса ибн Хишам: Не думал я, что подобный тебе растеряется и испугается, не ожидал услышать такие вопли и жалобы. Ведь ты герой и смельчак, а смелый должен уметь стойко терпеть, любые испытания переносить, перед опасностью не плоховать, духом не падать и не унывать и надежды никогда не терять:

Случается людям спасовать перед делом,

            решить которое проще, чем развязать укаль{65}.

Я считал тебя человеком твердым, благоразумным, решительным и здравомыслящим, а здравомыслие есть умение преодолевать трудности и находить пути избавления от тягот. Сегодня перед нами ясные и законные пути, и мы должны ими воспользоваться и не сворачивая до конца идти. Знай, что когда меняются времена и порядки, ничто не остается неизменным, и на вещи уже смотрят иначе: то, что вчера признавалось достоинством, сегодня осуждается как дурной поступок, а то, что в прошлые времена люди считали недостатком, в нынешние почитают совершенством. Если раньше честь доказывалась силой, а опорой ей служили могущество и неустрашимость, то сегодня честь видят в соблюдении правил и в подчинении закону. Так пойдем же этим путем и будем следовать правилам, даст Бог, мы добьемся успеха и спасемся. Люди разумные и мудрые почитают за правило уважать законы страны, где они живут и которую избрали своим домом.

Паша: Легче скорую смерть принять, чем подобным словам внимать, и лучше кипяток пить, чем такие унижения сносить.

Говорил Иса ибн Хишам: Какие только доводы я ни приводил, но собеседника не переубедил. Моим советам и поучениям он внимать не желал, и я уже уговаривать его устал, как вдруг на глаза нам попал продавец газет, который голосом, противней ослиного рева, во всю глотку кричал:

«Ал-Муаййад» и «Ал-Мукаттам»!! «Ал-Ахрам» и «Миср»!!{66}

                           Все четыре за кырш.

Паша: Что я слышу? Мечети и горы, памятники и сама страна продаются с молотка?

Наверное, люди сошли с ума, что это — всерьез или игра?

Иса ибн Хишам: Это не памятники и не страна, это названия ежедневных газет.

Паша: Ты имеешь в виду «ежедневные объявления менял» или «сообщения об откупах»? Но почему они так странно называются?

Иса ибн Хишам: Ты неправильно понял. Газеты — это листки, печатающиеся ежедневно либо еженедельно, либо раз в месяц и содержащие новости и сообщения, интересующие всех. Люди узнают из них о делах друг друга. Это одно из следствий распространения у нас западной культуры. А цель их — поощрять дела достойные и осуждать дурные, критиковать зло и побуждать к добру, указывать на нарушения и ратовать за их исправление, знакомить умму с деятельностью властей, которые ее представляют, чтобы они честно выполняли свой долг, и знакомить власти с нуждами уммы, чтобы они блюли ее интересы. Одним словом, владельцы этих газет заняли нынче место знатоков права, о которых говорилось в шариате{67}.

Паша: В наше время тоже существовали листки, похожие на ваши газеты. Один выходил на турецком языке и назывался «Рузнаме вакаи»{68}, а другой на арабском — «Ал-Вакаи‛ ал-мисриййа»{69}. В них печатались панегирики и поздравления и сообщалось о перемещениях верховного правителя. Но если сегодня газеты заняли такое высокое положение, как ты утверждаешь, то ими должны заниматься самые выдающиеся улемы и самые уважаемые шейхи. Тогда были бы найдены наилучшие пути и надежные способы доводить до людей все, что послужило бы им на пользу в этой и в другой жизни. И я взялся бы издавать газету.

Иса ибн Хишам: Наши улемы и наши шейхи, да простит их Аллах, далеки от этих дел и занятий. Более того, они считают их ересью и беззаконием, запрещаемым шариатом, вмешательством в то, что их не касается и чем они пренебрегают. Они расходятся лишь в том, можно ли читать газеты или должно от этого полностью отказаться. Газеты издают другие люди. Среди них есть достойные и недостойные. Для некоторых это лишь профессия, которой они зарабатывают на жизнь, ничем не гнушаясь и ничем не отличаясь от рыночных торговцев и других мошенников, прибегая, как и они, к плутовству, обману, лжи, лицемерию, воровству и покушаясь на жизни.

Насадили лицемерие повсюду, искренности места не оставив.

Изменили газеты желанной цели и упали в глазах простых людей после того, как уронили их достоинство избранные. Польза, которую, как надеялись, они принесут, оказалась меньше причиняемого ими вреда. Среди людей разумных остались еще такие, кто надеется, что со временем положение исправится и газетное дело поднимется на приличествующий ему уровень честности и достоинства. Читатели сами должны выбирать полезное для себя и отметать вредное: «Пена сходит, а полезное людям остается»{70}.

Я подозвал торговца газетами и купил у него все четыре. Открыл одну, чтобы прочесть моему другу главные новости, и взгляд мой упал на длинную статью о суде над Ахмадом Сайф ад-Дином. Я зачитал паше то, что в ней говорилось о лишениях, от которых этот эмир страдает в тюрьме, и о слезах, которые невозможно сдержать, представляя себе мучения юноши из знатного эмирского рода. Дочитав статью, написанную с целью разжалобить сердца и добиться помилования, я сказал паше.

Иса ибн Хишам: Видишь, паша, какое у нас равенство. Теперь ты знаешь, к чему присудил суд принца Ахмада Сайф ад-Дина. Как же ты можешь после этого задирать нос, отказываясь подчиняться закону и не желая законными способами добиваться своего оправдания?

Паша: Что такое «принц» и кто такой Ахмад Сайф ад-Дин?

Иса ибн Хишам: «Принц» это древний иностранный титул, так именовали правителей римского государства пока они не дерзнули присвоить себе титул «императора». Позже в Европе так стали именовать членов королевской семьи и правителей маленьких стран. Сегодня так называют себя члены «хедивской семьи»{71}, мужчины и женщины, хотя этот титул не упоминается в числе официальных титулов Высокой Порты. Что же касается до Ахмада Сайф ад-Дина, то это сын Ибрахима, сына Ахмада ибн Ибрахима, сына Мухаммада ‛Али, основателя династии. Он совершил преступление, его отдали под суд и он понес наказание, предусмотренное законом, — суд приговорил его в семи годам тюрьмы. Он опротестовал приговор в апелляционном суде, там скостили срок до пяти лет. После этого он обратился в кассационный суд, но они оставили приговор в силе. С согласия всех членов хедивской семьи были предприняты попытки ходатайствовать о его помиловании. Мать Ахмада Сайф ад-Дина обошла всех, кого могла, и испробовала все средства добиться снисхождения. Но закон есть закон, его меч не щадит ничьей головы. Так приличествует ли тебе теперь, когда тебе известны судьбы эмиров и принцев, важничать и считать ниже своего достоинства просить и жаловаться, отказываясь идти в ревизионный комитет и в апелляционный суд?

Паша: Да как же не рушиться высоким горам, если согнали с вершин охранявших их горных баранов? Как же не разверзаться могилам и не восставать из них покойникам, если страна развалилась и судьба ее на волоске, если свершилось предсказанное Египту Господом: «Мы верх его сделали низом»{72}, если внук Мухаммада ‛Али сидит в тюрьме, покоряясь, как ты говоришь, закону и умоляя о снисхождении, а мать его ищет, кто бы за него заступился. Значит, мне нечего стыдиться того, что меня ожидает. Веди меня куда хочешь. Я хотел бы пожертвовать собой ради потомка моих господ и благодетелей — пусть его наказание добавят к моему.

РЕВИЗИОННЫЙ КОМИТЕТ

Говорил Иса ибн Хишам: Меня обрадовали слова паши, то, что он послушался моего совета и согласился пойти в управление юстиции. Он шел со мною, на ходу спотыкаясь и слезами заливаясь. А когда пришли в управление, отыскали «ревизионный комитет» и хотели войти в кабинет, дорогу преградил привратник, потребовавший от нас «визитную карточку».

Паша (вопросительно): Что означает это иностранное выражение?

Иса ибн Хишам: Это маленький кусок бумаги, на котором напечатаны имя и место работы или профессия визитера. Он предъявляет его у входа, чтобы лицо, которое он желает посетить, могло решить, принять его или уклониться от встречи.

Паша: В наше время двери всегда были открыты для жалобщика, кто бы он ни был. Как же согласуется такое ущемление в правах с существующими у вас, по твоим же словам, равенством и правосудием?

Иса ибн Хишам: Этот порядок установлен для недопущения посетителей, приходящих без дела или слишком назойливых, дабы они не отрывали судей от работы.

Паша: Разве высокого положения и достоинства судей не достаточно, чтобы ограждать их от посетителей такого рода?

Говорил Иса ибн Хишам: Я поспешил достать перо, написал на листке бумаги имя паши и вручил листок привратнику. После недолгого ожидания тот вернулся к нам с разрешением войти. Войдя в кабинет, мы увидели перед собой молодого человека самой прекрасной наружности, но уже с бородой, скрывающей его молодость, как облака скрывают свет. В руке он держал какой-то счет, складывал его цифры и перемножал числа. Потом приложил руку ко лбу, словно вспоминая упущенное при счете число. Справа от него лежала книга на иностранном языке, слева — книга на арабском. Первая — француза, безбожника Вольтера, вторая — суфия, единобожника Ибн ‛Араби{73}.

Приблизившись к нему, мы спросили его о нашем деле. Я напомнил о поданном нами прошении и рассказал нашу историю: как несправедливо обошелся с нами судья, как он обрывал свидетеля и защитника. Тут вмешался паша и сказал.

Паша: Самое горькое и прискорбное в этом деле то, что так называемый следователь счел мой титул поводом унизить меня. Мне и во сне не могло присниться, что титул, который я получил за свои труды и ратную доблесть, окажется преступлением и неоспоримым доказательством того, что я заслуживаю самого тяжкого наказания. Скажите мне, ради Аллаха, где это видано, чтобы благородный титул навлекал на человека кару и месть? И что вы за люди?

Говорил Иса ибн Хишам: В этот момент вошел еще один посетитель. Я возблагодарил Аллаха за то, что его приход прервал речь паши. Не то паша наговорил бы чего не следует. Поздоровавшись, посетитель спросил, что произошло за день. Инспектор сделал ему доклад, сопровождая его остроумными замечаниями и щеголяя своим красноречием. Не успел он снова обернуться к нам, как в кабинет вошел еще один инспектор — из иностранцев и показал ему рисунок, сделанный, как он заявил, им самим во время обсуждения одного юридического казуса, вызвавшего острые споры и препирательства. Юноша бросил взгляд на рисунок, посмеялся и выпроводил инспектора, чтобы снова заняться нами. Он любезно и ласково заговорил с пашой, выказывая свое благородное происхождение и хорошее воспитание. И заключил речь следующими словами.

Инспектор: Я ознакомился со всеми обстоятельствам дела из напечатанного в газете «Мисбах аш-Шарк». Что до судьи, то его можно извинить за то, что он прерывал адвоката, ведь многие из них привыкли начинать свое выступление с сотворения мира и возникновения рода человеческого, а это долгая история, выслушивать ее утомительно, и она не имеет ни малейшего отношения к существу вопроса. А они проделывают это, выступая по самым простым делам. Для них главное убедить клиента, что адвокат не пожалел слов в его защиту, неважно выиграл он процесс или проиграл. Есть такие клиенты, что платят лишь за количество произнесенных слов, словно за товар, стоимость которого оценивается по весу. Мне известен случай, когда один клиент отказался выплатить адвокату, выигравшему для него дело, остаток договоренной суммы, сославшись на то, что его речь была слишком коротка. У судьи мало времени, и оно дорого, ему ничего не остается, как прерывать адвоката, пустившегося в разглагольствования, или свидетеля, ударившегося в рассуждения, чтобы вернуть его к существу дела. Следовательно, в вашем случае судья ничем не нарушил закон.

Паша: Я еще мог бы извинить судью за то, что он прерывал говоривших, но как простить то, что он посадил меня в «клетку для обвиняемых» и приказал вставать при каждом задаваемом мне вопросе? Я человек в летах, всю жизнь прослужил на высоких государственных постах, не щадил себя на службе хедивскому семейству. Он не уважил ни мои годы, ни мои заслуги. Какой такой закон помешал ему в этом? Уважение к возрасту естественно. Признание заслуг в порядке вещей. Великий Аллах говорит: «Мы возвысили одних из вас над другими по степеням»{74}.

Инспектор: Закон определяет и это, он утверждает равенство людей без различия возраста и должностей. То же самое утверждает и благородный шариат. Это касается и членов хедивской семьи, и особенно судей, если кто-то из них совершит что-либо противоправное. Нет ничего позорного или унизительного в том, что ты вставал перед судьей, ведь он представляет хедивскую власть, а это высшая степень.

Паша: Если таково ваше суждение о судье, то что вы скажете о представителе прокуратуры, который попрекал меня моим титулом?

Инспектор: Я еще не читал документов по делу и подробного изложения выступлений сторон, но из приводимых в «Мисбах аш-Шарк» слов следователя нельзя заключить, что он попрекал вас титулом. Он лишь говорил, что титул, сколь бы он ни был высок, не дает права попирать права слабых, и носитель его, в глазах закона, не имеет никаких преимуществ перед другими людьми, титулом не обладающими. Слова следователя не содержат в себе ничего оскорбительного для вас. В наше время мы воспринимаем их как привычные для слуха.

Паша: Если судью можно извинить, а следователь прав, то чего ради я вам пожаловался и зачем к вам явился? Не уместней ли было бы одернуть судью, вразумить следователя, пересмотреть дело, убедиться в беспочвенности обвинения и отменить приговор?

Инспектор: Это не в нашей компетенции. Если кто-то из членов суда нарушает свой служебный долг, то его дело рассматривает дисциплинарный суд. Начальник вправе наказать подчиненного только через суд. Я глубоко сожалею, но ничего не могу предпринять в отношении вашего дела. Решить его может только апелляционный суд.

Говорил Иса ибн Хишам: Слушая этот диалог, я обратил внимание на стоящего возле нас другого юношу, тоже инспектора, в ярко-красном, сдвинутом на бок тарбуше, с властным выражением лица, черты которого свидетельствовали о силе ума и решительности характера. Рукой он то и дело поправлял свои очки. Когда мы закончили разговор, он позвал привратника и сказал ему.

Второй инспектор: Подай мне Даллоза{75} и Гарро{76}.

Паша (Исе ибн Хишаму): Это имена судьи и следователя? Этот юноша собирается рассудить меня с ними по справедливости?

Иса ибн Хишам: Это названия двух книг по юриспруденции, заменивших труд по шариатским законам Ибн ‛Абидина{77} и «Руководство»{78}.

Хранитель книг принес два тома. Один из них инспектор вернул ему со словами: «Я просил не Будри, а Гарро». Тот принес требуемое, и инспектор долго перелистывал страницы книг. Затем бросил на хранителя взгляд, выражавший отчаяние, и сказал: «Принеси мне Фостена Эли{79}». Тот принес еще одну книгу. Внимательно просмотрев ее, инспектор заговорил со своим коллегой по-французски. Дело кончилось тем, что они заявили паше: «Возможно, в законе есть зацепка, позволяющая тебе ходатайствовать об апелляции. Что же касается судьи и следователя, то мы составим „ноту“ и подадим ее в комитет, когда он соберется. Если выяснится, что они допустили хоть малейшее нарушение, то комитет разошлет во все суды указание о недопущении подобных нарушений в будущем». Затем они вежливо и уважительно распрощались с нами, и мы вышли. Паша сказал мне.

Паша: Видно, не суждено мне избавиться от забот и печалей, не успеешь справиться с одной, как накатывает другая, душа моя переполнена ими до краев.

На старую печаль ложится новая,

как новый текст на стершиеся письмена.

Самое странное и удивительное при нынешнем правлении то, что в какое из учреждений я не приду, всюду делами заправляют юнцы и распоряжаются всем мальчишки. Неужто египтяне созданы заново или очутились в раю, где все сравнялись в возрасте?

Иса ибн Хишам: Не удивляйся тому, что молодые получили доступ к государственным должностям. Этого требует новый порядок. Молодые утверждают, что старикам и людям в возрасте не под силу нести такое бремя по причине незнания ими новых наук и современных профессий.

Паша: Как можно утверждать, что молодые владеют наукой? По нашему разумению, знанием обладает тот, спину которого согнули годы, а виски выбелил опыт, кто научился судить здраво и по совести.

Иса ибн Хишам: Они говорят, что ученость и знания не зависят от возраста, от прожитых лет. Молодой человек, который усердно учился и приобрел знания в науках, если он к тому же отличается остротой ума и проницательностью, достойней человека в летах и не нуждается в долгом опыте, посредством которого приобрели свои знания старики.

Молодость не помеха знанию,

им могут обладать и юноши и те, кто сед.

Паша: Вернемся к нашему делу. Я послушался тебя и последовал твоим советам, мы обратились в ревизионный комитет и потерпели, как видишь, неудачу. В нашем нынешнем положении нам не на что надеяться. Не осталось никого, к кому можно было бы обратиться с протестом. Так веди меня к властям, которым я мог бы пожаловаться.

Иса ибн Хишам: Не отчаивайся и не теряй надежды. У нас есть еще апелляционный суд. Я уверен, что он примет справедливое решение. А если надежда на его справедливость не оправдается, то остается еще возможность помилования, которого мы добьемся через инспектора управления юстиции.

Паша: Не говори мне больше про судей и инспекторов, я уже навидался этих юнцов и настоялся перед ними. Не расписывай мне их достоинства и не восхваляй их.

Иса ибн Хишам: Инспектор управления юстиции, которого я упомянул, не из юнцов, это человек в возрасте, истинно верующий, усердный в молитвах, ночи проводящий в зикре{80}, а дни — в посте. Он не выпускает из рук четок, и лоб его исправно касается молитвенного коврика. Одним словом, в наш новый век он заставляет нас вспомнить ваше старое время. А отец его из ваших знатных людей, его имя Хасан-паша ал-Мунастирли.

Паша: Хасан ал-Мунастирли! Мой друг и товарищ. Мы вместе служили, и он мне как брат. Что же ты сразу не сказал мне о его сыне, не обрадовал меня и не избавил ото всех этих унижений и оскорблений?

Иса ибн Хишам: Я не упомянул его потому, что он бы ничем не смог нам помочь и уберечь от пережитых неприятностей. Его помощью мы воспользуемся в самую последнюю очередь, я обращусь к нему только после того, как вынесет свое решение апелляционный суд, и если потребуется ходатайствовать о помиловании перед правителем.

АПЕЛЛЯЦИОННЫЙ СУД{81}

Наступил день заседания суда, и мы отправились туда, уповая на беспристрастное нашего дела рассмотрение и справедливое решение. Каждый был в свои мысли погружен и думал о своем — паша о свалившихся на него бедах и горестях размышлял, адвокат готовился речь держать и подсчитывал гонорар, я же молил Аллаха всей душой вызволить нас из невзгод и вернуть нам покой.

Когда дошли мы до квартала ал-Исмаилиййа и увидел паша его новые дома и строения, дворцы и сады, вдохнул аромат его цветов и растений, он остановился в восхищении и, прервав молчание, спросил: «Скажите мне, как появился в Каире этот цветущий сад и чье это творение?» Я ответил, что это квартал ал-Исмаилиййа{82}, детище Исмаила{83}, задумавшего украсить Долину Нила. Сегодня населяют его люди богатые и именитые, а в ваши дни это были развалины, всеми позабытые, — ни один дом здесь не поднимался и ни один дворец не возвышался. Только верблюжья колючка росла и дикая ююба{84} цвела. Совы да вороны, да орлы-стервятники летали, а из людей лишь воры и грабители сюда забредали, да убийцы, зло замышлявшие, укрытия тут себе искали.

Паша: Что за счастье египтянам привалило, судьба к ним лицо свое обратила, колючки цветами заменила, в высокие дворцы их из ветхих развалин переселила!

Адвокат: О эмир, счастью египтян завидовать не спеши, лучше вместе с нами посочувствуй им от души. Для египтян в этом раю места не оказалось, все, что ты видишь тут, иностранцам досталось.

Паша: О Боже милостивый! Как же иностранцы завладели этими прекрасными садами и роскошными домами? Что за загадками ты говоришь? Может, ты мне голову морочишь и нарочно темнишь?

Адвокат: Не морочу и не темню. Египтянин сам себя на такую жизнь обрек и вместо счастья беду на себя навлек. Удовольствовался участью жалкой и презренной, согласился на жизнь убогую, никчемную, пребывает в праздности и нерадивости, прозябает в бездействии и сонливости. Иностранец, тот все время трудится, к чему-то стремится, дело делает и работы не боится, своего добивается и большего домогается, других грабит, а сам наживается. Египтянин же только тратит да расходует, проматывает да расточает, горюет и быстро утешается, разоряется и бахвалится, бедствует, но хорохорится. Сходны в этом и господин и слуга, и высоко стоящий, и снизу на него глядящий, одинаковы и сильный и слабый, и простой и знатный. Все мы виновники наших бед, и всем нам вместе держать ответ. И таков удел всякого, кто перед иностранцем добровольно шею гнет и своими руками притеснителю власть над собой отдает.

Кто вместо сокола льва на охоту берет,

             непременно станет добычей его.

Говорил Иса ибн Хишам: Не успели мои приятели все вопросы и ответы исчерпать и разговор свой закончить, как мимо нас проехал человек на велосипеде, вихляющем и извивающемся, как змеи в песках. Человек склонялся в разные стороны, словно перепивший вина или как ветка, качаемая утренним ветерком. Пашу несказанно удивило его появление, и он потребовал от нас объяснения, спросив, что это за «акробат». Я сказал, что это современный аппарат, некоторые люди предпочитают его повозкам и лошадям за то, что он не ест, не пьет, едет и не устает. А на нем один из судей восседает, ездою он члены свои упражняет и ноги укрепляет. Паша проводил едущего взглядом и увидал, что тот внезапно с велосипеда упал, и целое на три части распалось: машина, седок и тарбуш на земле отдельно валялись. Затем седок с земли встал, разбросанное собрал и попытался вновь велосипед оседлать, но ему не хватило сил с ним совладать, и он его рукой обхватил и за собой потащил. Тут паша принялся рассуждать.

Паша: Как было бы отлично, если б мы вернулись во времена, из которых вышли. Тогда каждый знал, кому что положено. Что это за судья или правитель, если он появляется перед простонародьем в подобном виде и на таком «велосипеде»? Разве народом правили когда-либо без блистательного окружения, роскошного облачения и великолепного выезда? В наше время правитель или судья появлялся перед народом лишь в сопровождении свиты и слуг, впереди него ехала конная стража. И все сердца от страха замирали, люди головы покорно склоняли. Мало было таких, кто дерзал высказать сомнение или выразить недовольство зрелищем, которое они созерцали.

Иса ибн Хишам: Это время прошло и закончилось. А люди прошедших веков были весьма искусны в описании того, что ты называешь роскошью и великолепием, символами величия и власти. Даже поэты вставляли такие описания в свои превосходные стихи. Вспомни хотя бы, что сказал Абу-т-Таййиб{85} о прославляемом им человеке:

Несется время вскачь, и не осталось ни красоты,

     в которой нет изъяна, ни радости, чтоб не была омрачена.

И даже радость видеть Абу-л-Фадла{86}

     с боязнью пред всесилием его сопряжена.

Адвокат: Закончим этот разговор, мы уже подошли к суду.

Иса ибн Хишам: Надеюсь, мы найдем его на прежнем месте, а то он постоянно перемещается, словно шатер бедуинов:

Один день в ал-Акике, другой — в Хазва,

             сегодня в ал-Узайбе, завтра в ал-Хулайса{87}.

Мы подошли к зданию и обнаружили, что суд по-прежнему находится в нем. Расположились во дворе и стали ждать вместе с другими своей очереди. Наконец нас вызвали, и мы предстали перед тремя судьями. Один из них, иностранец, зачитал «Краткое изложение дела». Он немилосердно коверкал слова, и я понимал его с трудом. Он сказал: «Этот человек обвиняется в нападении на „такого-то“, солдата, и в избиении его во время исполнения им своих служебных обязанностей в такой-то день такого-то месяца. Обвиняемый отрицает свою вину. Потерпевший свидетельствовал против него и представил медицинское заключение о наличии на его теле следов избиения. Суд первой инстанции приговорил обвиняемого к тюремному заключению сроком на полтора года на основании статей 124 и 126 уголовного кодекса. Обвиняемый подал апелляцию».

Когда я спросил адвоката, что это за странное изложение дела, он ответил: «Таков здесь порядок. Судья-иностранец, вроде вот этого, берет решение суда первой инстанции и составляет резюме, а затем записывает его на своем арабском языке иностранными буквами и зачитывает на заседании, как ты только что наблюдал».

Председатель суда обратился к паше и задал ему вопросы о его имени, возрасте, роде занятий и месте проживания. После чего предоставил слово следователю прокуратуры. Следователь начал излагать существо дела, как он его понимал. Председатель, в отличие от происходившего в суде первой инстанции, не прерывал его (а причина та, что некоторые судьи, не прочитавшие дела, переданного в апелляционный суд, знакомятся с ним со слов следователя и потому позволяют ему говорить долго и подробно). Затем судья предложил коротко высказаться адвокату. Адвокат начал приводить доводы в защиту обвиняемого. Но как только затрагивал какой-то важный момент, председатель говорил ему: «К существу дела», «Ваши требования». Это повторялось неоднократно, и один из судей даже заметил председателю, что адвокат говорит «самое существо» (судью можно понять, ведь дела он не успел даже пролистать). После чего председатель объявил: «Слушание дела завершено, решение будет объявлено после совещания». И судьи удалились в совещательную комнату. В ожидании их возвращения, мы вышли из зала и я спросил адвоката, долго ли продлится совещание. Он ответил.

Адвокат: Обычно они совещаются не более часа.

Иса ибн Хишам: А сколько в среднем дел рассматривается в ходе одного заседания?

Адвокат: Примерно десять дел.

Иса ибн Хишам: Этого времени хватает для ознакомления со множеством документов, содержащихся в каждом деле?

Адвокат: Им хватает. Часто на делах, которые возвращаются составлявшим «резюме» судьей в канцелярию для ознакомления адвокатов, мы находим пометки в виде букв «О», «Н» или «П». «О» означает «оправдать», «Н» — «наказать», «П» — «поддержать решение суда первой инстанции». Судья проставляет эти буквы, дабы не запамятовать свое мнение по данному делу, когда он будет излагать его коллегам в совещательной комнате. Поэтому они не тратят лишнего времени на изучение и обсуждение документов. Но коль скоро судья по уголовным делам полностью независим и выносит приговор, руководствуясь лишь собственной совестью, он должен был бы действовать иначе, лично изучить все доводы обвинения и защиты и потом уже с чистой совестью принимать решение, не полагаясь на чужое мнение. На деле же приговор нередко зависит от той из упомянутых трех букв, которая пришла в голову судье, когда он дома, в одиночестве, наспех пролистывал дело и писал «резюме».

Говорил Иса ибн Хишам: Разговор наш был прерван возвращением судей из совещательной комнаты. Мы вернулись в зал выслушать решение суда. Председатель объявил пашу невиновным, так как обвинение, хотя и подтвердилось, но вынесенный приговор не соответствует ему и требованиям закона. Мы покинули зал суда вне себя от радости. Выйдя из суда, паша сказал.

Паша: Теперь я не отрицаю, что справедливость существует, но уж больно она медлительна. Ожидание ее непереносимо для невиновного. Лучше бы эти разбирательства начались с того, чем они закончились. Не пристало подобным мне терпеть такие обиды и унижения, переживать позор заключения, выслушивать несправедливые обвинения, испытывать боль и мучения.

Адвокат: Я поздравляю тебя с оправданием и желаю впредь никогда не подвергаться подобным испытаниям. Теперь ты свободен, как стрела, выпущенная из лука, как меч, выдернутый из ножен. А я сумел тебя защитить, и осталось мне лишь вознаграждение получить.

Говорил Иса ибн Хишам: Адвокат настойчиво требовал платы, а паша уговаривал его обождать до конца месяца, пока слуги и помощники не принесут ему доходы от его собственности и поместий. Адвокат ждать не желал и на своем стоял.

Адвокат (паше): Ты думаешь, обещания могут заменить собой деньги, когда в стране растет дороговизна, а с нею и расходы? Заработки сокращаются, и щедрые клиенты нынче редко встречаются. Дирхем сегодня отцу дороже сына, а сыну дороже отца. Защищая тебя, я сил не щадил, тратил не только слова, но и душевный пыл, и отдохновение мне принесет лишь звон золотых монет. Если ты воистину благороден, не корми меня обещаниями, а заплати мне, честно долг выполнившему, то, что причитается. Я не хочу жить так, как говорит Мутанабби в своем прекрасном бейте:

Я очень богат — обещаниями.

Не превращай благополучный исход твоего дела в новое дело, избавление от беды в новую беду. Люди разумные так не поступают, и эмиры подобного не допускают.

Говорил Иса ибн Хишам: Когда я увидел, что паша от гнева и ярости задыхается и слова произнести не может, хоть и пытается, я встал между ними как человек искушенный и посредник смышленый. Я заговорил мягко и просительно, убеждая адвоката обождать и потерпеть, пока паша не выйдет из бедственного положения и не вернет себе свои владения. Я напомнил ему о долге великодушия и снисхождения к оказавшимся в беде и терпящим лишения. А также сказал, что человек, который испытал на себе превратности судьбы и извлек уроки из пережитого, смягчается душой, даже если он нрава крутого. Ведь между возвышением человека и падением его, между счастьем и горем, богатством и бедностью расстояние невелико, измеряется оно свершением воли Всевышнего. Паша полный презрения взгляд на меня устремил и гордо и высокомерно заявил.

Паша: Чего стоит такой друг и спутник, как ты? Как ты можешь к беднякам меня причислять и о жалости ко мне взывать, когда я эмир благородных кровей и один из богатейших людей? Где все то, что я за жизнь свою собрал и сберег, где собственность и капиталы, золото и серебро, дворцы и поместья, драгоценности и имущество? Богатство мое в поговорку вошло. Если тебе это неведомо, то спроси. Иди и разузнай, какое наследство я оставил и чем владею. Почему ни тебе, ни адвокату ничего не известно ни о моей движимости, ни о моей недвижимости, на собирание которой я потратил всю жизнь? Аллах свидетель, я не жалел сил и ничего не упустил, всеми путями богатство свое пополнял и много насобирал, желая положение свое укрепить и от превратностей судьбы себя оградить. Я оставил накопленное детям и внукам в наследство, чтобы и потомки мои в достатке прожили дни свои, не знали бедствий. Я покинул их с сердцем спокойным, оставив по себе память достойную.

Адвокат: Нам хорошо известно, о эмир из эмиров, как вы жили, как силу и власть свою в товар обратили, выгодно этим товаром торговали и блага мирские к рукам прибирали. Власть была для вас орудием обогащения и чужого добра присвоения, богатство вы на слезах одиноких и вдов наживали, у детей и сирот кусок изо рта вырывали, без стеснения закон нарушали, к несчастным и слабым снисхождения не знали, немощным не сострадали, готовы всегда были невинного покарать, а обидчика оправдать. Так вы богатства несметные и накопили и тяжкое бремя греха на свои шеи взвалили. Добром, что у других отобрали, сами распоряжаться стали, а прав на него у вас не было никаких, и прав этих вы не приобрели, потому что заповеди Аллаха не соблюли: грехи с себя ни милостыней, ни добрыми делами не смывали, звоном дирхемов и молчанием динаров свой слух услаждали, для добывания их все новые способы изобретали, запрещенные Аллахом его рабам и ненавистные его сынам. Грабежом и насилием вы капиталы свои собирали, заветы Пророка и заповеди Аллаха нарушали, а улемов в угоду вам их толковать заставляли. И они соответственно толковали, ваши права подтверждали и объедки с вашего стола получали. Грех и на вас, и на них, но ваша вина больше и ваш грех тяжелее. Когда же истекали вашей жизни дни, доставалось наследство вашим детям от жен и рабынь. Они росли среди вас, но вы не делали их культурными людьми, не давали им ни хорошего образования, ни должного воспитания. Для них вы были, как в сказках говорится, джинном, клад охраняющим, которого надо убить, чтобы сокровища заполучить. И если вы умирали или вас убивали, наследники набрасывались на ваше добро и в мгновение ока его расхищали. При этом распорядиться им не умели и во благо употребить не хотели. Не успевали черви ваши внутренности сожрать, как наследники успевали все промотать: кошелек за кошельком и за домом дом, а вместе с домами и мебель продавали и ожерелья с шей рабынь в заклад отдавали, комнату за комнатой опустошали, пока голые стены не оставались, а потом и они разрушались. Забывалось и имя построившего дом и совершившего немало грехов ради его возведения и памяти своей сохранения. Имя его — с проклятиями — вспоминали дважды: первый раз — избавившись наконец от него и провожая в могилу, второй — обеднев и сокрушаясь, что их наукам не обучили, которые в трудный день хорошую службу бы им сослужили.

Таковы, о эмиры, последствия вашего собирательства и накопительства. Хорошо бы еще ваши дети и внуки облегчили ваш грех перед египтянами, потратив на них полученное от вас наследство, этим они хоть немного искупили бы вашу вину. Но главная беда в том, что все оно перешло в руки чужаков-иностранцев. Судьба сначала отдала египтян во власть мамлюков, и они грабили и обирали их, потом Аллах отдал власть вам, и вы присвоили собранное мамлюками, а после вас ваши потомки отдали все это иностранцам, и они пользуются им на глазах у египтян, а египтянам достаются лишь крохи. А потомки оказались такими податливыми и уступчивыми оттого, что унаследовали от вас уважение ко всему иностранному и презрение ко всему египетскому. Став хозяевами египтян, вы поделились властью с иностранцами, а они оттеснили вас от власти, подчинили себе, как и прочих египтян, так что господа и рабы сравнялись. Пришло тебе, эмир, время узнать, что все твои родичи и потомки, когда-то богатые и состоятельные, живут сейчас в пустых домах, на которые зарятся их наследники. Если ты хочешь отыскать сегодня свои капиталы и поместья, то ищи их под мельничным жерновом{88} и повторяй вслед за мной слова мудрого поэта:

Гордится человек, что много накопил,

          а тут и смертный час его пробил.

И жизнь потративший на накопление

          не тратившему все отдаст на разграбление.

Зря старается собирающий и копящий, обманывает себя алчущий и скряжничающий, не избавит его собранное и накопленное от лишений в этой жизни и от адского пламени в другой{89}.

Паша: Уж слишком усердствуешь ты, красноречивый проповедник, в своих упреках и обвинениях, меры не соблюдаешь в обличениях. Я хотел было удвоить твое вознаграждение, но уж больно ты дерзок в своих поношениях. Быть может, и есть доля правды в твоих словах, но да простит нас Великий и Милосердный Аллах, все же творили мы не только зло, но и добро. А что же нам делать сейчас, когда лишился я своей власти и своих богатств, на что мне существовать и как себе хлеб насущный добывать. Я не вижу другого исхода, как не тратить понапрасну силы и вернуться туда, откуда пришел — во тьму могилы. Но как же прискорбно это — не видеть солнечного света.

Иса ибн Хишам: Нам остается только сочувствовать тебе и сострадать. В головах правителей укрепилась мысль, что те доходы, которые приносит им власть, дело обычное и законное, иначе и быть не может, так жизнь устроена. Власть для вас — та же профессия, способ заработка и обогащения. Если же вы упускаете власть из рук, то лишаетесь и источников дохода, и средств к существованию, как ремесленник, у которого парализовало руку, и он не способен работать и оказался для всех обузой. Как и ты, он думает о смерти, как и ты, надеется обрести покой в небытии. Вы, обладающие властью, считаете себя особым сословием, выше всех остальных, думаете, что и жизнь вам уготована особая. Но путь вам с высот власти — на погребальные носилки. Как сказал один несчастный из правителей вашей выделки, когда он попал в темницу и томился душой:

Мы люди, не признающие середины,

Наше место — либо над всеми, либо в могиле.

Тебе известно, что эта профессия — властвовать и управлять — редко приводит к возвышению и часто сводит в могилу, и лучше бы вам жить как простым людям — у каждого из них своя работа, ремесло или дело, которым он зарабатывает себе на жизнь. Тогда, спускаясь с высот власти, вы занимали бы свое место в сообществе людей, приносящих пользу и живущих плодами своего труда.

Паша: Клянусь Аллахом, все, что я вытерпел от полиции, прокуратуры, двух судов и ревизионного комитета, не так горько и обидно, как эти ваши проповеди и советы. Поздно мне учиться и набираться умения, овладевать ремеслом и профессией не осталось времени. Проповеди полезны тем, кто жизнь начинает, а не доживает.

Говорил Иса ибн Хишам: Опечалился я, слушая эти слова, стало мне жаль пашу и начал я прикидывать и соображать, какую помощь я могу ему оказать. Но ничего путного придумать сил у меня не хватило и отчаяние было меня охватило. А паша то глядел, как я раздумываю, то сам погружался в раздумья, а потом с места встал, за руку меня взял и сказал.

Паша: Я нашел, слава Аллаху, на что мне жить и как расходы свои покрыть.

Иса ибн Хишам: Что же ты нашел?

Паша: В прошлые времена было в обычае таких людей, как я, добрые дела творить, дабы Аллаху угодить и в геенну огненную не угодить. Строили мы мечеть, либо куттаб{90}, либо сабиль{91} и жертвовали участок земли, все доходы от которого на их содержание шли. Верность обычаю храня, так же поступил и я — оставил после себя огромный вакф{92}, и наследники мои ни присвоить, ни растратить его не могли. Так пойдем же и разыщем то, что мной построено и на богоугодные дела завещано.

ВАКФ{93}

И продолжили мы с пашой хождения в поисках его имения. Расспрашивали каждого встречного о мечети и сабиле, но поиски наши тщетны были и никого, кто бы место их нам указал, мы не находили. Паша то и дело вспоминал улицы и переулки, тупики и закоулки и повторял: «Где-то тут они должны находиться, Аллах не позволит мне ошибиться». Но шаги его все замедлялись, а охи и вздохи учащались, при виде домов развалившихся он стенал, как тот поэт, что над следами жилища ‛Аззы{94} или Навар{95} слезы проливал.

Мы спросили о ней, и твой плач был ответом,

           слезы, стекавшие по щекам, заменили слова.

После долгих блужданий и хождений, на одном месте топтаний и возвращений увидели мы узкий проулок в конце пути — по нему с трудом можно было пройти. Паша остановился, глядя на дома покосившиеся, на стены обвалившиеся и на мечеть, что на углу возвышалась, — рядом с ней питейная лавка помещалась. На другом углу лавка торговца благовониями находилась, а возле нее другие, разным товаром торгующие лавки ютились. Паша стал осматриваться и оглядываться, колебался между уверенностью и сомнением, и долго не мог прийти ни к какому решению, пока не углядел в одной из лавок дряхлого старика, на корточках недвижно сидящего и с места не сходящего. Старик древнюю развалину напоминал, взгляд его безнадежность и покорность судьбе выражал, а лоб, словно папирус ветхий, следы тягот и испытаний сохранял. Паша тут же сомневаться перестал и уверенно, как хозяин слугу, старика подозвал. Старик с быстротой удивительной на ноги вскочил и к паше подбежал, ясно было, что оклик для него как строгий приказ прозвучал, словно король одного из свиты своей позвал. С видом раба покорного он перед нами встал и смиренно новых приказов ждал. Паша еще раз его оглядел, с мыслями собрался и сказал.

Паша: Ты Ахмад-ага, известный стремянный из моей свиты? Ты узнаешь меня?

Лавочник: Если бы смерть не была преградой непреодолимой и прочной стеной между тем, что на земле и что под нею, я сказал бы, что ты мой господин и эмир. Аллах свидетель, когда я увидел твое лицо и услышал твой голос, то так изумился, что чуть не рехнулся. Уж очень ты похож на моего покойного господина.

Паша: Я и есть твой господин. А вот и отметина на моем теле от раны, которую я получил однажды в твоем присутствии при игре в джарид{96} (паша обнажил ногу и показал след от раны).

Старик от изумления упал на землю ничком и стал ногу паши целовать и слезами обильно ее орошать. Всхлипывая, он вопрошал.

Лавочник: Как же можно вернуться к жизни после смерти? Воистину, ты одно из чудес света. Но я не удивляюсь — за долгий свой век я повидал столько всяких чудес, что не хватит ни перьев, чтобы их описать, ни тетрадей, чтобы о них рассказать. Осталось лишь солнцу на западе взойти, а земле своих покойников из могил извести!

Говорил Иса ибн Хишам: Я сказал старику: «Не удивляйся сверх меры и не поражайся.

Воистину, вся жизнь чудесами стала,

        так что никаких чудес не осталось.

Знай, что мощь Всевышнего беспредельна и умом ее не постичь». Потом я поведал ему историю паши с самого начала. Старик горько заплакал и сказал: «О если бы мать моя меня не рождала, и если бы мощь, которая воскресила эмира, вместе с ним и время его воскресила! Как же сможет он жить в новые времена, лучше бы ему оставаться преданием для нас!»

Он обернулся к паше и стал рассказывать о бедах и невзгодах, пережитых им самим, и о том, что довелось испытать эмира близким и родным.

Лавочник: Не осталось, господин мой, от твоих прежних богатств и владений никакого следа. Я жил всю жизнь на ренту от вакфа, завещанную тобой твоей свите, слугам и на содержание мечети, сабиля и куттаба ради увековечения твоей памяти. Но нерадение и небрежение скоро разрушили эти строения, и все мы оказались в бедности и в нужде: в куттабе устроили склад, сабиль превратили в винную лавку, а из мечети сделали красильню, как ты сам можешь видеть. Я же был стремянным, а теперь коновал, и эту лавку из вакфа забрал, чтобы было мне где работать и чем зарабатывать. Великий Аллах все на свете меняет и ничего в прежнем виде не оставляет.

Паша: Не осталось из моих потомков ни одного, кто присматривал бы за вакфом?

Коновал: Не так давно я виделся с одним. Я ходил к нему из-за этой лавки, сказал, что я из твоей свиты, но он на меня накричал и с глаз долой прогнал. Нужда заставила меня упорство проявить, и я продолжал к нему ходить. Он мольбам моим наконец внял и к одному иностранцу меня послал, управляющему остатками его состояния, близкого к полному иссяканию. Иностранец повел меня к владельцу винной лавки, завладевшему и вакуфвным участком, — без его согласия никто не осмеливается ничего строить там, боясь, что он затаскает по судам. Я пошел к лавочнику и договорился с ним за определенную плату в аренду взять лавку. И вот я в этой лавке живу и борьбу с судьбою веду — прошу у нее хлеба кусок, а она скупится, тороплю свой срок, а она медлит. Велик Аллах в славе своей несравненной и в мудрости неизреченной.

Паша: И где этот неслух живет, нарушивший мою волю, он же знает, что завещание учредившего вакф ненарушимо, как шариат?!

Коновал: Он живет сейчас в «отеле».

Паша: Что такое «отель»?

Коновал: Это «гостиница».

Паша: А что такое «гостиница»?

Иса ибн Хишам: «Отель» — это известный дом, где поселяются за плату те, у кого дома нет, вроде постоялого двора, какие существовали в ваше время.

Паша: Неужто этот предатель дошел до такой низости, что поселит меня на постоялом дворе?! На все воля Всевышнего. Но как же мне теперь жить несчастному, к уважению привыкшему и денег не считавшему? Или мое возвращение к жизни, коего я не хотел и не желал, было мне карой за упущения перед лицом Аллаха? Но разве Всевышний не мог меня на том свете огнем наказать, чтобы пытке позором не подвергать? Клянусь, в адском пламени мне было бы легче гореть, чем денег лишиться и от потомков обиды терпеть.

Лучше бы он умер, едва издав первый крик,

      пока мать еще не поднесла его к своей груди.

Иса ибн Хишам: Жить в отеле не считается сегодня признаком бедности и унижения, напротив, это свидетельство достатка и высокого положения. За несколько дней там приходится платить столько, что хватило бы на месяц жизни в большом дворце со слугами и рабынями, со всей свитой. Твои потомки поселились в отеле из-за приверженности своей традициям иностранцев и из желания подражать им. Изнеженные счастливчики из детей эмиров сегодня продают свои земли и рискуют вовсе их лишиться ради того, чтобы в отеле поселиться. А те, кому жаль расставаться с родными, заказывают еду из отеля на дом или держат на нижнем этаже повара, а на верхнем — рабынь.

Паша (коновалу): Прошу тебя, укажи моему другу, где находится отель, в котором живет этот парень. Я должен свидеться с ним.

Коновал: Почему, о эмир, ты говоришь со мной просительно? Приказывай что угодно, я только и жду, чтобы услужить тебе. Думаешь, я отойду от твоего стремени или перестану о тебе заботиться? Пусть изменились времена и порядки, у нас все осталось по-старому — ты приказываешь и распоряжаешься, я слушаю и повинуюсь.

СЫНОВЬЯ ЗНАТНЫХ ЛЮДЕЙ{97}

Говорил Иса ибн Хишам: Утирая слезы, паша предложил мне пойти вместе с ним. За нами последовал и коновал, он опирался на палку и тяжело ступал. Палка давно уже ему коней и мулов заменяла и от долгого употребления отполировалась. Наконец мы очутились перед большим дворцом, где находилась известная гостиница. При виде великолепного строения паша остановился в смущении, а выучка и нарядное платье слуг заронили в него сомнения, ему показалось, что мы ошиблись дверьми и в дом какого-нибудь высокого лица или консула зашли. Я начал вопросы задавать, а коновал остался нас ожидать. После долгих расспросов один из служителей назвал нам номер, в котором живет эмир. Когда мы подошли к двери, паша, не постучав и не дожидаясь разрешения, обеими руками распахнул дверные створки, и мы очутились лицом к лицу с компанией молодых людей, знатных лиц потомков и сыновей. Они сидели с непокрытыми головами, развалясь, — кто в карты играл, кто достоинства скаковых лошадей обсуждал, а часть их вокруг женщины толклась — не старухи безобразной, но и не девицы прекрасной, а из тех, что свою красоту собственными стараниями искусно создают. Лицо ее блеском ожерелий и бус освещалось, а на лоб жемчужные подвески спускались. Посреди комнаты — стол, уставленный бокалами и кувшинами с разными винами. Возле него другой — с рядами блюд, и тут же чернильный прибор, лист бумаги, кларнет, украшенный драгоценными камнями, и книги на иностранных языках с золочеными корешками, не знаю о чем — серьезные или для развлечения. На полу судебные документы и газеты валялись и ногами топтались — документы в конвертах нераспечатанных и газеты, в которых ни слова не прочитано. Молодые люди разговаривали между собой на иностранных языках, а по-турецки и по-арабски называли лишь имена лошадей, произнося ха как га, а кяф как каф{98}. При нашем появлении все они насупились и нахмурились, словно увидев что-то неприятное. Один из тех, кто возле женщины стоял, к двери подбежал и с французским акцентом, по-парижски картавя, залопотал:

Молодой человек: Почему вы входите, не спросив разрешения?

Иса ибн Хишам: Причина та, что предок хочет видеть своих потомков.

Молодой человек: Я не понял, о чем ты говоришь, разъясни.

Иса ибн Хишам: Такой-то разыскивает такого-то.

Молодой человек: Такой-то это я, а кто такой-то, который разыскивает меня?

Иса ибн Хишам: Он твой дед, которого Аллах после смерти воскресил. А я как раз в тот день кладбище посетил…

Молодой человек (прерывает насмешливо): Иди вон. Я не желаю выслушивать подобные небылицы и измышления. У меня нет сегодня ни деда, ни отца, и я не верю в сказки о воскресении. Как это покойник может вернуться к жизни?! Идите сюда, друзья, полюбуйтесь на этого человека, послушайте, что он городит. И взгляните на этого толстого «башибузука»{99}, стоящего с ним рядом, он утверждает, что он мой предок. Аллах воскресил его, как я догадываюсь, чтобы он стребовал с меня унаследованные от него капиталы и оспорил бы мои права на вакф. Слышали ли вы когда-нибудь историю смешнее этой? Мало нам кредиторов, нашу жизнь отравляющих и наше существование омрачающих, так теперь и мертвые восстают из могил, чтобы отобрать у нас ими же завещанное. Не кажется ли вам, друзья, что это лучший из анекдотов конца века?

Говорил Иса ибн Хишам: При этих словах все расхохотались и от хохота за животы хватались. Паша стал расспрашивать меня, кто такой его внук и о чем он говорит. Я попросил его обождать пока разговор не завершится, чтобы он обидных слов не понял и о насмешках не догадался. Отсмеявшись, молодые люди позвали служителя, чтобы ему приказать нас из комнаты выставить и прогнать. Но в этот момент внук обернулся к друзьям и увидел, что один из них уединился с женщиной, которая в этой компании считалась женой внука, любезничает с ней и заигрывает, а она благосклонно эти заигрывания принимает. Тут он накинулся на них гордым соколом, начал их ругать и упрекать, разгорелся спор, и все сгрудились вокруг них. Внук обвинял, приятель оправдывался, а женщина плакала и упрекала любовника, говоря: «У тебя нет права порицать меня, ревновать и гневаться может лишь тот, кто исполняет мои желания. Вчера я просила тебя купить мне ожерелье, полученное ювелиром из Европы с последней почтой, ты пообещал, но время тянул, прибеднялся и юлил. А сегодня до меня дошло, что ты за бешеные деньги скакуна породистого купил. А на меня у тебя денег не хватает! И при этом ты хочешь, чтобы я довольствовалась тобой и не зналась с твоими друзьями и приятелями, которые готовы ради меня на любые траты?»

Внук отвечал ей — а со лба у него пот катился и голос прерывался: «Клянусь Аллахом, я ничего не покупал, напротив, кое-что продал, чтобы тебе то дорогое ожерелье приобрести. Не верь россказням о богатстве этого вероломного друга и о моей бедности, о том, что я отдаю земли в залог. Ты же знаешь, как я разбогатею, когда выиграю дела в нескольких судах — мой адвокат постоянно тебе об этом напоминает».

Услышав это, приятель обозвал его такими словами, от которых внук обозлился и рассвирепел, он осыпал приятеля проклятиями и влепил ему пощечину, а проклятый и ударенный пообещал внуку вызвать его на поединок.

В это время раздались крики в компании, игравшей в карты. Поссорились два друга, один выигрывал, а другой проигрывал. Брат просил брата дать ему взаймы, обанкротившийся требовал с выигравшего невозвращенный долг. За словами последовали пощечины и удары, спор перерос в потасовку.

В другом углу вспыхнул еще один спор между любителями скачек и пари, один говорил: «Моя лошадь пришла первой, а твоя за ней». Другой отвечал: «Мой конюший искусный наездник, каким был и его отец, а скакун мой выше твоего, и ты должен признать, что он весит больше». Они спорили и кричали, и кулаками перед носом друг у друга махали. Женщина между тем переходила от одной группы к другой, ловкая и гибкая, как змея, и где-то тушила спор, если ей так хотелось, а где-то с присущим ей коварством разжигала его.

Я решил, что лучше нам с ними не связываться, потянул пашу за руку, и мы покинули комнату. Быстро спустились по лестнице и вышли на улицу. Паша расспрашивал меня о том, что произошло, и я разъяснил ему все в подробностях. Он страшно разгневался и пришел в бешенство. Немного успокоился, лишь когда я упомянул о том, что некоторые из этих молодых людей готовы сразиться друг с другом в поединке. Все еще тяжело дыша, он сказал: «Быть может судьба смилуется надо мной, и эти поединки избавят меня от всяких потомков». Я подумал про себя: ваши потомки не унаследовали от вас вместе с капиталами ваши нравы, они не настолько храбры, чтобы защищать свою честь и достояние с оружием в руках, не настолько смелы, чтобы наносить удары, они не слишком заботятся о своей чести и не думают серьезно о мести. Поединок для них пустое слово, произнеся его вечером, они забывают о нем к утру.

По дороге паша вспомнил, что непременно должен заплатить адвокату, обернулся к коновалу и спросил его.

Паша: Скажи мне, остался ли кто в живых из окружавших меня друзей и сверстников, людей надежных, отважных, настоящих мужчин?

Коновал: Живы лишь такой-то, такой-то и такой-то.

Паша: Пойдем же тогда к первому из них.

Говорил Иса ибн Хишам: И мы отправились туда, куда он сказал, тревогой терзаемые, заботой угнетаемые, с печалью в душе и никаких надежд не питая.

ЗНАТНЫЕ ЛЮДИ МИНУВШЕГО ВЕКА{100}

Говорил Иса ибн Хишам: Пошли мы искать одного из троих сверстников и товарищей паши, и привел нас долгий путь к дому этого эмира. Дом был с площадь шириной и с крепость высотой. Коновал остановил нас у ворот, поприветствовал слуг и справился об их господине. Ему ответили с мрачной миной, что господин де сидит в гостиной. Мы вошли в просторный двор, посреди которого, накренившись, ветвистое дерево стояло, женщину, потерявшую ребенка, оно напоминало, которая горькие слезы роняла. Тенью своей дерево лошадь укрывало и конюшню ей заменяло. Возле лошади — баран, ожидающий своего часа, чтобы превратиться в мясо. Вокруг них ссорятся и дерутся петухи, пуская в ход шпоры острые, как штыки:

Красные и черные, словно смоль, напоминающие

        верблюдов бану ас-саййид{101} с копытами блистающими.

Наносят они ими удары прекрасные в разгар сражения,

        если может быть украшено для побежденных поражение.

А если слабосильный боевой дух теряет,

        они копытами благородных спутниц воинов защищают.

Затем мы вошли в просторный и величественный зал, в одной стороне его находился фонтан, вода вытекала изо ртов мраморных фигур, пол был устлан множеством звериных шкур и персидскими коврами, а стены увешаны оружием: кинжалами, копьями и мечами, над ними полки в несколько рядов с расставленными на них дорогими и диковинными вещами: китайскими вазами старинными, трубками для курения из индийского жасмина. Мы у порога разулись и в зал прошли, где эмира и гостей его сидящими скрестив ноги нашли. Они между собой беседу степенно вели. Отблески седины их лица освещали, и черты их достоинство и гордость выражали. При нашем появлении они разговор свой прервали, на наши приветствия отвечали, но тут же прерванный разговор продолжали и больше на нас внимания не обращали.

Когда мы уселись рядом с ними, я шепнул на ухо коновалу, чтобы он имена присутствующих мне назвал. Он сказал: «Вот этот, сидящий на почетном месте, эмир такой-то, хозяин дома, он вместе с нашим господином пашой служил при дворе хедива, а потом отошел от дел и живет отшельником, посвятив себя делам богоугодным и молитвам непрестанным: сидениями и вставаниями, поклонами и заклинаниями он надеется к Аллаху приблизиться. У него капиталы несметные, он тратит их на посиделки с шейхами, с наставниками тарикатов{102} и со странствующими по свету жителями святых мест. Да простит ему Аллах прошлые грехи и даст ему в проводники своих праведников святых. Справа от него паша такой-то, бывший когда-то членом Правительственного совета. Рядом с ним шейх-алим из самых ученых и уважаемых шейхов. Слева от него такой-то, военный, бригадир, прославивший свое имя в битвах и сражениях. За ним такой-то, в прошлом важный мудир{103}. А последний, кого ты видишь, такой-то, купец из торгующих на Хан ал-Халили».

Говорил Иса ибн Хишам: Узнав от коновала все, что узнал, я взглянул на пашу и догадался, что он не хочет заговаривать о своем деле, пока присутствующие не закончат беседу. Я прислушался к тому, что говорилось, и услышал рассказ бригадира.

Бригадир: Покойный Мухаммад ‛Али, великий паша, был чудом своего времени и украшением своего века. Его ум, рвение, дальновидность, умение руководить привлекали сердца. Он приучал людей к верности и к честному выполнению своего долга. У него были люди способные, преданные ему, готовые жертвовать жизнью ради него. Помню из таких Мухаммада-бея Лаз-оглы{104}, именно он подготовил и осуществил истребление всей мамлюкской верхушки за один час. Покойный брат, который участвовал в этой жестокой битве, рассказывал мне, что мамлюки, когда обнаружили, что попали в ловко устроенную западню, окружены со всех сторон и обречены на гибель, стали разыскивать Мухаммада ‛Али во всех комнатах и закоулках дворца, чтобы убить его и избавиться от него. Но поиски их были тщетны: Лаз-оглы надежно спрятал его и сослужил ему такую же службу — если позволительно сравнивать — как ‛Али ибн Аби Талиб{105} Пророку, мир ему и молитва, в ночь хиджры{106}.

Бывший член Правительственного совета: Да, покойного Мухаммада ‛Али ни с кем не сравнишь в умении воспитывать своих людей. Все как один они служили ему верой и правдой. Одним проникновенным словом он мог привлечь человека и заставить его честно служить ему всю жизнь. Как рассказывал мне мой покойный друг Рагиб-паша: «Как-то я читал покойному документы — я был тогда одним из его секретарей. К нам зашел Сами-паша и встал рядом. Мухаммад ‛Али спросил, что ему нужно. Тот замялся, давая понять, что хотел бы остаться с ним наедине. Мухаммад ‛Али сказал ему: „Говори при нем, я не скрываю от Рагиба моих секретов, для меня нет разницы между моими родственниками и моими секретарями“».

Вы понимаете, как подобные слова действуют на души людей, как побуждают их к честности и преданности? Такие слова стоят не меньше, чем пожалование землями или деньгами, чем производство в чин или награждение орденами! Этот великий человек в совершенстве владел искусством завоевывать любовь окружающих. Оно доступно не всем королям. Тот, кто им владеет, владеет душами людей и их сердцами, ему легко управлять и властвовать.

Шейх-алим: Ты верно говоришь. Я знаю один случай из древней истории, из времен халифа ал-Мансура ал-‛Аббаси{107}, который свидетельствует о его умении управлять. Однажды в его трапезе принимали участие два его сына и один престарелый военачальник. Старость лишила его зубов, и когда он ел, крошки падали у него изо рта. Молодые эмиры перемигивались за его спиной. Халиф заметил это, протянул руку, подобрал крошки со стола и съел. Военачальник встал и сказал: «Я твой должник, о повелитель правоверных, приказывай. Я исполню любой твой приказ».

Бывший мудир: А я расскажу вам еще одну историю о покойном Мухаммаде ‛Али, подтверждающую гибкость его политики, понимание людей и снисходительность к подданным. Один из мудиров захотел превзойти всех своих товарищей в служебном рвении, чтобы занять высокое место при правителе. Он принялся усердно собирать налоги и переусердствовал — обобрал народ до нитки. Люди зашумели и стали громко жаловаться. Это дошло до ушей Благодетеля, он приказал привести к нему мудира и, когда тот предстал перед ним, сказал: «Подойди ко мне поближе». Тот подошел, а Благодетель ухватил его за шиворот и начал выщипывать у него по волоску — волосок с макушки, волосок с затылка, еще один со лба, другой из брови, пока не собрал в кулаке целый клок волос. Мудир при этом не чувствовал особой боли. Потом эмир ухватил его за бороду и вырвал из нее одним разом такой же клок, какой держал в кулаке. Потекла кровь, мудир закричал от нестерпимой боли. А Мухаммад ‛Али сказал: «То же и сбор налогов: если ты время от времени берешь дирхем отсюда, дирхем оттуда, народ это стерпит, не почувствует большого ущерба. Ты же забираешь у него все сразу, и он кричит от боли. Как видишь, разница в том, как собирать — выдергивать по волоску или разом целый клок вырывать. Количество то же, а боль разная. С сего дня не смей обращаться с людьми так, чтобы вынуждать их жаловаться и кричать о помощи».

Шейх-алим (декламирует):

К чему грустить о времени, которое прошло,

           оно уж не вернется, теперь другое время.

Да помилует Аллах прошлое, да убережет нас в настоящем и защитит в будущем. Скажу я вам, эмиры, что как бы вы ни расписывали достоинства покойного и его заслуги, как бы ни восхваляли его нрав и мудрость, вы не сумеете воздать должное его памяти, не выразите всей вашей благодарности ему. Достаточно помнить его добрые дела, они не нуждаются в славословии. Судите о нем по тому, что он был зачинателем, в этом его отличие и заслуга. Он приближал к себе улемов, уважал и поощрял их, выполнял их просьбы и откликался на их призывы. И за это в другом мире ему суждено было занять место возле Аллаха, и он получил достойное вознаграждение и пребывает в садах райских.

Говорил Иса ибн Хишам: Во время этого разговора появился человек из жителей Мекки, известных как проводники по святым местам. Он приблизился к хозяину дома и поцеловал ему руку, подошел к шейху-алиму и поцеловал край его одежды, затем достал из мешка, который держал в руке, кусочек зеленого шелка, горсть фиников, гребень, коробочку с сурьмой, четки и немного хенны. Прочел «Фатиху» и обратился к хозяину со следующими словами.

Мекканец: Я принес тебе, о эмир, кусочек священного покрывала с Каабы, как ты просил, и горсть фиников с благословенной пальмы, посаженной благородными руками Блистающей Девы{108}.

Шейх-алим (съев финик и восхитившись его вкусом): О! Ты правильно поступил. Ведь тот, кто после поста разговелся фиником из священного города, непременно попадет в рай.

Говорил Иса ибн Хишам: Я заметил, что сидевший возле меня паша недовольно фыркает и ворчит, ерзает на месте, выражает досаду и вот-вот заговорит. Хозяин дома обратился к коновалу и спросил его, кто этот беспокойный человек. Тут я вмешался и рассказал всю историю о воскресении паши и его возвращении в мир. Кто-то из присутствующих ей поверил, кто-то счел за ложь. Шейх-алим откашлялся, сделал всем знак слушать и принялся рассуждать.

Шейх-алим: Знайте, что чудесам предела нет и всего диковинного не перечесть. Не отрицайте, что человек может жить после смерти и что усопший может воскреснуть и вернуться в этот мир. Это дело известное и сомнений не вызывает. Всемогущий избирает кого пожелает и благодатью праведников святых наделяет. Наилучшее свидетельство тому сказанное в книге «Заслуги венца святых и избранных, божественного полюса{109} и помощника Всевышнего{110} господина ‛Абд ал-Кадира ал-Джилани»{111}. Я процитирую вам дословно:

«Упоминается в „Послании истины истин“, что одна женщина, сын которой утонул в море, пришла к помощнику Всевышнего и сказала: Сын мой утонул в море, а я твердо уверена в том, что ты можешь вернуть моего сына к жизни. Ответил он, да будет доволен им Аллах: Возвращайся в дом свой, найдешь там твоего сына. Она вернулась, но не нашла его. Снова пришла и умоляла. Помощник снова сказал ей: Возвращайся в дом, найдешь там сына. Вернулась. Но не нашла. В третий раз пришла плача и умоляя. Помощник склонил голову и так оставался, потом поднял голову и сказал: Иди домой, найдешь там своего сына. Она пошла и нашла сына в доме. И вопросил помощник возлюбленного своего Господа: О Боже, почему ты дважды вверг меня в стыд перед лицом этой женщины? И пришел ему ответ от Вседарящего: Слова, которые ты ей говорил, были правдой. В первый раз ангелы собрали его разрозненные члены, во второй раз я воскресил его, а в третий раз извлек из моря и перенес домой. И сказал помощник: О Господи, ты создал мир, сказав „будь“, когда еще не существовало ни времени, ни мгновения, а в день Воскресения соберешь бесчисленные разрозненные члены и соединишь их в тела в мгновение ока. Члены же одного тела сначала собрал, потом оживил и после этого перенес в его дом. В чем мудрость этого промедления? И пришел ему ответ от Всемогущего: Проси чего хочешь, мы утешим твое огорченное сердце. И взмолился помощник, склонясь в земном поклоне: О Господи, я твое творение, и просьба моя соответствует моей сотворенности. Ты Творец и ниспосылаешь дары, соразмерные с Твоим Всемогуществом. И пришел ему ответ: Каждый, кто встретит тебя в пятницу, станет святым, приближенным. А земля, на которую упадет твой взгляд, станет золотом. Сказал помощник: О Господи, не будет мне от этого никакого проку, даруй мне что-то большее, что останется после меня и принесет пользу в обоих мирах. И пришел ответ от Аллаха Сильного Всемогущего: Я сделал твои имена подобными моим в воздаянии и в воздействии, и тот, кто произнесет имя из твоих имен, будет равен тому, кто произнес имя из моих имен»{112}.

И рассказывается также в этой книге, со слов господина великого шейха Абу-л-‛Аббаса Ахмада ар-Рифа‛и{113}, да будет доволен им Аллах, следующее: «Скончался один из слуг помощника Всевышнего, и пришла его жена к помощнику с мольбой, прося вернуть мужу жизнь. Помощник погрузился во внутреннее созерцание и увидел в сокровенном мире, как ангел смерти, мир ему, поднимается в небеса, неся души умерших в тот день. И сказал: О ангел смерти, остановись и отдай мне душу моего слуги (он назвал его имя). Сказал ангел смерти: Я забираю души по велению Господа моего и несу их до места предстояния перед Ним. Как могу я отдать тебе душу, забранную по велению Господа? Помощник повторил свою просьбу, но ангел не выполнил ее. Он держал в руках сосуд нематериальный, похожий на корзину, а в нем души умерших в тот день. Силою высшей любви помощник потянул за сосуд и отобрал его у ангела, и разлетелись души и вернулись в тела свои. И взмолился ангел смерти Господу своему и сказал: О Господи, тебе лучше ведомо, что произошло между мною и твоим возлюбленным и святым ‛Абд ал-Кадиром. Он силой и принуждением отобрал у меня души, собранные в тот день. И ответствовал ему Истинный и Великий: О ангел смерти, воистину помощник мой возлюбленный и приближенный. Почему ты не отдал ему душу его слуги? А из-за одной души ты растерял многие души. Покайся же в содеянном немедленно»{114}.

Говорил Иса ибн Хишам: Не успел шейх закончить свой рассказ, как паша с гневным видом поднялся с места и заговорил, а злость в нем так и кипела.

Паша: Знайте, о братья, что прощение Всемилостивого и пребывание в райских садах даруется не за усердие в посте и поедание фиников, не за чтение книг святых праведников и ночные молитвы. Аллах возвышает лишь того, кто был справедлив, творил добро и избегал зла, был милосерден к слабым и несчастным. В моей земной жизни подвергался я таким же соблазнам, каким сегодня подвергаетесь вы, выслушивал от шейхов, подобных вот этому шейху-алиму, слова о том, что постыдные поступки и плохое обращение с людьми простятся мне, если я буду поститься днем и творить молитвы по ночам, носить амулеты и следовать заветам. И я пренебрегал добрыми делами и забывал о благодеяниях. А когда волею Всемогущего скончался и в могиле оказался, узнал то, чего не знал, понял, что незнание не избавляет от наказания. И облегчило мне ужасы могилы и ответы на вопросы ангелов лишь одно доброе дело, когда-то мною совершенное: воззвал ко мне о помощи несправедливо осужденный, и я спас его из рук палача, от уже занесенного над ним меча. Будьте же справедливы и творите добро. И да придаст Аллах силы рабам своим, и да распространится среди них благочестие, и да очистятся их души от зла, и не поддадутся они соблазну, не понадеются на прощение, делами не заслуженное, а постараются, пока живы, умножить свои благодеяния. Помните, что сказал Великий Аллах: «И кто сделал на вес пылинки добра, увидит его»{115}. Не забывайте и слов ‛Али{116}, да будет доволен им Аллах: «Сколькие из постящихся испытывают в пост лишь голод да жажду, сколькие из молящихся ночью просто не спят и тяготятся». Выслушайте речение мудрого поэта:

Добро — не пост, от которого чахнут постящиеся,

    не молитва и не одежда из шерсти{117}.

Добро — отвержение зла, людьми творящегося,

    и очищение души от злобы и мести.

Праведен лишь тот мусульманин, который и предписания веры чтит, и добрые дела творит.

Шейх-алим: Ты кажешься мне шайтаном, облик человека принявшим, еретиком, который представляется из могилы восставшим. В несчастное время мы живем, скольких вводит оно в заблуждения и сколь великие сеет сомнения. Недоставало только, чтобы мертвые начали из могил восставать и об увиденном и услышанном там нам сообщать.

Хозяин дома (паше): Ради Аллаха, скажи мне, на каком языке задавали тебе вопросы ангелы в могиле — на арабском, турецком или на арамейском? Ученые-алимы высказывают на этот счет разные мнения.

Шейх-алим: Аллахом вас заклинаю, прекратите разговоры с этим человеком, он подослан Иблисом искушающим, упаси нас Господь от проклятого.

Говорил Иса ибн Хишам: Паше ничего не оставалось, как покинуть эту компанию. Он кипел, негодовал и к Аллаху о помощи взывал. Я последовал за ним, вспоминая слова, сказанные ‛Умаром{118}, да будет доволен им Аллах, о подобном же толстом и грубом шейхе: «Аллах не любит толстых ученых мужей», а также слова Абу Тураба{119}, да приветствует его Аллах, сказавшего: «Избавь нас, Аллах, от людей, живущих в невежестве и умирающих в заблуждениях, Книга Аллаха для них — самый залежалый товар, если она прочитана должным образом, и самый ходкий и дорогой, если смысл ее извращен; ничего они не порицают более, чем одобряемое, и ничего так не одобряют, как порицаемое».

У выхода нас нагнал коновал, а с ним купец, который в беседе участие принимал. Купец приблизился к паше, склонился к его руке, поцеловал ее и сказал.

Купец: Аллах свидетель, господин мой, я верю тебе, глаза мои меня не обманут. Стоило мне тебя увидеть, как я понял — ты тот самый паша. Щедрость твою и милость твою я, пока жив, не забуду. Все богатства свои я получил благодаря тебе. Я хорошо помню, что имя мое стало известным и торговля моя расширилась после того, как однажды ты по пути в мечеть ал-Хусайна споткнулся и подвернул ногу. Ты тогда посидел немного в моей лавке, и это принесло мне удачу: я прославился, и покупатели повалили ко мне валом, думая, что я к тебе близок. Деньги ко мне потекли рекой и я, слава Аллаху, разбогател. Сообщил мне Ахмад-ага, что в этот дом тебя привела нужда в деньгах, чтобы заплатить адвокату. Но ты не захотел упоминать об этом, когда справедливо разгневался. Ради Создателя всего живого умоляю тебя, соизволь принять от меня столько, сколько нужно, чтобы расплатиться с адвокатом и избавиться от нужды в адвокатах.

Купец достал туго набитый кошелек и с опаской протянул его паше, боясь отказа. Паша взял кошелек и сказал.

Паша: Благодарю тебя за этот добрый поступок, и да вознаградит тебя Аллах. Давай я напишу тебе расписку в том, что верну деньги, когда получу назад свой вакф.

Купец: Избави Боже, я ведь не из людей нынешнего времени, которые перестали доверять друг другу. Сегодня брат не одолжит брату, отец сыну, а сосед соседу ни дирхема, не взяв с него расписки. Я же остался человеком того времени, когда купцы относились друг к другу с доверием и не нуждались в составлении бумаг и расписок. Требовать расписку — значит, упаси Аллах, подозревать человека в бесчестности.

Говорил Иса ибн Хишам: Паша еще раз поблагодарил купца и сказал мне: «Пойдем рассчитаемся с адвокатом и скинем этот груз с наших плеч. А потом отправимся в шариатский суд и подадим иск о возвращения вакфа». Я ответил: «Для этого нам потребуется шариатский адвокат, так что от адвокатов нам никуда не деться. Будем молить Аллаха об удачном разрешении дела».

ШАРИАТСКИЙ АДВОКАТ{120}

Говорил Иса ибн Хишам: Пустились мы с пашой в путь, и начал я размышлять, как бы разузнать, где нам шариатского адвоката отыскать, способного помощь оказать. И в то время, как мы шагали и надежды лишь на Аллаха возлагали, мой старый хороший друг нам на пути встретился вдруг. Я его остановил, а он спросил: «Что с тобой случилось, беда?» Я ответил: «У нас дело для шариатского суда». Как только услышал он эти слова, по щеке его скатилась слеза, очень он испугался, и его испуг мне передался. Стал он имя Аллаха поминать, а я за ним повторять. И сказал он: «Мне уже довелось пройти через это испытание, оно хуже всякого наказания. И я советую тебе от подачи иска отказаться и со своей бедой самому справляться. А если подан иск против тебя, то делать нечего, суда не избежать и следует заранее меры принять». Я сказал: «У меня в этом большая нужда. Помоги мне выбрать адвоката честного и достойного, который обещания свои исполняет, судебные сборы в карман не кладет и противной стороне на руку не играет». Друг ответил: «Ты требуешь невозможного. Как может муравей сдвинуть гору? Как может адвокат обладать всеми этими качествами? Такого ни за что не сыскать, легче феникса{121} оседлать. Как друг тебе клянусь, я всех их боюсь. Выбрать лучшего из волков ты мне предлагаешь и тем на плечи мои бремя тяжкое возлагаешь. Сам будешь потом меня обвинять и упреками осыпать. Избавь меня от этого поручения, и да избавит тебя Аллах от всех огорчений». Тут он поспешил меня покинуть, и я остался в тоске и в унынии. Стал раздумывать, где бы найти человека, знающего и возможностями располагающего, но ни один из моих друзей не взялся адвоката сыскать, которому можно было бы доверять. Тогда вспомнил я об одном знакомом, который, как мне было известно, не однажды в суды обращался и в подобных делах хорошо разбирался. Я ему наше положение описал и о содействии умолял. Он сказал: «Знай, что шариатские адвокаты бывают всякого рода, есть среди них зрячие, а есть и слепые, одни носят тарбуш, другие — чалму. Я укажу тебе одного, не совсем слепого и не столь зловредного, как другие, он не нанесет большого урона и лучше многих знает все тонкости шариатского закона. Это адвокат такой-то, а живет он в конце улицы ар-Рум». И пошли мы с пашой разыскивать нужный дом, по кривым улочкам пробираясь, на каждом шагу спотыкаясь, и наконец оказались возле дома, от грязи темного и кучами мусора окруженного. Перед входом в него мальчишки в пыли играли, а с ними девочка — личико ее было мухами засижено так, что, казалось, на нее раньше времени надели никаб{122}. Когда мы с ними поравнялись, запах отхожего места нам в нос ударил, и мы отшатнулись и о груду камней споткнулись. Тут же стояла ослиная кормушка, а в ней копошились два гуся и утка. Мы направились к двери, что была справа, перед ней продавец лепешек стоял и покупать его товар громогласно призывал. Спросили его о хозяине дома, и он нам дверь указал. Мы вошли в комнату и увидели на полу циновку, пылью покрытую, а на ней тахту, ничем не накрытую, в углу — светильник, свет которого едва рассеивал мглу, а над ним — полки, книгами и бумагами заваленные и паутиной густо затянутые, которая им переплеты заменяла и от чужих рук оберегала. На полу — пустых бутылок из-под чернил ряды, а на стенах полосы и каракули — детских забав следы. Тут же мы увидели человека:

Закрашены хной его седины, но как выпрямишь согбенную спину?

Он сидел на молитвенном коврике, справа от него сидела женщина, страшная, как гуль{123}. Он четки перебирал и женщине внушал: «Разве это дорого? Да умножит Аллах свои милости и да пошлет тебе нового мужа, ведь это я придумал способ, как вас развести и суд убедил решение в твою пользу вынести, от мужа ненавистного тебя освободил, и ты заменишь его тем, кто тебе будет мил». Тут он почувствовал нас за своей спиной и умолк, продолжая четки перебирать и молитвы шептать. Женщина встала, закуталась в свое покрывало и вышла, оставив нас с этим лицедеем, долгими молитвами и чтением суры «Скот»{124} морочащим людей.

Если творящий молитву корысти возжелал,

                   то отказавшийся от молитвы угодней Аллаху.

Мы присели ожидая, когда же закончится это представление и прекратит старый хитрец испытывать наше терпение. Мы заметили, что, проделывая свои штучки, старик украдкой на дверь взгляды кидал, словно тоже чего-то ждал. Вошел его помощник и крикнул ему: «Когда ж ты молитвы свои прервешь, скоро коврик до дыр протрешь? Ведь люди доверили тебе их тяжбы решать и их интересы защищать. Его Высочество принц с полудня тебя во дворце дожидается, директор управления вакуфов и глава шарифов{125} тоже в ожидании маются». Молящийся не обратил никакого внимания на эти слова и громко из суры «Скот» прочитал айат: «Скажи: Поистине, молитва моя и благочестие мое, жизнь моя и смерть — у Аллаха, Господа миров, у которого нет сотоварища. Это мне повелено, и я — первый из предавшихся»{126}. Помощник уселся, пот с лица отирая, а мы сидели, от досады и нетерпения изнывая: старик молитвы читать не переставал и все так же четки перебирал. Мы уж собрались было вон убраться, но тут старик решил прерваться, лицо к помощнику оборотил и поток упреков на него излил, а потом любезнейшим образом нас приветствовал и проговорил: «Да благословит вас Аллах, я полностью готов говорить о делах». Мы сказали: «Известно нам, что ты человек добродетельный и справедливый. А привело нас к тебе дело о вакфе». Помощник спросил: «Требуете ли вы ренту за него или хотите продать?» Я удивился: «О Аллах, разве можно продать вакф?» Он ответил: «Продаются не только авкаф, но и гора Каф»{127}. А шейх откашлялся, сплюнул, втянул в ноздрю понюшку табаку, потом высморкался, подошел к нам и сказал.

Адвокат: Не слушайте этого парня и скажите мне, каково ваше право на вакф, каковы условия завещателя и во сколько оценивается стоимость переданной в вакф собственности, чтобы можно было оценить величину дохода?

Иса ибн Хишам: У моего друга вакф, но так случилось, что у вакфа другой владелец объявился, и мой друг хочет иск вчинить, чтобы этого другого прав на вакф лишить.

Адвокат: Я спросил тебя о цене.

Иса ибн Хишам: Я не знаю точно, но речь идет о тысячах.

Адвокат: В таком случае задаток за мои труды будет исчисляться в сотнях.

Иса ибн Хишам: Помилосердствуй, шейх, не запрашивай лишнего, мы сейчас в трудном, бедственном положении.

Помощник: Если уж вы подаете иск, то нечего ссылаться на трудности. Разве ты не знаешь, что это дело требует участия многих людей — и свидетелей, и секретарей, и все они будут хотеть свою долю иметь? А где вы найдете такого адвоката, как наш господин шейх, который гарантирует вам успех и такой суммы получение, которой вам хватит и на его гонорар и на всех убытков возмещение? Разве кто-то может сравниться с ним в знании всех тонкостей шариата и в использовании их для задабривания судей и склонения на свою сторону противной стороны адвоката?

Иса ибн Хишам: Будь по-твоему. Забери сейчас наши жалкие дирхемы в задаток, и мы напишем тебе расписку на остаток, который выплатим, когда дело выиграем. Сполна мы с тобой разочтемся, если, как ты обещаешь, успеха добьемся.

Адвокат (получив деньги и пересчитав их): Я принимаю от тебя эту мизерную сумму в надежде на воздаяние, уготованное Аллахом его рабам, помогающим мусульманам. А ты должен представить двух свидетелей-поручителей.

Иса ибн Хишам: В какой форме должно быть поручительство?

Адвокат: Ты должен привести двух человек, каждый из которых засвидетельствует перед судом, что такой-то поручается за такого-то «при подаче иска, в ходе судебного процесса, ведения тяжбы, примирения, уплаты, получения, подтверждения, во всем, что по закону требует поручения, и готов поручиться за него столько раз, сколько понадобится». Я жду вас завтра с двумя свидетелями и с документами на вакф.

Иса ибн Хишам: Сейчас у нас есть только один свидетель, знающий пашу и всю его родословную.

Помощник адвоката: Это лишь первый шаг в деле. Сделав его, ты поймешь, какие предстоят расходы. Мы с помощью Аллаха найдем тебе того, кто знает о паше все и засвидетельствует это перед правосудием.

Иса ибн Хишам: У нас нет также документов на вакф.

Адвокат: Вам следует снять копию с документов, хранящихся в архиве, а это второй шаг.

Говорил Иса ибн Хишам: Тут шейх-адвокат замолчал, повернулся лицом к кибле и возобновил свои нескончаемые молитвы. Мы встали и вышли. Я шел рядом с пашой, погруженный в раздумья, соображая и прикидывая, и удивляясь молчанию моего спутника и его терпению, сменившему его гнев и возмущение. То он готов был убить всякого за малейший промах или упущение, а теперь, пройдя сквозь череду несчастий и злоключений, смягчился и смирился, стал податливым и уступчивым. Он даже не высказал своего отвращения ко всему, что мы увидели и с чем столкнулись в этот день, словно превратился в мудрого философа, наблюдающего и изучающего нравы людей, с которыми сводит его судьба. И я утвердился во мнении, что ничто так не воспитывает человека и не укрепляет его благонравие, как перенесенные беды и преодоленные трудности, и что худшие и самые несчастные люди — это те невежественные глупцы, живущие в достатке и без забот, которым неведомы превратности судьбы и крутые повороты времени. За всю дорогу паша прервал молчание только раз, чтобы спросить.

Паша: Ты говорил мне, что среди шариатских адвокатов есть носящие тарбуш и носящие чалму. Что они, все таковы, как виденный нами или между ними есть разница?

Иса ибн Хишам: Знай, что среди людей, слава Аллаху, нет одинаковых. И носящий тарбуш может быть коварнее дикого зверя. Я знаю одного такого, который при мне поклялся развестись со своей женой и со всеми женами, на которых когда-либо женится, утверждая обратное тому, что говорил — также в моем присутствии — в интересах своего подзащитного на заседании суда, не боясь прогневить Творца, преступая все законы шариата и следуя словам поэта, сказавшего:

Заставят меня поклясться разводом, я поклянусь,

               даже ежели счастлив мой брак.

Принудят дать клятву освободить раба,

               знает раб — свободы ему не видать.

Говорил Иса ибн Хишам: Время шло. Мы каждый день наведывались к шейху-адвокату, но нигде не могли его застать: дома говорили, что он в суде, в суде говорили, что он во дворце такого-то или другого эмира. У нас уже подметки стерлись и терпение иссякло. Тогда мы решили устроить засаду возле его дома в последней трети ночи и отловить его при выходе. Засели недалеко от ворот и дождались, когда он выехал на своей ослице. Тут я подошел к нему, и он сказал: «Прошу прощения за эту задержку, я очень был занят делами эмиров и их исками». Мы приняли его извинения и последовали за ним в суд. Он привел нас к «секретарю по свидетельствам», который ослепил нас своими красными туфлями на ногах, голубой джуббой{128} на плечах, желтым кушаком на поясе и белой чалмой на голове:

Своим многоцветием он был подобен радуге.

Шейх-адвокат оставил нас со своим помощником и с найденным им для нас свидетелем. Секретарь взглянул на свидетеля взглядом, выражавшим сомнение, и заявил, что он де слишком молод, что он де то да се. Помощник адвоката склонился к его уху и прошептал несколько слов. Секретарь немедленно поднялся со своего места и повел нас к судье, дабы тот выслушал свидетельство. После чего помощник сказал нам: «Это третий шаг, за который придется заплатить». Благодарение Аллаху, свидетельство было выслушано, и этим день закончился. При расставании помощник нам сказал: «Теперь следует подать господину судье прошение о допуске в архив, где хранятся дела о вакфах, и выяснить там номер и дату открытия дела, а также имя того архивиста, который его завел». Мы пошли разыскивать Ахмада-агу, коновала, в надежде, что он нам поможет. Разыскав, изложили ему нашу просьбу. Он сказал: «У меня имеется документ с номером вакфа, я раздобыл его после долгих усилий и стараний с тем, чтобы подтвердить мое право на ренту». Пошел к себе домой и вернулся с документом — в нем упоминались номер и дата, но не было имени архивиста, составившего документ. Мы снова пошли к помощнику адвоката, привели его в суд, написали прошение и отдали его господину судье. Тот написал на нем указание главному секретарю разобраться в вопросе. От нас потребовали привести свидетелей, которые были бы сверстниками паши и могли подтвердить его личность и засвидетельствовать, что именно он является учредителем вакфа, присвоенного другим лицом. Мы стояли в растерянности. Но помощник пообещал нам привести и этих свидетелей и сказал: «Это четвертый шаг, за который нужно платить». Когда главный секретарь прочитал прошение и не увидел в нем имени архивиста, заведшего дело, он сказал, что без этого не может допустить нас в архив, что потребуются годы и годы для розыска документа, на котором стоят лишь номер и дата. Мы снова растерялись. Помощник сказал: «Не печальтесь, я вам помогу, пойду с вами в архив и быстро там разберусь. Это будет пятым шагом, за который надо платить». Мошенник не переставал считать шаги, а мы подсчитывали дирхемы за каждый шаг и молили Аллаха спасти нас от этой напасти и довести дело до конца, пока не пришел конец нашей жизни.

ШАРИАТСКИЙ АРХИВ{129}

Говорил Иса ибн Хишам: Долгое время мы пороги обивали и допуска в архив ожидали. Адвокат от нас упорно скрывался и нигде не появлялся. Когда мы отчаялись его самого найти и поймать, принялись опять его помощника искать. Наконец нам удалось его изловить, и мошенник снова принялся твердить про препятствия и затруднения, вынуждая нас на новые подношения. Он сказал: «Правду, истинную правду вам говорю, невозможно ни представить, ни вообразить, чтобы документ на вакф удалось найти лишь по имени его учредителя и дате составления, необходимо знать имя составившего документ. Как можно разыскать бумагу в этих горах бумаг?! Только по наитию или по внушению свыше. Иначе на это понадобятся годы. Если вас одолевают сомнения и не убеждены вы моими словами, идемте со мной и вы увидите все своими глазами». Чтобы пройдоху в намерении, им высказанном, укрепить, пришлось несколько монет ему вручить. Тут он вприпрыжку вперед побежал и вход в архив нам указал. Переступив порог, мы очутились в помещении, где работали архивисты, и увидели бесконечные ряды полок от пола до потолка и фигуры, копошащиеся внизу, в пыли и в грязи. Лиц их нельзя было разглядеть из-за царящей там тьмы, которая напомнила паше тьму могилы, и он решил вернуться и на улице нас ожидать, где солнце светило. Помощник наклонился к одной из фигур и сказал ей слова, которых я не расслышал. Человек разогнулся, встал и помощника куда-то повел, а я следом за ними пошел. Мы сделали несколько шагов и в полной темноте очутились, словно ночь на нас внезапно опустилась. Я остановился, ничего не видя, куда ступить, не зная, и где нахожусь, не понимая. Помощник взял меня за руку и повел за собой, а пол шуршал и прогибался под моею ногой, словно застелен был травою сухой. Мы долго по этому подземелью пробирались и чудилось мне, что мы оказались то ли в древних гробницах египетских, то ли в тайниках храмов римских, то ли проходим франкмасонский обряд испытания. Сердце от страха заколотилось: уж не в ловушку ли нас заманили, не козни ли какие замыслили?! Я сказал помощнику: «Незачем нам друг с другом хитрить и ни к чему обиды чинить. Скажи, чего ты хочешь от меня, нет у меня ни золота, ни серебра, ничего, что можно бы украсть или силою отобрать». Мошенник расхохотался и Аллахом поклялся, что никакая опасность нам не угрожает, просто мы по мешкам, набитым бумагами и кипами документов, шагаем. «Успокойся, — сказал он, — и ничего не бойся, сейчас ты убедишься, что я истинную правду тебе говорил». Не успел он фразу закончить, как пол ушел у меня из-под ног и я упал на какой-то мешок. А из-под мешка грубый крик раздался: «Ты что, ослеп и при свете дня не замечаешь, куда ступаешь?» Я с трудом на ноги встал и про себя стих прочитал:

Все твари в темноте похожи,

     и пока голос не подаст, не различишь их.

Потом вгляделся и увидел перед собой призрак, отряхивающий пыль с головы и с бороды полой своей джуббы, испугался и спросил: «Кто этот человек?» Помощник ответил: «Это писец, ведущий реестры, он разыскивает опись документов о наследстве». Я спросил: «Как же он ухитряется это делать в кромешной тьме?» Помощник сказал: «Эти люди привыкли работать без света, они, как летучие мыши, видят в темноте».

Если бы все люди такими стали,

     то слепые зрячим завидовать бы перестали.

Потом мы свернули за угол и очутились в некоем подобии зала, куда лучики света проникали и словно мушиные крылья сверкали. Так бывает, когда солнечный свет сквозь щели в стенках колодца проникает, и блики его на соломинках и спинках мелких букашек, плавающих в воде, играют. Я представил себе, что солнце, престарелый странник небес, заблудиться в потемках этой пещеры боялось, превратило лучи свои в посох и, пробираясь по ней, на него опиралось. Я протер глаза, огляделся вокруг и вот что увидел:

Я не только не видел, но никогда и не слышал

     о пустыне, в которую ведет дверь.

А увидел я огромное пространство, заваленное горами бумаг пожелтевших и тетрадей полуистлевших и напоминающее холмистую пустыню. Но в пустынях холмы живые, и пора бывает, когда свежей зеленью они порастают. А эти холмы бесплодные, от сырости гниющие и насекомыми изъеденные.

На политой земле взошли ростки,

                       ковром зеленым расстелились,

И ароматы розовой воды и свежести

                  вокруг распространились.

А вот ростки увядшие, сухие,

                      что на гниение обречены.

От них исходит дух тяжелый,

                   как от кладбищенской земли.

Проблески света помогли мне разглядеть сопровождающего нас архивиста. Он был невысокого роста, но в огромной чалме, с желтым лицом и красными глазами. Полы его джуббы задрались вверх и казалось, что на спине его висит сума. К поясу была привязана чернильница из желтой меди, а из складок чалмы торчали листы бумаги с датами и номерами. Я взмолился Аллаху, прося уберечь меня от проклятого шайтана и сказал пройдохе-помощнику.

Иса ибн Хишам: Эй хитрец, веди нас к выходу, я хочу вернуться на свет Божий, я уже отчаялся и не верю, что этот писец найдет что-нибудь на такой глубине в этой кромешной тьме.

Помощник адвоката: Не сомневайся в нем, ему известны здесь все закоулки, и не пугайся этих бумажных гор, они разложены по полочкам его памяти, он унаследовал свое место от отца и деда и точно знает, где что лежит. Так же, как александрийские лоцманы, проводящие корабли в порт, наследуют от отцов и дедов знание всех извивов морского дна в заливе. Но если имя составителя документа знать, то легче было бы искать.

Старый архивист: Да уж, не сомневайся, да благословит тебя Аллах, в моей способности разыскать документ. Ведь устройство этого архива знакомо мне с детства. Он поделен на реестры: в «Реестре Высокой Порты» зарегистрированы купчие на проданное неунаследованное имущество, в «Реестре государственной службы» — купчие на проданное унаследованное, в «Реестре наследственных документов» — на имущество, выделенное из наследства на особые цели или проданное на аукционе. В «Реестре уведомлений» — решения шариатских судов по всевозможным делам, в «Реестре отчетов» — отчеты инспекторов по делам вакфов и другим делам, в «Реестре вакфов» — сами документы по вакфам, в том числе доверенности, завещания и подтверждения.

Иса ибн Хишам: Слава Подателю благ, ведущему нас к цели!!

Старый архивист: Есть еще «Реестр дивана Высокой Порты», в нем регистрируются фирманы о назначении и отставке консулов и решения апелляционного суда Египта, принимаемые им в полном составе с участием шариатского судьи или его заместителя и верховных улемов всех мазхабов{130}. Есть и «Арабский реестр», в котором регистрируются документы на унаследованное подданными-немусульманами.

Иса ибн Хишам: О Боже, избавь нас от этих мучений. Пошли же дальше, не будем терять время.

Старый архивист (продолжает): …есть еще «Реестр передачи деревень», в нем регистрируются документы на пожалованные эмирам деревни и угодья. Не секрет, что в городе Каире были шариатские политические суды, они находились в ведении судьи, назначаемого султаном. В каждом суде велась регистрация всех проходящих по делам документов (и все реестры сохранились в архиве). Эти суды находились в Баб аш-Ши‛риййа, в Канатир ас-Сиба‛, возле мечети Тулуна и у мечети Кайсуна…

Иса ибн Хишам: Умолкни, шейх. Идем дальше, к чему нам эти подробности и уточнения!

Старый архивист (продолжает перечислять): …в кварталах Дарб Саада, Баб ал-Халк, ас-Салихиййа, Ахмад аз-Захид, ал-Баршамиййа, Старый Каир, Булак, у мечети ас-Салиха и у мечети ал-Хакима…

Иса ибн Хишам: Да будет благословен Обладатель прекрасных имен{131} и да вернет Он меня в наш бренный мир.

Старый архивист: …еще был «Суд Высокой Порты», самый высший, его судья из Константинополя давал указания всем судьям. И был «Верховный суд», его судья, как и судья «Суда Высокой Порты», назначался ежегодно из Константинополя, он назывался «кассам»{132} и в его ведение входили наследственные дела всех видов…

Иса ибн Хишам: О Боже, слушать мне больше невмоготу и идти я дальше не могу, спаси меня от этого старого болтуна.

Помощник адвоката: Не отчаивайся, потерпи до тех пор, пока я не услышу что-то полезное от старика, быть может, подскажет он какой-то выход и избавит нас от тягот. (Он отвел старого архивиста в сторону, и я услышал, как он сказал ему.)

Помощник: Такой, как ты, сумеет отыскать документ, даже не зная имени составителя. Ты ведь не откажешься и сам заработать, и нам помочь выиграть дело. А истцы — люди знатные, щедрые и благородные.

Старый архивист: Постой, постой, когда о щедрости и благородстве ты упомянул, имя составителя сразу пришло мне на ум. О щедрых дарах, которыми он осыпан был, истории ходили, его родичи и потомки до сего дня их не забыли. Это покойный шейх такой-то. Запомни имя и вели истцам проставить его на документе, и пусть от этого будет польза всем нам. Ведь Аллах непременно вознаграждает тех, кто мусульманам помогает.

Помощник (Исе ибн Хишаму): Ну вот и решилось дело, с соизволения Аллаха. Теперь мы знаем имя секретаря, составившего документ. Запомни, это шестой шаг.

Говорил Иса ибн Хишам: Помощник меня за собой увлек, устремился вперед и вскоре, по милости Аллаха, мы вышли из тьмы на свет. Я от яркого солнца глаза зажмурил и долго возле двери стоял и к свету привыкал. Паша, который нас ожидал, спросил, где я долго так пропадал. Я не хотел лишний раз его огорчать описанием всего, что мне пришлось испытать, и сообщил лишь, что дело упростилось. Мы с помощником договорились, что он позаботится о внесении в документ имени его составителя и на следующий день вернется к старому архивисту, чтобы обещанное ему заплатить и документ у него получить.

После этого прошли дни и месяцы, а мы все ходили в архив то в сопровождении помощника, то без него. Наконец настал день, когда помощник нам сказал, что старик документ отыскал. Мы обрадовались, как ныряльщик, который жемчужину, достойную короны, со дна бурного моря достал. Отправились в архив и увидели у двери старого архивиста, который весь гордостью светился и сиял, оттого что такую сноровку проявил и так скоро документ раздобыл. За удачу и за помощь он Аллаха благодарил. Мы похвалили его за содействие и за старания, а он вытащил из-под мышки сверток ветхих бумаг с оборванными краями, изгрызенных мышами и исписанных каракулями, разобрать которые может не всякий, а лишь тот, кто поднаторел в разгадывании загадок и тайных знаков. Я сказал ему: «Сделать понятную копию с этих бумаг легче едва ли, чем отыскать их в темном подвале». Он ответил: «Привычка облегчает трудное и делает доступным недоступное. От своего покойного отца я унаследовал способность читать эти письмена и отгадывать оборванные окончания. Ведь все документы пишутся примерно одними и теми же словами». Он уже готов был пуститься в объяснения и толкования, и я испугался, что он опять начнет болтать без умолку и безо всякого толку. Мы распрощались с ним и уйти поспешили, а помощнику самому копию сделать и нам принести поручили. За это он велел нам «пошлину» уплатить и двух свидетелей с собой прихватить, которые бы получение копии подтвердили. Потом пообещал, что свидетелей сам прихватит, и напомнил, что этот седьмой шаг тоже подлежит оплате.

ШАРИАТСКИЙ СУД{133}

Рассказывал Иса ибн Хишам: Когда после всех описанных проволочек копия оказалась в наших руках, помощник сделал свой восьмой шаг: он отправился в суд к секретарю, принимающему «заявления», условиться с ним о дне заседания и, вернувшись, уведомил нас, что секретарь с одним из судей договорился и заседание в четверг состоится. А еще он подал заявление о вызове ответчика на заседание. Мы оставшиеся до суда дни считали и добрые надежды питали. Наконец день долгожданный настал, и, о счастье, наш адвокат, так долго с нами встреч избегавший, вновь перед нами предстал. Он согласился суд посетить, чтобы в наших глазах себя обелить. Все вместе мы отправились в здание шариатского суда, надеясь на благоприятное для нас решение и на справедливое, согласно воле Аллаха и Сунне Пророка, нашего иска удовлетворение. Ведь миссия этого суда — по праведному пути людей вести и благочестие утверждать, свет истины и справедливости распространять, тьму ереси и заблуждений рассеивать, обиженного защищать, равные права правителя и подданного признавать, расхождения мыслей и слов не допускать и честные решения принимать. Вдову, воспитывающую сирот, этот суд всаднику с копьем и мечом предпочтет, обиженный безоружный окажется перед ним сильнее вооруженного до зубов, а владелец овцы и верблюда будет равен обладателю короны и трона. Дела в этом суде решаются согласно Корану и Сунне, и малый берет верх над великим, здесь руководствуются примерами из жизни ‛Умара ибн ал-Хаттаба{134} и ‛Умара ибн ал-‛Азиза{135}. Суд этот опора величия и уважения, оплот гордости и совершенства, пример чистоты и надежности, источник добродетели и защиты, кибла смиренных и потерявших надежду, место послушания и повиновения.

Когда мы подошли к зданию суда, увидели, что площадь перед ним забита экипажами, запряженными ржущими лошадьми, рядом с которыми пританцовывают под серебряными и шелковыми седлами мулы и ослы. Мы решили, что здесь собрались эмиры и другая знать, и захотели имена владельцев узнать. Но нам было сказано, что владельцы всей этой красоты — приехавшие на службу судейские секретари. Слава Вседарящему, сказали мы, неисчислимы Его дары. В широкую дверь мы вошли и там старика, годами согнутого, нашли, лицо его было морщинами иссечено и печатью глухоты, слепоты и старческого слабоумия отмечено. Мы узнали, что это охранник суда, сам бывший судья. Потом мы поднялись по лестнице, запруженной людьми самого разного вида и звания, которые между собой бранились и ругались, дрались и толкались, друг против друга громы и молнии метали и страшными карами один другому угрожали. Многие за шиворот других хватали и к стенке прижимали или на пол швыряли. Мы вверх пробивались сквозь эту толпу, а вокруг нас чалмы, сорванные с голов, летали. Наконец милостью Аллаха проложили мы себе путь в этой свалке и добрались до нижнего зала. Там мы увидели женщину на сносях, которая по полу каталась и как змея извивалась, родню и соседей в свидетели призывая, что супруг беременность ее отрицает. Мы попытались вперед пройти, но сделать этого не смогли, поток людей бушующий, словно морской вал, нам и шагу ступить не давал: женщины кричащие и вопящие, орущие и рыдающие, стонущие и воющие, плачущие и жалобно, как на поминках, причитающие, с голосами осипшими и с глазами покрасневшими, одни с лицами открытыми, другие — с занавешенными. Одни лежали, другие скрестив ноги сидели. Какая-то, сбросив покрывало, голову подруге подставляла, и та при ярком свете дня вшей у нее искала. Еще одна грудь обнажила и младенца своего кормила. Рядом сидящая ее примеру последовала и сразу двоих к груди приложила, а муж возле нее стоял и по ее голове сандалией стучал. Какая-то жена вторую жену своего мужа за косу таскала, а на тянущееся к ее груди дитя никакого внимания не обращала. Тут же еще трое стояли — посредине женщина разведенная, а по бокам ее — бывший муж и нынешний любовник, которые ее сопровождали. Первого она злобно ругала, а второму ладонью, хной окрашенной{136}, нежные знаки подавала. Увидели мы здесь и почтенную госпожу из гаремных затворниц, которую евнух сопровождал и, как мог, от публики, вокруг толпящейся, оберегал. Наблюдали мы также компанию распутников непристойных, что за женщинами охотятся и пристают к каждой молодой и стройной, они вмешиваются в разговоры тех, чьи лица покрывала скрывают, и предлагают уладить споры девиц, что глазками стреляют, — сначала взглядами обмениваются, потом ручки пожимают и согласия полюбовно достигают. Видели мы также сцену донельзя ужасную и безобразную, когда мужчина и женщина словно соревновались в способности непристойности произносить и гадости говорить — они друг у друга из рук мальчика вырывали, чуть ли не на части его рвали, а мальчик от боли невыносимой страдал и громко кричал. Мы к Аллаху Всеслышащему воззвали, чтобы он конец этому аду положил и ребенка освободил. Но самое удручающее из всего, что мы услыхали, это слова женщины, которая громко рыдала, и из глаз ее катился такой поток, что никаб ее насквозь промок: «Если бы женщин женщины-судьи судили, то было бы у нас больше силы, ведь мужчины всегда на стороне мужчин выступают и им над женщинами победу присуждают». Мы снова к Аллаху Всевышнему воззвали и путь свой вверх по лестнице продолжали. Лестница кишела людьми, как муравьями. Мы добрались до следующего зала, и нашему взору толпа торговцев предстала: один хлебом и сыром торговал, другой табак и кофе предлагал, третий масло и мед нахваливал, четвертый бобы и лук протягивал. Торговец мясом тут же бараньи головы на куски разрубал, а продавец ирксуса{137} свой напиток по кружкам разливал. Десятки «свидетелей» здесь толкались и свои услуги тяжущимся предлагали, за известную плату любое свидетельство можно было купить — хоть опровергнуть, хоть подтвердить. В толпе помощники адвокатов бродили, от истцов к ответчикам переходили, сети свои плели, в которые тех и других ловили. Мы в маленькую комнатку вошли, где секретари сидели, но тут же с тарелок, объедков полных, армия мух взлетела, и мы, от мух спасаясь, назад попятились, лица свои прикрывая. Вслед за нашим помощником в другую, размером побольше комнату перешли, и он отдохнуть нам в ней предложил. Мы сели, за секретарями и их помощниками наблюдая — а помощник был у каждого секретаря, он за него документы составлял. Я услышал, как секретарь, что справа сидел, всеми клятвами клялся, что если б не трамваи и не уличная толкотня, то его бы осел от осла «такого-то» не отстал. А сидящий с ним рядом клялся дедом и самыми дорогими родственниками в том, что, если бы он своего осла уздой не придержал, то он бы всех других ослов обогнал. А потом сказал: «От дедов и отцов известно, что если в хвосте осла зеленый волосок отыскать, то такого и ветру не догнать». Я обернулся налево и увидел секретаря совсем молодого и роскошно одетого — его шелковый костюм блестел и сиял и цветущий сад напоминал. Запах духов от него исходил и всю комнату наполнял. А перед ним человек стоял, он ворох костюмов в руках держал и их молодому господину предлагал. Господин один за другим костюмы брал, в сторону бросал и изрекал.

Господин: Этот мне не нравится, и этот назад возьми, костюмы плохо скроены и к тому ж мне узки.

Портной: Ты ошибаешься, господин, клянусь священным Кораном, они шире костюмов господ ‛Абд ал-‛Азиза и Абу Райхана.

Господин: Клянусь Господином Каабы, ты лжешь, смотри, какие узкие рукава, а ворот — в него не пролезет голова.

Портной: Что же делать, ведь я кроил из того куска шелка, который у меня был. Если бы я по старому фасону шил, то получился бы костюм, который и тебя и двух, а то и трех приятелей твоих вместил.

Один из посетителей: Доброго утра, господин, да пошлет тебе Аллах здоровья и сил.

Один из секретарей (шутливо): Пусть лучше пошлет жеребцов и кобыл.

Посетитель: Я пришел, господин, решение узнать.

Господин: Тогда придется тебе моего помощника ждать.

Секретарь-шутник: Его надо на улице Умм ал-Гулам{138} искать, он сидит там под вывеской, чтобы прохожим ее читать.

Говорил Иса ибн Хишам: Мне надоело слушать эти пустые шутки и глупые прибаутки, я взгляд на других секретарей перевел и увидел, что все они так же шутками перекидываются и болтовней развлекаются — кто-то в руке кусочек опиума растирает, кто-то между пальцев шарик гашиша катает. Помощники же то бумагами занимаются, то в разговоры о собственных делах пускаются. А просители, пришедшие по делам, в ожидании маются. Я услышал, как один секретарь посетителю презрительно говорил: «Что же ты помощнику так мало заплатил? Или ты думаешь — он твой раб? Хочешь, чтобы он тебе документы писал, силы тратил и ничего за это не получал? Ведь в суде ему никакого жалованья не положено! Неужто ты этого не знал?» Тут пришел посыльный от судьи, требуя старшего из секретарей, и нашел его лежащим в забытьи. Ему было велено лежащего в покое оставить и ждать, пока сам не проснется, сказали: он все равно не очнется, пока опиум с током крови по телу его не «разойдется». Договорились, что посыльный скажет судье, секретарь, мол, по делу отлучился — в архив спустился. Спустя время спящий проснулся, зевнул, потянулся, в джуббу поплотнее завернулся и заново в спячку впал, а перед этим стих ал-Ма‛арри пробормотал:

Сон хорош тем, что уносит сонного

                   из мира, страданий полного.

Потом пришел торговец книгами и бумагой и так громко над ухом спящего закричал, что тот заморгал, с помощью Аллаха пробудился и к торговцу обратился.

Секретарь: Ты принес книги, которые я заказал?

Торговец: Да, я принес тебе книги старинные, бесценные. Принес «Разгадки тайных знаков для обнаружения кладов», «Правила гаданий для понимания предсказаний», «Наивернейшие сведения о способах добывания золота из меди», «Рецепты древних о воздействии курений», а еще…

Секретарь: А книгу о вызывании духов не нашел?

Торговец: У меня две такие книги: «Ожерелья из жемчугов и рубинов относительно вызывания джиннов» и «Самое подходящее время для встреч с ифритами».

Секретарь: Да благословит тебя Аллах. У меня есть экземпляр последней книги, но в нем много искажений. Пойдем ко мне домой, мы сличим их и внесем исправления.

Говорил Иса ибн Хишам: Секретарь с продавцом ушли, а я сидел и негодовал на это невежество вопиющее и на безделье всеобщее. Наконец помощник нашего адвоката нас поднял и за собой повел, сказав, что час рассмотрения нашего дела пришел. Мы остановились перед комнатой, где суд находился, а внутри и снаружи народ толпился. Служитель, у двери стоявший, всех вызывал и при этом то громко кричал, то чуть ли не до шепота голос понижал. Я спросил помощника, в чем причина, и он сказал, что служитель шепотом говорит для того, чтобы истец его не услыхал, тогда иск будет недействительным считаться и выйдет, что ответчик ответственности избежал. Служители, кого захотят, впускают, а нежелательным вход затрудняют. Тут нас позвали, мы вошли, и свидетели, которых помощник привел, нас сопровождали. В заседании участвовали трое судей, все они по отдельности восседали. Паша мне что-то сказал, но из-за шума и гама я слов его не разобрал. В комнату вошел секретарь суда, походкой и статью на павлина похожий, уселся, перо кончиками пальцев ухватил и что-то застрочил. Перо он то в чернильницу окунал, то за ухо закладывал, внимательно костюм свой оглядывал и булавки, чалму его скрепляющие, ощупывал. Заседание началось — выступил паша, потом свидетели, но я не слышал ни того, что говорили они, ни того, что говорилось им, — в комнате шум стоял невообразимый. А секретарь писал в протокол то, что ему на ум взбрело. Я у него за спиной стоял и вот что прочитал:

«Перед судейской коллегией предстали истец, адвокат и свидетели. Истец назвал свое имя как „такой-то сын такого-то сына такого-то“. Свидетели — такой-то сын такого-то сына такого-то и такой-то сын такого-то сына такого-то, живущие там-то и там-то, — подтвердили свое знакомство с ним. Каждый из них по отдельности подтвердил, что знает истца, и пальцем на него указал. Затем истец заявил, что у него иск против такого-то сына такого-то сына такого-то о собственности на вакф и имеется надлежащий документ, подтверждающий иск. Ответчик на заседание не явился несмотря на то, что им было получено уведомление, обязующее его в назначенный срок присутствовать на заседании».

Затем нам было велено выйти из зала, чтобы суд рассмотрел документ, подтверждающий иск. Мы вышли и стали ждать вместе с другими ожидающими. Некоторое время спустя нас вызвали и ознакомили со статьей 72 устава адвокатуры, согласно которой суд должен уведомить о своем решении ответчика, для чего требуется заявление адвоката. Заявление было сделано и уведомление написано. Клянусь Аллахом, вкусили мы сполна от треволнений судьбы и суда.

ДВОРЕЦ ВНУКА ПАШИ{139}

Говорил Иса ибн Хишам: И снова, не приведи Аллах, началась канитель — уведомление за уведомлением и предупреждение за предупреждением. Всякий раз посыльный суда возвращался и жаловался, что слуги ответчика с презрением его встречают и вступать в разговоры с ним не желают. Наконец терпение наше истощилось, мы обвинили посыльного в нерадении и в неумении и решили сами вручить уведомление и доказать, что представителей закона следует уважать. Вместе с посыльным пошли и двух свидетелей с собой повели, чтобы они вручение такому-то уведомления подтвердить смогли. Свидетели, желая внушительный вид себе придать и страху на всех насмешников нагнать, друг друга за плечи обняли, твердо по земле ступали, следы свои подолами заметали, шаг с рыси на аллюр меняли, словно к накрытому столу поспешали. А мы за ними трусцой бежали и Аллаха на помощь призывали. Но они намного нас обогнали, и мы бы из виду их потеряли, если бы один из них на рельсах трамвайных не споткнулся и на земле не растянулся. Сандалия с его ноги, а чалма с головы свалились, он кинулся то и другое подбирать и чуть было под колесами не очутился и с жизнью не распростился. Хорошо, что вожатый громко в звонок зазвонил и трамвай остановил. Второй свидетель товарища за руку ухватил и в сторону оттащил, тот как оглушенный стоял и на чалму и сандалию, на рельсах лежавшие, с ужасом взирал — по рельсам один за другим вагоны катились, а у него лицо побелело и глаза округлились. Слава Аллаху, чалма и сандалия целы остались, и он ногу в сандалию сунул, чалму на голову водрузил и Аллаха за милость Его возблагодарил. Я тоже Всевышнему благодарность воздал за то, что свидетелей наших задержал, позволил нам их догнать и вместе путь продолжать.

Привел нас путь ко дворцу, в саду стоящему и красотой своей Гумдан{140} и дворцы Багдада превосходящему. Сад цветов был полон и всеми красками, как камни драгоценные, переливался, а дворец меж них жемчужиной белой или полной луной среди звезд небесных казался:

Дворец, белую шею напоминающий,

     а сад — ожерелье чудное, ее обвивающее.

Как можно тот сад описать? Это ковер, вытканный руками земли, пожелавшей украсить себя в праздничный день, наряд, в котором земля предстает во всей своей прелести и красе:

Покрывало, сотканное дождем и росой,

     узорчатое, ни с чем не сравнимой расцветки.

Свежий ветерок красавицам мускус заменяет, а влажный запах цветов ароматом амбры их овевает:

Молодые растения словно рабыни-девственницы,

     а земля словно полита розовой водой с мускусом.

Как украсили бы невест перстни из цветочных лепестков и амулеты, подвешенные на стебельках, сколь они были бы желанны, если бы их покрывала были из той тафты и шелка, что покрывают землю, а их подвески и серьги — из тех соцветий, что свешиваются с растений:

Утром росистым верхушки трав

     под тяжестью капель склоняются,

И солнца раннего яркий свет

     в лепестках хризантем отражается.

Плоды на ветвях вздымаются, как груди юных красавиц, из кувшинов вино на пиру разливающих, капли росного вина с них стекают, и утренний ветерок их нежно ласкает.

Роса в чашечках анемонов, словно слезы на щеках юных дев.

Когда мы вошли в этот сад, почудилось нам, что на свадьбе мы очутились. Все тут к радости и веселью располагало, а легкое облако в небе над садом шатром стояло{141}. Густые мягкие травы подушки для гостей заменяли, а капли росы в ветвях, как фонари, сияли. Со всех сторон пение птиц раздавалось, и от песен этих у слушающего душа замирала и вдохновение рождалось.

Увидела цветок прекрасный и поспешила лютню в руки взять,

        чтоб музыкой и пением волнение души унять.

Ветер в ветвях то шуршит, то свистит, то ветки качает, то затихает, ветки ладошами листьев хлопают, его подбодряют, танцуют весело, от вина росы захмелев, с задором юности стан изгибают, улыбаются хризантеме, которая лепестки расправляет, а потом, изящно согнувшись, ловят струи дождя и в потоки их собирают. Потоки воды по земле текут, о камешки разбиваются, и камешки в их струях в кораллы и жемчуг преображаются.

На шее красавицы даже бусы из камешков восхищают

        и желание притронуться к ним вызывают.

Мы долго наслаждались видом этого рая, говоря и повторяя — нет силы и мощи, кроме как у Аллаха, и бессилен человек описать всю дарованную ему благодать. И тут заметили у дверей дворца толпу людей, мечущихся, как куры в когтях орла, с лицами, искаженными злобой и гневом. Некоторые из них плакали и рыдали, другие криком кричали. Я подошел к ним и понял, что они деньги свои вернуть желали. Все уже надежду потеряли и в полном расстройстве чувств и в отчаянии пребывали. Впереди меняла стоял и печально повторял.

Меняла: О горе мне, пропали мои деньги и развеялись надежды.

Торговец: О я, несчастный, если б я раньше о последствиях знал, я бы в эти силки не попал.

Другой торговец: О я, глупец, обманулся высоким званием и оставил детей своих без пропитания.

Ювелир: Горе тому, кто внешностью прельстился и драгоценностей лишился.

Аптекарь: Клянусь, я получу с него деньги за лекарства, даже если он сбежит в заморское царство.

Виноторговец: Да пропади он пропадом, этот нахал, бочку вина у меня вылакал, и больше я его не видал.

Мясник: Я добьюсь от него возвращения долга, даже если мне нож приставят к горлу.

Портной: Я от этих дверей не уйду, пока костюм, мною сшитый, с него не сорву.

Сапожник: Головой отца и деда его клянусь, плату за башмаки вместе с кожей с него сдеру.

Цирюльник: Я мастер своего дела, красиво стригу и чисто брею, о если б я мог физиономию его изуродовать, усы повыщипать и брови сбрить, чтобы за наглость ему отплатить. Аллахом клянусь, я своего добьюсь, с утра до вечера буду его искать, ему от меня никуда не сбежать, как бы он ни хотел, даже если б на небо взлетел.

Так они говорили и кричали, а слуги утверждали, что не знают, где их господин находится ныне, и что денег у него нет и в помине. В дом они никого не пускали, а если кто-то войти пытался, взашей его прогоняли. Мы за происходящим наблюдали и недоумевали, сравнивая счастливую обитель со злополучием ее обитателей. Вдруг из заповедного дома{142} вышел какой-то разгневанный европеец и сказал привратнику на своем тарабарском языке: «Я пришел взыскать с него долги, а он поспешил банкротом себя объявить, и мне ничего не оставалось, как арест на его имущество наложить. Вот тебе составленная мною опись и смотри в оба, чтобы все было цело и ничего не пропало». Как только пристав смешанного суда договорил и удалился, сразу же пристав народного суда явился. Он так устал, что еле ноги волочил, и тут же привратнику предупреждение вручил. Тот неохотно бумагу взял и громко ворчал, своему хозяину разорение и гибель предрекал. Второй пристав тоже не задержался у крыльца, а вслед за ним разошлись и все стоявшие возле дворца — время уже к полудню подходило, и солнце немилосердно жгло и палило. Мы тоже от полуденного жара места себе не находили, поэтому посыльного нашего уговорили, и он к привратнику подошел и робко пролепетал: «Я посыльный шариатского суда». На что привратник грубо отвечал: «Только тебя нам не хватало, вот беда». И толкнул его в грудь изо всей силы — он навзничь бы упал, если бы мы его не подхватили. После чего привратник вытолкал нас из сада и запер за нами ограду. Посыльный обоих свидетелей за руки ухватил, встал в позу прокурора и возопил: «О такой-то сын такого-то сына такого-то, господин египетский судья приказывает тебе явиться в суд в следующий четверг на рассмотрение поданного против тебя иска такого-то сына такого-то сына такого-то по делу о незаконном присвоении вакфа. Если ты не явишься в указанный день, тебе будет назначен адвокат, который выслушает обвинение, и ты будешь осужден заочно».

После этого посыльный и два свидетеля с нами простились и удалились. А мы с пашой остались в растерянности и недоумении от всего виденного и слышанного. Паша к ограде сада прислонился и в рассуждения пустился.

Паша: С тех пор как по воле судеб обрушилось на меня столько бед, я стал прозревать и лучше понимать сущность людей и истинное положение вещей. Сегодня же я окончательно убедился, что мир наш с правильного пути сбился. Снаружи смотришь — красота, а внутрь заглянешь — пустота. Кругом ложь и мошенничество, обман и лицемерие. Подумай сам, ведь тот, кто увидит этот дворец со всем его великолепием, со слугами и прислужниками, наверняка позавидует живущим в нем, сочтет их счастливчиками и посетует на свою судьбу, не одарившую его таким счастьем!!

Иса ибн Хишам: Ты верно мыслишь и правильно говоришь, твердо на стезе, к мудрости ведущей, стоишь. Ведь если на тех, кто в роскоши и довольстве живет, богатствам своим счета не ведет, ты внимательно взглянешь, за стены дворцов заглянешь и изнанку их жизни разглядишь, то поймешь, что достойны они не зависти, а сострадания и жалости. Ты убедишься, что человек, зарабатывающий свой хлеб в поте лица, счастливее их и спокойней его душа. А многие из тех, что жизнь напоказ блестящую и яркую ведут, на самом деле во мраке живут. Самая большая беда этого сословия та, что притворяться им нужно всегда. У человека душа болит, а он делает вид, что всем доволен и деньгами сорит. Он уже на краю разорения, а последнее тратит на увеселения. Так и мечется между жизнью на широкую ногу и страхом все потерять. Даже человек очень богатый богатства не сохранит, если деньги не будет считать, никаких капиталов не хватит, если все желания удовлетворять.

Паша: В наши дни было все наоборот, человек заботился не о внешнем, а о внутреннем. Бывало, человек, достигший высот богатства, скромное платье надевал, а свое благополучие жалобами прикрывал.

Говорил Иса ибн Хишам: Какое-то время мы продолжали этот разговор, и я радовался, видя, как паша все разумнее рассуждает и нравы людские все глубже постигает. У него даже вошло в привычку осмысливать каждый случай, которому он был свидетелем, и делать выводы мудрые и справедливые. Я еще более утвердился во мнении, что человек, которого милует судьба, остается наивным, не сведущим в истинном положении вещей. А если в жизненный переплет попадает, то прозревает и разницу между ложным и истинным для себя открывает.

В какой-то момент мы взглянули сквозь решетку сада и увидели, что все слуги дома собрались в кружок и о чем-то говорят и спорят. Мы услышали, как привратник говорил.

Привратник: Лучше бы мать меня не рождала, а отец не учил бы писать, рука моя устала расписываться в получении повесток и уведомлений. Дня не проходит, чтобы я не поставил свою подпись столько раз, сколько не ставит никакой канцелярист. Никому такой жизни не пожелаю. Если бы я мог присоединиться к этой очереди кредиторов и получить хоть часть накопившегося за месяцы жалованья. Если бы мог оказаться подальше от этого дома, где уже на всю мебель арест наложен, куда приставы то и дело приходят, всюду шныряют и в мой сундук с вещами залезают.

Секретарь: Ума не приложу, что хозяин будет делать и как выпутается из этих неприятностей. И как нам с ним жить, ведь у него ни кырша не осталось. Думается мне, он плохо кончит. По тому, как он волнуется и суетится последние дни, я чувствую, что он готовит себе наихудший выход и самый ужасный конец. Аллаху известно, что если бы я, работая у него, не подрабатывал тут и там, то мне бы нечем было детей кормить, после того как он прекратил нам жалованье платить. Вчера эмир призвал меня и вручил перстень с изумрудом на продажу. Я пошел к ювелиру, у которого мы этот перстень купили больше чем за сто фунтов, а он дал за него только двадцать пять. Я вернулся к эмиру с деньгами, и он обрадовался, словно пленник, отпущенный на волю, как утопающий, вытащенный на берег.

Молодой слуга: Теперь я понимаю, откуда взялись деньги. Вчера я видел у него много золотых монет, но не знал их происхождения. Он дал мне десять фунтов и приказал купить у его брата собаку, ту, с которой он играет сегодня целый день.

Уборщик: А я купил для него у его зятя попугая за пять фунтов, флакон духов за два и заказал ему ложу в оперном театре за три.

Секретарь: Значит, осталось у него всего пять фунтов. Я должен немедленно получить у него деньги на подарок, обещанный владельцу одной известной газеты, чтобы тот прекратил порочить его честь.

Кучер: Я тоже пойду к нему, попрошу обещанные деньги на султан и губку для лошади, пока он последнее не потратил.

Евнух: Вам можно позавидовать — каждому из вас что-то перепадает от этой купли-продажи. А мы, служители гарема, довольствуемся тем, что нас кое-как поят и кормят, и ничего не платят. Мы терпим такое положение из преданности семье и желаем только одного — пусть так оно и будет. Но вы слышали сегодня угрозы господина мясника, а вчера — предупреждение господина пекаря.

Водонос: Думаю, у нас нет другого выхода, как потребовать от него выплаты нашего жалованья из аренды за вакф — это единственное, на что еще не наложен арест.

Привратник: К сожалению, ты ошибаешься и надежды твои напрасны. По поводу этого вакфа уже подан судебный иск, сегодня приходил посыльный из шариатского суда с последним предупреждением. И кто знает, чем все это кончится!

Тут мы услыхали звон колокольчика со стороны гарема — подошло время обеда, и вся прислуга отправилась на кухню. И мы покинули свое место возле решетки сада.

Говорил Иса ибн Хишам: Наступил день заседания в шариатском суде. Мы пришли в суд, а ответчик, как всегда, не явился. Заседание началось, выступили свидетели, затем были зачитаны три уведомления и признаны соответствующими установленному порядку. Было решено назначить ответчику адвоката, известного своей честностью и соблюдением прав отсутствующих. Адвокату было поручено довести содержание иска до ответчика по месту его нахождения. Наш адвокат стал читать копию документа на вакф, полученную из архива, чтобы определить число владений, переданных в вакф. Обнаружил, что их намного меньше, чем мы ему называли, а из-за такой малости не стоило и иск подавать. Адвокат испугался, что суд не станет принимать решения, поскольку в копии не были указаны многие названные нами владения, а это и все права паши ставило под сомнение. Он потребовал от суда перенести слушание, с тем чтобы все завещанные участки отыскать. Адвокат ответчика не стал возражать. Дело было отложено до возобновления работы суда после перерыва на лето.

Мы вышли из здания суда вместе с адвокатом. Для него и его помощника открывались лазейки для новых уловок и хитростей. Когда мы спросили его, что он думает по поводу остальных участков, переданных в вакф, он замялся с ответом, а потом велел обратиться к помощнику и распрощался с нами. Помощник нам сказал: «У нас нет другого пути, как идти в диван вакфов, там находятся реестры, в которых зарегистрированы эти участки». И потребовал с нас за эту работу немалую плату. Нам ничего не оставалось, как согласиться, ведь мы были в его власти.

МЕДИЦИНА И ВРАЧИ{143}

Говорил Иса ибн Хишам: Когда наше дело из суда в диван вакфов переместилось, понял паша, что правосудие ему только снилось, что придется нам хлопоты заново начинать, прошения и заявления подавать, с утра до вечера по кабинетам ходить и все время свое в этом диване проводить, от нетерпения, как пьяница в ожидании выпивки, изнывая и за тем, что творится там, наблюдая, хорошо зная, что секретари себя работой не утруждают, мздоимство процветает, а закон ничего не решает. От этих забот и переживаний почувствовал паша недомогание, в тоску и в печаль впал, осунулся и сильно исхудал. Я посоветовал ему врачу показаться, но паша стал упираться, говоря: «Какой от лечения прок, ведь каждому отведен свой срок». Я стал его убеждать и высказал мнение, что срок, человеку отведенный, не помеха лечению, раз Великий Аллах дал нам знание лекарств, помогающих исцелению. Паша долго упирался, но все же на уговоры мои сдался, и я привел к нему врача известного и в своем деле искусного. Врач сел возле него, пульс пощупал, по груди постукал, потом взял перо, повернулся к паше спиной и дрожащей рукой стал писать названия лекарств. Потом сказал: «Вот тебе лекарства, утром и вечером их принимай, но нигде не покупай, кроме как у такого-то, аптекаря надежного и толкового, он пациентов не надувает и цены не завышает». Долго перед зеркалом стоял, пробор на голове поправлял, длинные ногти полировал и время от времени на дверь странные взгляды кидал, как будто за ней женщину или девицу полногрудую увидеть ожидал. Оказалось, он руки вымыть желал. А когда я его провожал, он мне сказал: «Я нахожу, что больной в тяжелом состоянии и для полного выздоровления необходимо длительное лечение».

Визиты доктора продолжались, а температура у больного все не снижалась, он в горячке бредил и метался, а я за ним ухаживал и очень старался, но совсем уже надежду на исцеление потерял и только на судьбу уповал. Однажды старый друг меня посетил, с докторами знающийся и в медицине разбирающийся. Увидев состояние паши, он спросил: «Кто его лечил?» Я ответил: «Такой-то, очень известный врач». Он воскликнул: «Теперь я понимаю, в чем причина неудач! Советую тебе в лечении полагаться только на врачей-европейцев, они хорошо свое дело знают и ошибок не допускают. Любому пациенту дают полезный совет и прописывают только лекарства проверенные, не причиняющие вред, среди наших докторов равных им нет. Я приведу тебе самого знающего и опытного из всех». Он пошел и вернулся с иностранцем, шагавшим твердым шагом и смотревшим уверенным взглядом. Тот подошел к больному, пульс пощупал, грудь простукал, нахмурился, насупился, нос платком брезгливо зажал и недовольно сказал, что воздух в комнате тяжелый, непереносимый, а пациент болен неизлечимо, и лишь точное исполнение предписаний, которые он будет давать в ходе следующих посещений, может дать надежду на спасение. Он презрительно усмехнулся при виде лекарств, которые первый врач прописал, множество новых порекомендовал и сказал, что изготовить их может лишь владелец аптеки «Аш-Шифа»{144}.

Этот врач тоже приходил к нам много раз, лечение тянулось и продолжалось, но болезнь не отступала и состояние несчастного паши не улучшалось. Наконец мне пришло на ум устроить консилиум, чтобы врачи сообща положение обсудили и способы лечения предложили. Но когда они вместе собрались, между ними бурные споры начались, и не могли они ни причины болезни установить, ни лечения предложить. Каждый отстаивал собственное мнение, и не сумели они прийти к соглашению. Я слышал, как один из них говорил другому: «Не следует поддерживать предложение такого-то, ведь он нас на прошлом консилиуме не поддержал и все наши советы отвергал».

Так они и разошлись, и перед уходом лишь в одном согласны были — все дружно плату свою получили. Но среди них я одного врача заприметил, который неудовольствие их поведением проявлял и несогласие с ними выражал. Я следом за ним человека послал, который назад его позвал. Оказалось, что я не ошибся, этот врач мне сказал: «На мой взгляд, причина болезни проста и сомнений не вызывает, очевидно, больной сильное душевное потрясение пережил и от этого страдает». Я воскликнул: «Да, ты правильно угадал». И всю историю ему рассказал. На что он ответил: «Теперь мы знаем, что врачи, которые больного лечили, не те средства употребили. Ему следует отказаться от сложных лекарств и простые настои из трав пить, а также хорошо питаться и климат сменить». Мы убедились в его познаниях и последовали его указаниям. Не прошло и нескольких дней, как больной почувствовал облегчение и дело пошло на улучшение. Однажды паша с доктором сидел, благодарил его за помощь и умение и, по своему обыкновению, пустился в рассуждения.

Паша: Скажи, доктор, как ты, не в пример всем другим докторам, причину болезни моей разгадал, верный диагноз поставил и правильное лечение предписал? Ты, без сомнения, чудо своего времени и выдающийся талант!

Врач: То, что я сделал, не заслуживает столь лестных слов и высоких похвал. А доктора ошибались потому, что следовали заученным методам и пользовались известными им средствами, не пытались через привычное переступить и новое открыть. Каждый из них держит в уме несколько распространенных болезней и недугов и определяет их по тем симптомам, которые наблюдал у многих больных. А симптомы бывают разные и бывают схожие. Врач же приписывает их тем болезням, которые ему знакомы, и прописывает соответствующее лекарство, не обследуя внимательно больного и не задумываясь глубоко над причинами, материальными и моральными, его состояния. Он не напрягает свой ум размышлениями о каждом случае в отдельности, а действует по привычке, идет по проторенной дорожке, не учитывает разницу натуры людей и их характеров, различия их жизненных условий и физических сил. Поэтому многие ошибаются и редко кто лечит правильно.

Иса ибн Хишам: Ты хочешь сказать, что они подобны ремесленникам, которым навык в работе заменяет мысль, их руки делают привычные движения, а ум в этом не участвует.

Врач: Ты нашел верное сравнение. К тому же среди врачей есть и такие, кто видит в своей профессии лишь средство заработка и прибыли получения. Они копят дирхемы и динары и сколачивают капиталы. Переходят в разряд людей зажиточных и богатых и считают, что для достижения этой заветной цели все средства хороши и все пути годятся. Навещая больного, такой помышляет не о том, как его излечить, а о том, как с него денежки получить. Он изобретает всяческие уловки, чтобы больной не выздоравливал подольше, а ему перепало денег побольше. Прописывает лекарства, от которых ни пользы ни вреда, а то и такие, которые, сохрани Аллах, только вредят. Лишь бы пациент не переставал нуждаться в лечении и в его посещениях. Каждый раз предлагает какие-нибудь новые, современные средства, цена которых все возрастает, а польза убывает. Таким способом он доходы свои повышает. Аптекарь, который с ним в доле, немалую выручку от бесполезных лекарств получает и причитающееся врачу исправно ему отчисляет. Обратная же сторона этих махинаций та, что желудок больного вредными лекарствами наполняется, а карман его опустошается.

Есть среди врачей и такие, кто изо всех сил старается нарядным и богатым женщинам понравиться: они лицемерят и притворяются, шутками сыплют и в любезностях рассыпаются, приятными беседами услаждают, льстивыми словами завлекают и превращают женское общество в базар, где они выгодно продают свой товар. Для обитательниц гаремов такой врач желанный гость и собеседник, живущие на женской половине всегда рады его появлению, затворницы дворцов встречают его приветливо и с уважением. Среди жен многочисленных болезни нередки, и серьезные и притворные, ведь случается, что притворяясь больными, некоторые цели своей добиваются. А врач, как известно, всюду вхож, больше, чем родных и близких его привечают, все тайны ему доверяют, все двери перед ним отворяют и даже хиджаб при нем снимают. За ежедневные посещения получает он щедрое вознаграждение и пополняется его счет, но в день Страшного суда за такое лечение будет предъявлен ему особый счет и суровая кара его ждет. Некоторые доктора платой не довольствуются и помышляют о том, как бы все богатства семьи к рукам прибрать и хозяином всех капиталов стать. Такой врач визитов своих не прекращает, связи укрепляет, дружбу налаживает, хозяйку дома улещает, а когда подходящий момент наступает, хозяйке дома и владелице имущества замужество предлагает. На разницу в возрасте тут внимания не обращают, о прочих несоответствиях не заботятся, и хозяйка, бывшая его любовницей, супругой становится. Начавшись с болезни и лечения, дело завершается брачного контракта заключением.

Иса ибн Хишам: Теперь я уяснил то, чего раньше не понимал, и сообразил, почему лечившие пашу два врача так часто его посещали, бесполезные лекарства предлагали, только одну подходящую аптеку называли и настойчиво доходы пациента выясняли.

Врач: Да, именно так ведут себя некоторые врачи с богатыми или кажущимися богатыми людьми. Что же касается некоторых в полном здравии пребывающих людей, то тут творятся дела еще удивительней и чудней. Тебе, очевидно, неведомо, что многие из тех, кого одолевает страсть дурным примерам европейцев подражать и за показным благополучием гнаться, неустанно о здоровье своего тела пекутся и от любых болячек хотят себя уберечь, отчего у них мнительность развивается. Каждого съеденного куска и выпитого глотка они опасаются, все время им несварение желудка и спазмы кишечника мерещатся. Они стакана воды не выпьют и глотка воздуха не вдохнут, не подумав о том, сколько в них содержится паразитов и микробов ядовитых. Доходят до того, что ради предохранения от болезней отказываются даже от кушаний и напитков полезных, заменяют, к примеру, воду натуральную водой минеральной, а продукты, укрепляющие организм, едой странной и на вкус отвратительной, которая на здоровье действует губительно. От этого человек начинает подозревать, что в нем таится какая-то неведомая болезнь, которой на самом деле нет. Он призывает на помощь врача, врач является незамедлительно, тут же находит причину и выдумывает болезнь, жалоб больного не проверяя, осмотру его не подвергая и лишь страху на него нагоняя. Выписывает кучу лекарств дорогостоящих и бесполезных, которые занимают на столе пациента больше места, чем пища, требующаяся для насыщения, и обрекают несчастного на жизнь, противную природе человека и климату местности, где он живет. Рацион его меньше милостыни, раздаваемой по праздникам. Он годится разве что родившимся от отцов, жилы которых заледенели от лондонского холода, а не тем, у чьих дедов суставы расплавились от каирского зноя. Такое питание лишает человека последних сил, и живет он, если выживает, как полумертвый, пока не отправится заботами врача в могилу как несчастная жертва медицины. А родственникам его следовало бы на его надгробии написать — не чернилами, а кровавыми слезами — слова, написанные на могиле одного из великих полководцев древности: «Погубили меня не враги, но врачи».

И эта беда стала у нас привычной. В состоятельных людях, действительно больных или мнимых, мы видим лишь жалобщиков. Медицина превратилась в рынок, врачей — не сосчитать. Аптек теперь больше, чем пекарен и мясных лавок. В каждом доме и в приданом каждой невесты ты найдешь сундуки с лекарствами и медицинскими инструментами. В редкой семье нет больного.

Иса ибн Хишам: Ты, грустный доктор, словно пытаешься убедить нас и доказать, что нет пользы от медицины и нет надобности во врачах.

Врач: Негоже такому человеку, как ты, неправильно меня понимать и превратно смысл моих слов толковать. Я всего-навсего хотел лишь сказать, что некоторые врачи своей профессией злоупотребляют. Саму медицину я ни чем не обвиняю, хотя могу к сказанному добавить то, что и до меня не раз повторяли: наука разная бывает, одна наука умы просвещает, от заблуждений исцеляет, и она похвальна и нужна, другая — ржавчиной мозги покрывает, заблуждения порождает, и она вредна, ее плоды ум отравляют. То же и медицина: одна медицина лечит тела и болезни изгоняет — от такой великая польза, она уважение вызывает, другая же болезни множит и лекарства ненужные плодит, она людей унижает и очень им вредит. Поэтому все дело в том, чтобы научиться различать вред от пользы и пользу от вреда. И не думайте также, что я всех врачей огульно обвиняю, среди них есть и хорошие и плохие, я имею в виду только тех, которые из профессии лишь прибыль извлекают, а сами в ней ничего не понимают. Или, хуже того, Аллаха не боясь, к хитростям прибегают, здорового в болезнь вгоняют, а заболевшего в хроника превращают. И все ради того, чтобы алчность свою утолить и богатства накопить. Как было бы хорошо, если бы все люди переняли обычай жителей Китая, которые платят своим врачам только пока здоровы, а если заболевают, то до полного выздоровления платить врачу прекращают. И врачам выгодно здоровье человека беречь и быстрее его лечить. Не то, что у нас.

И не надо распространять сказанное мной на тех искусных в своей профессии докторов, которые служат ей верой и правдой и честно исполняют свой долг, к каждому пациенту внимание проявляют, причины его заболевания изучают, учитывают и порядки страны и ее обычаи, и характер больного и его настроение, и благодаря своей осмотрительности, рассудительности и опытности добиваются излечения. Вежливым обхождением и разумным поведением они рассеивают ненужные страхи и ложные опасения. Используют лишь те лекарства, которые годятся жителям стран Востока с жарким климатом, избегая лекарств, пригодных для жителей холодных стран Запада. Я слышал от своих учителей, что врач, работающий в Египте, должен выбирать лекарства, не слишком сильно действующие и организму египтян не вредящие. Не стоит подряд предлагать все, что в западных книгах названо и предназначено по большей части для организмов крепких и выносливых, не таких, как египетские. Для египтян должен врач выбирать лекарства мягкие и дозу уменьшать, а более всего полагаться на средства природные — настои из трав, слабительные, согревающие, кровопускания, купания, физические упражнения, прогулки на свежем воздухе. Короче говоря, врач обязан свою профессию так любить, чтобы ничто не могло ему ее заменить, чтобы эта любовь душу его наполняла, гордость в нем пробуждала, уважение к себе повышала, от жадности, алчности и погони за богатством его отвращала. Разве тогда сможет он предпочесть все соблазны мира, даваемые деньгами и высокими званиями, радости сознания, что он все тонкости работы своей постиг и совершенства в профессии достиг? Какое звание может быть выше звания врача, блюдущего здоровье людей, телесное и душевное? Какая профессия может сравниться с медициной, нужнейшей из всех созданных Всемогущим Творцом? Известно, что один из скульпторов древнейших времен так восхитился красотой и совершенством статуи, изваянной им из мрамора, что обезумел от восторга и захотел ее оживить, заставить камень двигаться и говорить. Он старался изо всех сил и статуе руки отломил. Но сама статуя существует до сих пор, и изъяны ее — свидетельство высшего совершенства и степени наслаждения человеком результатом своего труда. Что же говорить о радости врача и его наслаждении своей работой, если он имеет дело с живыми людьми, которых он от недугов излечил, вырвал из когтей болезни, к жизни возвратил, которым восстановил поврежденные члены, вернул их прежний облик? Разве придет в голову врачам, понимающим, что такое медицина, променять свое высокое призвание на низкую корысть, стать в один ряд с торговцами и барышниками, у которых нет другой цели, кроме охоты за дирхемами, и нет других достоинств, кроме ловкости в добывании денег? Несомненно, всякий разумный врач предпочтет радость своей работы всем другим радостям и именно работой будет зарабатывать уважение и высокое положение.

В заключение скажу: все заботы и все радости врача в том, чтобы не смотреть на больного взглядом алчущего динаров, а смотреть на исцеленного взглядом, сияющим, как динар.

Говорил Иса ибн Хишам: Мне очень понравилась искренность этого доктора и его отношение к своей профессии, и я вознес молитву Аллаху, прося его наставить всех врачей на этот путь.

Мы распрощались с доктором после того, как он посоветовал нам переменить климат и назвал подходящее место для проживания, где больной мог бы продолжить лечение до полного выздоровления.

ЧУМА{145}

Судьбе мы подчинились и уехать решились, дабы климат сменить и болезнь окончательно победить. В окрестностях Александрии поселились, во дворце, окруженном громадным садом, источающим чудесные ароматы, где слышалось лишь ручейков журчание да голубей воркование. А если ветерок волной набегал и дождем сад омывал, прекрасный сад улыбался и трепетал, жемчужные капли по венчикам цветов рассыпались, на лепестках слезами повисали. Окажись тут влюбленный, он пожелал бы, чтобы такие слезы его глаза источали и сердце покинувшей его возлюбленной смягчали. А красавица захотела бы этими жемчугами шею свою украсить или талию обвить.

Место редкой и удивительной красоты,

           земля тут смеется, когда слезы льют небеса.

Золото всюду, куда ни ступи, и жемчуг вокруг,

           куда ни взгляни, и серебром светятся облака.

Его можно сравнить и с ночным небом — здесь россыпь цветов, как россыпь звезд, гроздья винограда напоминают Плеяды, а спелых плодов цвет подобен сиянию планет. В этом саду, под его пышной сенью мы проводили прекрасные дни осенние и под звуки журчания воды срывали зрелые плоды. Жизнь наша спокойно протекала, и ничто нас не отвлекало от любования природой и от наслаждения свободой. Вкусная еда и прогулки неутомительные оказывали на наши тела воздействие целительное и душу очищали от забот и печали. Мы полной грудью дышали, и тревожные мысли нас не посещали, размышляли мы о законах бытия и постигали мудрость Великого Творца. Такой образ жизни принес моему другу большую пользу, от болезни он полностью излечился и здоровье его восстановилось. Но тут недобрый вестник нас посетил и о начавшейся чуме сообщил. Мы воскликнули: «Все мы Аллаху принадлежим и все к Нему возвратиться должны. Только что мы радовались, что несчастья и беды нас миновали, но они и в этом прекрасном уголке нас достали».

Паша принялся расспрашивать меня о чуме и об опасностях, которые она с собой несет. Я успокаивал его, говоря, что надежда на скорое избавление есть, что заболевших на пальцах можно перечесть, что враг упорный будет побежден, и тогда мы слова поэта произнесем:

Отвел от нас Всевышний копья джиннов

         и спас от тяжких мук людей невинных.

Паша: Как можешь ты подобное утверждать, к чему правду от меня скрывать и истину искажать? Чума Египет много раз в такие беды ввергала, которые глаза слезами застилали и сердца разрывали. Это наша, египетская болезнь, она приходит, когда смена времен года происходит. Каждую весну египтяне ее ожидают и даже словом «фасл»{146} называют. Говорят фасл наступил, когда чума начинается, и у всех души леденеют, сердца сжимаются, члены ослабевают и умы помутняются. А чума силу набирает и все на своем пути сметает, никакие заслоны ее не остановят, мощь ее преграды не знает, она дворцы опустошает, могилы наполняет, детей сиротами, а женщин вдовами оставляет, никого стороной не обходит, один родных теряет, другой сам умирает, делятся люди на несущих и несомых. Этот оплакивает отца, а тот — брата, эта голосит по родне, а та — по мужу. В свое время я слышал от одного старика рассказ о чуме 1205 года{147}:

«Чума началась в месяце раджаб{148} 1205 года. Великий страх овладел людьми. А в месяце ша‛бан{149} чума разгулялась и набрала силу. Умерло несметное число детей, молодежи, рабов и рабынь, мамлюков и солдат, военачальников и эмиров. Умерли двенадцать санджаков{150}, в том числе Исмаил-бей старший{151}. Погибли многие военные из моряков{152} и арнаутов{153}, жившие в Старом Каире, в Булаке и в Гизе. Из-за множества умерших в Гизе, рядом с мечетью Абу Хурайры, выкопали рвы, в которые их и складывали. За один раз хоронили по пять, шесть, а то и по десять человек. У лавок гробовщиков толпились люди, которым было нужно похоронить своих покойников, они искали носильщиков, но никого не находили. Возникали споры и драки. Смерть всем задала работы: ухаживать за больными, обряжать мертвых, хоронить их, читать заупокойные молитвы, оплакивать собственную несчастную участь. Молитвы в мечетях не прерывались, молились не иначе как за четверых или пятерых. Редко кто из заболевших избегал смерти. Иногда умирали еще до появления чумных бубонов на теле. Сидит человек, дрожит от озноба, закутывается во что-нибудь, да так и умирает. Эпидемия продолжалась до начала рамадана{154}. Умерли ага{155} и вали{156}. Были назначены их преемники, но и они умерли три дня спустя, то же сталось и с преемниками преемников. За семь дней правители сменились три раза. Дом эмира был заперт на ключ, в нем находилось сто двадцать человек, и все они умерли»{157}.

Иса ибн Хишам: Мне кажется, ты описываешь виденное тобой в загробном мире и ужасы Судного дня.

Паша: Но и в более поздние времена люди страдали от чумы не меньше. Особенно при французах, которые, утверждая, что борются с чумой, заставляли людей делать вещи неприятные и тягостные. Людей разлучали друг с другом — отца с сыном, брата с братом, мужа с женой, разрушали дома, сжигали одежду, окуривали все снадобьями. По невежеству своему они думали, что эти меры, глубоко ранящие души людей, оставляющие их без имущества, рассеют полчища джиннов и обломают концы их копий. А они только добавляли людям горя и печали, обрекали их на полное разорение. В 1260 году{158} я своими глазами видел такое, от чего виски седеют. А брат мой рассказывал о том, чему был свидетелем в 1228 году{159} — он тогда состоял на службе покойного Мухаммада ‛Али-паши. Он говорил:

«На десятый день месяца раби‛ ас-сани{160} Мухаммад ‛Али приказал устроить карантин{161} в Гизе. Он решился на это, опасаясь эпидемии чумы: в Каире уже были случаи заболевания, и умер врач-француз и несколько греков-христиан. Полагали, что карантин воспрепятствует распространению чумы. И это мнение разделял шариатский судья, бывший верховным судьей. От чумы умер один из членов его суда, и судья приказал сжечь его одежду, вымыть помещение, в котором находился больной, и окурить его всякими курениями. Полиции было приказано следить за тем, чтобы люди и рыночные торговцы чисто подметали и обрызгивали свои жилища и лавки и постоянно развешивали одежду для проветривания. А получая какие-либо письма, взрезали конверты ножом и окуривали письмо прежде чем прочесть. Издав приказ о карантине, ‛Али-паша распорядился в тот же день объявить жителям, что тот, кто запасся продуктами для себя и своей семьи на шестьдесят дней и решил остаться в Гизе, пусть остается. Другие же пусть уезжают и поселяются, где хотят. На это было дано четыре часа. Жители Гизы заволновались, кто-то уехал, кто-то остался. Это случилось как раз в сезон сбора урожая. У некоторых людей были имения в деревнях. Все, конечно, тревожились за свои дома, за родных, детей, за их пропитание. А людей всего этого лишали, даже заперли ворота и двери и запретили лодкам плавать по Нилу. Паша поселился во дворце в ал-Азбакиййе и принимал людей только по пятницам. Однажды на рассвете он приехал в Гизу и поднялся в свой дворец. На реке были поставлены две баржи, одна — у берега Гизы, вторая — напротив, у Старого Каира. Если катхода{162} или муаллим Гали{163} передавали паше послание, то сначала его окуривали полынью, ладаном и серой, а потом специальный гонец насаживал его на кончик копья, вез и передавал другому гонцу, не приближаясь к нему, также на кончик копья. Этот гонец переплывал реку и, достигнув берега, передавал ожидающему там человеку, опять же с копья на копье. Потом послание смачивали уксусом, еще раз окуривали и вручали адресату. Проведя в этом дворце несколько дней, паша уехал в ал-Файйум, снова вернулся и отослал своих мамлюков и тех, за чью жизнь опасался, в ал-Асйут»{164}.

Иса ибн Хишам: Знай, что меры, которые принимались для борьбы с распространением чумы в минувшие времена и которым сопротивлялось по причине своего невежества простонародье, сегодня защищают нас от тех ужасных бед, о которых ты мне рассказывал. Прежде же большинство людей этого не понимало и насмехалось над такими мерами.

Паша: Скажи мне, ради Аллаха, какая связь между сжиганием одежды и коликами, которые причиняют смерть, между окуриванием и чумной горячкой? Разве что этим хотят умилостивить джиннов!

Иса ибн Хишам: Ты забываешь, что многие истины были недоступны пониманию простого народа, ведь наукой занимались лишь редкие люди. Когда же наука и знания распространились, людям открылось скрытое, стали ясны причины, о которых раньше не догадывались. В ваше время люди верили, что чуму вызывают джинны уколами своих копий и что от этих невидимых копий нет спасения. Ученые доказали, что у чумы и вправду есть свое невидимое войско, наносящее удары, не сравнимые с уколами острых копий. Они изобрели аппарат, который увеличивает самые маленькие вещи, делает их видимыми для глаза, и с его помощью постигли природу этого «войска» и открыли способы защиты от него и избавления от приносимых им бедствий.

Паша: А какая польза охранять и защищать себя от судьбы и предопределенного?

Иса ибн Хишам: Что-то ты понял, а чего-то недопонял. О готовности к защите сказано в Сунне. И это заповедь веры ясная, сказал Великий Аллах: «И приготовьте для них, сколько можете, силы»{165}. Сегодня существуют разные способы борьбы с этим невидимым врагом, именуемым «микробы». Это малюсенькие существа, подобные пылинкам. А с джиннами они схожи тем, что плодятся и размножаются с необыкновенной быстротой. Окуривание убивает их, а сжигание одежды и вещей препятствует распространению заразы.

Паша: Ты точно объяснил мне, что такое отравленные копья джиннов. Не думаю, чтобы кто-либо понимал это в наше время. А можешь ли ты просветить меня насчет этого диковинного аппарата, увеличивающего самые малые вещи и позволяющего разглядеть удивительные существа.

Говорил Иса ибн Хишам: Я повел пашу в химическую лабораторию и показал ему каплю воды под микроскопом. Когда он увидел, что капля похожа на пруд, в котором плавают тысячи тысяч паразитов, он преклонил голову перед мощью Создателя, восславил величие Творца и благоговейно произнес: «И никто не знает воинств Господа твоего, кроме Него»{166}. Я возблагодарил Аллаха за то, что паша поверил очевидному доказательству, а не поступил так, как поступил один индус с немецким ученым, когда тот показал ему такую же каплю воды с ее обитателями, желая убедить его, что вода содержит живые существа, которые жителям Индии запрещено убивать и есть. Индус посмеялся над ним и разбил аппарат, отстаивая свое ложное мнение и отвергая истинное. Когда паша уверился в том, что я говорю правду, и увиденное им в микроскоп ее подтверждает, что чуму можно победить с помощью науки, и если бы не наука, то сегодня умирали бы не десятки, а тысячи, он спросил меня.

Паша: Кто-же изобрел этот аппарат, доказывающий без посредничества шейхов и богословов величие Творца и мощь Создателя? В какой из земель ислама он родился и как его имя, чтобы мы могли вспоминать его с благодарностью?

Иса ибн Хишам: Клянусь тебе Аллахом, Его ангелами и священными книгами, что большинству наших шейхов ничего об этом не известно. Они по своему обыкновению остаются далеки от этих полезных книг и изобретений, ни один из них не проявил к ним интереса, и они до сих пор отвергают всякие меры предосторожности и предпочитают быть расстрелянными за сопротивление указам властей, нежели признать необходимость борьбы с микробами. Они признают только жуков и червей, которыми изъедены их книги.

Паша: Вместе с тем сегодня мы не можем оставаться в этом городе, пораженном чумой. Мы должны бежать от предначертанного Аллахом к предначертанному Аллахом. Давай вернемся в Каир живыми, если будет угодно Аллаху.

Говорил Иса ибн Хишам: Я внял его призыву, и мы возвратились в Каир, распрощавшись с этими прекрасными местами.

ЭПИДЕМИЯ{167}

В Каире паша полностью оправился от своей болезни, к нему вернулись силы и бодрость, и однажды я поздравил его и сказал, что здоровье — залог счастья человека. Ведь больной, даже если он владеет всеми сокровищами мира, не может наслаждаться ими и радоваться. Точно так же, как слепой не может радоваться свету, а страдающий несварением желудка — вкусной еде. Перстень с изумрудом на распухшем пальце не дороже для его владельца горчичного зерна. А все величие царского трона меркнет в глазах того, у кого сломан позвоночник или разбита голова.

Больному, у которого горечь во рту,

        горькой покажется и ключевая вода.

Чем дольше я его убеждал и наставления читал, тем с большей неохотой он словам моим внимал. Я убедился, что человек склонен в трудные времена счастливые дни вспоминать и не любит в дни благоденствия прошлые беды перебирать. Здоровый о болезни забывает, и лишь заболев, о здоровье вспоминает. Редко кто счастье сегодняшнее восхваляет, радость жизни может оценить лишь тот, кто ее теряет. Об этом нам айат священного Корана напоминает: «А когда человека коснется зло, он взывает к Нам и на боку, и сидя, и стоя; когда же Мы удалим постигшее его зло, он проходит, как будто бы и не призывал Нас против зла, коснувшегося его»{168}. Я спросил пашу, почему он не спешит благодарить Аллаха. Он ответил с видом смущенным и растерянным.

Паша: Благополучие угрозу в себе скрывает, от одной опасности мы спаслись, но другая нас подстерегает.

Я смерти избежал, но лишь затем,

        чтоб снова смерти ждать.

Мы оставили чуму в Александрии, но разве ты не слышал, что она объявилась в Каире? Несчастья сыплются на нас одно за другим, не успеваем с одной бедой справиться, как новая приходит ей на смену.

Иса ибн Хишам: Вижу я, что ты, подобно многим людям, подвержен страхам и предрассудкам. Если в этой жизни ты много невзгод пережил, а в могиле покой небытия вкусил, и если именно к покою ты стремишься, то почему бы тебе в могилу не возвратиться, от всех несчастий и бед в ней не укрыться? Но добровольный уход в могилу не свидетельство душевной силы, а признак слабости перед лицом испытаний, которые от века сопутствуют жизни каждого человека. Вижу я, что ты, хоть и истинно верующий, но смерти боишься, и мысль о ней тебя ужасает. Это у людей болезнь застарелая, и самый мудрый наставник в лечении ее успеха не достигает.

Страх перед смертью в пещеру привел ее обитателей{169},

Ноя и сына его строить ковчег научил.

Адама и Мусу мучал страх смерти немало,

хотя райский сад обещан обоим им был.

Но я не стану больше отягощать твой слух наставлениями, развеять твои дурные предчувствия лучше сможет полезная статья, которую я прочел сегодня, в ней говорится о состоянии людей и об их отношении к ужасам чумы. Если хочешь, я зачитаю ее тебе, а потом решай сам, как тебе быть и что делать.

Паша: Давай читай, ты ведь всегда говоришь правду и указываешь верный путь.

Иса ибн Хишам (читает): «Великие напасти и жестокие несчастья это оселок, на котором проверяются нравы и испытываются характеры. Они открывают в людях то, что люди утаивают от себе подобных, срывают с лиц фальшивые маски и обнажают истинные черты. Люди уже не могут ни притворяться, ни продолжать играть избранную себе роль. Наблюдающий ясно видит то, что скрывалось в глубинах душ — всю их силу и всю слабость, достоинства и недостатки, знание и невежество. Исследователь нравов может вынести суждения точные и справедливые, ибо перед ним открывается картина, ничем не приукрашенная.

Ни одно из несчастий и ни одна из напастей не вызывает в душах и сердцах такого страха, как страх смерти и бед, причиняемых ужасной болезнью. Поэтому мы считаем нужным поделиться некоторыми наблюдениями о положении и настроениях разных слоев египтян, подвергшихся этому страшному испытанию.

Люди из низших сословий в большинстве своем уповают на судьбу и на волю небес. Они не знают, что такое чума, каковы ее причины и как ее лечить, не ведают, отчего они умирают и где пути спасения. И нет такого человека, который мог бы поколебать их убеждения и изменить их мнение. Самый красноречивый проповедник не в состоянии убедить их в том, что предохранительные меры помогают уберечься от смерти, что осторожность спасает от предначертанного, что искусство врачей способно продлить отведенный срок, что лекарства помогают избежать неизбежного. Они уверены, что предписываемые меры предосторожности и защиты не приносят никакой пользы и лишь вредят, что их жизнь эти меры ни на час не продлят и смерть не отвратят, руку ангела смерти от них не отведут. Поэтому они без страха живут, их суеверия и предубеждения превозмогают опасения. И хотя они не заботятся о защите своего здоровья и тем подвергают себя большей опасности заболеть, хотя не прислушиваются к словам Пророка, мир ему и молитва, — уразумей это и положись на Всевышнего — они во всяком случае сохраняют здоровье душ, даже если заболевают их тела.

Люди из образованных сословий — мы имеем в виду служителей веры и богословов — также уповают на судьбу и убеждены в том, что каждому человеку отведен свой срок, и что постигнет их лишь то, что Аллахом предрешено. Перед лицом напасти их языки не устают повторять айаты Корана: „Для всякого предела — свое писание“{170}, „Когда придет их предел, то они не замедлят ни на час и не ускорят“{171}, „Где бы вы ни были, захватит вас смерть, если бы вы были даже в воздвигнутых башнях“{172}, „Скажи: Смерть, от которой вы убегаете, она встретит вас“{173}. Великий Аллах мудрейший из говорящих. А они знают достоверно, что смерть непреложность и ее не избежать, что человек должен быть готов к ней в любое время и, что вкус ее один, заболел ли кто чумой, поразил его гром небесный или погубило землетрясение, подавился он или оступился, или змея его укусила. Каждый вздох человека, каждое движение, вставание или сидение, и даже лежание, это шаг к смерти, и час ее может пробить в любое мгновение:

Каждый вздох нас от рождения отдаляет

                                  и к кончине приближает.

Они, служители веры и богословы, верят неколебимо, что живой существует для другой жизни, что живет он на земле зачумленной, хотя бы и не было на ней чумы.

Поразила чума не только Египет,

            все существующее на земле — чума.

Бегущий от предначертанного навстречу ему поспешает, спасающийся от судьбы в ею назначенный срок умирает.

Не спеши от чумы убежать, разве

          есть на земле незачумленное место?

Если пришел срок, не убережет осторожность

          и не спасет бегство.

Кому суждено умереть, умрет,

          хоть и к небу о помощи воззовет.

Вместе со всем этим они не считают зазорным принимать меры предосторожности и защиты, указы властей об охране здоровья выполняют, предписания врачей соблюдают и, вопреки собственным утверждениям, от гибели себя оберегают. Они не видят в этом нарушения законов Сунны и шариата и таким образом, сочетая веру с наукой, сохраняют и здоровье, и твердость духа. Суеверия и предубеждения над ними не властны и страха они не ощущают, ибо, как говорится, в здоровом теле здоровый дух пребывает.

Есть еще люди и третьего рода, не принадлежащие ни к тем ни к другим. Это люди молодые и получившие современное образование. Вера в их сердцах не укоренилась, и религиозное воспитание в душах не утвердилось. Их познания в религии ограничиваются полученными в технических и инженерных училищах, где науки духовные не изучаются и правила благочестия не внушаются. Речения Аллаха в их души не запали, а от знакомых европейцев они пренебрежение к законам шариата и к вере переняли. О науках, предназначенных для очищения нравов, для познания истины и укрепления сердец в трудных испытаниях, они понятия не имеют. Все это и обнаружилось во время эпидемии: они показали себя как самые слабые и самые трусливые из созданий Аллаха, более всех других подверженные суевериям и страхам. Смерть представляется им чем-то ужасным и отвратительным, они пытаются бежать от нее, а она хватает их за волосы, они увертываются, а она держит их за шиворот. От страха у них подламываются ноги, стынет кровь, всюду им мерещится призрак смерти. У них нет веры, которая бы их укрепила, и нет знаний, которые перевесили бы их воображение. Они как помешанные, как тронутые. Дыхание чумы и запах смерти чудятся им в каждом порыве ветерка, в каждом съеденном куске и выпитом глотке, в прикосновении чьей-то руки, в словах, которыми они обмениваются с людьми. Если такой несчастный видит повозку, перевозящую погибших от чумы, он покрывается потом, у него прерывается дыхание и нервы натягиваются как струны, он хватается за того, кто рядом, и умоляет помочь ему, спасти его от заразы. В таком состоянии ужаса и изнеможения он подобен приговоренному к смерти, стоящему перед палачом и готовому умереть от страха прежде, чем его казнят. Некоторые из них пристращаются к вину, пьют день и ночь, чтобы забыться. Другие злоупотребляют наркотиками или принимают ядовитые снадобья из тех, что врачи изобрели для уничтожения микробов. Они глотают их или нюхают, либо смазывают ими тело, смачивают одежду, обрызгивают ими постель, моют в них посуду. И слыша о все новых жертвах эпидемии, с каждым днем увеличивают дозу, отравляя тем самым свой организм. Они худеют, губы их пересыхают, глаза вваливаются, лица становятся серыми, словно покрываются пылью, а ногти желтеют. К ним приложимы слова Великого Аллаха: „…и приходит к нему смерть со всех мест, но он не мертв“{174}. Глядя на таких, вы решите, что они и вправду больны. Однако действительно заболевшие видят в смерти и небытии избавление от болей и мучений. А люди, мучающиеся от страха и наваждений, по мнению врачей, более всего предрасположены к заболеванию, они сами себе враги, обладатели больных душ в больных телах. В этой жизни их удел несчастья, а в другой — бесчестье»{175}.

К какому же роду людей ты причислишь себя, достопочтенный паша?

Паша: Я еще не определил свое место, поскольку ты познакомил меня лишь с кругом людей ученых, тех, кто верит в судьбу и в предопределение, а ведет себя разумно и осторожно. И все же я предпочитаю в нынешних обстоятельствах быть подальше от людей и пореже с ними встречаться, когда они мечутся в страхе, словно в Судный день. Не стоит добавлять к нашим заботам и огорчениям переживания за заботы и огорчения других людей.

Говорил Иса ибн Хишам: Я побоялся, что если оставлю пашу в подобном настроении, погруженным в грустные размышления, то болезнь его может вернуться и еще большей бедой обернуться. Поэтому я решил ему не прекословить и его желание исполнить и выбрал на окраине Каира место укромное и жилище уютное.

УЕДИНЕНИЕ И ЗАНЯТИЯ НАУКОЙ И ЛИТЕРАТУРОЙ{176}

Говорил Иса ибн Хишам: Поселились мы с пашой от города в отдалении, запасшись долготерпением и наслаждаясь уединением. Мы вели жизнь мудрецов, по доброй воле довольствуясь малым и отдыхая от суеты мира и его печалей. От обид жизни мы отрешились и с одиночеством подружились, после того как насмотрелись на дела людей, наслушались их речей и претерпели от их затей.

Волки воют, это их волчий язык, к нему я привык.

Но от разговоров людей тянет меня сбежать поскорей.

Если ты в мире с ними живешь, они на тебя нападают, если мир заключил, войну тебе объявляют, если подружился — предают, если доверился им — козни плетут. Общаясь с ними, подвоха опасайся, дружась, клеветы остерегайся. Если же потребовал у них то, что тебе по праву положено, никто тебя не услышит, у них уши заложены.

Если б ал-Джауза{177} их знала, как я,

      она бы не взошла, их козней боясь.

Даже если бы ты лишь с самыми приветливыми и искренними из них знался, лишь в местах отдыха и развлечений с ними общался, и тогда бы почувствовал только досаду и раздражение, горечь и отвращение. Ты приходишь к ним с душой открытой, добро предвкушая, а уходишь в настроении отвратительном, все проклиная, ибо общество погрязло в пороках и превратилось в рассадник грехов. Отдохновение в этом мире найдет лишь тот, кто от мира удалился и отшельником живет, только уединение приносит утешение, чем менее ты с другими людьми общаешься, тем более в помыслах своих очищаешься.

Жизнь вдалеке от людей бережет от заразы,

             общение с ними вере и разуму порчей грозит.

Так, бейт{178} одинокий единою рифмой не связан,

             неполная рифма прелести его не умалит.

В своем уединении мы с пашой усердно работали. Я подчинялся его просьбам и желаниям и выбирал для него книги разного содержания: по истории и литературе, по философии и другим наукам, современные и старинные, знакомя его с лучшими образцами знания и науки и стараясь не допустить утомления и скуки. То мы бороздили просторы морские, то углублялись в пески пустыни, видели того, кто сжег корабли{179}, чтобы, бросив вызов смерти, вести в бой свои полки, слышали голос поэта, в пустыне верблюдицу подгоняющего и свою возлюбленную воспевающего, переходя от изъявлений любви к самовосхвалению и смертельных битв перечислению. Он бейты любовные героическими перемежает и к подруге своей из пустыни взывает:

Привет тебе, Сальма, встречай нас и напои,

     если поила ты благородных людей.

К великим подвигам нас призови,

     если призывала знаменитых вождей.

Если хоть раз достойного награждала, прими

     нас и тех, кто за нами придет.

Если гибнет наш вождь-герой, достойнейший

     из молодых его место займет.

В минуту опасности мы жизни свои не щадим,

     хотя и высоко их ценим в мирные дни.

На перекрестках путей кипят наши котлы,

     лечим мы щедростью раны, которые нанесли.

Старейшин племени нашего погубили враги,

     но в силах мы за себя постоять,

Если от копий наших увернутся враги,

     руками сумеем мы их достать.

Мы видим, как волнуется верблюдица, к родным местам приближаясь, она, как и всадник ее, в разлуке с домом страдает. Она вторит его воздыханиям и стонам, а он, слыша ее жалобный рев, радуется, что она чувства его разделяет. Он вздыхает, стенает и запевает:

Явилось мне видение и чувства всколыхнуло,

     неужто и верблюдов виденья посещают?

Быть может, задремав, увидели в пустыне

     кусты акации, что ветками качают,

А тени от кустов, как женщины поющие,

     от песен тех верблюды замирают

и вот заводят песнь свою верблюжию,

     она без слов тоску их выражает.

Мы становимся свидетелями знаменитых битв и сражений, видим кровь, текущую по руслам высохших рек, стекающую с поверженных тел, видим смерть, собирающую свой урожай голов и душ, воина гордо шагающего в рядах и наносящего своим копьем смертельные удары, а потом воспевающего их силу и точность:

Ибн ‛Абд ал-Кайсу мощный удар я нанес,

     пронзило копье его тело насквозь.

Стоя над телом поверженным ты узришь,

     море крови, что под ним разлилось.

Я не забочусь о тех, кто будет скорбеть,

     славное дело мне свершить удалось.

Война разгорается и пламя ее не утихает, пока она не оставит женщин вдовами, а детей сиротами, пока не будут разграблены все богатства, не опустеют селения и не превратятся в руины дворцы. Случается, что в войне ослабевает сильный и побеждает слабый, который и не помышлял о победе. Сколько государств исчезло в войнах, сколько рухнуло тронов, сколько могущественных и славных царств пало, утратив свои величие и мощь. Падение их никто и вообразить себе не мог, а оно свершилось в мгновение ока по велению судьбы и рока. Для любого царства, как бы широко ни простирались его владения, есть предел и приходит срок падения.

Затем, продолжая наше чтение, я познакомил пашу с наставлениями мудреца, чарующего души ясностью своих слов и пленяющего умы силой доводов, покоряющего людей своим красноречием и доказывающего ничтожность богатства и тленность его:

«О люди, клянусь Аллахом, мир, такой, каков он есть, ничтожнее для меня обглоданной собакой кости в руке прокаженного. Выбирающий между отречением от мира и обогащением в мире все равно что выбирающий быть ли ему владеющим или владением. Желающий избежать огорчений пусть не владеет ничем, что он боялся бы потерять.

Хорошая жизнь это жизнь в достатке, а достаток это отсутствие нужды, и если нет нужды в людях, то лучше всех живут те, кто меньше всего нуждается в людях. Поэтому Великий Аллах богатейший из богатых:

Богатство то, что избавляет от нужды,

         но возрастая, оно лишь обедняет душу».

О добронравии он говорит: «Великодушие — опора чести; благоразумие — противовес глупости; прощение — милостыня победителя; обращение за советом — залог правильного выбора; самый богатый не избежит смерти; сколько выдающихся умов — пленники прихотей эмира; успех — копилка опыта; на мягком стебле много ветвей, кто мягко говорит, того любят».

О дурных качествах он говорит: «Лжец — самый недостойный, а лицемер хуже лжеца, потому что он лжет делами, тогда как тот — словами, а дело сильнее слова. Самовлюбленный хуже их обоих, потому что те двое знают свой недостаток и хотят его скрыть, а самовлюбленный слеп и не видит своих пороков, считает их достоинствами и выставляет напоказ. Я удивляюсь скупцу, который, убегая от бедности, приближает ее, упускает нужное ему и живет в этой жизни бедняком, а в другой с него спросится как с богача. Удивляюсь я и гордецу, который вчера был каплей спермы, а завтра станет падалью. Удивляюсь и несдержанному, жалующемуся всем на свою судьбу, радующему этим врага и огорчающему друга — и то и другое непохвально:

Не жалуйся людям, это все равно, что раненому

             жаловаться орлам-стервятникам».

«Слабость бывает двух видов: слабость небрежного, не доведшего дело до конца, и слабость серьезного, которому не хватило сил».

Он говорит о жизни и смерти: «Человек в этом мире — объект борьбы судеб, добыча, за которую спорят несчастья, он может захлебнуться каждым выпитым глотком, подавиться каждым съеденным куском, только в другой жизни даруется рабу Аллаха благоденствие, и каждый новый день жизни укорачивает отведенный ему срок. Мы заложники рока, и смерть всегда перед нашим взором. И откуда нам ждать спасения, не успевают день и ночь возвысить нечто достойное, как следующие день и ночь спешат обрушить вознесенное и рассеять собранное. Я удивляюсь тому, кто забывает о смерти, видя, как люди умирают».

Он говорит о знающих: «Лучший из знающих тот, кто считает невежественного ребенком, достойным не осуждения, но сострадания, и прощает ему его упущения, но не прощает себе, если не поспешит наставить его на верный путь».

И заключает наставление словами:

«Вера это быть справедливым ко всем.

     Справедливость поправший, где вера его?

Может ли человек управлять толпой,

     если бессилен справиться с самим собой?

О Боже, избавь меня от самоуверенных людей и от козней друзей».

Затем привели нас книги на встречи литераторов, обсуждающих серьезные вопросы, и в застолья сотрапезников, обменивающихся шутками. Мы познакомились с остроумными высказываниями и с тонкими анекдотами, такими, которые разъясняют неясное и развеивают заботы.

Слова, которые чаруют слух,

     услышавший вовек их не забудет.

Слова прекрасные, подъемлющие дух,

     запомнивший их трусом уж не будет.

Коль боязливому их пропоет певец,

     тот смело бросит вызов смерти мрачной.

Коль скалам их охотник пропоет,

     из скал забьет родник воды прозрачной.

За этими занятиями мы провели с пашой немало времени. Я выбирал для него самое ценное из книжных сокровищ, срывал самые благоуханные цветы в садах литературы. Пока однажды он не сказал мне с упреком и с горечью.

Паша: О чем я больше всего сейчас сожалею, так это о днях моей жизни, потраченных на бесполезные и бесплодные дела и забавы. Если бы я с юных лет посвятил себя изучению наук и чтению литературы, я жил бы в радости, не завидовал бы никому, и мне бы никто не завидовал. Аллаху известно, как я огорчаюсь и каюсь, когда вспоминаю слышанные мной в молодые годы разговоры об обществах ученых и литераторов, которые я пропускал мимо ушей, не придавая им никакого значения. Я думал, что ученые и литераторы — ленивцы и бездельники, сидящие со своими тетрадями и книгами, как женщины со своей пряжей и шитьем. Слава Аллаху, который вывел меня в конце жизни на правильный путь, я понял сколь велика Его милость, которая вернула мне радость жизни и дала силы переносить ее трудности. И теперь, когда я уразумел, какая мне в этом польза, не отказывайся сопровождать меня на этом похвальном пути. Думаю, что время от времени нам стоит прерывать наше уединение, чтобы встречаться с людьми в собраниях ученых и в клубах литераторов, обсуждать с ними прочитанное и узнавать от них новое. Опасности чумы миновали, и страхи улеглись, слава Аллаху, Господину миров.

Иса ибн Хишам: Не обольщайся надеждами, эмир, и да избавит тебя Аллах от разочарований. Эти собрания остались в прошлом и канули в небытие, не осталось никого, кто дорожил бы ими и соперничал в них.

Паша: Как такое может быть? Я постоянно слышу разговоры о том, что появилось много школ, развиваются науки и искусства, растет число учащихся, что легко получать книги, создаются новые типографии, что мысль освободилась от оков. Ничего подобного не было в мое время: книги доставались с трудом, переписка их стоила дорого, владельцы книг хранили их, как сокровища, даже если сами были невеждами и ими не пользовались, а приобретали лишь для похвальбы и в качестве украшения, словно драгоценности вроде алмазов и изумрудов. Сегодня же не редкость увидеть в руках египтянина книгу, которую он читает. Каждый разбирается в науках и искусствах, любит послушать о них и поговорить. Этим занимаются в ученых собраниях и в литературных клубах. Да и как может быть иначе? Я сам почувствовал вкус к чтению, и это заставило меня забыть все удовольствия мира!

Иса ибн Хишам: Верно, науки в наш век распространились, искусства возвысились, число типографий умножилось, людям стало легко приобретать книги и читать их. Но уменьшилось среди нас число желающих их приобретать и читать. На книжном рынке застой, книги не раскупаются: те, кто ими пользовался, занялись другими делами, пустыми и мелкими, а те, кто покупал их для украшения, утратил к ним интерес из-за их доступности. Люди сегодня суетятся, но не движутся ни в какую сторону, ни на Восток ни на Запад, заняты лишь друг другом да повседневными делами. Научные собрания прекратились, литературные клубы исчезли. Читают не книги, а новости в газетах, людям уже некогда заседать в собраниях, они не задерживаются на одном месте, то и дело перемещаются из одного в другое, они все время в движении, ходят туда-сюда или ездят и проводят больше всего времени либо в конных экипажах, либо в трамваях, либо в поездах. Люди состоятельные по нескольку месяцев в году путешествуют по заграницам, переезжают из страны в страну для развлечения и для расслабления. Образование сводится для них к тому, чтобы ученик нахватался верхов разных наук в школе, когда он еще не дорос до их уразумения и верного понимания. Он лишь зазубривает прочитанное и повторяет его как попугай, а если по окончании школы ему повезет и он успешно сдаст экзамен, он сует под мышку свой аттестат и навсегда забывает об этих науках, выбрасывает их, как изношенное платье, выплескивает, как застоявшуюся, непригодную для питья воду. Он словно мстит им за те трудности и мучения, которые испытал, уча и запоминая их, не понимая их истинного смысла и не чувствуя сладости их вкуса. А если он пробился наверх и поступил на государственную службу, то становится работником из работников, а не ученым из ученых. Мало таких, кто питал бы склонность к науке или тянулся бы к литературе и книгам. А если кто и читает, то лишь книги по своей профессии, научные же труды и художественные сочинения вызывают у него скуку и неприятие. Да людям и некогда их читать из-за того, что они находятся в постоянном движении, перемещении и заняты множеством разных дел. Человек так устает, что, прочитав одну страницу из книги, уже покрывается потом, чувствует утомление, раздражение и отвращение. Ты это ясно видишь даже из разговоров с людьми — они не способны выслушать связный рассказ, следить за последовательным и полным изложением какого-либо вопроса, их интересуют лишь отдельные детали или краткое, усеченное изложение.

Паша: Мне кажется, друг, что в твоем описании существующего положения есть некоторые преувеличения. Разве когда-нибудь, будь то в кочевой жизни или в городской, обходилось дело без собраний ученых, без поэтических ярмарок? Существовали они и в мое время, и даже многие знатные люди и эмиры, не причастные к наукам и литературе, приглашали в свои собрания либо славного поэта, либо достойного ученого или литератора, либо красноречивого оратора, речи которых доставляли усладу душам и приносили отдохновение сердцам. Ведь тогда книги были редкостью, а наука недоступной. Может ли быть сегодня, когда распространены газеты, печатаются книги, развиваются науки, чтобы дело обстояло таким образом, как ты говоришь?

Иса ибн Хишам: Сегодня наши знатные люди и эмиры не украшают свои собрания людьми науки и литературы, а похваляются своими приобретениями — красивыми вещами и предметами западной выделки. Ты видишь, как какой-нибудь богач крутит в руках электрический фонарь или часы-секундомер и уверен, что это и есть настоящая ценность, которая дороже занятий науками, просвещающими умы, и чтения книг, объясняющих жизнь. И не воображай, что я преувеличиваю, говоря об опустении научных и литературных собраний. Я говорил в общем, а теперь пришло время показать тебе все, как оно есть на деле. Я поведу тебя в некоторые клубы и собрания, чтобы рассеять твои сомнения и утишить твои волнения.

УЛЕМЫ{180}

Говорил Иса ибн Хишам: Исполняя свое обещание, я стал выбирать собрание, где паша мог бы своими ушами услышать, что там говорится, и уразуметь, что за словами таится. Начать я решил с посещения ученых мужей, самых выдающихся улемов, светочей ислама, обладателей истинного знания, водителей верующих, обличителей безбожников, защитников правды, указующих путь всем уклонившимся и заблудшим, созывающих всех чад Господних в лоно Творца. Надеясь приобщиться к кругу достойнейших и проникнуться светом их веры, мы отправились туда, где собирались самые почтенные и самые уважаемые улемы. Мы нашли их сидящими среди подушек, а перед ними на столиках были расставлены перья и чернильницы, табакерки и курильницы. Поприветствовав присутствующих, мы сели, обменялись несколькими словами и замолчали, настраивая свой слух и ум, дабы не упустить ни одного из перлов учености и мудрости, сыпавшихся из их уст. Они же продолжили начатую ими беседу, весьма странную и занятную, и один из них сказал другому, возражая ему и убеждая.

Один из шейхов: Ты ошибаешься, государь мой, утверждая, что приобретать земли лучше, чем дома. Я испробовал и то и другое и на опыте убедился, что владеть домами доходнее и не так опасно, когда цены скачут то вверх, то вниз, особенно если дома находятся в удобном месте, где на них большой спрос, и если в них селятся иностранцы — у них меньше детей, чем у мусульман, и они не так портят жилье: не мелют дома муку, не пекут хлеб, не стирают, не моются сами, не приглашают родных и гостей и не держат кучу слуг. Поэтому ты не прав, утверждая, что жилье скоро приходит в негодность и требует постоянных затрат.

Второй шейх: Но ты, господин мой, сказал об одном и не упомянул о многом другом. Суждения твои поспешны, ты забыл о таких бедах, как пожары и землетрясения, не говоря уже о том, что твое мнение идет вразрез с мнением большинства: ты поддерживаешь тех немногих, кто оправдывает страхование строительства иностранными банками и хранение в них вкладов для возмещения возможного ущерба.

Все шейхи: Упаси нас Аллах от зловредных новшеств и да убереги от разрешения запретного.

Третий шейх: А владея землями, ты разве защищен от червя и болезней, от засухи и затопления?

Второй шейх: Подобные беды вполне возможны, но сами-то земли остаются, и есть надежда, что за неурожайным годом последует урожайный, а дом в случае нежданного бедствия рушится до основания, и тогда доход от участка можно получить, лишь построив на нем новый дом.

Первый шейх: У вас — ваша вера, и у меня — моя вера{181}, я не откажусь от мысли, что владеть домами лучше, чем землями. Впрочем, я решил продать один дом в христианском квартале и купить на эти деньги несколько участков, соседних с моими, пусть все земли в нашей округе будут в моей собственности.

Четвертый шейх: Неужто вам, да благословит вас Аллах, не ведомо, что торговля приносит больше дохода, нежели дома и земли? Этот доход укрыт от дурного глаза, он под попечением Аллаха и постоянно растет. Кто из вас, владея землями или домами, скопил такое богатство, как, к примеру, шейх такой-то, да упокоит его Аллах, занимавшийся торговлей?

Второй шейх: Да, с тобой можно было бы согласиться, если бы торговля не была обременена столькими заботами и трудностями и если бы она не отвлекала от науки и учения.

Третий шейх: Упомянутый покойный шейх был крупным торговцем, искушенным в делах продажи и купли, однако это не отвлекало его от науки и не мешало занимать высокие должности — он продолжал давать уроки ученикам, излагать им толкования и комментарии, и сегодня эти ученики, сами ставшие учителями и украшающие собой ученые собрания, могут подтвердить мои слова.

Четвертый шейх (с грустью и сожалением):

Если счастье тебе улыбнулось,

    спи спокойно и не волнуйся.

Пятый шейх: По-моему, самый верный и надежный путь — вручить свое серебро и золото купцу, которому ты доверяешь и на которого можешь положиться, пусть он вложит его в торговлю и удвоит твой капитал. Таким образом ты будешь получать доход, не напрягая мозги, не уставая и не тратя лишнего времени.

Шестой шейх: Я забыл вам сообщить слышанное от паши такого-то. Оказывается, самое выгодное сегодня — покупать акции компаний, паша только таким способом и увеличивает свой капитал. Но что вы думаете по поводу этих акций, дозволительное ли это дело или запретное?

Все: Это тоже одно из зловредных новшеств.

Седьмой шейх: Разумеется, хотя об этом и спорят. По мне же, самый верный и надежный способ сохранить золото — это держать его в сундуке, всегда под рукой и перед глазами. Тогда оно будет в целости и сохранности, и ты сможешь спать спокойно. Кстати, об упомянутом паше, слышали ли вы, что его дочь выдают за бея такого-то?

Шестой шейх: Да, до меня дошли разговоры о состоявшейся помолвке.

Седьмой шейх: А когда же заключение контракта?

Шестой шейх: Не стоит, дорогой устаз, ни тебе, ни кому-либо другому из нас особенно рассчитывать на приглашение и на раздачу подарков. Ведь вы слышали, что высокородные и высокопоставленные особы доверяют заключение свадебных контрактов лишь двум самым главным улемам, исключительно ради похвальбы и из любви к пышности. Они гордятся, если при заключении контракта присутствует, например, шейх Мухаммад, а на свадьбе — шейх Йусуф{182}.

Пятый шейх: Кстати, я вспомнил еще об одной новости, получил ли кто-нибудь из вас приглашение на свадьбу такого-то?

Все: Мы все получили.

Седьмой шейх: Я даже отложил поездку в деревню, чтобы присутствовать на ней вместе со всеми.

Все: Ты правильно поступил, этого требует долг вежливости.

Третий шейх: Клянусь Аллахом, я тоже пошел бы с вами, если бы Его Превосходительство паша такой-то не пригласил меня в этот самый день на ужин. Я должен к нему пойти, так как боюсь упустить случай: мой кучер сказал мне, что у паши есть старая лошадь, от которой он хочет избавиться, она очень похожа ростом и мастью на мою, и я надеюсь после ужина купить ее у паши по дешевке.

Пятый шейх: Надеюсь, на этот раз на ужине у паши не будет того наглеца, который испортил нам с тобой прошлый ужин своими попреками. Он, покарай его Аллах, обвинял нас в том, что мы оправдываем ношение золотых украшений, и ссылался при этом на одного из улемов, который носит золотые часы несмотря на существующие по этому вопросу разногласия. Конечно, если бы названный им шейх обладал истинным знанием, он не дал бы этому наглецу повода обвинять нас.

Четвертый шейх: Можно еще многое сказать о нынешних временах, когда носящие тарбуши смеют спорить с носящими чалмы, перечить им и соперничать с ними в знаниях. Увы, где те прошлые времена, когда улемы и их наука почитались выше всего и люди знали свое место, хранили в собраниях улемов молчание, благоговейно им внимали и на каждого смотрели так, словно на груди его написаны тексты благородных хадисов: «Улемы — наследники пророков» и «Улемы моей уммы{183} как пророки бану Исраил». Как не горевать и не проливать кровавые слезы, если эти крикуны не только смеют вступать в споры с улемами, но и обзывают их невеждами и пытаются преподавать в наших школах вместо истинных, чистых наук всякие новомодные измышления, а улемов, презирающих эти пустые науки, хотят превратить в своих учеников. Вот до чего они дошли в своем бесстыдстве и наглости! Но их науки на самом деле бесполезны, они, да простит меня Аллах, уклоняются от истинного пути, поддаются, сами того не ведая, соблазну шайтана. Вы же знаете, что учащемуся вполне достаточно выучить четыре правила арифметики и незачем углубляться в дебри математики, подводящей к мерзкой философии, которая подстрекает на ересь и безбожие. Да убережет нас Аллах от обмана вероломных и козней коварных.

Третий шейх: К подобным же наукам относится и история, ведь историки занимаются россказнями и легендами, а это неизбежно приводит их к копанию в житиях сподвижников Пророка, да будет доволен ими Аллах, и в их междоусобицах. А шариат запрещает это. Как гласит известный хадис: «Если вы упоминаете моих сподвижников, попридержите языки». Из всей этой науки человеку достаточно знать лишь «Ас-Сира ал-Халабиййа»{184}.

Второй шейх: Объясните мне, ради Аллаха, что это за наука, которую они называют «географией»?

Третий шейх: Это то, что у нас называется наукой о расположении стран, и если бы они этим и ограничились, то не было бы от нее ни пользы ни вреда. Но великий вред и пагубные последствия этой науки проистекают из того, что они примешали к ней утверждения о вращении земли и неподвижности солнца, а небесные явления объясняют выдуманными причинами, опровергаемыми тем, что мы видим своими собственными глазами, и не подтверждаемыми никакими доказательствами. Так, они говорят, что дожди небесные зарождаются в глубинах морей, что облака — это сгущенный пар, а гром и молния возникают из-за трения туч под давлением воздуха. Все это идет вразрез с разумными и хорошо известными нам объяснениями и противоречит тому, что говорил Ка‛б ал-Ахбар{185}, а именно, что облака — это райская листва, гром — голос ангела, правящего облаками, а молния — блеск его копья. А как они, о Боже Милостивый, исказили сказанное о неподвижности земли, о том, что она держится на роге быка, бык стоит на скале, скала на спине плавающего в водах кита и что обитатели рая будут первыми есть печень этого кита!

Однако если бы мы прочли их книги, в которых они, по их утверждению, превзошли всех древних и нынешних и достигли в изучении стран никем еще не достигнутых успехов, то мы увидели бы, что пользы от всех этих книг меньше, чем от одной только «Жемчужины чудес» имама Ибн ал-Варди{186}. Мы не слышали, чтобы в их книгах упоминались такие чудеса творения, о которых сказано в «Жемчужине», к примеру, страна Вак ал-Вак, где растут фрукты, похожие на округлые груди юных девушек, они подвешены на ветках за волосы, и всякий раз, когда их освещает восходящее солнце, восклицают: «Вак, вак, да будет славен Всемогущий Аллах!» Не слышали мы и о том, что говорится в книге «Редкостные цветы в событиях веков»{187} о шейхе Хамиде, как он поднялся к истокам Нила, переплыв Черное море на спине верхового животного, поклоняющегося солнцу: когда солнце осветило один берег моря, оно подплыло к нему и двигалось вместе с солнцем, пока не достигло другого берега. Шейх Хамид обнаружил, что Нил пересекает море подобно белой полосе, окаймленной черным, а вытекает он из-под красного рубинового купола за горой Каф, и вода его в этих местах белее снега и слаще меда. Из-под этого же купола вытекают еще три реки — Сайхун{188}, Джайхун{189} и Евфрат. Спрашивается, обладают ли эти люди сегодня таким знанием чудес творения и есть ли хоть след этого знания в их новейших книгах и в их выдуманных науках?

Четвертый шейх: О Боже, воистину, в наше время, перед лицом всех этих иностранных выдумок, тот, кто крепко держится своей веры, подобен держащему в руках горячие угли, «а кого сбивает Аллах, тому нет водителя»{190}.

Первый шейх: Заклинаю Аллахом, скажите мне, чему научились изучающие эти новые науки, какую пользу из них извлекли? Слышали ли вы, чтобы хоть один из них сделал что-то полезное для людей — написал или истолковал текст, сделал комментарий к истолкованию, кратко изложил длинное или расширил краткое?

Второй шейх: На это они неспособны, самое большее, что в их силах — писать статьи, стыдя нас за то, что мы тратим жизнь на эти полезные писания, и пытаясь опровергнуть наши знания. Но слыханное ли дело, чтобы существовала религия, утверждалась истина, исполнялись законы без этих истолкований и комментариев?! А поскольку ограниченность ума мешает им понять и усвоить их, они завидуют нам и хотят лишить нас этого великого преимущества, дабы не позволить нам взять верх над ними. Прекрасно сказал поэт:

Обозлились на молодца, не сумев обогнать,

                          и нажил врагов он целую рать.

Третий шейх: Хорошо сказано. А вот еще одно мудрое речение:

Многие верное слово хулят оттого,

                         что понять его им не дано.

Шестой шейх: Бросьте эти разговоры, не тратьте время на этих пустых болтунов, у них свои книги и школы, у нас свои науки и свое обучение. Аллах рассудит нас с ними в Судный день.

Пятый шейх: Можно было бы и промолчать об их мерзостях, если бы они не цеплялись к нам и не ругали бы в своих так называемых газетах, ведь в них полно критики и поношений в наш адрес. Они паразитируют на нашем благородном языке, гордясь красноречием своих проповедей и поучений, похваляясь достижениями во всех науках и тем, что они нас во всем обогнали. Газеты эти тоже одно из их «новшеств», если бы они не мутили воду, мы тоже могли бы в них писать и издавать.

Четвертый шейх: Однако же среди многих из тех, кто учился у нас и поддался желанию писать в газетах, есть один, превзошедший их стилем и красноречием, это шейх такой-то, мудрец из ал-Азхара. Вчера он принес мне свою статью, напечатанную в газете, — я не читал ничего более ясного и красноречивого, ни один оратор или проповедник в подметки ему не годится. Статья у меня с собой, если хотите я ее прочитаю, и вы поймете, что эти самодовольные гордецы ничем не лучше нас.

Все: Читай, читай!

Четвертый шейх (читает):

«Причины непреходящей действенности Божественного Откровения кроются во взаимосогласии пастыря и его паствы. Поскольку естественные законы требуют совместного противостояния непредвиденным бедствиям и катастрофам, которые, если и не являются следствием разброда и раскола, то предвещают беспорядок — источник разногласий и распрей, а человек по своей природе склонен к самым скорым решениям, то необходимо, чтобы каждая умма определилась по отношению к двум вещам.

Умма — это вместилище совершенства, источник красоты, опора власти, заветная цель, высшая идея, оплот сохранности, платформа для высказываний и дискуссий, это восполнение недостающего, путеводный знак для ищущего, это самая прочная связь, самый надежный страж, в ней — все лучшее, вся польза, она бережет от всех бед, ибо в ней — истина и правота.

Меня поражает и впечатляет верность мысли, которую единодушно высказывали мудрые и разумно мыслящие люди прежних времен, обладавшие опытом и глубокими познаниями, а именно той, что „начало падения наций — в беспомощности их мудрецов“. Именно так, именно это ведет к появлению случайных, недоношенных идей, которые начинают соперничать одна с другой в поисках путей предотвращения падения. Бессилие мыслителей ведет к разброду в выборе направления, а отсутствие единого направления раскалывает всю умму, воцаряется недовольство, очагам процветания со всех сторон угрожают опасности, удрученные невзгодами люди стонут, а это первый признак всякого упадка. Начинаются распри между близкими и родными, между наделенными властью и их подчиненными, и все оборачивается, если нет возможности выправить положение, крушением надежд. Мудрецы каждой уммы — краеугольный камень ее славы, столпы ее существования, светильники, освещающие ей путь в темноте, ключи к ее замкам, мерило ее способностей, блюстители ее нравственности и хранители ее радостей. И когда связующие их узы единомыслия слабнут и терпимость сменяется разбродом, создается почва для возникновения бесплодных принципов, нездоровых чувств, коварных влияний и мучительных необходимостей. А простой народ следует тем законам, которые устанавливают для него мудрецы: разумным и цивилизованным, если те едины и согласны в своих взглядах, и законам подобострастия, унижения и суеверий, если те малодушны. А сердца людей откликаются на все — и на призывы к Аллаху во время зикра{191}, и на то, что видят вокруг их глаза, и на то, что отвечает их желаниям. Уши их прислушиваются к призывам поборников истины опубликовать закон — скрижаль, наставляющую и поучающую, известия верные, к соревнованию побуждающие, страсти успокаивающие, программу действий на века для потомков, сохраняющую память о прошлом для тех, кто придет вслед за нами.

Сыны моей родины, нам неприятно и огорчительно слышать, как иностранцы непрестанно твердят, сколь сожалительна чрезмерная приверженность наших предков шариату, и утверждают, что между нами и ими разница огромная и дистанция неизмеримая. Хотя подобные утверждения несправедливы, но последствия их опасны, и нам необходимо их избежать, пусть даже иностранцу не позволено и он не имеет права так утверждать, ведь мы — национальная общность. Но нас не признают таковой, ибо мы говорим вразнобой, силы наши слабы и наше положение достойно сожаления. Нет силы и мощи кроме как от Аллаха. Но где те, кто истинно предан шариату, где патриоты, любящие свою родину, которая их вскормила и которую они отдали на милость пособникам иностранцев?! Какая в этой ситуации разница между нами и иностранцами, если мы никак не откликаемся на происходящее и на ложные утверждения, с которыми сталкиваемся каждый день, и что толку критиковать иностранцев за их дела, имеющие политические цели?

Нет и еще раз нет, с тех пор, как мы уклонились от следования шариату, на нас со всех сторон обрушились беды, и мы уподобились человеку, ловящему ладонями воду, желая напиться, но не доносящему ее до рта, или слепцу, заблудившемуся в пустыне и окруженному львами. Вот какое положение мы унаследовали, и пока мы топтались на месте, иностранцы двигались вперед.

Поэтому я говорю, что спасение уммы от рук чужаков, вмешивающихся в то, что их никак не касается, — в ее сплочении. И вот я изложил вам два вопроса, которые уже были поставлены и из-за которых был смещен наш благородный устаз, когда он поддержал Его Священство в истинном служении родине, и они объединились. Если бы этого не произошло, случилось бы то, что случилось с жителями ал-Андалуса{192}, и зазвучали бы совсем иные песни. Слава Аллаху, устроителю всех дел. Конец. А Аллах лучше знает»{193}.

Первый шейх: Клянусь Аллахом, прекрасно сказано, да лопнут глаза у завистников.

Второй шейх: Истинно сказал Пророк, да благословит его Аллах и приветствует: «Бывают слова волшебные».

Третий шейх: Да, это разрешенное волшебство и сладчайшее питье.

Седьмой шейх: Да благословит Аллах слова ясные и красноречивые.

Пятый шейх: Да благословит Аллах его уста — что ни слово, то перл.

Четвертый шейх: Я же сказал вам, что если бы мы захотели, то могли бы писать, и если бы задались целью раскрыть таящийся в наших сердцах свет знаний, то заткнули бы рты всем говорящим и посрамили бы всех пишущих и сочиняющих. Но пустое дело рассыпать бисер перед тем, кто не знает ему цены, и читать проповеди тому, кто не уважает их святости.

Говорил Иса ибн Хишам: На этом месте паша поднялся, рыча, как разъяренный лев, потянул меня за рукав, и мы с ним вышли, с присутствующими не попрощавшись и слова им не сказав. Паша продолжал ворчать и горько вздыхал, а потом такие стихи древнего поэта прочитал:

Нет среди них ни праведного, ни благочестивого,

                          каждый о выгоде лишь помышляет.

Камень безгласный всех их достойней,

                          никого не обманывает и не обижает.

ЗНАТНЫЕ ЛЮДИ И КУПЦЫ{194}

Говорил Иса ибн Хишам: Я предложил паше посетить одно из тех немногочисленных собраний, где встречались именитые люди и купцы, известные во всех египетских землях, а он стал сомневаться и уклоняться, отказываться и сопротивляться, осыпать меня укорами и упреками, говоря: «Со дня нашей первой встречи я привык видеть от тебя только добро и пользу и всегда был благодарен тебе за помощь. Ты ограждал меня от общения с людьми неприятными, вызволял из судейских передряг, оберегал от опасных последствий, избавлял от тревог и печалей, излечивал от болезней. А теперь приглашаешь в собрания, где можно увидеть и услышать то, что оскорбляет зрение и отвращает слух. По твоей милости я уже был свидетелем таких вещей, которые повергли меня в отчаяние и чуть не погубили меня». Я ответил ему: «Клянусь Аллахом, я желаю тебе только добра и успеха во всех твоих делах. Я показал тебе примеры, которые сделали тебя великодушнее и добрее, ты претерпел удары судьбы, давшие тебе опыт и знания, которых ты не имел. Ты был гордецом, не в меру тщеславным, несдержанным в речах и поступках, грубым и заносчивым, скупым и хвастливым. Теперь же я хочу показать тебе в поведении людей лишь то, что утешает в печали и облегчает сердце. И пусть твой взгляд на дела людей в их радостях и бедах, в благоденствии и невзгодах, в надежде и в отчаянии будет не таким, как у философа Гераклита, а таким, как у философа Демокрита. У первого дела людей вызывали слезы и скорбь, а второй наблюдая их, смеялся и насмехался. Один утверждал:

Людей от рождения и до могилы

сопровождают слезы туч и горькие рыданья грома.

Второй смотрел на вещи иначе и говорил:

Эта жизнь — театр, ночью занавес опущен,

а днем актеры играют{195}.

Прав тот, кто не сокрушается о бедах людей и не проливает над ними слез. Пойдем со мной, я потешу тебя посещением собрания, которое развеет твое уныние и рассеет твою грусть». Паша выслушал меня и, признав мои слова разумными, согласился. Я привел его в высокий и просторный дом одного из именитых купцов. У дверей его нас нагнал конюх, ведший под уздцы смирную лошадь и несший на плече грудного младенца. Он сердито бормотал: «Клянусь Аллахом, я не знаю, кто я такой — конюх или нянька?» За ним шел другой с оловянной миской в руках, полной маринованных огурцов. Он был весь облит маринадом и ворчал: «Как же я устал и намучался в этом доме! И долго ли будут продолжаться эти мучения? Ей Богу, я уж и не знаю, кто я — кучер или водонос?» У дверей нас встретил привратник, державший в руках большую охапку одежды и говоривший: «От судьбы не уйдешь и надеяться не на что, не знаю, кто я — привратник или евнух?» Мы вошли в дом и у двери большого зала увидели юношу, который держал в руках бумагу и коробку табаку, а рядом с ним лежала закрытая книга. Юноша вздыхал и повторял: «Клянусь Аллахом, что это за отец, который заставляет сына папиросы набивать и не дает ему уроки учить и книги читать? Глаза вылезают из орбит и все внутри от возмущения кипит. Не знаю, кто я в этом доме — хозяйский сын или слуга?» Завидев нас, юноша с места встал, приветствовал нас и повел внутрь. Навстречу вышел его отец, пошатываясь и путаясь в своей джуббе, он поздоровался с нами любезно и многоречиво и ввел в зал, где находилось множество разных людей — был здесь мужчина в чалме, поправляющий ее рукой, и другой, накручивающий чалму заново и закалывающий ее булавками, и человек в тарбуше, съехавшем ему на лоб, — он то и дело его на место водружал, словно постоянно честь кому-то отдавал. Все они одновременно что-то говорили и громко кричали. Мы прислушались и вот что услыхали.

Первый: Сделать это необходимо, если с помощью Аллаха мы договоримся с хавагой{196} таким-то. Строительство другого дома рядом с построенным принесет дохода больше, чем торговые сделки. Советую тебе, Абу Хашим, отказаться от торговли, она перестала быть прибыльной. Положись на Аллаха и присоединяйся к нам в строительстве домов, это надежнее и доходнее.

Второй: Откуда у меня средства? Помоги мне и да поможет тебе Аллах и благословит тебя. Ты же знаешь, дела мои не очень успешны. Слава Аллаху, людям об этом не ведомо.

Первый: Не говори так, Абу Хашим, «а о милости твоего Господа возвещай»{197}. Ведь жалуешься ты на свои дела просто из скромности, а Аллах осыпает тебя милостями.

Второй: Боже сохрани, господин бей, тебе это только кажется. На самом же деле все обстоит не так. Я тебе говорил, что покровительство небес и есть истинное богатство. В любом случае, да будет благословенна торговля, ею кормились наши отцы и деды, а честный доход лучше всем известного.

Третий: Клянусь Аллахом, вы погрязли в старых заблуждениях. Разве торговля, в которой вас теснят иностранцы, еще приносит весомую прибыль и приличный доход? Бросьте это мелочное занятие. Торгуйте хлопком на бирже, вот прибыльное дело, будете жить в достатке безо всяких забот и хлопот. Сколько мы знаем тому примеров: приходит на биржу бедняком, а выходит, благодаря спекуляциям, богачом. Возьмите нашего друга хавагу такого-то, иудея. Мать его, как вам известно, торговала на улице лепешками, а он на бирже сколотил такой капитал, что стал богаче всех. А мы все держимся за обычаи покойных отцов и дядьев.

Четвертый: Но ты забыл упомянуть, что этот наш друг разбогател на маклерстве, а это, как вы знаете, презренное занятие. Неужели кто-то из вас согласится так низко пасть, прожив честную жизнь?

Третий: Побойся Бога, господин, я совсем не это имел в виду, я просто хотел сказать, что этот иудей пришел на биржу маклером, не имея ни пиастра, а сделался одним из первых богачей. А если туда придет человек с деньгами? Наверняка, он вскоре превратится в Креза нашего времени.

Пятый: От большой прибыли только большие убытки. Мы своими глазами видели, как игра на бирже приводила к разорению и обнищанию многих именитых людей и целые семейства. По-моему, ввязываться в эти опасные игры — чистое безумие. Аллах лучший защитник!

Шестой: Что до меня, то осторожного два раза змея не укусит. Хватит с меня убытков, которые я понес от этих спекуляций хлопком. Если бы не милость Аллаха и не молитвы родителей, я бы совсем разорился.

Третий: Боже всемогущий, чего вы боитесь хлопковой биржи? Нужно лишь внимательно следить за новостями, уметь предвидеть изменения цен, учитывать размеры урожая и спрос, и при наличии опыта и смелости в делах прибыль вам обеспечена.

Седьмой: Зря ты, упаси тебя Аллах, утверждаешь подобное. Перед нами пример известного человека, который целиком отдался биржевой игре, вложил в нее все свои средства, с головой погрузился в биржевую стихию и разорился дотла. Но нам он все еще представляется человеком богатым, обладателем больших капиталов.

Восьмой: Хвала Аллаху! Разве не дивились мы слухам о богатстве такого-то и не обнаружили в скором времени, что на самом деле он разорен и беден? Сколько раз мы слышали, что состояние такого-то оценивается в тысячи тысяч, а потом раскрывалось истинное положение дел, скрытое становилось явным и оказывалось, что это состояние не составляет и десятой части называвшейся суммы.

Пятый: Ты прав, вы помните, как покойный такой-то каждый раз когда я получал новый чин, хвастался в этом нашем собрании, что он намного богаче меня, а поэтому и положение его выше. А когда упокоил его Аллах, наследства, которое досталось его детям, не хватило на то, чтобы держать открытый дом и поддерживать память о нем. Об этом злословили многие подобные ему. Хвала Тому, чье богатство пребудет вечно.

Четвертый: Аллахом молю, хватит разговоров о детях и наследниках. Когда я вспоминаю, какие богатства сумели скопить наши отцы и как обеднели и обнищали их дети, растратившие эти богатства, как они забыли отцов, не приходят на их могилы и не молятся за них, мне хочется потратить все, чем я владею, при жизни и жить в свое удовольствие.

Пятый: Упаси Аллах, разве можем мы так поступить с нашими детьми? Какая польза от жизни, если мы не скопим капитал и не оставим нашим потомкам того, что избавит их после нашей смерти от вопросов хулителей и от упреков в расточительстве? Упрекать следует отцов, оставляющих наследство без присмотра, не учреждающих вакфы, доходы от которых шли бы детям. Тогда бы сохранялось и наследство, и открытый дом, и память об отце. И никто бы из наследников и наследников наследников не нуждался бы в…

Шестой: Прощу прощения, господин бей, что прерываю тебя, но разве ты не слышал, что произошло с вакфами такого-то и такого-то, и других, не знаешь, как хранители вакфов нарушили права пользователей, и все доходы от них пошли прахом, были растрачены на иски, тяжбы, и долги? А все права на вакфы перешли к иудеям. Дома перестали существовать, даже следы их исчезли, а имена владельцев ушли в небытие, как вчерашний день уходит с наступлением нового дня.

Седьмой: Да, вакф приносит пользу и остается в руках наследников только, если соблюдаются все условия завещателя, если он выделил часть дохода наследникам и оговорил, что остающаяся часть хранится и копится, а когда собирается достаточная сумма, на нее приобретается недвижимость, которая также передается в вакф и становится частью основного вакфа. Таким образом наследство после смерти завещателя постоянно растет, семья сохраняет богатство и даже умножает его самым законным способом.

Третий: Я не вижу в этом ничего хорошего, а только скупость, скряжничество и желание копить деньги даже после смерти. Выдумав такие странные условия, завещатель лишает себя радости пользоваться своими капиталами при жизни, а детей своих — после своей смерти.

Первый: Прошу прощения и заклинаю не сердиться на мои слова, но кто говорит, что покойный был скрягой и скопидомом? Клянусь Аллахом, я дружил с ним много лет и не видел, чтобы он лишал себя чего-нибудь и экономил на чем-то. На его стол всегда подавались баранина, голуби, куры. Просто он был человеком благоразумным и тратил свои деньги лишь на полезные вещи.

Второй: По моему разумению, в наследство следует оставлять не вакфы и не собственность. Лучшее, что может передать отец своим детям, это хорошее образование и воспитание, полученные в школах. А при жизни своей он должен приучать их не быть транжирами, знать счет деньгам и уметь правильно их расходовать.

Первый: Разве не из-за этих школ у нас начались неприятности с детьми? Разве это школьное воспитание — не что иное, как грубость, наглость, заносчивость и упрямство? Вчера меня очень удивил и насмешил один знакомый, который горько жаловался на своего воспитанного и образованного сына. Он сказал мне: «После того как мой сын окончил школу, он только и делает, что огорчает и мучает меня: с родными разговаривает на каком-то тарабарском языке, постоянно их бранит и попрекает, все в доме ему не нравится. Если подают ему воды напиться, говорит, что в ней микроб, если предлагают хлеб с сыром, требует микроскоп. Еще выдумал делить еду на сорта, говорит, что яйца и молоко — полноценная пища, а овощи — неполноценная, от них ни пользы, ни толку. Рис и подобное ему называет „растительными продуктами“, от которых польза только та, что они сгорают в организме как топливо. А жир вообще считает лишним, потому что от него человек толстеет и члены его распухают. Фрукты же, по его словам, следует есть, пока они не растрескались, особенно арбузы, потому что в них очень быстро зарождаются ядовитые существа. И тому подобное. Домашние уже совсем запутались, не знают, чем его кормить и поить. А я не возьму в толк, как его одевать, какой бы костюм я ему ни предложил, он задирает нос и презрительно фыркает, смеется над моим невежеством и хвалится своей образованностью». Вот какую науку приобретают наши сыновья в школах: заносятся перед отцами и стыдятся нас. А ведь в прошлые времена сыновья вели себя, как невинные девушки, и никогда не осмеливались перечить отцам. С отцами разговаривали, только отвечая на их вопросы. И так с младенчества до старости.

Второй: Не забывай, что обучение сыновей в школах приносит нам великую пользу, которая искупает все недостатки: после школы они становятся государственными служащими, растут в должностях и получают прибавки к жалованью. Если бы наши отцы в свое время позаботились обучать нас в школах, нам бы не пришлось заниматься торговлей, терпеть унижения, продавая и покупая, сбывая товары оптом и в розницу, когда на рынке нет спроса. Разве сравнишь это с жизнью служащих, которые получают свое жалованье в конце каждого месяца на руки звонкой монетой за то, что сидят в диване три часа в день, да и то большую часть времени развлекаются болтовней и шутками. Не говоря уже о том, что люди их уважают и почитают. Они могут помочь друзьям и отомстить врагам. А капитал, вкладываемый в обучение, — всего-то плата за несколько школьных учебников. А теперь скажи мне, какой доход приносит торговля и может ли он сравниться с доходом от государственной службы? И хвала Тому, кто распределяет счастье и удачу.

Четвертый: Все это известно и признано. Но как ты можешь быть уверен, что твой сын получит аттестат, когда ты знаешь нравы тех, кто заправляет школьным делом? Большинство наших сыновей окончили школы без аттестата, и пропали наши денежки, потраченные на их обучение. А те, кому неожиданно повезло получить аттестат, к примеру мой сын, до сих пор обивают пороги учреждений, ища себе место, — все должности заняты, а новых государственные инспекторы не создают.

Шестой: Понадеемся на Аллаха, может быть, положение изменится, придет новое правительство и вернутся те инспекторы, которые пекутся об интересах соотечественников. Интересно, как тогда наши сыновья будут продвигаться по службе?!

Пятый: И правда, если эти инспекторы уйдут и вернется на свое место твой друг, может быть, нам повезет, наступят лучшие времена. Прошу, не забудь моего сына, когда будешь хлопотать за своих, они же учились в одной школе. Мой постоянно читает газеты и следит за событиями, надеясь, что правительство вдруг сменится.

Восьмой: Думается мне, вы не с того боку собираетесь пристраивать своих сыновей. Лучше учить их так, чтобы они не уступали в знаниях и в эрудиции своим сверстникам, и не ради устройства на службу и занятия высокого места в обществе, а для того, чтобы унаследованное от вас они сохранили и после вашей смерти. Поэтому не следует скупиться в расходах на них, надо приобщать их к тому, чем занимаетесь вы сами, выделить им долю капитала, чтобы они вели дело самостоятельно, но под вашим присмотром, приобретали опыт и узнали вкус заработанного своими силами. Тогда у них выработается способность дорожить выгодой, желание использовать свои знания для расширения торговли и умение зарабатывать. Я опробовал это на своих детях и надеюсь, что они будут мне достойными наследниками.

Шестой: Сегодняшняя газета пришла?

Хозяин дома (обращаясь к сыну): Принеси газету и почитай нам.

(Приходит юноша с газетой, разворачивает ее.)

Первый: Читай с самого начала.

Юноша (читает): Война…

Шестой: Началась война?

Юноша: Из начала статьи не ясно.

Шестой: Читай с конца.

Пятый: Оставь эту статью и читай «Местные новости». Какое нам дело до войны!

Юноша (читает): Создание компаний…

Четвертый (Шестому): Ты не забыл о своем плане создать национальную компанию для покупки земельных участков у правительства? Мы его с тобой обсуждали.

Пятый: Если Аллаху будет угодно, мы вместе с вами получим свою долю в этой компании.

Третий: Кто ее члены и кто глава?

Шестой: Члены ее такой-то, такой-то и такой-то, а глава — такой-то.

Третий: Упаси меня Аллах вступить в компанию вместе с таким-то. Известно, на что он способен.

Второй: А я после известного дела той злополучной компании ни за что не войду ни в какую, если не буду посредником в переговорах с властями.

Седьмой: Я войду в компанию только при условии, что у меня будет больше акций, чем у такого-то.

Первый: А я никогда не соглашусь, чтобы такой-то был главой компании.

Говорил Иса ибн Хишам: Споры разгорелись и страсти накалились, глаза метали молнии, лица исказились злобой и ненавистью. Каждый видел в другом врага и стремился повергнуть его. Мы ушли и оставили их бушевать и волноваться, словно наступил Судный день.

ВАЖНЫЕ ЧИНОВНИКИ{198}

Мы решили посетить собрание обладающих властью и влиянием, к политике и к управлению причастных, важные дела вершащих, в своих руках судьбы уммы держащих, возросших в колыбели наук и знаний, известных своей дальновидностью и глубиной понимания, осведомленных о нравах и порядках других наций, проникающих своим взором в причины постигающих нас несчастий и гибкой своей политикой убеждающих несогласных. Мы пришли в дом, сияющий белизной и блистающий чистотой, богато обставленный и нарядно украшенный. Слуга провел нас в комнату, предназначенную для ожидания и отдыха. В ней мы нашли человека сидящего, не то бодрствующего, не то спящего, с головой как шар и с палкой в руке. Почувствовав наше приближение, он стряхнул с себя дремоту, преодолел зевоту и приветствовал нас, немного запинаясь. По его неприглядному виду и неряшливой одежде мы приняли его за работника или приживала. Но по тому, как он заговорил с мальчишкой-слугой, поняли, что это член семьи, и не из последних в доме. Обернувшись к нам, он сказал в спину уходящему слуге: «Будь прокляты эти слуги, сущее наказание! Хуже всех тот, кто возле тебя постоянно увивается, а лучший тот, кто реже всех на глаза попадается. Одни неприятности от них — самого кроткого разозлят, самого благородного в грех введут, все слова извратят, сказанное переврут, всяких пакостей натворят, все замки сорвут и все ценное украдут. Сколько из-за них возникало споров и семейных раздоров, сколько родителей и детей рассорились в прах, будь они прокляты в обоих мирах. Вдоволь я от них настрадался, чуть было совсем без родственников не остался. А сын мой, храни его Аллах, на все глаза закрывает и все им прощает. Они этим пользуются и хозяев всерьез не принимают, никаких приказов не слушают и не выполняют. Аллах свидетель, когда я вижу, как состояние сына в их руках растекается и тает, а его доверие к ним укрепляется и возрастает, сердце мое надрывается и слезы невольно из глаз текут. А управитель дома! Если бы вы знали, что это за управитель! В лицемерии с ним никто не сравнится, а хитростью он может с любым поделиться. Главные его качества — ложь и коварство, с их помощью он раздоры сеет и руки на этом греет. Чтобы старика разозлить, он ребенка ублажит, рабыне в гареме польстит и перед молодым слугой будет заискивать…»

Старик продолжал жаловаться и брюзжать, возмущаться и негодовать, и спас нас от его нудных причитаний только молодой слуга, который вновь появился и пригласил нас пройти в собрание. Мы пошли следом за ним и очутились в комнате великолепной, залитой электрическим светом, устланной драгоценными коврами и уставленной всевозможными сортами мебели и утвари западной и восточной, деревянной и позолоченной. Среди собравшихся было много людей, представляющих власть и закон, — самых главных и рангом пониже персон. Мы уселись и стали слушать и внимать, о чем они рассуждают и что полезного можно у них перенять. И вот кое-что из услышанного и запомнившегося.

Первый: Лишь бы военная партия одержала победу надо всеми другими партиями во Франции. Это, как вам известно, сулит нам освобождение и конец наших мучений.

Второй: Ты слишком далеко замахнулся и слишком поспешно судишь. Не сообщишь ли нам, как ты сумел разобраться в этом вопросе и как пришел к подобному заключению, какое имеет к нам отношение поражение французских партий и победа над ними военной партии?

Первый: Я вижу, ты слабо смыслишь в политике и не очень силен в суждениях. Разве ты не знаешь и не соображаешь, что победа военной партии означает подрыв республиканского строя и возвращение Франции к монархии и к императорскому или консульскому правлению. Тогда вновь появились бы такие короли и полководцы, как те, что покорили Восток и Запад, победили мамлюков, подчинили себе страны и утвердили свою власть над всем миром, и никто не мог им противостоять и сопротивляться. Я знаю совершенно точно, мне говорили об этом десятки знаменитых французов, с которыми я общался и дружил, что если бы не эта республика, то мы не оказались бы в нынешнем положении.

Третий: Оставь ради Аллаха эти фантазии и перестань болтать вздор. Уж тебе-то не пристало жаловаться на нынешнее положение. Ведь у тебя с советником прекрасные отношения, и тебе рукой подать до должности, которую ты мечтаешь занять. К тому же при твоем богатстве ты можешь обойтись и без должности. Но что ты скажешь о тех, кто вынужден служить? Я, к примеру, ни дня не остался бы на службе, если бы не нужда в постоянном жалованье.

Четвертый: А я, клянусь Аллахом, как только выслужу половину пенсии, тут же брошу службу и сбегу из этого рабства. Займусь торговлей, это самое милое дело — и прибыльное, и независимое.

Пятый: Мысль глупая и неверная! Разве можно отрицать, что государственная служба — самый благородный и достойный род занятий из всех? Любой заработок в этом мире требует усилий и забот, но государственная служба самая легкая и наименее хлопотная. Предпочесть ей торговлю может лишь человек недальновидный. Достаточно сказать, что пока деньги в твоих руках, купец зависит от тебя, а купец, даже богатый, всегда зависит от самого мелкого чиновника. Если бы ты послушал, как они хвастают друг перед другом посещением секретаря, встречей с помощником, знакомством с судьей, разговором с директором, то понял бы, что государственная служба в их глазах, да и в глазах других сословий, самая высокая и почетная. Да если бы кому-то из них предложили отказаться от капитала, недвижимости, торговли, земель и поступить на государственную службу, он бы отказался не раздумывая и почел бы за великое счастье. А ты считаешь службу бедой и унижением.

Шестой: Потише, господин судья, не ставь вещи с ног на голову, не искажай истину. Не думай, что люди, занимающиеся торговлей, ремеслом, сельским хозяйством презирают свое дело и почитают государственных служащих потому, что их профессии плохи, это следствие их собственного невежества и непонимания. А если бы кто-то из них бросил свое дело и перешел в наш разряд — служащих, то он бы быстренько понял, какие блага он утратил — независимость в действиях и свободу мнений, он бы узнал, что служащий продает государству свою свободу и жертвует собой, что он становится собственностью государства за какую-то сумму денег, которую получает раз в месяц, тогда как люди других профессий зарабатывают ее за один день, свободно располагая собой и своей семьей. Эх, если бы наши отцы учили нас какой-нибудь профессии или приучали к торговле, но увы… Если бы они знали, во что превратится государственная служба сегодня, они не обольщались бы силой и властью государственных служащих прошлого времени, для которых само их положение служило источником богатства. При том правительстве они были как птенцы под крылышком матери, как младенцы у груди кормилицы. Знай они, что то время пройдет, они бы горько раскаялись в том, что не позаботились о нашем будущем.

Пятый: Ты рассуждаешь, как старухи, которые по старости довольствуются объедками и обносками. Отчего же ты, да вразумит тебя Аллах, не думаешь о высоком, не стремишься к славе, не помышляешь о службе родине, о том, чтобы на высоких должностях приносить пользу и бороться со злом, почему не вспоминаешь мудрые слова поэта?

Захоти я скромно прожить свою жизнь,

          мне бы и малых денег хватило.

Однако я к подлинной славе стремлюсь,

          и лишь мне подобным это под силу.

Остается только на Аллаха уповать в такие времена, когда души измельчали, пыл остыл, решимость угасла, и люди прозябают в бездействии и безразличии.

Шестой: Удивляюсь я твоей слепоте, уважаемый, ты видишь в государственной службе власть, величие, славу, блеск, а на самом деле это унижение, мучение и тяжкая беда. Чтобы ты понял, что пребывание подобных тебе на государственной службе, хотя они могли бы уклониться от нее, это слабость, глупость и непонимание жизни, я объясню тебе положение в подробностях. Слушай: желание поступить на государственную службу объясняется одной из четырех причин:

Первая причина: нужда в деньгах, то есть потребность зарабатывать на хлеб насущный. Человек вынужден терпеть унижения, поскольку судьба так распорядилась. Он завидует ремесленникам, торговцам и земледельцам и мечтает вырваться из оков государственной службы и стать свободным предпринимателем.

Вторая причина: желание пробиться наверх, занять высокое положение, стать влиятельным человеком. Это цель далекая и задача трудно осуществимая, ведь и хороший конь спотыкается, и сабля плашмя ударяет. Продвижение с должности на должность и повышение жалованья всегда связано с неприятностями и огорчениями.

На стоящих выше чаще обрушиваются удары,

‛Али{199} досталось их больше, чем его рабу Канбару.

Допустим, что достигший высоких постов избежал неприятностей и бед, но он все равно постоянно живет в напряжении и тревоге, ведь поднявшись на очередную должность, он видит перед собой следующую и завидует занимающему ее: своя его уже не удовлетворяет. Он не способен наслаждаться радостями жизни, он все время бежит вдогонку, вечно недоволен собой, а это верх мучений.

Несчастен он, хотя и кажется счастливцем,

               мнит, что удача в кулаке, а до нее, как до звезды на небе.

Тому, кто вечно стремится заполучить недоступное, суждено быть самым несчастным человеком и самым горьким страдальцем. Потому-то философы и мудрецы зарекались занимать высокие должности, питали отвращение к чинам и предостерегали разумных от погони за ними. Даже если должность была почетной и честно заслуженной. Сегодня же и самые незначительные должности достаются благодаря знакомствам, ходатайствам и интригам, и добиваться их недостойно честного человека.

Третья причина: желание получить должность, чтобы занять себя каким-то делом, разогнать тоску и скуку, заполнить часть своей жизни делами других людей и развлечься. Эта причина движет только людьми, лишенными прочных нравственных устоев, и меланхоликами, которых обуревают тревожные мысли и предчувствия. Такие люди не терпят оставаться наедине с самими собой, жизнь для них — тяжкое бремя, они все время ищут себе новые занятия, заполняющие пустоту их души. Без таких занятий душа их превращается в осиное гнездо или в клубок змей. Беда, если этот несчастный добьется однажды своей цели, потому что тот, кто тяготится самим собой, еще больше тяготится миром, человек, ненавидящий себя, ненавидит всех окружающих.

Четвертая причина: желание служить государству, чтобы служить отечеству и приносить пользу умме. Но это тоже пустое дело, поскольку старание удержаться на должности несовместимо с независимостью суждений, которой требуют интересы отечества. Тот, кто хочет служить родине, не должен быть связан государственной службой, чтобы обладать полной свободой действий.

Помимо всего этого не забывай, что за сладостью пребывания на высокой должности следует горечь отставки, а она особенно тяжела в стране, где высокопоставленному лицу приписываются все достоинства, которых он лишается вместе с утратой должности. У нас место красит человека, а не человек место вопреки сказанному:

Эмир лишь тот, кто остается им, хотя бы был низложен,

      кто, потерявши власть, достоинства не потерял{200}.

На государственную службу из тех, кто мог бы обойтись без нее, поступает лишь человек, которого Аллах не надоумил получить нужное образование. Поэтому я дал зарок обучить своих детей профессии, которая обеспечит им независимое существование, которая останется при них, где бы они ни очутились, пригодится в любых обстоятельствах и при любой власти, и будет им нипочем ни гнев Зайда, ни любовь ‛Амра{201}.

Седьмой: Клянусь Аллахом, слова твои ясны и доводы убедительны! Я целиком с тобой согласен.

Второй: Оставьте вы эти скучные разговоры и наводящие тоску мысли. Давайте поговорим о чем-нибудь приятном и веселом, забот у нас и так хватает. Ты бы, приятель, не хотел поучаствовать со мной в соревнованиях, в велосипедных гонках?

Первый: Пусть лучше нам принесут фонограф, и мы послушаем музыку.

Восьмой: Или сходим на свадьбу такого-то, я слышал, там будет несравненный «буфет».

Первый: Я с тобой.

Восьмой: Но при условии, что мы вместе послушаем пение.

Первый: Пение меня не интересует, лучше мы после «буфета» отправимся в ал-Азбакиййу слушать английскую музыку или итальянскую оперу.

Четвертый: Это без меня, я иду в «клуб».

Седьмой: Обождите немного, почитаем вечерние газеты.

Пятый: Я буду читать французские, в них более достоверные новости, чем в арабских, и больше материалов.

Третий: Читайте сначала арабские, одну за другой или все вместе.

Второй (читает): «Азия в Европе и Америка в Африке».

Четвертый: Зачем ты это читаешь, дорогой? Перелистай газету. К чему нам эти передовицы и эти детские рассуждения?

Второй (читает другую газету): «От нашего александрийского корреспондента: Умме нужны люди на руководящие посты. Образование обеспечит нам людей будущего. Но откуда возьмутся люди, если экономить на образовании? Без денег нет будущего. Отечество скорбит. Умма не может пробудиться, если не пробудится желание создать высшую школу или народный университет{202}. Вопреки этому…»

Четвертый: Хватит читать, тебе же сказано, что подобных статей мы уже наслушались!

Седьмой: Переходи от Александрии к другим новостям.

Читающий: «Аз-Заказик, от нашего корреспондента: Все население единодушно благодарит господина градоначальника за его усилия по подметанию и поливке…»

Восьмой: Хвала ему и уважение. И да умножит Аллах число подобных ему на службе отечества. Переходи, друг, к местным новостям.

Читающий: «Его Превосходительство член Государственного совета отбывает сегодня вечером по железной дороге в Александрию. Его Превосходительство директор почтового ведомства прибывает сегодня в столицу утренним экспрессом…»

Восьмой: Этот «манифест» тоже пропусти.

Читающий: «Мы уже сообщали о том, что Совет инспекторов обсудил вопрос о состоянии кладбищ. Приводим текст принятого решения…»

Восьмой: Аллах уже сделал райские сады местом последнего решения и упокоения. Брось это и читай дальше.

Читающий: «Его Превосходительство Главнокомандующий прибыл в Омдурман и, как нам стало достоверно известно, занят в настоящее время вопросом о положении в Судане».

Восьмой: Слава Аллаху! А я-то думал, он займется там вопросом о положении в Японии или событиями в Греции{203}.

Читающий: «Полиция травит бродячих собак…»

Восьмой: Да ниспошлет Аллах всем людям мир и покой.

Читающий: «Сообщает нам один из достойнейших врачей, что он открыл способ излечения от всех хронических и застарелых болезней, а в конце своего письма, да хранит его Аллах, уведомляет нас, что, удостоверившись в правдивости нашей газеты, теперь не расстается с ней даже во сне…»

Восьмой: О высокой квалификации врача не может быть двух мнений, да споспешествует ему Аллах.

Читающий: «Великая утрата: горе постигло ислам, рухнул столп веры и тьма окутала мир с кончиной главы шарифов ад-Дир ат-Тавил в возрасте девяноста шести лет, которые он провел в неустанном творении добрых дел. Известие о его смерти повергло в скорбь и печаль жителей его города и всей страны».

Восьмой: Нет ни силы, ни мощи кроме как от Аллаха. Наверняка, это известие обрушило цены на бирже не только в Египте, но и в Соединенных Штатах.

Читающий: «Уведомляем господ читателей, что следствие по делу об изготовлении фальшивых денег продолжается, до сих пор ничего не установлено, когда появятся новости, мы, как всегда, сразу же доведем их до сведения читателей».

Восьмой: Да поможет им Аллах и да будет нам прок от этих новостей.

Читающий: «Мы упустили из виду сообщить, что господин заместитель окружного начальника ал-Хайатим возглавил процессию на похоронах безвременно покинувшей нас Варды Га‛алан на прошлой неделе. Мы, также с некоторым опозданием, поздравляем нашего уважаемого корреспондента в Назлит Вакид с рождением у него ребенка, и да пошлет ему Аллах счастье в детях».

Восьмой: Благословен тот, кто ничего не упускает и не забывает, но он не упомянул, кто родился — мальчик или девочка.

Читающий: «В полицейском участке ал-Вайли скорпион укусил девочку».

Восьмой: Упаси Аллах, все это происходит из-за того, что правительство не принимает санитарных мер, а полиция не ловит преступников.

Читающий (Восьмому): Хватит тебе, господин судья, насмешничать и издеваться, послушай очень важную новость.

Восьмой: Слушаю и повинуюсь.

Читающий: «Сегодня нам стало известно, что правительство обсуждает в настоящее время проект прорытия туннеля на улице ал-Мурур. Выражая общее мнение сожалеющей об этом египетской уммы, предупреждаем правительство о неприятных последствиях, которыми чреват этот проект, ибо он укрепит положение иностранцев в нашей стране. Опасности этого проекта мы разъясним господам читателям в передовой статье».

Первый: Об этой новости не знает никто, кроме меня, как она попала в газеты?

Восьмой: Боюсь, что подобная утечка информации побудит власти на заседаниях правительства прибегать к жестикуляции, как это было принято в прошлые времена в Османской империи.

Четвертый (Второму): Читай дальше местные новости.

Второй: В трех газетах остаются только телеграммы и объявления.

Четвертый: Ты же прочел лишь одну газету, а говоришь о трех!

Второй: Ты же знаешь, что новости во всех одни и те же, только под разными заголовками.

Четвертый: Читай телеграммы.

Второй (читает): «Дирут, 8 часов 37 минут: Церемония прощания с господином помощником начальника окружной полиции состоялась в присутствии множества людей, речи следовали одна за другой, декламировались стихи и звучали песни. Подробности почтой».

Четвертый: К чему эти пустяки?

Второй: Это частные телеграммы.

Четвертый: Нас интересуют те, что касаются всех.

Говорил Иса ибн Хишам: Когда читающий огласил телеграммы политического содержания, все присутствующие собрались в круг и стали оживленно их обсуждать и комментировать. Мнения у всех были разные, и мы увидели ту же картину, которую наблюдали в момент нашего прихода. Страсти разгорались, и мы почли за лучшее незаметно пробраться к выходу, оставив их блуждать в дебрях политики и путаться в ее лабиринтах.

ЭМИРЫ И СЫНОВЬЯ ЭМИРОВ{204}

Говорил Иса ибн Хишам: Я решил завершить знакомство с этими собраниями посещением круга людей самого высокого звания — эмиров и их сыновей, блестящих придворных благородных кровей, широко известных и высоко вознесенных, выросших в роскоши и утонченных, людей доблести и чести, достойных и щедрых, украшающих любые собрания, предводителей армий, любимцев своих приближенных, всегда толпой окруженных, открытых всем просителям, друзей послов и важных посетителей, покровителей поэтов и всех питающих надежды. Они украшают дворцы королей и султанов, их присутствием гордятся города и страны, над их головами развеваются флаги и стяги, им служат мечи и перья, сердца им покоряются, головы перед ними склоняются, и перед их сиянием меркнут все чины и звания. От людей они далеки, как созвездия Зодиака, и близости к трону отмечены знаком — они рудник благородных металлов, питомник звезд дворов и высоких собраний.

Мы их дворцы один за другим обошли, но нигде обитателей не нашли — по дворцам лишь слуги да евнухи слонялись, хозяева же все по клубам разбежались и дома редко появлялись. Клуб, как мы узнали, это их постоянный приют, там они собираются, беседы ведут, веселятся и развлекаются. Избрав в спутники одного друга, члена этого клуба, который облегчил бы нам доступ в него, мы направились в указанный дом и, поднявшись по лестнице, очутились в просторном зале, освещенном яркими огнями. Из зала двери вели в несколько комнат, прекрасно обставленных и великолепно украшенных. В них было полно людей, роскошью нарядов взгляд поражающих и блеском дорогих камней ослепляющих, и все они шумели и галдели, словно толпа на базаре. Друг начал водить нас из комнаты в комнату, знакомя то с одним, то с другим, и объяснил, что первая комната предназначена для желающих выпить, во второй собираются любители азартных игр и пари, а в третьей ведутся серьезные беседы. Мы прежде всего вошли в последнюю и увидели посреди нее большой стол с разложенными на нем книгами и иллюстрированными журналами. Несколько эмиров рассеянно их перелистывали, но читать не читали, поскольку глаза их не отрывались от зеркал, в которых они собой любовались. При этом они без умолку болтали, разумеется, не по-арабски, а на языках иностранных. Мы присели сбоку и прислушались к их разговорам. И услышали, как один из них с лицом, искаженным гневом, обращается к старшему из своей семьи.

Один из них: Мне наплевать на твои упреки и попреки, я не нуждаюсь в твоих советах. Аллаху известно, какие тайные помыслы за ними скрываются. Если, как ты утверждаешь, ты и вправду добра мне желаешь, то оставь меня в покое, я сам сумею интересы свои защитить, а тебе нет дела до того, кому и сколько я должен платить. У меня хватит движимости и недвижимости, чтобы рассчитаться по всем долгам. Я ведь не вмешиваюсь в твои дела, не мешайся и ты в мои, не отравляй мне существование. Позаботься лучше о собственных капиталах, тебе это нужнее, гляди, чтобы твои доверенные и поверенные не растащили их, пока ты ворон считаешь. Клянусь могилой своего отца, лучше жить так, как я, уж если я промотаю свое состояние, то на потеху себе и ради своего удовольствия. Ты же лишаешь себя всего, а другие за твоей спиной грабят тебя и пользуются твоими деньгами.

Второй: Я твоих глупостей выслушивать не желаю и в последний раз предупреждаю, что если ты не прекратишь повесничать и проматывать свои капиталы и не передашь их мне в управление, чтобы я уплатил твои долги и навел порядок в делах, я немедленно подам иск о лишении тебя прав.

Первый: Я не из тех, кто даст себя запугать, и, кроме долгов, у тебя нет никаких оснований меня прав лишать. А долги дело обычное и для всех богатых людей привычное. Даже правительство по уши в долгах, но ты не найдешь в нем никого, кто считал бы долг поводом для лишения прав. При этом я клянусь тебе всем самым дорогим, что если ты не прекратишь мне угрожать, я найду какого-нибудь иностранца, он будет моими капиталами управлять, и после смерти моей вам их как ушей своих не видать.

Второй: Посмотрим, чья возьмет.

Третий: Клянусь Аллахом, братцы, я возненавидел богатство оттого, что и родственники на него зарятся, и знакомые узнать, как оно велико, домогаются. Я дал себе зарок, что после меня никому ни дирхема не перепадет.

Четвертый: Слава Аллаху, я промотал все капиталы и избавился от забот. Сегодня я продаю оставшиеся земли, чтобы в свое удовольствие потратить денежки на Парижской выставке{205}, пока их не потратил кто-то другой.

Пятый: А я молю Аллаха, чтобы поскорее выиграть иск, который я вчинил своей родственнице, и присоединиться к тебе, пока выставка не закроется.

Четвертый: Кто тебе сказал, что твой иск не застрянет в суде на такое время, что успеет закрыться не одна выставка?

Пятый: Мне во что бы то ни стало надо посетить эту выставку, если суд не успеет вынести решение, то у меня в запасе письма, подписанные моей сестрой. Они достались мне при весьма курьезных обстоятельствах, думаю, их стоимости хватит на оплату поездки. Я уже уведомил сестру, что если она не поспешит уплатить мне требуемую сумму, я эти письма опубликую. Уверен, что ее привязанность к супругу и к его деньгам заставит ее поторопиться во избежание скандала.

Шестой: Завидую твоей ценной находке и молю Аллаха помочь мне проделать что-либо подобное с моей теткой.

Седьмой: Оставьте эти мелкие хитрости, давайте лучше постараемся добиться повышения пенсионов, полагающихся нам согласно списку хедивской семьи.

Шестой: Какой смысл добиваться повышения пенсионов, если пенсион одного увеличивается лишь по смерти кого-то другого, а смерти в нашей среде редки. Даже с помощью Аллаха пенсион возрастет не более чем на пятьсот или тысячу фунтов в год, которые уйдут на оплату портного или каретника. Нам надо добиваться такого увеличения, которое соответствовало бы рангу и положению каждого из нас.

Второй: Не тешьте себя этими мечтами и иллюзиями. Источники иссякли и высохли питающие молоком вымена. Давно прошли те времена, когда собирались огромные капиталы и накапливались несметные богатства. В этом преуспели наши отцы и деды, но мы не смогли по достоинству оценить оставленное ими наследство и не сумели правильно им распорядиться.

Первый: Хватит поминать отцов и дедов и твердить, что они собрали большие богатства. На самом деле они довольствовались малым, а думали, что владеют многим. Как же они были неразумны и непредусмотрительны! Если бы мы были на их месте в их время, мы бы показали им, как надо обогащаться и копить ценности. Где был разум у этих людей, которые мановением руки распоряжались жизнями египтян и их имуществом и ограничивались при этом собиранием с них мизерных налогов, оставляя им миллионы федданов{206}, которыми они сейчас пользуются вместо нас? Кто бы из этих отцов и дедов мог вообразить, что деревенские омды{207}, бывшие в их время просто баранами, не имеющими понятия ни о жизни, ни о мире, так разбогатеют и станут теснить нас в советах? Разве это не доказательство беззаботности предков и страданий потомков?

Восьмой: Остерегись говорить плохо о египтянах и феллахах, не распускай язык, сегодня, как мне кажется, это считается неприличным.

Первый: Почему это и откуда ты это взял? Что хорошего мы слышали о египтянах кроме ругательств и поношений и какие-такие их достоинства требуют от нас закрывать глаза на их недостатки? Но, может быть, ты, как и некоторые другие, ищешь для своей сестры мужа-египтянина или феллаха и гордился бы подобным родством?

Восьмой: Нет. Однако я слышал не раз от некоторых из нас — тех, кто занимается политикой, что в наших интересах сейчас проявлять сочувствие к египтянам, завоевывать их симпатии и побуждать их хвалить и благодарить нас. Тогда иностранцы были бы вынуждены больше с нами считаться, увидев в нас силу, на которую они, руководя египтянами, могут опираться. Вы же понимаете, что польза тут будет обоюдной, поскольку все источники доходов нашего правительства иностранцы держат в своих руках.

Четвертый: Разум мой не принимает такой нелепой политики, а душа не позволяет выражать сочувствие и заискивать перед этими египтянами, даже притворно. Это мне претит, и я не могу себя к этому принудить. Правильнее ограничиться выражением симпатий к самим иностранцам, они более достойны дружбы, преданности и похвал. Нам нет нужды быть посредниками между ними и египтянами, мы сами окажемся тогда униженными и подчиненными. Если бы наши отцы не соперничали друг с другом и не пытались бы ограбить один другого, то мы не пали бы так низко и не были бы вынуждены клянчить деньги.

Пятый: Не стоит углубляться в воспоминания о соперничестве наших отцов, боюсь, что это всколыхнет в душах нехорошие чувства. Вряд ли кто из нас сдержится, если другой напомнит ему о том, «что сделал твой отец с моим отцом», как он обманом и силой лишил его всего. Вы понимаете, что подобные разговоры не ведут ни к чему, кроме раздоров.

Вошедший иностранец (обращается к Первому): Я принес господину эмиру самое ценное изобретение конца века. Вот его изображение, взгляните и внимательно изучите: оригинальностью и исполнением оно ни с чем не сравнится. Так оно выглядит на бумаге, а представьте его себе в натуре, катящимся по дороге. Всякий, кто его видел, клянется, что подобной электрической машины он нигде не встречал. И учтите, завод выпустил всего два образца, один купил князь Гоглогенштейн из Германии, а рисунок второго я принес вам, господин, и жду вашего решения. Господин ваш брат долго просил меня показать ему рисунок и сообщить название завода, но я уклонился, зная, что он хочет опередить вас и потом хвастаться перед вами приобретением. Но я, разумеется, отдаю вам предпочтение.

Первый: Мне известны ваши добрые намерения, я благодарю вас и прошу доставить мне машину как можно скорей. На рисунке она мне очень понравилась, скажите, когда я смогу ее получить?

Иностранец: Это зависит от того, сколько времени займет доставка.

Первый: Время можно сократить, послав заказ на завод не письмом, а телеграммой.

Иностранец: Слушаюсь. А вот сумма, извольте поставить свою подпись.

Первый: Вот подпись, и назовите мне точную цену.

Иностранец: Цена этой машины не идет ни в какое сравнение с ее истинной стоимостью: девять тысяч пятьсот тридцать шесть франков.

Первый: Нормально. И у меня к вам просьба: если мой брат спросит о машине, назовите ему более высокую цену, скажите, что я приобрел ее за пятнадцать тысяч франков.

Иностранец: Слушаюсь. У меня и у самого было такое намерение, но я скажу ему, что вы уплатили за машину четырнадцать тысяч семьсот сорок два франка, для большей точности.

Первый (оборачиваясь к своим друзьям): Уверен, что братец взбесится, когда узнает это, и не успокоится, пока не займет еще денег, чтобы купить такую же машину. Ведь вам хорошо известна его привычка: каждый раз, когда я приобретаю новую ценную вещь, он из кожи вон лезет, чтобы приобрести такую же и не уступить мне ни в чем. Он уже просадил все свои капиталы и начал распродавать недвижимость. Думаю, через месяц-другой он лишится всего оставшегося.

Третий: Что же бедняга будет делать?

Четвертый: Придется ему жить на один пенсион.

Третий: Разве я не говорил, что в конечном счете мы можем рассчитывать только на пенсион, а его хватит, чтобы удовлетворить наши потребности и жить прилично. Я по-прежнему считаю, что самое верное это просить увеличения пенсиона. Давайте договоримся вместе отстаивать свои права.

Пятый: Разве ты не слышал, что полагаться на один пенсион могут лишь те, кому не хватает ума и предприимчивости?

Третий: Если ты такой умный и предприимчивый, укажи нам другой путь, который сразу улучшит нашу жизнь и обеспечит наше будущее.

Первый: Я вижу этот путь в биржевых спекуляциях.

Четвертый: А я в том, чтобы продавать крупным компаниям право использовать наши имена.

Пятый: Я думаю, надо оказывать услуги посольствам.

Седьмой: А я, что следует жениться на иудейках.

Шестой: Или на египтянках.

Восьмой: А лучше всего пойдемте-ка в игорный зал.

Все: Прекрасная мысль, но сначала подкрепимся в баре.

Говорил Иса ибн Хишам: Они отправились в бар, мы пошли следом за ними и наблюдали, как в баре они бокал за бокалом осушали и весело болтали, друг перед другом силой похваляясь и пари между собой заключая. Один поспорил, что бутылку целиком выпьет, другой, что одной рукой стол поднимет, третий вызвался монету пальцами согнуть. Четвертый клялся, что однажды спрыгнул со спины верблюда и приземлился на одну ногу, пятый — что он разговаривает со своим конем, и конь его понимает, шестой утверждал, будто его возлюбленная заявила, что не видела в Париже равного ему танцора. И все остальные высказывались в том же духе.

Напившись вволю, они покинули бар и переместились в игорный зал, расселись там за столом и погрузились в игру. Не прошло и часа, как карманы их опустели, и они принялись искать, у кого бы денег занять, стали свои ценности в заклад предлагать сначала другим игрокам, а потом и слугам. Вскоре начались между ними разлады и споры. Мы испугались, что добром это не кончится, и поспешили выйти, пока не поздно. Паша шел за мной и громко хохотал. Я спросил его: «Чего же ты не вздыхаешь и слез не проливаешь?» «Слезы тут не помогут, — ответил он. — Прав был мудрец Демокрит, и нужно смотреть на мир его глазами:

Мир — театр, и люди в нем актеры,

Ночью занавес опущен, а днем они играют{208}».

СВАДЬБА{209}

Говорил Иса ибн Хишам: Когда мы покончили с посещением этих примечательных и немногочисленных собраний, я сказал паше: «Пришло нам время возвратиться в наше уединение и отказаться от этого бесполезного общения». На что он ответил с видом недовольным и упрямым: «Почему ты норовишь меня остановить и конец моим поискам и исследованиям положить? Зачем хочешь меня движения и общения лишить, помешать мне порядки и нравы понять и изучить? Отчего ты решил ограничить мои познания тем, что написано в книгах? Не лучше ли увидеть все своими глазами и пощупать своими руками, чтобы неясное прояснить и прежнее с нынешним сравнить? Какой из врачей более сведущ и полезен, тот, который лишь по книгам изучал человеческие органы, или тот, который делал операции на телах, истекающих кровью? Именно опыт помог мне прозреть, свою нетерпимость и гневливость преодолеть, облегчил мне трудное, хмурость мою превратил в дружелюбие, я снисходительней к недостаткам людей стал, научился терпению и мучаться перестал, привык рассуждать и скорбям противостоять, сделался осмотрительным и нераздражительным. Сегодня с людьми общение приносит мне удовольствие и развлечение. И у тебя не осталось серьезных резонов препятствовать мне и чинить препоны». Паша долго на эту тему говорил и доказательство за доказательством приводил, так что в конце концов меня убедил и к своему мнению склонил. А в числе приглашений, полученных мною от разных людей, было приглашение на большую свадьбу со множеством гостей. И я сказал паше: «Сегодня ты можешь желание свое удовлетворить и многолюдное собрание посетить». Как только начало смеркаться, мы стали в дорогу собираться. Пока в пути находились, сумерки еще больше сгустились, но когда добрались до места, увидели, что там ночь в день превратилась — тьма непроглядная яркими огнями осветилась. Мы вошли во двор, широкий, как городская площадь, празднично украшенный и заполненный толпой, в которой нельзя было ступить и шагу. Один из встречавших у ворот, с особым значком на платье, взял нас за руки и повел сквозь толпу, в которой мы никого не узнавали. На наши приветствия люди не отвечали, и мы тоже замолчали и ни на кого уже внимания не обращали. Глазами мы хозяина дома искали, но нигде его не замечали, словно он в празднестве не участвовал или мы по ошибке не на ту свадьбу попали. Мы уже подумывали, не покинуть ли нам собрание, если бы наш проводник на одного гостя не указал, и я бы в нем близкого друга не признал. Он сидел в окружении достойных и благородных людей, которые потеснились и место нам в своем кругу уступили. Усевшись, мы в их разговор вступили и узнали, что хозяин дома в полной растерянности пребывает — из пришедших на свадьбу он добрую половину не знает и где находится, сам не понимает. Но упрекать его за это нельзя, он знатным персонам, с которыми до сего дня не встречался, угождает.

Паша: А разве на свадьбу приглашают людей незнакомых или тех, с кем раньше не общались?

Один из друзей: На свадьбу приглашают всех известных и с громкими именами людей из эмиров, начальников и улемов. Некоторые из них принимают приглашение, а некоторые нет, поскольку не знакомы с тем, кто устраивает свадьбу. Среди знатных людей есть такие, кто известен тем, что никогда не разочаровывает пригласившего и не отвергает приглашения. Они превратились в завсегдатаев свадеб, в своего рода их украшение.

Паша: А зачем все это тому, кто устраивает свадьбу?

Друг: Затем, чтобы всем стало известно, что великие мира сего почтили его дом своим присутствием. Большинство из тех, кто тратит на свадьбу громадные деньги, преследует только эту цель. А некоторые из любви к славе и показной роскоши расходуют на устройство свадьбы все свое состояние и залезают в неоплатные долги. Я знаю одного купца, который истратил на грандиозную свадьбу почти весь свой капитал, а потом разделил свои торговые книги на две части: в одной перечислялись оставшиеся у него товары, а в другой — имена присутствовавших на свадьбе начальников и эмиров. И если ты покупал у него какой-нибудь товар, он тут же называл тебе имя знаменитого гостя и клялся своей жизнью, что товар хорошего качества и просит он за него недорого.

Паша: Не думал я, что свадьбы служат целям самопрославления. Я привык, что они устраиваются ради общения с близкими и друзьями, чтобы они разделили радость хозяина, ради того, чтобы помочь бедным, накормить голодных.

Друг: Нынче бедным и голодным не достается ни куска с праздничного стола, все угощение предназначено для тех, кого ты видишь уже направляющимися к выходу.

Паша: Из тех, кого я вижу, мне знакомы трое, я встречался с ними в совете улемов.

Друг: Все они из улемов, из шариатских учреждений и из служителей веры.

Паша: А почему они так спешат и торопятся уйти? Что заставляет их покинуть свадьбу так рано? Хотелось бы мне знать, что их обеспокоило и взволновало — нанесен какой-то ущерб вере, с исламом случилась беда, люди впали в ересь и это потребовало их вмешательства для наведения порядка?

Друг: Ничего подобного не случилось и никто на веру не покушался. Просто у них такая привычка: со всех свадеб и трапез они, как только помоют руки после еды, спешат уйти. Как сказал один остроумец: «Рука еще в кебабе, а нога уже на пороге». А те, кто их оправдывает, говорят, что улемы поступают согласно слову Аллаха: «…а когда покушаете, то расходитесь»{210}, а также считают, что вера запрещает слушать пение, и поэтому не остаются на свадьбе после еды, опасаясь, что начнутся песни и они окажутся согрешившими.

Паша: А кто этот шейх, который отстал от них и направляется к нам?

Друг: Этот шейх один из самых уважаемых и мудрых улемов. Он отстал от них и идет сюда, чтобы посидеть с нами. Некоторые из нас дружат с ним и любят его компанию{211}.

Паша (шейху, после того как тот сел): Прошу прощения за мое любопытство, мне очень хочется узнать побольше, особенно о том, что касается веры. Мне сказали, что улемы покинули свадьбу сразу после еды из-за того, что не желают слушать пение. Можешь ли ты прояснить мне этот вопрос? Что именно заслуживает порицания и почему ты не ушел вместе с ними и остался слушать пение несмотря на запрет?

Оставшийся шейх: Об этом много говорится, но, по-моему, главная причина быстрого ухода — необходимость отдыха после насыщения.

Паша: Мне хочется, чтобы ты просветил меня относительно слушания песен и ответил, запрещено это или разрешено. Поделись с нами, уважаемый, своими знаниями. Сейчас самое время для беседы. И если ты хочешь, чтобы мы провели его с пользой, то исполни долг веры, а мы будем тебе благодарны.

Оставшийся шейх: Знай, что пение это естественная потребность, заложенная в природе живых существ. Бессловесные животные и даже хищные звери, заслышав пение, успокаиваются и смягчаются в своей жестокости, становятся смирными и покорными. Вот слон, самое крупное и сильное животное, если он слышит поющий нежный голос, его огромное тело начинает склоняться и покачиваться, выражая радость, подобно тельцу голубки, сидящей на ветке. А вот верблюд, известный как самое бесчувственное животное, если утомил его ночной переход, одолела усталость, замучала жажда, то песня погонщика в миг восстанавливает его силы и заменяет ему источник воды, и он снова готов шагать всю ночь. Сколько раз люди наблюдали, как муравьи и другие насекомые выползают из горных пещер и из песков, собираются в целые армии и следуют за войском, идущим в поход. Один ученый, исследователь природы, доказал, что причина этого — музыка оркестра, идущего впереди войска, она привлекает насекомых и заставляет их покинуть свои гнезда и укрытия и следовать за армией. Существует древняя легенда о том, как один музыкант из философов искал на берегу моря, на чем бы переправиться на другой берег. Он сидел и развлекался пением. Вдруг, рассекая волны, к нему подплыл дельфин, остановился и стал слушать. Философ понял, что очаровал его своей песней. Он сел на дельфина верхом, как на верблюда, и, подгоняя его песней погонщика, поплыл через море. Известна также история Ибрахима ибн ал-Махди, приручавшего своим пением диких зверей{212}.

Это то, что рассказывают о воздействии пения на бессловесных животных с их слабым разумом, живущих инстинктами и не знающих нравственности. А что же говорить о человеке, самом высшем из живых существ, обладающем разумом, нравственными понятиями и чувствительной душой?

Пение, по определению философов, это искусство, предназначенное воздействовать на душу согласованным, приятным для слуха сочетанием голоса и музыки. Оно находит отклик в людях, обладающих высокой духовностью и чистой душой. Музыка усиливает впечатление, производимое на слушателя словом. Древние считали музыку общечеловеческим языком, понятным всем народам. Желающий стать философом у них обязан был изучать математику и музыку. Два великих мудреца Пифагор и Гермес{213} называли музыку наукой согласования всего со всем, которое они обозначили словом «гармония», то есть упорядочение, приведение в соответствие. И все сходятся во мнении, что в мире нет ничего равного пению по его воздействию на души и сердца, на их предрасположенность к восприятию прекрасного и совершенного, а тот, кто не воспринимает пение, не обладает качествами нравственности. Пение свойственно человеку с тех пор, как он возник в лоне природы, с того момента, как он заплакал в своей колыбели, и он не расстается с ним, поет всю жизнь. Пение влияет на душу больше, чем слова, точно так же, как высокая поэзия на том языке, на котором она создана, влияет больше, нежели та же поэзия, переведенная прозой на другой язык.

История дает нам множество примеров силы воздействия пения. Так, когда жители города Спарта взбунтовались, и бунт их все разгорался, к месту, где находились предводители бунта, отправилась группа музыкантов и певцов. Они пели до тех пор, пока души вождей бунтовщиков не успокоились, не очистились от гнева и не смягчились. Они сами прекратили разжигать пламя недовольства, и оно утихло. Крики возмущения сменились звуками песен. А когда жители Швейцарии спустились с горных вершин, чтобы объединиться в войско, их противник прибег к хитрости — привели певца, который запел песню пастухов, известную всем, кто пасет стада в горах. Песня взволновала швейцарцев, пробудила в них грусть и тоску по родным домам. Оружие выпало из их рук, и они вернулись назад, в горы. Это случалось с ними не раз, и их вожди даже ввели смертную казнь для тех, кто запевал эту песню. А вот еще история о мудром Абу Насре ал-Фараби{214} и Сайфе ад-Даула ибн Хамдане{215}, как Абу Наср пением заставил смеяться и плакать всех приближенных Сайфа, а потом усыпил их и ушел, оставив спящими. А ораторы Римского государства соперничали друг с другом в искусстве гармонической речи, они старались говорить напевно, чтобы усилить впечатление, производимое их словами на слушателей. Некоторые даже ставили рядом с трибуной музыканта, сопровождавшего их выступление игрой на каком-либо инструменте, а если он сбивался с ритма или фальшивил, останавливали его и повторяли сказанное. Мы не найдем среди народов ни одного, ни кочевого ни оседлого, который в своем прошлом или настоящем не использовал бы военной музыки. Существовали специальные инструменты для торжественных случаев и для призывов к битве не на жизнь, а на смерть. Древние со времен Дауда{216}, мир ему, верили в то, что пение лечит болезни. Некий Исмен из города Фивы утверждал, что игрой на флейте он исцеляет от ишиаса. Гомер, Гален, а после них Плутарх утверждали, что пение излечивает от чумы, ревматизма и от укуса змеи. В наши дни группа известных европейских врачей на основании многочисленных опытов убедилась в том, что пение помогает в лечении многих болезней. Они назвали это «мелотерапией», что означает лечение пением, подобно тому как лечение водой называется «гидротерапией», а лечение электричеством — «электротерапией». Французские врачи с помощью чувствительного аппарата проверили, как действует пение на функции человеческих органов, и нашли, что оно ускоряет ток крови и улучшает дыхание. А некоторые из них пошли дальше и утверждают, что имеет значение и дерево, из которого сделаны музыкальные инструменты. Например, игра на флейте, сделанной из хинного дерева, лечит лихорадку. В Германии проявляют такое внимание к этому искусству, что включили его в школьную программу, которая начинается с изучения букв алфавита, а завершается уроками философии.

Короче говоря, из всех этих исследований и опытов ясно, что Всемогущий Творец по своей великой милости наделил человека органами чувств для наслаждения: так, зрение позволяет человеку объединять все видимое им в одно целое и наслаждаться красотой; вкус различных блюд дает человеку почувствовать их сладость; обоняние — способность воспринимать прекрасные запахи, а осязание — возможность ощутить связь и пропорции частей целого и их соразмерность. Слух же позволяет наслаждаться гармонией мелодии и ритма, а это — пение.

Если же взглянуть на это с точки зрения веры, то вряд ли мы найдем среди религий, существующих в мире, такую, которая в своих обрядах не использовала бы музыку и пение, ибо и то и другое очищает души и причащает их к высшей духовности. Разве ислам не религия азана{217}? Как же можно отвергать слушание пения, осуждать его? Недаром в подлинном хадисе{218} сказано, что Пророк, да будет с ним мир и молитва, слушал женщин, певших на свадьбе, и не запрещал им этого. А когда Пророк, мир ему, вернулся из одного похода, жены сподвижников встретили его звуками тамбуринов и игрой на лютнях. При этом они пели:

Из-за завесы разлуки вновь появилась луна,

долг благодарности мы исполним, к Аллаху воззвав.

И он тоже не осуждал их за это. И ‛Умар ибн ал-Хаттаб, известный своей суровостью и строгостью в вере, слушал пение и не отвергал его, напротив, любил пение и наслаждался им. Известно, что его слуга Аслам рассказывал: Однажды мы с ‛Асимом пели, а мимо проходил ‛Умар, да будет доволен им Аллах, он остановился и сказал: Повторите мне. Мы повторили и спросили: Кто поет лучше, о повелитель правоверных? Он ответил: Вы поете, как два осла. Мы спросили: Какой же из ослов хуже? Он сказал: Первый и второй. Я спросил: Я первый осел? Он сказал: Ты второй.

И ‛Абдаллах ибн Джа‛фар{219}, один из ближайших к посланнику Аллаха людей, часто слушал пение и с большим удовольствием. Рассказывают, что Му‛авийа{220} сказал как-то ‛Амру ибн ал-‛Асу{221}: Пошли к тому, кто любит развлечения до неприличия, и постараемся унизить его. Он имел в виду ‛Абдаллаха ибн Джа‛фара ибн Аби Талиба. Они пришли к нему и застали у него певца Саиба Хаира{222}. ‛Абдаллах приказал увести рабынь, чтобы Му‛авийа мог войти, а Саиб остался на своем месте. ‛Абдаллах уступил Му‛авийи свое ложе, а тот усадил рядом с собой ‛Амра и сказал ‛Абдаллаху: Повтори нам то, что исполнял. И Саиб пропел стихи Кайса ибн ал-Хатима{223}:

Места, где мы чуть не погибли,

спасение наше — коней заслуга.

А та, к которой я стремился,

не родня, не соседка и не жена друга.

А рабыни повторяли вслед за ним. Му‛авийа захлопал в ладоши, потом вытянул ноги и стал бить ими по ложу. ‛Амр сказал ему: Успокойся о повелитель правоверных, тот, к кому ты пришел, чтобы оскорбить его, ведет себя приличнее и не дергается, как ты. Му‛авийа ответил: Молчи и не вмешивайся. Каждый благородный человек любит веселиться.

Пришли певцы в дом Сукайны, дочери Хусайна, внука посланника Аллаха. Она разрешила войти всем желающим, и дом наполнился людьми. Некоторые даже сидели на крыше. Она приказала принести еду и всех угощала. Потом они попросили Хунайна{224} спеть его песню «Разве ты не оплакивал ушедшую молодость?». Он сказал: Начинайте вы. Они ответили: Мы не можем петь, пока не услышим твой голос. И он запел, а он был лучшим из певцов. На крыше столпилось множество людей, и она обвалилась на тех, кто внизу. Все уцелели, только Хунайн погиб под обломками. Сукайна, мир ей, сказала: Испортил нам Хунайн радость.

В присутствии ‛Абдаллаха ибн ал-‛Атика{225}, да будет доволен ими всеми Аллах, вспомнили певца ад-Далала, и Ибн Аби ‛Атик сказал, что он хорошо пел:

В Зат ал-Джайш чье становище располагалось?

Кроме стертых следов ничего от него не осталось.

Потом Ибн Аби ‛Атик обратился лицом к кибле и стал молиться. Произнеся первые фразы молитвы, обернулся к присутствовавшим и сказал: Клянусь Аллахом, ему хорошо удавались высокие звуки, а низкие — хуже, Аллах велик.

Встретил Ибн Абджара ‛Ата ибн Аби Рабаха{226}, совершавшего обход Ка‛бы, и сказал: Послушай песню ал-Гарида. ‛Ата воскликнул: В этом месте, негодяй? На что Ибн Абджара ответил: Клянусь Господом этого места, либо слушай, как спою тихонько, либо я заору во весь голос. И пропел ему:

Сверни в мою сторону, в паланкине сидящая,

          грешно тебе на мой зов не откликнуться.

Выпало мне полюбить йеменитку прекрасную

          из племени бану харис, из Мазхиджа.

Мы ездим туда и сюда, но встречаемся

          лишь на пути в хаджж, если случится.

А если в хаджж она не поехала,

          на что мне Мина{227} и все ее жители?

И сказал ему ‛Ата: Хорошо спел, негодяй.

Мекканским судьей стал ал-Авкас ал-Махзуми, жители не нашли другого равного ему добродетелью и благородством. Однажды ночью он спал в своей части дома, а мимо проходил пьяный и пел песню ал-Гарида. Ал-Авкас остановил его и сказал: Эй ты, ты пил запретное, разбудил спящего и пел фальшиво. Послушай, как надо петь. Он спел ему правильно и отпустил его.

У Абу Ханифы{228}, да упокоит его Аллах, в Куфе был сосед, который пел. Если он возвращался домой пьяным, то пел в своей комнате. Абу Ханифа любил слушать его пение. Часто он пел:

Погубили меня, погубили удальца,

     что всегда был в битве смел и сражался до конца.

Однажды ночью встретили его стражники, схватили и бросили в застенок. Не услышав его голоса, Абу Ханифа спросил о нем утром и узнал о случившемся. Он потребовал свое черное платье и высокую шапку, надел их, отправился верхом к ‛Исе ибн Мусе{229} и сказал ему: Вчера вечером твои стражники схватили моего соседа и бросили в застенок. Я знаю о нем только хорошее. ‛Иса сказал: Отдайте Абу Ханифе всех, кого стражники схватили вчера. И всех отпустили. Когда парень вернулся домой, Абу Ханифа спросил его: Не ты ли пел каждую ночь «Погубили меня, погубили удальца»? Что, мы и вправду тебя погубили? Тот сказал: Нет, клянусь Аллахом, ты был ко мне добр и очень мне помог, да вознаградит тебя Аллах. Абу Ханифа сказал: Так продолжай петь, я привык к твоему пению. Он не видел в этом ничего дурного.

Вот то, что рассказывают о пении. Я пересказал подробно, чтобы тебе стало ясно, как большинство людей к нему относится.

Паша: Аллах велик и все в его воле, Аллах укрепил мою веру.

Что за море знаний, что за глубокий ум я вижу перед собой! Какое понимание наук и искусств! Какое владение науками предков и современников! До сих пор не случалось мне встречать у улемов, с которыми я общался, столь верного взгляда, столь правильного понимания и такой широты познаний в истории разных народов. Он подобно пчеле, перелетающей с цветка на цветок, переходит от доказательств к свидетельствам, а от свидетельств к пояснениям, от истории греков к истории римлян, потом к истории европейской и исламской, удивительным образом соединяя арабское и неарабское, восточное и западное! Как же ты, о шейх, непохож на остальных твоих собратьев-шейхов! Ты не следуешь их путем, изучив досконально науки шариата и богословия, ты вышел за их рамки, овладев и достижениями светских наук.

Оставшийся шейх: Я вышел за рамки лишь потому, что наука принадлежит всему человечеству, это свет, зажженный для всех людей, он не предназначен только живущим в какой-то одной стране, какому-то одному народу, для него не существует границ. Для ищущего знаний и открывшего им свою душу разница языков не препятствие, все нации могут пользоваться открытиями науки, на каком бы языке они ни существовали, какой бы нации ни принадлежали и в каком бы веке ни были сделаны. И нет такой религии, которая не побуждала бы своих приверженцев и сынов овладевать наукой и мудростью во всех ее проявлениях. Таков же и ислам. Но среди его улемов распространился недуг лени, в науке они озабочены лишь получением звания алима, а не овладением самой наукой, и уверены, что идут правильным путем, а все остальные — заблудшие.

Паша: Правда то, что ты говоришь о лени мусульманских улемов, об их нерадивости и озабоченности получением званий, а не знаний. Я присутствовал на одном из их собраний и был глубоко опечален и раздосадован, каждый раз, как я его вспоминаю, все во мне кипит и тоска меня обуревает. А ты, достопочтенный шейх, достиг высот знаний и проник в глубины наук, в том числе и европейских. Но все же я не желаю всем улемам ислама следовать твоему примеру, опасаюсь, что эти науки отвлекут их от наук шариата и они запутаются и окажутся в тупике. Среди людей мало таких, кто способен нащупать верную середину, согласовать одно с другим и остановиться в нужном месте. Аллах свидетель, я до сих пор не знаю, кто из ученых более сбился с пути и попал в худшее положение: тот, который барахтается в потемках суеверий и в плену нелепостей, захлебывается в потоках небылиц, выдаваемых за веру, или тот, кто полностью погрузился в европейские науки и оказался в стане противников религии, обманутый ложью лжецов и не знающий, где искать знания.

Друг: Сейчас не время обсуждать столь непростые вопросы. Давайте вместе послушаем пение, певцы уже собрались.

Паша (оборачиваясь): Да, ты прав. А можешь ли ты объяснить мне, как согласуется поведение певцов, готовящихся сейчас к выступлению, с тем, что я ранее слышал об искусстве пения, о его достоинствах и красотах? Посмотри на них: один веселится и хохочет, другой зевает и потягивается, третий сплевывает налево и сморкается направо, а вон тот громко требует себе кофе. И взгляни на этого, стоящего на одной ноге, держащего в руке другую и стягивающего с нее сандалию на виду у всех присутствующих. А ведь говорят, что певец должен сосредоточиться и обрести нужный душевный настрой, чтобы спеть как можно лучше и пленить своим исполнением слушателей!

Друг: Не порицай их, ведь они выросли среди народа, большинство которого считает пение одной из самых низких профессий, а людей этой профессии — не заслуживающими уважения. Потому и сами певцы измельчали и относятся к своему делу равнодушно, видят в нем лишь способ заработка, вроде профессии кузнеца или строителя. О красоте пения, его величии они и думать позабыли, пение перестало быть для них искусством, приносящим наслаждение. Они поют как попало, а не как положено, как получится, а не как требуется. Ты-то понимаешь, что певцу необходимо ощущать, что его пение находит отклик у людей, это вдохновляет его, его чувство передается слушателям, возникает душевная связь, сердца бьются в одном ритме, и певец достигает высот искусства, приближаясь к совершенству. Если же слушатель невнимателен к певцу, отвлекается на какие-то другие занятия, певец чувствует себя так, словно читает книгу спящему или зажигает светильник слепому. Тогда его самого охватывают вялость и холодность, и так же увядает и съеживается его искусство, утрачивая свою красоту и прелесть. Если ты хочешь убедиться в справедливости моих слов, взгляни на толпу слушателей. Справа от тебя группа знатных людей и купцов, ты видишь, что все они заняты разглядыванием входящих и выходящих в надежде на приветствие или хотя бы на кивок головой со стороны кого-то из них. Всю ночь они только тем и заняты, что обмениваются приветствиями и заискивают перед более знатными и вышестоящими, а в разговорах лишь хвастаются своими знакомствами и своими успехами. Слева от тебя компания судей и адвокатов, которые не перестают обсуждать всякие иски и тяжбы, комментировать статьи законов и пункты заключений и судебных решений. Адвокаты не отстают от судей, пока не ухитряются выведать у них их мнения по поводу различных дел и сомнительных ситуаций, чтобы воспользоваться этим, выстраивая свою защиту, и обеспечить себе солидный гонорар. А перед тобой группа эмиров и высших начальников, у которых нет другой заботы кроме как привлечь к себе внимание присутствующих и поразить их своей горделивой манерой держаться, роскошью костюмов и закрученными усами. Тела их здесь присутствуют, а сердца отсутствуют, взоры неподвижны, а умы бездействуют, они подобны памятникам или истуканам. А если заговорят, то лишь о том, что погода сегодня была очень жаркой и пора уже уезжать из Египта. Позади тебя сборище молодых, которых новая жизнь ничему не научила и время не воспитало. Предел их мечтаний — костюмы, сшитые по последней моде, которые сидели бы на них как влитые. Двигаются они с величайшей осторожностью, боясь, как бы костюм не помялся, садятся, как перед фотографом, сохраняя позу и осанку, а стоя напоминают распятых на столбе. В разговорах же отвлекаются от темы одежды и моды, лишь переходя к обсуждению женщин — жены такого-то или дочери такого-то. Слушать их тошно и противно. Из всех присутствующих внимательно слушает пение лишь толпа черни — слуг и им подобных. Как же певцам в такой обстановке проявлять старание и блистать своим искусством?

Говорил Иса ибн Хишам: Разговор наш прервало появление хозяина дома, который облаком проплыл мимо нас и грозовой тучей обрушился на стоящих у ворот и начал расталкивать их направо и налево ударами в грудь. Всякий наблюдавший за ним не усомнился бы в том, что видит перед собою пленника, освободившегося от уз, или раба, сбежавшего из неволи.

Паша спросил друга: Что произошло, в доме рухнули стены или случился пожар?

Друг: Ни то и ни другое, хозяину сообщили о приходе компании иностранцев с женами.

Паша: Думаешь, они хотят устроить европейские игры под арабское пение?

Друг: Опять же не то. Это группа европейских туристов, путешествующих по арабским странам, они осматривают египетские древности, а заодно посещают базары и собрания. Услышат, что где-то свадьба, и бегут на нее вместе с женами и детьми развлечься знакомством с местными нравами и обычаями.

Паша: Мне показалось, что хозяин дома из уроженцев Верхнего Египта, так что же связывает его с европейскими путешественниками, что заставляет приглашать их на свадьбу? Или они имеют обыкновение врываться в дома людей без приглашения и без спроса, как незваные гости?

Друг: Они званые, чтобы их пригласить, хозяину вовсе не обязательно быть знакомым с ними, знать их имена и их язык; их присутствие лестно для хозяина, он рад им и гордится их приходом, ведь о нем будут говорить как об удостоившемся высокой чести. А чтобы их пригласить, хозяин выбирает одно из двух: он может послать драгоманам при гостиницах пригласительные билеты без указания имен для раздачи туристам, которых те обслуживают; драгоманы продают билеты за определенную плату, как билеты в увеселительные заведения, а иностранцы думают, что требовать плату за присутствие на свадьбах принято у восточных людей. Хозяин может избрать и более современный способ: он сообщает владельцам больших отелей, что тогда-то в его доме свадьба и он желает видеть на ней такое-то число туристов; владелец отеля дарит своим постояльцам приглашения на свадьбу, и если они соглашаются оказать хозяину свадьбы эту честь, он не жалеет сил, чтобы угодить им, и принимает их с величайшим радушием — сажает рядом с эмирами и знатью и забывает обо всех остальных гостях, всю ночь крутится вокруг них, как на наших глазах поступает и хозяин этого дома. Взгляни на него, как он счастлив и горд, провожая их жен внутрь дома полюбоваться на жениха и невесту, после того как усадил мужей на почетные места рядом с эмирами и знатными людьми.

Паша: А что это за коробки, которые несут в руках женщины, в них подарки невесте? Неужели они настолько щедры, что считают своим долгом одарить невесту, которую не знают и с родственниками которой не знакомы?

Друг: Это фотографические аппараты, они несут их, чтобы сфотографировать женскую половину дома, женщин в их нарядах и украшениях и саму свадебную церемонию, а вернувшись домой, будут обмениваться фотографиями. А может быть, сделают с них тысячи копий и станут продавать на европейских базарах на потеху людям.

Говорил Иса ибн Хишам: Когда хозяин дома сопроводил туристок на женскую половину, как сопровождают взбирающихся на пирамиды, он вернулся к гостям и внимательно вгляделся в выражение их лиц. После чего направился к компании знати и эмиров, безошибочно выбрал главного среди них, встал перед ним в почтительной позе и предложил ему открыть свадебный пир. Эмир поднялся со своего места, гордо прошелся вдоль рядов гостей, словно полководец перед сражением, вошел в раскрытую перед ним дверь и овладел столом. С ним не сравнился бы ни Са‛ад при ал-Кадисиййи{230}, ни ал-Мустасим при ‛Амории{231}, ни Мухаммад при Константинополе{232}, ни великий дед эмира при завоевании Хиджаза{233}. Вслед за ним сомкнутыми рядами двинулись остальные, они направлялись к блюдам с салатом молча и благоговейно, как верующие на молитву, и тут же набросились на еду, как доблестные рыцари на крепостные валы или как на окровавленную тушу свирепые львы, как волки голодные на пасущихся овец, как мухи на сладкий шербет. Началась толкотня: гости напирали, с ног друг друга сбивали, от столов оттесняли, вытягивали руки и шеи, пытались ухватить что повкуснее, рты себе набивали, на соседей грозные взгляды кидали, блюда у них вырывали, завязывались перепалки, и пир обернулся свалкой, от которой многие пострадали — жертвами объедения, мучениками несварения и пленниками опьянения стали.

Тело подвергается смертельной угрозе, а главный враг — еда.

Выпитое головы вскружило, вино умы и души помутило, людей достоинства лишило. От обжорства они соображать перестали, и все в одну кучу смешались: благородный с худородным, эмир с простолюдином, слуга с господином. Тот смеется и хохочет, этот невесть что бормочет, кто-то съеденное извергает, а другого словесный понос пробирает. И не понять и не уразуметь, кто о чем болтает. Единственный понятный разговор, донесшийся до нашего слуха, происходил между юношей, высоко о себе мнящим и церемонным, и стариком, опытным и жизнью умудренным.

Старик: Может ли что-нибудь быть хуже и неприятней, чем поведение хозяина свадьбы, этого уроженца ас-Са‛ида{234}? Как быстро забыл он законы своих отцов и дедов, обычаи своих соплеменников, в одночасье перенял порядки европейцев и их новшества, устроил свадьбу по их моде, хотя он и не знает ее толком, и она ему совсем не подходит! Можно только пожалеть этого несчастного, он потратил огромную часть своего состояния на празднество, которое совсем не в его вкусе. Он смущен и растерян, не знает, как ему быть и что делать посреди этого столпотворения. Взгляни, как недовольно им и сколько упреков изливает на его голову большинство приглашенных, которых он хотел почтить и ублаготворить и которым сверх всякой меры старался польстить, даже нарушив ради этого обычай. Взгляни и согласись со мной, что он навредил самому себе и своей семье.

Юноша: На мой взгляд, он все сделал правильно и хорошо. Он самым мудрым путем пошел, откликаясь на зов цивилизации и из любви к культуре. Пришла уже пора сельским жителям сравняться с городскими в следовании западным порядкам как в серьезных делах, так и в развлечениях, пора им сбросить с себя ярмо устарелых обычаев и оковы обветшавших идей, это послужит возвышению уммы и пойдет на пользу стране.

Старик: Какая польза жителям страны от разрушения семей и разорения хозяйств? Если деревенские омды и зажиточные селяне продолжат посылать своих сыновей в Европу, откуда они возвращаются не в дома своих отцов, к своим хозяйствам, а в столицу страны, где живут по обычаям европейцев, отрекаясь от того, что им было привычно, а теперь кажется устаревшим, то в скором времени семьи развалятся, а хозяйства разорятся. Все окажется в руках скупающих земли и угодья иностранцев, которым эти молодые подражают, воспринимая лишь внешнюю позолоту цивилизации, ее соблазны.

Юноша: Тебе, как я вижу, хотелось бы, чтобы свадьба этого цивилизованного молодого человека состоялась посреди болот и оросительных каналов в деревне его отца, в компании подонков и сброда из его феллахов и арендаторов, не в большом доме, а в палатках, при свете не электричества, а факелов, чтобы на столах стояли не блюда, а миски, не графины, а горшки, подавалась не индюшатина, а верблюжатина, а в качестве приправы не майонез, а асид{235}, не спаржа, а бобы, не кусочки баранины, а грибы{236}, не горчица, а сыворотка, не манго, а финики и пальмовые плоды{237}, не вишни, а смоквы, не шампанское, а померанцевая вода, не коньяк, а арак. А играли бы на дудке вместо флейты, на аргуле{238} вместо пианино и на ребабе{239}, который заменил бы целый оркестр. Вместо свадебной процессии устроили бы скачки. Взамен уважаемых консулов пригласили бы бедуинских шейхов, вместо директоров управлений — надсмотрщиков за полевыми работами, а вместо главных биржевиков и банкиров — уездных писцов и менял. А на головы бы им надели взамен венков из миртов и цветов венки из пальмовых веток со свисающими гроздьями фиников.

Старик: Хватит разглагольствовать. Я тебе скажу так: да, мне нравится все то, над чем ты смеешься, и я хочу чтобы оно таким и оставалось, потому что речь идет о жизни людей, о сохранении их имущества и достоинства, о куске хлеба для бедных, о любви к родным, о помощи друзьям и соседям, о том, чтобы радовать людей тем, что им по нраву и по вкусу. Именно это принесет пользу жителям страны и доставит им удовольствие. Мне огорчительно видеть то, что происходит здесь, как все переворачивается вверх дном, это грозит тяжкими последствиями — недовольством и возмущением гостей, позором, скандалом, загубленным будущим. Какой здравомыслящий возразит мне, видя, как этого человека знатного происхождения, родом из Верхнего Египта, жители которого известны своей гордостью и заносчивостью, вспыльчивостью и нетерпимостью, окружили евнухи и просят приказать слугам отнести бутылки вина на женскую половину дома. Ему наверняка известна история о бедуине, которого напоили вином на одной свадьбе. Бедуин прежде не пробовал вина и, когда хмель ударил ему в голову, сказал хозяевам дома: «Если ваши женщины пьют его, они, клянусь Господом ал-Ка‛абы, блудницы». Я не знаю, что заставляет хозяина свадьбы терпеть все эти неприличия и скандалы. Если этим празднеством, стоившем огромных денег, он хотел порадовать жителей столицы, то на самом деле услышанное и увиденное здесь возмущает их и вызывает гнев. Нет никого, кто не осудил бы его поступок и его поведение. Одни порицают его за расточительность, другие — за недогляд. Если же он потратился для того, чтобы прослыть богачом и прославиться щедростью, то славу и известность можно приобрести и другими путями с пользой для себя и для людей. Если бы он израсходовал на угощение половину потраченного, а остальное пожертвовал бы на благие дела, на помощь бедным, на строительство больниц и приютов, то увековечил бы память о себе среди соотечественников, его бы вспоминали добром, стали бы легенды о нем складывать.

Говорил Иса ибн Хишам: Продолжения разговора мы не услышали, его заглушил крик слуг, прислуживавших за столом, они предлагали гостям выйти из зала, потому что на столе ни еды ни питья не осталось. Слуги обещали, что снова пригласят гостей после того, как вымоют посуду и поставят на стол новые блюда. Но их никто не слушал, на их крики никто даже не обернулся. Слуги стали хлопать в ладоши, как хлопают хозяйки, созывая кур. Но гости по-прежнему не сдвинулись с места. Тогда слуги прибегли к хитрости: они потушили свет, и гостям пришлось толкаться в темноте и натыкаться на стены в поисках дверей. Мы поспешили выйти первыми и увидели у входа двоих пьяных приятелей. Они спорили о том, кто из них больше выпил. Один толкнул другого, и тот упал на землю, в лужу собственной блевотины. Насмехаясь над самим собой, он пропел:

Я выпил столько, что мой друг сказал мне:

     Не хватит ли бесчинства вытворять?

Пока подушку мне не сунули под ухо,

     готов я хоть на голом камне спать.

Пока «буфет» передо мною не закрыли,

     зря друг пытается меня увещевать.

Второй, раздуваясь от гордости и самомнения, пропел в ответ:

Я пил вино, пока не показалось мне,

     что я Абу Кабус иль ‛Абд ал-Мадан.

Мы услышали звуки музыки, возвещающие, что жених направляется ко входу на женскую половину. Певцы умолкли, а все присутствующие встрепенулись — сидящие встали, некоторые даже залезли на стулья и вытянули шеи, чтобы получше разглядеть жениха, горделиво шествующего в окружении своих братьев и товарищей. Дойдя до середины двора, процессия остановилась, один из гостей с видом проповедника, восходящего на минбар, поднялся на возвышение, где сидели певцы. Все взоры устремились на него, все уши приготовились его слушать. И он произнес следующую речь: «О присутствующие и отсутствующие, сегодняшней ночью зажглись светильники радости и вспыхнуло пламя ликования, засияли полумесяцы и луны веселья в небесах сердец и в глубинах душ, звезды счастья засветились в глазах, рассеялись тучи скорбей и печалей. Хотя я не из числа тех всадников, что состязаются на скачках за первое место, не из тех, кто пускает в ход меч красноречия и разит острым словом и метким сравнением, и не из тех, кто, выступая, взнуздывает заезженных лошадей риторики, и не из плавающих по морям поэзии и прозы на любых размерах и рифмах, не из рядящихся в платье Сахбана{240} и не из осаждающих цитадели значений и смыслов, не зная, решиться на штурм или выждать, но мне хорошо известна ученость жениха, его смелость в овладении науками, широта и глубина его познаний; мне известна также его любовь к родным краям и его верность братьям и друзьям. О невесте же его, которая станет этой ночью женой, я знаю, что она обучена всем домашним делам и обязанностям, что и близким и далеким известны ее гостеприимство и обходительность, что школьными учителями и воспитателями засвидетельствованы ее веселый нрав и общительность. Я вижу на лицах присутствующих доброту и великодушие, радость и довольство. Поэтому я и взял на себя смелость выступить здесь, перед этим волнующимся свадебным морем. Прошу простить мне, если я что-то упустил или о чем-то недоговорил, и предлагаю выпить со мной до дна за здоровье жениха. И давайте вместе пожелаем этому молодому человеку радости, благоденствия, удачи и счастья в детях, пусть ему будет хорошо, пока поют горлицы в садах и дикие ослы пасутся на зеленых лугах. Аминь, аминь».

Оратор сошел с помоста, приветствуемый рукоплесканиями и криками одобрения, а музыка трижды проиграла туш. На помосте же его сменил поэт, известный и знати и черни, и прочитал редкостную по своей красоте касыду-панегирик:

Торжественный день наступил, повсюду веселье царит,

Как резвые кони копытами бьют, радость в сердцах бурлит.

Жениха и невесты родных добрая весть созвала,

Доблестный юноша лучшую девушку завоевал.

Жемчужина светлая в оправе алмазной досталась ему,

Обручили с солнцем достоинств молодую луну.

Изучила науки она, и знанья ее украшают,

Такими же, как сама, и детей своих воспитает.

Это будет цвет молодежи страны и надежный ее оплот,

Возвысится ими родина, культура в ней расцветет.

Это будет могучее войско могучей страны,

Солдаты которого гордо шагают вперед и долгу верны.

Ты станешь лучшим отцом, а она — образцом матерей.

Желаю вам счастья тысячу раз и много, много детей.

Если б позволило время, я мог бы прочесть

Еще тысячу бейтов высоких в вашу честь.

После поэта больше никто, слава Аллаху, выступать не стал и снова заиграла музыка. Я обвел взглядом всех присутствующих, ряд за рядом, и не увидел среди них ни одного слушающего певцов. Все смотрели вверх, указывали куда-то пальцами и качали головами, как если бы увидели что-то ужасающее. Я тоже поднял глаза и несказанно удивился: все окна дома были отворены, а в них виднелись девицы с открытыми лицами, как истуканы в святилище или портреты в рамах, или луны в просветах между облаками. От них словно исходили солнечные лучи, а взгляды их напоминали обнаженные мечи, готовые сердца, трепещущие, как птицы, поразить и души, объятые желанием, сгубить. Смотрящий видит, как она бокал золотистого вина к алым устам подносит и красной розой ожерелья на груди касается, и эти знаки для него — рубин вина, рубины уст, рубин цветка и рубины грудей — в ясный призыв сливаются. А они не перестают посылать знак за знаком — то веером, то папиросой, то улыбкой многозначительной, и мужчины, сидящие внизу, отвечают им на глазах у всех зрителей — то взмахом руки, то на языке цветов, и каждый думает, что изо всех предпочли и избрали именно его, что он огонь желания в какой-то из них зажег. А ведь в окнах сидят их жены, дочери, сестры, племянницы. Певцы же без малейшего стыда распевают песни, страсть возбуждающие и желания распаляющие. Евнухи поднимаются наверх и спускаются вниз с записками, чувства влюбленных изъясняющими. Непристойно ведут себя и мужчины и девицы, и бесстыдство их переходит всякие границы. Несколько молодых людей принимаются один другого оскорблять и ругательствами осыпать, а затем пускают в ход кулаки и раздают друг другу тумаки. Присутствующие встают с мест, компанию окружают и за дракой наблюдают. Тут является полиция, чтобы дерущихся разнять и заставить их перед судом предстать. А у тех уже костюмы порваны и клочьями висят, лица в кровь разбиты, а глаза злобою горят. Так веселье обернулось печалью, а песни — плачем. Я сказал своему другу: «Пойдем отсюда поскорей, чтобы не быть замешанными в этом скандале и не оказаться в числе обвиняемых». Мы быстро вышли, и по дороге я говорил ему: «После всего, что мы видели и слышали, ты вправе возмущаться и негодовать или изумляться и объяснения увиденному искать. И впрямь, где разница между радостями жизни и ее горестями? Или мир действительно перевернулся с ног на голову?» А он отвечал мне как человек, умудренный опытом, кротко и вежливо, пожимая плечами с улыбкой насмешливой: «Жизнь научила меня не негодовать и не злиться, и сегодня было бы удивительно, если бы я тому, что видел, мог удивиться».

ОМДА В САДУ{241}

Говорил Иса ибн Хишам: Пашой овладела любознательность и страсть к изучению людских нравов и характеров, склонность к уединению сменилась у него тягой к общению. Он стал просить и упорно требовать, чтобы я позволил ему все испробовать. Я его отговаривал и уклонялся, время тянул и на разные причины ссылался, но он моих отговорок не принимал и своего добивался. Я ему сказал: «Из собраний и мест общения осталась у нас одна ал-Азбакиййа со всей ее скверной и безобразиями, пороками и развратом, беспутством и пьянством. Я слишком тебя уважаю, чтобы ставить в ложное положение, подвергать подозрениям и обвинениям. Человеку твоего возраста и звания неприлично знаться с подобными компаниями и унижать себя участием в их гуляниях. Нам не избежать тогда порицания порицающих и осуждения осуждающих». Я поклялся, что лишь добра ему желаю. А он ответил: «К чему ты мне это повторяешь? Ты преподал мне мудрости уроки, приобщил к философии высокой. Что мне после этого укоры невежд и упреки лицемеров! Человеку с сердцем чистым и благородным не нанесет вреда общение с распутником негодным. Редко бывает, когда больной врача заражает, а запах гнили аромат добра заглушает. Созерцание порока и уродства укрепляет благородного в его благородстве. Истинную мудрость обретает лишь тот, кому хорошо известны последствия заблуждений и грехов. Преимущества света оценит лишь прошедший сквозь тьму. Все познается в сравнении — из преподанных тобой уроков я вывел такое заключение. У правителей нашего времени было в обычае изменять свое обличье и надевать платье непривычное, чтобы неузнанными общаться с людьми разного звания и узнавать их настроения и желания. И это не умаляло их достоинства и не вредило их авторитету, если их тайна раскрывалась и становилась известной всему свету. Значит, ты ничего дурного не совершишь, если просьбу мою удовлетворишь, и не тревожься за меня, ведя в эти неприличные места».

Говорил Иса ибн Хишам: Мне ничего не оставалось, как с доводами его согласиться и желанию его подчиниться. И я повел его в ал-Азбакиййу с ее цветущими лугами и обширными садами. Когда мы подошли ко входу и остановились у «колеса»{242}, я положил в ящик требуемую плату, и колесо повернулось, пропустив пашу, а затем — меня. Сдерживая гнев и раздражение, паша сказал: «Неужели входящие в этот цветущий рай должны крутиться, как бык, вращающий сакию{243}?» «Да, — ответил я, — нынче всех людей в чем-то подозревают, вот и изобрели такую машину, которая за всеми наблюдает и никому схитрить не позволяет. Она каждый свой поворот и деньги, за него уплаченные, считает и ни один кырш у нее не пропадает». Войдя в сад, паша восхитился прекрасным видом и пришел в восторг. Он воскликнул: «Что за прекрасное место создал Аллах! Кому же из великих мира сего принадлежит этот рай?» Я сказал: «У него нет владельца, и он принадлежит всем, его создало правительство из „общественных доходов“, и в нем могут гулять и знатные и простые». И мы пошли осматривать сад — его деревья ветвистые и цветы душистые. Паша наслаждался, на эту красоту взирая и ароматы сладостные всей грудью вдыхая. Потом он остановился в прохладной тени, прислушался к журчанию воды, обвел взглядом ковер земли и свод небес, в поклоне глубоком склонился и бейт Хабиба ибн Ауса{244} произнес:

Залюбовавшись красотой земли,

ты непременно вспомнишь о Творце.

И стал молиться, шепча слова Создателя миров: «Аллаху поклоняются те, кто на небесах и на земле, вольно и невольно, и тени их, утром и по вечерам»{245} и еще: «Прославляют Его семь небес и земля и те, что на них. Нет ничего, что не прославляло бы Его хвалой, но вы не понимаете прославления их»{246}.

Я предложил паше отдохнуть, и мы уселись на одну из поставленных здесь скамеек. Между нами завязалась беседа, соответствующая месту и случаю.

Паша: Почему здесь так мало людей, почему не ходят толпы желающих полюбоваться красотой этого места и отдохнуть в прохладной тени, если, как ты утверждаешь, правительство открыло сад для всех? А я вижу в нем одних иностранцев с их женами и детьми. Неужели сад предназначен для чужеземцев и закрыт для египтян? С той минуты, как мы сюда вошли, я не встретил ни одного египтянина.

Иса ибн Хишам: Правительство не делает никаких различий. Но самим египтянам свойственно пренебрегать духовными наслаждениями и забывать о них. Они не любят размышлять об отвлеченном, о красоте и совершенстве, не хотят утомлять свой ум и глаза созерцанием и изучением бытия тварного мира, восхваляющего своего Создателя, словно добровольно заточили свою душу и мысль в темницу, сосредоточившись на вещах материальных. Они не пытаются проникнуть взглядом ни в сотворение небес и сияющих на них солнц, лун, звезд и планет, ни в сотворение земли и существующих на ней растений, животных, морей и гор, а все это и есть красота и совершенство.

Оно взывает к проходящему: Разве ты не видишь меня,

                      не постигаешь великую мудрость Творца?

Паша: Слава Творцу! Но в чем причина привычки египтян пренебрегать этой благодатью, радостью созерцания и изучения? Почему иностранцы, в отличие от них, так усердны в этом?

Иса ибн Хишам: Насколько я понимаю, нет другой причины кроме закоснелой привычки и медленного пробуждения этих естественных потребностей каждой души. Их следует развивать тренировкой ума, постоянными размышлениями и изучением природы. Иностранцы уделяют всему этому особое внимание и добились больших успехов, это стало у них привычкой и превратилось в высокое искусство. В силу постоянной тренировки оно вошло у них в кровь и передается по наследству от отцов к детям. У них, если ребенок подрос и захотел чем-то порадовать родителей, он бежит в сад, срывает там первый весенний цветок и спешит преподнести им как какую-то драгоценность. Благодаря этой развитой любви к природе они достигли высот и в искусстве. И они не ограничиваются созерцанием природы, они получают радость, созерцая произведения искусства. Среди них есть такие, кто тратит тысячи динаров и миллионы дирхемов, чтобы приобрести картину или рисунок, на которых изображены цветы, или заход солнца, или пастух со стадом. Таким образом вещи, ничего не стоящие в их природном виде, приобретают ценность, став произведениями искусства. У них редко найдешь зажиточный дом, в котором стены не были бы украшены картинами и фотографиями видов природы. И если хозяин дома лишен возможности любоваться прекрасными пейзажами вне дома, он может рассматривать их на картинах у себя в комнатах. Это развило в них любовь к посещению древних памятников и к приобретению старинных вещей, которые они очень ценят. Какой-нибудь камень или предмет, на который мы и не взглянем, который любой египтянин выметет из своего дома вместе с мусором, европеец непременно подберет как великую драгоценность. Сколько мы видели путешественников, переносящих все трудности и опасности поездок по суше, плаваний по морям, переходов через пустыни, тратящих огромные деньги для того, чтобы посмотреть на руины древних построек, на остатки изображений на их стенах, сохранившиеся на нашей земле. А египтянин, живущий в Каире, здесь выросший и поседевший, за всю жизнь никуда не уезжавший, видел рядом с городом стоящие пирамиды разве что на почтовых открытках, а то и этим пренебрег.

Паша: Воистину, это странно. Если рассуждать логически, египтяне должны бы более, чем любой другой народ, обладать вкусом к прекрасному, к созерцанию красот природы и живых существ. Ведь они наделены тонкостью чувств, впечатлительностью, душевной отзывчивостью. Аллах поселил их в прекрасной стране с умеренным климатом, обилием воды, плодородной почвой, которую они за долгие века научились обрабатывать и выращивать на ней все необходимое им для пропитания и жизни. И каждый, кто увидит Египет, это зеленое чудо посреди песков пустыни, непременно позавидует его жителям, владеющим такой уникальной жемчужиной в ожерелье природы и могущим без конца любоваться этим видом, притягивающим взгляд, услаждающим сердце, умиротворяющим и просветляющим душу, высвобождающим ее из оков бренного мира и возносящим в небесные выси, где она может найти краткое отдохновение от жестокого единоборства с жизнью, убежать от болей и невзгод, лицезреть лик Господа Великого и Милосердного. И знай — ты часто, и с пользой, повторял мне эти слова, позволь же и мне произнести их хоть раз, они продиктованы знанием и опытом: разница между человеком и животным заключается не во внешнем виде (некоторые животные похожи на людей), не в умении говорить (существуют и говорящие животные) и не в уме (на земле есть существа, превосходящие человека умом). Главное, что отличает человека от всех животных и дает ему превосходство над ними, это способность постигать истину бытия, приходить путем долгого созерцания и изучения земли и небес к познанию Творца всего сущего и почитанию Его. Как сказал Всемогущий в своем мудром разъяснении: «Разве они не посмотрят на верблюдов, как они созданы, и на небо, как оно возвышено, и на горы, как они водружены, и на землю, как она распростерта. Напоминай же, ведь ты — только напоминатель»{247}. Это духовное наслаждение, которым Всевышний осчастливил человека, самое благородное и чистое из наслаждений, самое лучшее и долговечное. Если желает верующий приблизиться к своему Господу и снискать милость Его, то самый верный путь к этому созерцание и размышление о красоте и совершенстве творения. Как Он сказал, а Он мудрейший из говорящих: «Поистине, в создании небес и земли и в смене ночи и дня — знамения для обладающих умом, тех, которые поминают Аллаха сидя и на своих боках, и размышляют о сотворении небес и земли: „Господи наш! Не создал ты этого попусту. Хвала Тебе! Защити же нас от наказания огня“»{248}. И оценить в полной мере это духовное наслаждение способен лишь тот, кто, подобно мне, перенесся однажды из мира телесного и тленного в мир духовный и вечный. И никто не просветит тебя лучше, чем знающий.

Если опять же рассуждать логически, египтяне должны были бы ценить это духовное наслаждение и развивать в себе любовь к созерцанию и размышлению, побуждаемые если не внутренним чувством, то хотя бы замеченной мною склонностью во всех своих поступках и действиях подражать европейцам. Возможно, существуют какие-то тайные причины, удерживающие их от подражания в этой сфере?

Иса ибн Хишам: Нет здесь никакой другой причины кроме равнодушия и отсутствия интереса к изучению вещей как материальных, так и духовных. При всей своей приверженности к копированию иностранцев они перенимают лишь внешние признаки их культуры, ее фальшивую позолоту, чувственные наслаждения, влекущие за собой истощение организма и непомерные траты. О полезных достижениях цивилизации они просто ничего не знают и знать не желают. Короче говоря, египтянин в своем отношении к западной цивилизации напоминает решето, которое удерживает ненужный мусор и пропускает все ценное и полезное.

Паша: Прискорбно, что отказавшись от преимуществ прежней цивилизации, они не овладели преимуществами новой и оказались в положении вязальщицы, распустившей свою добротную и прочную пряжу.

Говорил Иса ибн Хишам: Так мы беседовали, пока не подошли к искусственному гроту, устроенному в одном из уголков сада. Мы восхитились красотой постройки и журчанием воды, стекающей по каменным стенкам, уселись на одну из скамеек, поставленных здесь специально для посетителей, и неожиданно обнаружили рядом с собой троих египтян. Они были так увлечены разговором друг с другом, что не заметили нашего появления. Мы прислушались к тому, что они говорили, и поняли, что один из них — деревенский омда, второй — торговец из портового города, а третий — молодой бездельник и гуляка. И вот, что мы уловили из их разговора.

Омда: А где же то, ради чего мы пришли в этот сад? Мы уже долго здесь сидим, но так ничего и не видели. Разве мы здесь для того, чтобы томиться под этими деревьями, дышать сыростью и нюхать запах затхлой воды? Я не вижу разницы между этим местом и болотом возле моей деревни. Клянусь жизнью, там плавает больше гусей и они жирнее тех, что перед нами. Что толку нам оставаться тут, под деревьями, на которых не растут никакие плоды, могущие утолить голод? Где те аппетитные яства и свежая дичь, которые ты нам обещал и которыми нас соблазнял?!

Гуляка: Не торопись, ты все получишь, даже если мы и совершили ошибку, придя сюда. Я-то думал, что сад таков же, как и в былые времена. Не мог и представить себе, что здесь не осталось ни ланей, ни газелей. Лишь после того, как мы вошли, один приятель сообщил мне, что правительство постаралось избавить себя от всяких забот и начало с того, что запретило вход сюда всем носящим никаб и закутанным в покрывало. На эту жестокую меру я могу откликнуться только теми же словами, что и газеты, выразившие свое «фи» правительству: «Аллах нам судья и лучший защитник».

Торговец: Увы, кончились те дни и ночи, когда в этом саду красавицы резвились и служанки их веселились. Сколько раз я приходил сюда в одиночку, но стоило мне расставить силок и накидать зернышек, как в него попадалась газель, а то и две и три.

Омда: Аллах свидетель, столица теперь такова, что в ней лучше не задерживаться, надо скорей управляться с делами и возвращаться восвояси. Иначе рискуешь лишиться денег и надорвать сердце. Я и сегодня не могу опомниться от того, что произошло со мной вчера, когда я ужинал с одним чиновником. Он потащил меня с собой на прогулку. Я пошел в надежде, что он поможет мне решить мое дело. Он водил меня из одного места в другое, из кабака в кабак, он и его друзья пили за мой счет так, словно их глотки дырявые бочки, которые никогда не наполнятся, а мой кошелек — неисчерпаем. А стоило нам покончить с кабаками, как они ринулись в игорные дома. И остался я с больной головой и с пустым кошельком.

Торговец: Зачем же ты потакал ему, шел на поводу у его друзей и потратил столько денег без удовольствия и без пользы? Если ты хотел с его помощью решить дело, как ты утверждаешь, то достаточно было «дать ему на лапу» соответствующую сумму и отвязаться от него и его друзей, тогда бы ты не влип в эту историю.

Омда: Тебе легко упрекать и советовать. Вы, городские торговцы, не так зависимы от властей, как мы, Аллах избавил вас от наших тягот и трудностей. А мы вынуждены постоянно задабривать их, и «соответствующей суммы», как ты говоришь, тут недостаточно. На них нужно тратить постоянно и много. От одного слова маленького чиновника зависит, дать ли ход большому делу. Да и кто знает, вдруг тот, кому ты не уделил внимания сегодня и не поводил его по кабакам ал-Азбакиййи, завтра станет судьей или важным чиновником в провинции?

Гуляка (прерывая его): Если прошлая ночь была для тебя неудачной, то сегодняшняя, если Аллаху будет угодно, вознаградит нас за все убытки.

Омда: Как тебе верить, если ты уже не сдержал своего обещания насчет этого сада, скоро ночь наступит, а мы все еще несолоно хлебавши!

Гуляка: Верь мне, заклинаю Аллахом. Я не знал, во что правительство превратило этот сад, потому что долго жил в Хелуане{249} и пришел сюда, ожидая найти здесь прежние порядки. Но я уже придумал для тебя такой вечер, каких ты еще не видывал. Приятель рассказал мне про одну беленькую девицу из гарема паши такого-то. Пошли, я раздобуду ее сегодня во что бы то ни стало. Я ей ничего не скажу про вас и приведу ее в одно укромное место, а оттуда пошлю за вами. Ваш приход будет для нее неожиданностью, она не успеет скрыться и будет вынуждена остаться. Мы прекрасно и весело проведем с нею время. Но не скрою, что денег, которые со мной, не хватит, чтобы оплатить все расходы. А если я пойду домой за недостающими деньгами, боюсь, семейство больше не позволит мне выйти, вы же знаете, как женщины всегда притесняют своих мужчин.

Омда: Не волнуйся, у меня хватит денег на все и сверх того.

Говорил Иса ибн Хишам: Они тотчас же встали и поспешили в предвкушении удовольствий. Паша тоже поднялся, увлекая меня вслед за ними, ему очень хотелось узнать, что будет дальше.

ОМДА В ОБЩЕСТВЕ{250}

Говорил Иса ибн Хишам: Мы отправились за гулякой, омдой и торговцем. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. А вскоре зажглись электрические фонари, и казалось, что солнце вернулось, рассыпавшись на мириады огоньков, которые словно звезды усеяли небосклон и рассеяли ночную тьму. Когда мы дошли до площади Оперы и поравнялись с баром «Опера», паша остановился в позе, выражающей почтение и преклонение, он слезы, потоком струившиеся по щекам, утирал и громко восклицал: «Ибрахиму конец! Ибрахим в аду! Как же сердцу гневом не полыхать и как же слезам не литься, если здесь, на этом месте, дурная слава которого всем известна, я вижу героя Египта{251}, предводителя египетской армии, водружавшего знамена победы в степях и долинах, выигрывавшего жестокие битвы:

Лев, ощетинившийся, готовый вонзить когти в добычу.

Как они посмели установить символ доблести и чести в этом непотребном месте? Они поставили идола в образе Ибрахима в самом логове разврата, правой рукой он указывает на притоны и кабаки. Но его религия запрещает воздвигать идолов, велит разбивать и уничтожать их. Горе народу, который руку, призывавшую воинов на поле сражения, на беспощадную схватку с врагом, заставил сегодня приглашать людей на эту площадь — обнимать продажных девиц и упиваться вином. Упаси Аллах от таких перемен!» Я сказал ему: «Что за мрачные мысли? Ты затосковал по прежним временам? Но они прошли со всем, что в них было хорошего и дурного, со всеми их радостями и огорчениями. Куда же подевались твои мудрость и благоразумие? Успокойся, не поддавайся тревогам, оставайся современным человеком, не позволяй своему прежнему нраву взять над тобой верх, неужто напрасны познания и опыт, которые ты приобрел? Что же до памятников на площадях, сооруженных в нарушение шариата и веры, то воздвигли их наши правители, копирующие европейцев, и ни один из мусульманских улемов этого не осудил, и никто им не возразил. А что касается места, где установлен памятник, и указующего жеста всадника, то, возможно, приказавший соорудить памятник хотел напомнить беспечным потомкам о славных делах их предка, о силе его и славе, разнесшейся по всему свету и увековеченной на страницах многих книг, о преодоленных им опасностях и завоеванных странах. Сегодня эта рука, напоминая людям о былой славе и величии, должна внушать им отвращение к обители праздности и беспутства, призывать их к смелости и отваге». Пашу мой ответ очень насмешил, и он мне заявил: «Признаюсь, изворотливостью своей ты меня удивил, столько всего нагородил!» Я ему предложил: «Давай оставим эту тему, взгляни лучше на это здание, не уступающее красотой дворцам хосроев». Паша согласился: «Да, изо всех дворцов знати это самый великолепный». Я ему пояснил: «Это дом развлечений, который построил хедив Исмаил{252}. Люди приходят сюда, занимают места и смотрят всякие удивительные зрелища и представления из истории древних и из рассказов сказителей, а представляют их юные красавицы, нарядно одетые и складно говорящие, стройные танцовщицы и певицы, подражая тому, как это делают европейцы в их странах и следуя их примеру. Со времен Исмаила правительство не жалеет на него денег и ради увеселения туристов и гостей столицы обирает ремесленников и крестьян. А теперь взгляни прямо перед собой, видишь эту тесную компанию?» Паша обернулся и воскликнул: «Что за шум и гам, то ли пир, то ли поминки?» «Ни то ни другое, — сказал я, — это просто компания собралась поболтать, повеселиться и вдоволь вина напиться». Поскольку наши знакомцы у дверей этого известного бара остановились, мы к ним присоединились и услышали, как гуляка говорит своим друзьям: «Оставайтесь здесь и дожидайтесь меня, я слово свое сдержу и вас не подведу». Те в знак согласия головами кивнули и в дверь нырнули. При этом омда торговцу говорил: «Чтобы время скоротать и для восстановления сил я бы по стакану выпить и в бильярд сыграть предложил». На что торговец отвечал: «А мои руки тянутся к картам, давно уж я звона монет не слыхал». Мы поднялись следом за ними в верхний зал. Обоих охватил азарт: омда на ходу пальто снял, рукава засучил, кий и бильярдный шар схватил, а торговец тут же, от нетерпения дрожа, подсел за стол к картежникам. Мы нашли себе место в этой толпе и уселись слушать и наблюдать. Я услышал, как сидящий справа от меня маклер, известный своим хитроумием, говорил собеседнику, одному из главных каирских богачей.

Маклер: Никто не может спорить и не станет отрицать, что источники обогащения практически иссякли по сравнению с теми временами, когда человек мог благодаря одному слову или жесту превратиться из парии общества в богача. Мы переживаем сейчас трудные времена. Не осталось правителей, которые раздавали бы земельные наделы и угодья, богатые люди осторожничают, не решаются инвестировать свои капиталы, не извлекают из них прибыли. Потребности с каждым днем растут и множатся, и люди вынуждены тратить унаследованное. Капитал сокращается до такой степени, что когда его владелец умирает, наследникам после раздела имущества оказывается не на что жить. Поверьте мне, что если еще одно поколение египтян будет существовать в подобных условиях, в Египте не останется именитых и богатых домов. И знайте, что сегодня у нас единственный источник богатства и капиталов, заменяющий египтянам самого щедрого, осыпавшего их дарами правителя и оберегающий их от прозябания, это, конечно, биржа.

Богач: Молчи и не произноси при мне этого слова. В последние дни мы только и слышим, до чего она довела такого-то и такого-то. Это заставит задуматься любого здравомыслящего человека.

Маклер: Ради бога, господин, не ссылайтесь на пример такого-то и такого-то. Они пострадали из-за собственной близорукости и невежества. Один из них полагался в своих спекуляциях с капиталами на удачу и на предсказания одной из двух гадалок, либо суданки, гадающей на раковинах, либо европейки, ворожащей на картах. А о том, как он пытал удачу, рассказывают анекдот: он шел по улице и услышал, как один помешанный кричит: «Иди, о Йазид!»{253} А он как раз сомневался, продавать ему или покупать. Он расценил этот крик как предсказание повышения цен, тут же побежал к маклеру и велел ему купить двадцать тысяч кантаров{254}. Маклер пытался его отговорить, но он и слушать не хотел. На следующий день цены рухнули и падение их продолжилось. На этом он и погорел. А второй доверял исключительно сообщениям газетных репортеров и сплетням чиновников. И тоже не желал слушать маклеров, самых осведомленных и опытных в биржевых делах людей.

Богач: Аллахом заклинаю, не трать свое красноречие, оно только убеждает меня держаться подальше от биржи и ее ужасов. Все это игра, а игра всегда риск.

Маклер: Человек всегда рискует, даже если он ничего не делает, а уж всякое дело непременно связано с риском. Желающий уберечь себя от рисков, не подвергаться опасностям, не должен браться ни за какие дела, и вообще ему лучше отправиться в мир иной. Позволь мне сказать тебе последнее слово на эту тему. Ты сообщил мне, что собрал в этом году урожай в три тысячи кантаров и пока его не продал, выжидая, когда поднимутся цены. Но ты не учитываешь, что за время хранения хлопок теряет в весе. Его также могут украсть, он может сгореть. И если ты предпочел ждать роста цен, то что мешает тебе превратить три тысячи кантаров в тридцать тысяч акций? Они не потребуют таких хлопот и забот, каких требует получение урожая. Тебе не нужно тратиться на землю, на ее обработку, на орошение, платить налоги, гнуть спину перед самым мелким чиновником, улаживать конфликты, вести судебные тяжбы. Тебе не будут грозить никакие стихийные бедствия. Чистая прибыль придет к тебе сама, а вся плата за нее — твоя подпись.

Богач: В твоих словах, возможно, есть резон, но я никогда не доверял подобного рода операциям.

Маклер: Они не грозят тебе ни большими тратами, ни каким-либо ущербом. Я просто хочу, чтобы ты убедился в разумности моих советов. Купи две тысячи акций, дождись повышения цен на твой хлопок, и я гарантирую тебе прибыль. Но ты должен согласиться со мной и отказаться от чрезмерной осторожности и боязливости, которые и есть причина отсталости египтян. Предприимчивость и решительность — вот объяснение прогресса европейцев. И знай, что разница между быстротой получения прибыли играющим на бирже и тем, кто занимается торговлей, производством или сельским хозяйством, такова же, как разница между полетом на самолете и передвижением на спине верблюда или как между печатанием книги и ее переписыванием от руки. У каждого времени свои способы работы и передвижения, а уж тебе решать, что для тебя выгодней.

Богач: А каковы цены сегодня?

Маклер: Таковы же, как и вчера, и это самый подходящий момент для покупки.

Богач: Купи мне сегодня пятьсот кантаров, а там посмотрим.

Говорил Иса ибн Хишам: Итак, птичка попалась в сети опытного птицелова. Мы повернулись в другую сторону, где происходил разговор между человеком, который по мере опустения своего кошелька все более преисполнялся надеждами, и помощником адвоката-иностранца, повсюду заманивающим клиентов.

Помощник: Я очень не рекомендую тебе подавать иск в народный суд, всем известна их трусость и боязнь затронуть интересы правительства в подобного рода делах. Даже если раз в кои веки и вынесут такое решение, оно никогда не исполняется. Вот смешанные суды, те всегда на стороне справедливости, они не делают разницы между правительством и частными лицами, и исполняются их решения моментально. К тому же народные суды не признают ни исторической значимости этого дела, ни твоего права на возмещение ущерба, понесенного со времени захвата вакфа до сего дня. Так что у тебя нет другого выхода, как обратиться в смешанный суд. Но прежде всего расскажи мне об этом дереве, упомянуто ли оно в документе как имеющее признанную историческую ценность, и скажи, можешь ли ты подтвердить свое родство с учредителем вакфа?

Клиент: Это дерево упомянуто в документе об учреждении вакфа как «Дерево Святой девы» и растет оно на земле, переданной в вакф. Сам же я прямой потомок одного из вольноотпущенников учредителя, султана ал-Гури{255}. Но чего ради мне обращаться в смешанные суды, когда я подданный правительства? И зачем мне адвокат-иностранец, если ему нужно платить немыслимый задаток?

Помощник: Пусть это тебя не заботит. Подать иск в смешанный суд очень просто, передав дело какому-либо иностранцу. Что до адвоката-иностранца, то я берусь убедить адвоката, у которого работаю, не брать с тебя аванса и договориться с тобой о том, чтобы поделить поровну выигранные по иску деньги. А иностранец, которому ты передашь дело, всегда под рукой, сидит в нашей конторе и ждет, когда он потребуется. Тебе остается только уплатить за возбуждение иска и судебные пошлины.

Клиент: Ты все правильно говоришь, но сегодня у меня нет средств и на эти расходы. Если бы я был хоть сколько-нибудь уверен, что выиграю дело, то я продал бы остаток своего участка, но я боюсь проиграть и остаться и без земли, и без денег.

Помощник: Если бы ты знал, какой дока мой хозяин и какой высокой репутацией он пользуется в смешанных судах, какие связи у него с иностранными консулами, то не сомневался бы и с благословения Аллаха продал бы свой участок и возбудил бы дело.

Клиент: Да благословит меня Аллах, ты меня убедил.

Помощник: Значит, ты разрешаешь мне переговорить с хозяином? Приходи завтра, и мы заключим договор.

Клиент: Дай мне несколько дней, я должен найти покупателя, который предложит разумную цену.

Помощник: У тебя будет время для продажи, но ты должен прийти завтра со всеми документами, чтобы мы могли с ними ознакомиться и изучить их.

Клиент: Встретимся завтра вечером в этом же месте.

Говорил Иса ибн Хишам: Вот и еще одна рыбка попалась на крючок. Мы перевели взгляды на омду, игравшего в бильярд, и ужаснулись, увидев, как он, ударив кием по шару, отправил его прямехонько в одного сидевшего неподалеку иностранца. Тот разъярился и кинулся на омду с кулаками, собираясь разделаться с ним. Омда бормотал что-то нечленораздельное, и ему досталось бы на орехи, если бы не успел подбежать торговец и не встал между ними. Торговец ухватил иностранца за руку, начал умолять его о прощении и о снисхождении и сумел умилостивить, открыв две бутылки шампанского, которые и были распиты в знак примирения за счет омды. Омда хотел было присесть, но его партнер по бильярду запротестовал и потребовал завершить партию. Омда был вынужден продолжить игру, но он был напуган и рука его дрожала. При первом же ударе он промахнулся и ударил не по шару, а по бильярдному сукну и порвал его. Служитель тут же побежал за хозяином бара, и тот явился вместе с кучей других слуг. Хозяин кричал на них: «Зачем вы дали бильярдный кий этому неуклюжему феллаху? Чтобы он все порвал и испортил?!» И потребовал от омды возместить причиненный ущерб, который оценил в «пятнадцать фунтов и ни дирхемом меньше». Омда вытащил свой кошелек и стал пересчитывать его содержимое. В кошельке оказалось всего тринадцать фунтов. Хозяин не хотел идти ни на какие уступки, но вмешались некоторые из присутствующих, и он нехотя уступил. Омда наконец присел, удрученный, думая о том, что эти игры с кием опаснее, чем игры со змеями. Он дожидался, когда торговец закончит партию в карты. Наконец тот встал, сообщил, что проиграл три фунта и уселся рядом с омдой, выражая всем своим видом сожаление и раскаяние. Омда ему сказал: «Брось горевать, что потеряно, то потеряно. Во всяком случае ты потерял меньше, чем я». Тут вдруг откуда ни возьмись явился гуляка, веселый и довольный, и громогласно объявил.

Гуляка: Огни веселья нашего зажглись, у нас впереди прекрасная ночь, мы чудесно проведем время. Молю Аллаха продлить для нас ночь, отдалить день и исполнить все наши желания. Пошли скорее!

Омда: А мы молим Аллаха укоротить ночь и приблизить день. Присядь с нами, мы расскажем тебе о наших злоключениях.

Гуляка (выслушав рассказ): О горе мне, горе. Зачем же я вас оставил? Вот чем это обернулось. Но все же Аллах был к вам милостив. Я же теперь в таком ужасном положении, что с ним не сравнятся все ваши злоключения. Что мне говорить, что делать, как расплачиваться и чем оправдываться? Ведь я извлек белянку из ее гарема, выманил газель из ее убежища. Все готово для нашей веселой вечеринки!

Торговец: Дело проще, чем тебе кажется. Что не удалось сегодня, удастся завтра.

Гуляка: Такую вечеринку невозможно устроить в любое время. На этот раз мы вместо белой курочки получили петушиное яйцо: как можно отменить встречу или перенести ее, если прошла уже большая часть ночи, и мы не можем дать отбой?

Как вернуть ее обратно, коль ее шатер

     окружает острых копий грозный частокол?

Аллахом вас заклинаю, выручите меня, спасите от этой ужасной беды!

Торговец: Как мы тебя спасем? Ты же видишь, в каком положении мы сами.

Омда: Аллахом клянусь, лишить себя такого необыкновенного удовольствия, как эта вечеринка, хуже всех прочих бед. Если бы дело было днем, я мог бы сбегать в банк и взять там нужную сумму.

Торговец: Если уж тебе так этого хочется, то все просто — при мне сейчас достаточно денег, и я заменю тебе банк. Сколько ты берешь? И на какой срок?

Гуляка: Вот это настоящий друг! Недаром говорят, что друзья познаются в беде. Да вознаградит тебя Аллах!

Омда: Дай мне двадцать фунтов на всякий случай.

Торговец: Вот, держи семнадцать фунтов, вместе с тремя проигранными мною в твоем присутствии это будет как раз двадцать. И попрошу у тебя расписочку, просто так, для порядка.

Говорил Иса ибн Хишам: Гуляка, не теряя ни секунды, подал торговцу чернильницу и листок бумаги, а омда попросил гуляку написать за него расписку. Они направились к выходу, омда шел, волоча ноги и чесал затылок. Мы тоже вышли и направились вслед за ними, как их верные тени.

ОМДА В РЕСТОРАНЕ{256}

Говорил Иса ибн Хишам: По дороге паша пустился в рассуждения, он шаг замедлил и говорил с возмущением: «До чего же испортились люди! Словно кто-то все грехи смешал в одном сосуде да в этот сосуд их и окунул. На каждом шагу мы обман и коварство встречаем, в любом собрании ложь и лицемерие наблюдаем. Несчастен тот, кому довелось в подобном обществе жить и современником этих людей быть, соседствовать с ними мучение, и только бегство сулит избавление! Упаси нас Господь от человека нынешнего века!» Я сказал ему: Хватит причитать, ведь во все времена было одно и то же:

Таковы были люди всегда, и не исправятся они никогда.

Один в вечном страхе живет, другой — под защитою власти.

Со времен Адама не справедливость для них закон, а страсти.

Времена меняются, но люди всегда остаются одними и теми же. Что было вчера, будет и сегодня, и завтра. Что толку повторять о потомстве шейха Адама и жены его Евы то, что давным-давно уже сказано небесными ангелами: «Разве Ты установишь на ней того, кто будет там производить нечестие и проливать кровь?..»{257} Что толку говорить о людях, если ты видишь, что все они, от мала до велика, от раба до эмира, готовы ради самых низменных своих интересов и самых подлых желаний принести в жертву и созвездия Зодиака и Млечный Путь? К чему ты пытаешься разобраться в этих существах, если даже самые лучшие их качества обрекают на мучение других и их самих?

Лучшее в душе губит ее, убереги нас Аллах от ее порывов.

А этот кусочек мяса, что во рту человека, — говорят, что это лучшее его достояние, — но жало скорпиона и змеиный яд не столь ядовиты, как человеческий язык, и не причиняют такого вреда. Так что ты зря стараешься описать людей, Аллах в одном айате уже описал человека, назвав девять его качеств: «…любитель клятв, презренный, хулитель, бродящий со сплетнями, препятствующий добру, враг, грешник, грубый, после этого безродный»{258}.

Тьфу на их времена, на их темные ночи и дни,

     на мужчин их и женщин, сколь презренны они.

Некоторым рожденным лучше было бы умереть до того,

     как омочило им губы материнское молоко.

И как знать, насколько нравы этой компании лучше нравов вышестоящих господ? Ты был свидетелем алчности богача, коварства маклера, лживости помощника адвоката, ты убедился в жульничестве торговца, в беспечности омды, в плутовстве гуляки. Но, возможно, все это мелочи по сравнению с тем, что таят в себе души и сердца знати и эмиров, внешне столь церемонных и горделивых. Стоит человеку подняться в обществе на одну ступеньку выше, продвинуться на шаг, как он надевает на себя маску и скрывает свое истинное лицо, начинает притворяться и лицемерить. Так, может быть, стоящие выше еще более безнравственны, но более искусны в своем притворстве. Был у меня один друг — по разговору ты принял бы его за грозного льва, охраняющего свое логово, защищающего своих львят, внушающего страх царям и владыкам. Но, заглянув в его сердце, ты понял бы, что он — овца, дрожащая за своих ягнят, кормилица, пекущаяся о своем дитяти. Знавал я и другого — слово «добродетель» не сходило с его уст и без конца повторялось в его писаниях. Но при этом он готов был бить себя по щекам и рыдать, узнав, что какой-то другой проходимец обошел его и присвоил себе лишний дирхем. Есть много таких, кто наловчился изображать на своем лице самые несовместимые чувства — улыбаться, когда нужно, и лить слезы, когда понадобится. Как сказал один мудрец, беседуя с другим: «Сколь часто и неожиданно меняется позиция на шахматной доске!» Другой ответил: «Лицо человека меняется еще неожиданней и удивительней». Дурные черты скрыты под маской и не видны постороннему глазу, пока обстоятельства или случай маску не сорвут и истинное лицо не обнажат. Такими обстоятельствами могут быть гнев или страх, опьянение или тоска. Сейчас мы находимся на территории пьянства, так пойдем же, нагоним наших друзей, послушаем, о чем они совещаются и что говорят.

Омда: Хватит вам время попусту тратить. У меня живот от голода свело, утром я позавтракал наспех, а потом целый день ни крошки во рту не держал. Пойдемте в «Новый путь», навестим ал-Атфи, он вкусно кормит, на сливочном масле жирное мясо жарит.

Торговец: Что такое мясо ал-Атфи по сравнению с кебабом ал-Хати, голубями Луки, глиняными горшочками ал-Фара или рисом ал-Агами?

Гуляка: К чему эти разговоры о мясе, если мы в центре ал-Азбакиййи, между «Нью-баром», «Сент-Джеймс баром» и «Сплендид-баром», в которых есть все, что душе угодно, не говоря уже о чистоте, прекрасном обслуживании и изысканной клиентуре.

Омда: Да ну их, эти бары, от их еды ни удовольствия, ни сытости, тем более на пустой желудок.

Гуляка: Я ни в коем случае отсюда не уйду и не променяю эти места на ваши жалкие харчевни. Боюсь, что кто-нибудь из знакомых увидит меня там, и я упаду в его глазах.

Торговец: Если так, то я с тобой согласен.

Гуляка (омде): Видишь, у тебя нет выбора: двое слабых победили одного сильного. Пошли в «Нью-бар».

Говорил Иса ибн Хишам: Они вошли в бар, и мы за ними. Они сели, и мы уселись за соседний стол. Как только гуляка снял свой тарбуш, омда стащил с головы чалму. Гуляка ударил рукой по столу, и омда захлопал в ладоши. Подошел официант и принес меню. Омда взял его и начал рассматривать с унылым видом. Потом передал гуляке, который стал читать названия блюд вслух. Торговец внимательно слушал, а омда смотрел в сторону.

Гуляка (омде): Что ты выбрал?

Омда: Я возьму суп, а потом запеченное в печи мясо.

Торговец: А я хочу кебаб с кабачками и с рисом.

Гуляка: Я выбираю для начала закуски, потом консоме с яйцом, рис с дарами моря, курицу с грибами, перепелов с трюфелями и спаржу с маслом.

Омда: Что это за странные названия?

Гуляка: Это все легкие блюда, единственное, что переваривает мой желудок.

Торговец: Ешь то, что нравится тебе, а носи то, что нравится другим{259}.

Говорил Иса ибн Хишам: Официант ушел и вскоре принес закуски для гуляки: маслины, редиску, рыбу, соль и масло. Омда, недолго думая, ухватил кусок масла и отправил себе в рот со словами: «Это что, масло с рыбой?» Пришлось гуляке заказать еще порцию. Затем официант принес суп для омды и увидел, что он уже съел весь поставленный перед ним хлеб и доедает хлеб гуляки. Официант принес еще хлеба. Омда забрал его и весь искрошил в тарелку с супом, вследствие чего суп вылился на стол. Омда захлопал в ладоши, призывая официанта, и потребовал новую тарелку супа и еще хлеба. Сам же в ожидании наклонился над закусками гуляки, выбрал кусок курицы, положил перед собой и пытался расправиться с ним с помощью ножа и вилки. Но кусок выскользнул и упал на пол. Омда подобрал его и стал есть держа в руках. После чего взял гриб и начал жевать, ему не понравилось, и он выплюнул разжеванный гриб на тарелку гуляки, сказав: «Что за дрянь здесь готовят? У нас это всюду растет под мостами, свиньи его выкапывают, но не едят, оно валяется на дороге, но ни люди, ни животные его не подбирают». Официант принес ему еще тарелку супу, он потребовал и хлеба. Принесенного не хватило, чтобы наполнить тарелку до краев, и он потребовал добавки. Официанту это надоело и он сказал: «Ты, господин, находишься в ресторане, а не в пекарне».

Гуляка (официанту): Почему такой тон, Джордж? Разве все здесь не имеет свою цену? За свои деньги мы едим то, что нам по вкусу, и требуем, чего хотим.

Официант (гуляке): Прошу прощения, мои слова обращены не к вам.

Гуляка: Не ко мне, но к моему другу. А этот друг мне очень дорог.

Омда: Пусть он принесет нам хлеба, хоть за деньги, и не обращай внимания на его слова. Правда, я слышал, что в таких больших ресторанах хлеб подают бесплатно.

Торговец (официанту): Принеси мне блюдо овощей.

Омда (гуляке): Скажи официанту, чтобы вместе с мясом он принес мне большую луковицу.

Гуляка: Этой ночью разрешено есть все, кроме лука.

Омда: Прошу прощения, меня вдруг ни с того ни с сего потянуло на лук.

Торговец (официанту): Принеси мне какой-нибудь десерт или фрукты.

Омда: Если есть апельсины или финики, принеси мне тоже.

Гуляка: А для меня, Джордж, не забудь манго, бананы и ананас.

Омда (гуляке, шутливо): Ананас — это не для нас.

Гуляка (официанту): И захвати еще бутылочку вина, густо запыленную.

Говорил Иса ибн Хишам: Когда официант принес фрукты и ушел, омда поспешно выбрал по две штуки каждого сорта и рассовал по карманам, сказав: «Это нам пригодится на потом, когда пойдем по питейным заведениям». Затем официант принес хрустальные чаши с водой, в которой плавала лимонная кожура, и поставил чашу перед каждым. Омда сразу же кинулся пить свою воду, но гуляка опередил его и отвел чашу от его рта.

Омда: Почему ты не даешь мне выпить этот шербет? Его лимонный запах меня очень освежает.

Гуляка: В этой воде, господин мой, следует ополаскивать пальцы после еды.

Торговец: Кому что!!

Омда (официанту): Давай счет, хавага.

Торговец: А кофе?

Гуляка: А к кофе по рюмке коньяку и зубочистки.

Официант принес все требуемое. Омда взял одну зубочистку, поковырял ею в зубах и вернул на место. Взял другую, прочистил ею ухо, стряхнул прилипшее к ней на скатерть, обернулся к гуляке и велел ему прочесть счет и объявить сумму.

Гуляка: Сорок франков.

Омда: Читай внимательно, это какая-то чудовищная ошибка.

Гуляка: Я все прочел и сосчитал, они здесь не ошибаются.

Омда: Но это же чистый грабеж! Откуда взялась такая непомерная сумма? Если бы мы пошли в одно из тех мест, которые я предлагал, мы бы наелись до отвала за гораздо меньшие деньги. А если бы пошли туда, где я остановился, то вообще поужинали бы и сытно и бесплатно, потому что у меня в комнате стоит кастрюля риса с голубями, привезенная из деревни. Наверняка, официант держит нас за дураков и подал дутый счет. Но меня не проведешь, я не буду платить по этому счету, я докажу вам, что это обман. Пустить на ветер десять фунтов для собственного удовольствия, это я могу, но я не позволю, чтобы у меня отобрали хоть один кырш обманным путем.

В запальчивости он схватил рюмку и стал бить ею по другой рюмке, полной вина, призывая официанта. Рюмка опрокинулась, и ее содержимое вылилось на скатерть. Прибежал официант и, увидев лужу, не сумел сдержать своих чувств.

Официант: Что за ужасная ночь!

Омда: Вот и я говорю то же самое. Объясни мне, что означает этот счет. Вы хотите, чтобы люди перестали посещать ваше заведение?

Гуляка: Скажи, Джордж, в счет вкралась ошибка?

Официант: Какая может быть ошибка? Разве в меню рядом с каждым блюдом не указана его стоимость?

Омда: Какой счет, какое меню? Ведь это все написано тобой.

Официант: Да, написал я, но ел-то все ты.

Омда: Разве мы съели сорок блюд, чтобы с нас стребовали сорок франков?

Официант (гуляке): Умоляю, объясни ему.

Омда: Я не тупица и не нуждаюсь в его объяснениях.

Гуляка (встав со стула): Побойся Аллаха, господин мой.

Торговец (гуляке): Ты куда идешь?

Гуляка: Я вижу, что на доске политических телеграмм вывесили новую и хочу ее прочесть.

Официант (омде): Уплати по счету и не задерживай меня, я должен работать.

Омда: Вот двадцать франков, и это все.

Официант: Здесь не место торговаться о цене уже съеденного.

Торговец (омде): Добавь ему два франка.

Официант: Таким, как вы, лучше бы питаться в другом месте.

Торговец: Не груби, хавага, этот господин питался и в ресторанах получше вашего, но он не любит, когда его дурачат.

Официант: Я не обманщик! Я честный человек, такой же, как ты и как многие поважнее тебя.

Торговец (омде): Он и впрямь бессовестный.

Омда: Клянусь жизнью, я не боюсь его, и он не получит от меня ни франком больше.

Владелец ресторана (пришедший вместе с гулякой): Что случилось?

Омда: Твой официант обсчитал и обругал нас.

Владелец: Такие слова неприлично говорить о нашем ресторане.

Торговец: А такие слова неприлично говорить нам.

Владелец (гуляке): Я привык видеть тебя здесь в компании достойных и умных людей. Что это за шейха ты привел сегодня? Я наблюдал за ним со своего места, он вытворял такое, что вызывало возмущение всех присутствующих — проглотил кусок масла, пожирал хлеб в огромном количестве, залез рукой в тарелку соседа и выплюнул в нее недоеденное, подобрал кусок курицы с пола и съел его, испачкал скатерть сначала супом, потом вином, вытер об нее руки, разбил рюмку, украдкой положил в карман фрукты, пытался выпить воду для мытья рук, ковырял в ухе зубочисткой. Не ограничившись всем этим, он еще и начал заигрывать с дамами, подмигивал им. Что, естественно, возмутило их, и они ушли. И многие другие постоянные посетители в знак протеста покинули ресторан. Я уверен, что если бы к нам явился еще один подобный шейх, то люди перестали бы нас посещать, и нам пришлось бы закрыть заведение.

Гуляка: Не называй его шейхом. Его Превосходительство бей второго класса и надеется вскоре получить первый. И не унижай его достоинства, он один из самых богатых людей в провинции.

Владелец (омде): Простите официанта, Ваше Превосходительство господин бей, он готов вам служить, и мы всегда рады видеть вас в нашем заведении.

Омда (официанту): Ты должен соображать, кто есть кто, и научись хорошим манерам у хаваги владельца ресторана. Клянусь, если бы не его обходительность, я не уплатил бы более двадцати франков, но ради него с легкой душой уплачу все требуемое.

Владелец (официанту): Спроси у господ, что они желали бы выпить за счет ресторана для закрепления знакомства и по случаю разрешения этого маленького недоразумения.

Говорил Иса ибн Хишам: Гуляка наклонился к омде и шепнул ему, чтобы он заказал ответную выпивку в знак благодарности владельцу. Омда заказал, потом заказал еще, они пили и пили. В конце концов омда расплатился и встал, пошатываясь, потягиваясь, зевая, и жалуясь гуляке, что от выпитого его клонит ко сну. Гуляка ему отвечал: «Так всегда бывает, когда перепьешь. Сейчас нам могут помочь лишь несколько бокалов хорошего вина. Пошли в винную лавку». И они отправились по известному адресу, а мы за ними, горя желанием узнать, что же будет дальше.

ОМДА В ВИННОЙ ЛАВКЕ{260}

Говорил Иса ибн Хишам: Они зашагали к заветной цели, к своей целительной купели. Мы шли за ними, раздумывая надо всем увиденным и размышляя. Вдруг паша обернулся к огромному зданию гостиницы, сравнимому разве что с дворцами ал-Хаварнак и ас-Садир{261}, залитому ярким, как солнце, электрическим светом. Это ночное видение напоминало негра в белой рубахе с кожей блестящий, как эбеновое дерево в серебряной оправе. А фонарные столбы были подобны ветвям деревьев, расцветших огнями или освещенных проблесками занимающейся зари, россыпи свечей, рассеивающих ночной мрак или россыпи звезд на небесах. Внизу паша увидел мужчин и женщин, сидящих рядом, откинувшись на спинки диванов, и наслаждающихся этой благодатной ночью с ее тишиной и прохладой. Паша спросил меня: «Как ты думаешь, они собрались тут на вечеринку или на свадьбу? Или это собрание джиннов особого рода, забывших разницу между собой и людьми и вылезших из глубин на поверхность земли?» Я ответил: «Да, это люди-шайтаны, пересекающие материки и океаны, преодолевающие места непроходимые, взлетающие к небесам и ходящие по водам, буравящие горы и срезающие их вершины, превращающие холмы в равнины, пустыни — в моря, а моря — в пар, доносящие до жителей Востока голоса живущих на Западе, позволяющие твоим глазам разглядеть далекие планеты и мельчайшие частицы, сжимающие воздух и расплавляющие камень, вызывающие бури и заливающие мир светом, изучающие внутренности человека и ищущие способы исцеления недугов». Паша воскликнул: «Тебя послушать, так это джинны Сулаймана{262}, живущие в наше время». Я объяснил ему: «Это туристы, люди западной цивилизации и культуры, они смотрят на жителей Востока с презрением и пренебрежением, как смотрит гордый орел с вершин Радвы и Сабира{263} на мелких насекомых, ползающих по песку, или на лягушек в пруду. В науке мы для них — в сравнении с учителем Александра, учителем всех ученых{264}, — школьники, еще путающие «‛айн» с «хамзой»{265}, в технике — в сравнении с Фидием, создателем памятников и скульптур, — строители деревенских лачуг. С точки зрения богатства они смотрят на нас, как владелец сундуков, на которые зарятся грабители, на поденщика, обливающегося потом под тяжестью своей ноши. А с точки зрения душевного благородства — как мудрец Сократ, выпивший в доказательство своего благородства яд, на злодея Герострата, сжегшего из-за своей низости храм. Вот, что они думают и о чем говорят.

На Восток приезжают туристы двух сортов. Первые — бездельники, избалованные богатством и пресыщенные благами цивилизации. Для них не осталось ничего нового, природа отомстила им за нарушение ее законов, наказала их скукой, и они ринулись странствовать по городам и весям, надеясь найти спасение от этой изнуряющей скуки в странах, не столь цивилизованных, как их собственные, и живущих еще, в отличие от них, по законам природы.

Вторые — ученые, политики, колонизаторы, шпионы, которые ставят свои знания и свои идеи на службу политике оккупации стран, приобретения новых территорий, лишения людей источников их пропитания, их земель и домов. Они — авангард разрушителей, более хитроумный и опасный в мирное время, нежели авангард вражеской армии во время войны.

Говорил Иса ибн Хишам: Наш разговор прервался, поскольку наши приятели вошли в винную лавку и уселись вокруг бутылок. Мы сели рядом с ними, наблюдая. Гуляка огляделся по сторонам и обратился к слуге с вопросом.

Гуляка: Его Светлость принц не оказал вам честь своим посещением этой ночью?

Слуга: Он во внутреннем помещении и не замедлит вернуться к столу.

Омда (удивленно): Сюда ходят принцы? Прилично ли нам выпивать в присутствии таких особ, почему ты выбрал это место? Не пойти ли нам в другое?

Гуляка: Не волнуйся, вот увидишь, как я все устрою, ты не выйдешь отсюда без того, чтобы принц не пожал тебе руку и не выпил с тобой.

Омда: Не шути и не смейся надо мной, куда нам до принцев?!

Торговец (омде): Это может быть правдой, некоторые принцы отличаются простыми нравами и широко смотрят на вещи, считают, что с людьми нужно общаться на равных.

Омда: Ты был знаком с ним раньше?

Гуляка: Как мне не быть с ним знакомым, если мы сидим вместе каждую ночь, и частенько под утро я отвожу его в его дворец.

Омда: Ты не преувеличиваешь?

Гуляка: Я говорю чистую правду, и ты сам в этом убедишься.

Говорил Иса ибн Хишам: При появлении принца гуляка встал и приветствовал его, принц кивнул ему в ответ и направился к своему столу, уставленному разными сортами вин, орехов и фруктов. Гуляка последовал за ним, уселся среди его сотрапезников и сказал ему громким голосом, чтобы было слышно омде.

Гуляка: Я вижу, наш эфенди по-прежнему в добром здравии и в прекрасном расположении духа.

Принц: А ты куда пропал? Я не раз о тебе спрашивал.

Гуляка: Я полностью к услугам нашего эфенди и готов выполнить любое распоряжение. Присоединиться к вашей высокоуважаемой компании мне помешало только то, что я не один, со мной два друга, один омда, приехавший из провинции, другой занимается торговлей в портовых городах. Они настаивали, чтобы я не покидал их и сопровождал повсюду.

Один из сидящих за столом (с иронией): Скорее, водил их за собой на поводке.

Принц (шутит): А это место загон, дорогой бей?

Все сидящие (смеясь): Остроумно сказано, клянемся, наш эфенди отменный шутник!

Принц: Я не учился шутить, но иногда мне случайно приходит на ум меткое слово.

Один из сидящих (другому): Заметь, брат, как принц остроумен в своих шутках, как утонченно вежлив и как точен в выборе слов.

Другой: А ты? О Аллах, сколь ты сегодня красноречив и какие находишь удачные слова! Ты заимствуешь их из газет?

Принц (гуляке): Что ты будешь пить?

Гуляка: Прощу прощения, господин мой, но я должен сначала вернуться к моим друзьям, хотя бы попрощаться с ними.

Принц: А они действительно богаты?

Гуляка: Омда владеет тысячью федданов, у купца в его городе самый большой торговый дом. У омды кроме того десять паровых оросительных машин, а у торговца паровая хлопкоочистительная машина.

Принц: Не лишай нас своего общества. И будет уместным пригласить их посидеть с нами.

Один из сидящих за столом (другому): Встань, освободим для них место.

Другой: Погоди чуть-чуть, сейчас принесут блюдо мидий, которые заказал принц.

Говорил Иса ибн Хишам: Гуляка подошел к своим друзьям, чтобы привести их. Омда поднялся с места, рассыпаясь в комплиментах гуляке, и выронил из рук сигарный мундштук, который упал и разбился о мраморный пол. Он наклонился и стал собирать осколки с самым что ни на есть удрученным видом. Гуляка потянул его за рукав и сказал.

Гуляка: Неприлично так расстраиваться из-за какого-то мундштука. Принц смотрит на нас, я пришел пригласить тебя к его столу.

Омда: Я расстраиваюсь не из-за самого мундштука, но это подарок нашего уездного начальника. Я подарил ему лошадь, а он мне — мундштук, он мне дорог как память. Но скажи мне, как это Его Высочество принц приглашает меня? Что ты ему обо мне сказал?

Торговец: Да, расскажи нам, как все это произошло. Упомянул ли ты и меня?

Гуляка: Сказал, что сказал, и упомянул того, кого упомянул. Согласно пословице: «Пошли умного и не давай ему советов».

Омда: Но мне бы хотелось узнать подробно, что ты говорил обо мне, я видел, как он то и дело смеялся, слушая тебя.

Гуляка: Я рассказал ему твою историю с хлопковым маклером, и ему очень понравилось, как ты обвел его вокруг пальца и не заплатил ему.

Торговец: Кстати о маклере, ты не знаешь, продал ли Его Высочество принц свой урожай хлопка?

Говорил Иса ибн Хишам: Вместо ответа, гуляка взял за руку омду, торговец последовал за ними и они подошли к столу принца. Омда склонился в земном поклоне, принц пытался поднять его, но омда схватил руку принца и поцеловал несколько раз ладонь и тыльную сторону. Принц улыбнулся и пригласил его сесть, но омда продолжал стоять, приложив руки к груди. Наконец, после долгих уговоров, гуляка усадил его и торговца рядом с собой.

Принц (одному из сотрапезников): Не забудь завтра напомнить мне, что надо сфотографировать кобылу Сирин, дюк Офбрук передал мне через нашего друга советника просьбу прислать ее фотографию для выставки на скачках в Лондоне.

Сотрапезник: Лучше сделать это в присутствии советника в день обеда, на который эфенди пригласил его вместе с инспектором по ирригации.

Принц (омде): Что вы будете пить, господин шейх… бей?

Омда (встав и наступив на ногу торговцу): Прошу разрешения Вашего Высочества не пить ничего.

Торговец (скривившись от боли): Извините, эфенди, нам не приличествует пить в вашем присутствии.

Принц: За чем же вы пришли сюда, как не выпить?

Гуляка: Они будут пить то, что пожелает Ваше Высочество, послушание выше вежливости.

Говорил Иса ибн Хишам: Гуляка взял стоявшую перед принцем коробку сигар и вручил одну сигару омде, а другую — торговцу. Омда явно стеснялся зажечь сигару в присутствии принца, а может быть, втайне намеревался сохранить ее, чтобы потом хвалиться перед знакомыми сувениром от принца. Тут появился продавец цветов и прошептал на ухо принцу несколько слов, которые заставили того рассмеяться. Он приказал служителю поднести продавцу бокал вина, тот выпил его и ушел. Затем гуляка попросил принца разрешить омде заказать бутылку шампанского, принц разрешил и обернулся к омде.

Принц (омде): Каков у вас урожай в этом году и сколько собрали хлопка с феддана?

Омда: Сам-сем, милостью Вашего Высочества.

Торговец: Урожай хороший, но цены падают. Ваше Высочество уже продали ваш хлопок?

Принц (одному из сотрапезников): Я не заплачу за кинжал, который мы сегодня видели, больше двадцати фунтов. Если бы на нем была дата ковки, я бы согласился уплатить, сколько требует продавец.

Сотрапезник: Можно было бы заплатить и тридцать.

Принц: Что ты думаешь по поводу завтрашних скачек?

Сотрапезник: Совершенно уверен, что лошадь Вашего Высочества придет первой.

Говорил Иса ибн Хишам: Когда принесли заказанную бутылку шампанского, омда пошарил в карманах, вынул оттуда бананы, вытер один и протянул его принцу, а остальные разделил между присутствующими. Один из них заметил на банане прилипшие к нему шерстинки, брезгливо поморщился и положил банан на стол.

Один из присутствующих (омде): Это бананы из вашего поместья? Их кладут дозревать в шерсть?

Омда: Нет, господин мой, это бананы из «Нью-бара», они пролежали в моем кармане, только пока мы шли оттуда сюда. У меня еще есть красные апельсины, желтые финики и зеленые кышта{266}.

Собеседник: Вы, случаем, не компаньон Хасана-бея ‛Ида, торгующего фруктами?

Торговец: Господин не занимается торговлей, это слишком рискованное дело и прибыль не гарантирована.

Омда (слуге): Принеси нам бутылку английского шампанского.

Один из сотрапезников (другому): Похоже, что он собрал с феддана сам-десят.

Другой: В ипотечном банке.

Принц: А что он имеет в виду под английским шампанским?

Сотрапезник: Что оно того же происхождения, что и фунт.

Говорил Иса ибн Хишам: В это время вернулся продавец цветов и что-то сказал на ухо принцу. Принц тотчас же встал и вышел вместе с продавцом. Вслед за ними один за другим потянулись все его сотрапезники. Стол опустел. Омда допил остатки шампанского из бокала принца, придвинул к себе тарелку с орехами и опустошил ее.

Торговец: Ты должен заказать другую до возвращения Его Высочества.

Омда: Я не буду заказывать ничего, пока он не вернется.

Гуляка: Думаю, Его Высочество сегодня сюда уже не вернется. Так всегда бывает, когда он, крепко выпив, уходит с каким-нибудь из этих продавцов.

Омда: Но я не видел, чтобы он платил по счету.

Торговец: Возможно, у него здесь открытый счет.

Гуляка: Спросим у слуги.

Омда (слуге): Его Высочество за что-либо уплатил?

Слуга: Он ничего не уплатил.

Гуляка: А каков счет?

Слуга: Сто двадцать один франк.

Омда: Не могу поверить, чтобы наш эфенди ушел, не уплатив того, что с него причитается. Дождемся все же его возвращения.

Слуга: Если принц ушел подобным образом, он не вернется. Если ты не хочешь платить за выпитое им, я запишу на его счет.

Омда: Если я и заплачу, то лишь за то, что выпил сам Его Высочество принц.

Пока они так пререкались, вдруг появился один из помощников директора департамента провинций. Омда поднялся ему навстречу и стал настойчиво приглашать за стол. Потом обернулся к слуге и громко сказал.

Омда: Принеси мне подробный счет и укажи в нем, что выпил и что съел Его Высочество принц, на сколько выпили друзья принца, на сколько выпили мы с принцем и на сколько выпил принц до нашего прихода. Спроси также господина помощника директора, что он хочет выпить и добавь это к счету, я заплачу за все.

Помощник: Я не буду ничего пить.

Омда: Неужели вы не окажете нам честь выпить с нами, как только что сделал Его Высочество принц?

Помощник: Хорошо, я выпью, пожалуй, рюмку коньяку.

Омда: Нет, нет, умоляю, выпейте шампанского, как Его Высочество.

Гуляка (омде): Почему ты не представишь нас господину бею?

Омда: Господин бей уполномоченный по делам нашей провинции, а вот этот господин (указывая на торговца) — один из самых крупных торговцев, а этот (указывая на гуляку) — один из самых веселых людей в Каире.

Гуляка (помощнику): Знакомство с вами большая честь для нас. Как здоровье Его Превосходительства господина директора? Он один из самых дорогих моих друзей, мы провели с ним немало приятных вечеров.

Омда (помощнику): Ваше Превосходительство, наверное, приехали в Каир в связи с представлением списка новых повышений в департамент внутренних дел?

Помощник: Да, я посетил сегодня этот департамент, и, если Аллаху будет угодно, дело будет иметь благоприятный для тебя исход.

Омда (слуге): Еще бутылку шампанского!

Помощник: Достаточно, я хочу перейти во внутренний зал, присоединиться к компании друзей — прокуроров и судей.

Гуляка: Вашему Превосходительству нет нужды переходить к ним, я пойду приглашу их всех присоединиться к нам, среди них мои ближайшие друзья — такой-то и такой-то.

Помощник: Не утруждай себя, лучше я перейду к ним.

Омда (помощнику): Если так, то мы все пойдем с вами, а слуга принесет шампанское туда.

Помощник: Если таково твое желание, я не возражаю.

Говорил Иса ибн Хишам: Они пошли во внутренний зал и присоединились к компании. Слуга принес бутылку шампанского. Омда предложил всем выпить. Но они отказались. Он настаивал, но никто не соглашался. Он, еле ворочая языком, поклялся разводом{267}, что они все-таки выпьют с ним, схватил свой бокал, встал, опираясь на гуляку, но не успел поднести бокал ко рту, как почувствовал тошноту, не смог ее сдержать, и его начало рвать. Гуляка и слуга поспешили увести его в другую комнату, чтобы привести в порядок его самого и его платье.

Какое-то время мы ожидали возвращения омды. Наконец он вошел, пошатываясь, но уже протрезвевший, и направился к выходу. Гуляка поддерживал его справа и шептал что-то утешительное, торговец шел слева и говорил какие-то льстивые слова.

ОМДА В КАБАРЕ{268}

Говорил Иса ибн Хишам: Выйдя из питейного заведения и следуя за ними по пятам, мы услышали, как омда жаловался гуляке на тяжесть в груди и на дурное настроение и просил тоску его развеять и сердце успокоить. Он напомнил ему о его обещании и требовал отвести его на заветное свидание, говоря: «Клянусь Аллахом, ты нас до крайности утомил и последних сил лишил. Веди нас теперь, куда обещал, чтобы нам отдохнуть и взбодриться в обществе прекрасных девиц, взаперти пребывающих и своей красотой луну затмевающих. Блеск их очей наши взоры усладит и души оживит. Сияние их лиц ночь озарит, и время до утра незаметно пролетит». Гуляка его жалобы прервал и, отвергая упреки его, сказал: «Долгое ожидание убивает желание, и красотки не терпят, когда мужчины нарушают свои обещания. Пока ты дремал, ко мне ее посланный с запиской прибегал. Она пишет, что ждать у нее больше нет терпения, и горько упрекает меня в недостойном благородного мужчины поведении. Ради нас она все преграды преодолела, страхов натерпелась, наушников и соглядатаев опасаясь, родных и близких остерегаясь. А потом в ожидании изнывала, будто на горячих угольях лежала. Но обещание мы не сдержали и долг свой ей не отдали, словно она ожидала того, кто ушел, а он не возвратился, или надеялась на дождь, а он так и не пролился. Она в нас разочаровалась и от намерения своего отказалась. А мы желаемого не получили, шайтан нас попутал, и случай единственный мы, увы, упустили». Торговец спросил: «Так какова же награда за все наши траты? Вместо удовольствия одни огорчения. Какое же нам на остаток ночи найти развлечение?» Гуляка ответил: «В этот час открыты лишь танцевальные залы, может, там нам удастся найти замену тому, чего нам не досталось». Омда вытащил кошелек, стал пересчитывать свои дирхемы и, позвенев ими, снова спрятал в карман. Торговец сказал ему: «Не переживай, деньги на удовольствия всегда легко приходят и так же легко уходят». Обернулся к гуляке и приказал: «Веди нас, тебе все нипочем». Гуляка незамедлительно выполнил указание и повел их в кабаре, где пели и танцевали. Мы вошли в кабаре следом за ними, заняли места в том же ряду и стали наблюдать. В помещении шло настоящее сражение: зал кишмя кишел посетителями, словно поле боя воителями, а вместо пыли дым стоял столбом. Укреплениями служили бочонки, оружием — кувшины и рюмки, щитами — рубашки и кушаки, а стрелами — пробки от бутылок. Вместо дроби барабанов слышались звуки лютней и свирелей, каски заменяли чалмы и тюрбаны, а стяги — носовые платки и шарфы. Зачинщиками и заводилами выступали сводники и гарсоны. Сцена для танцев выглядела, как крепость в осаде, а хозяин кабаре — как командующий своим осажденным отрядом, в котором певицы были воинами непобедимыми, а танцовщицы — всадниками неустрашимыми.

Знамения греха с блестящими зубами

          как жертвы зла являются пред нами.

Соблазна символы, порока воплощение,

          ты вмиг узнаешь их по обращению.

Ты видишь, как обладательница пышной обнаженной груди вопрошает: «Кто здесь готов принять вызов и вступить в поединок?» Она обходит зал по-хозяйски, горделиво и важно, и мечет на жаждущих обладать ею взгляды, острые, как стрелы, а после этого вместе с вытекающим из бутылок вином вытекают из их карманов и их капиталы.

В изары{269} облеклись мы, но они

         из ножен вынули мечи.

Огнивом прелестей своих

         в нас пламя страсти разожгли.

В гуще этой битвы ты видишь самую опасную, извивающуюся в танце как змея, слюна ее — змеиный яд, зубы ее опасней львиных клыков, ее дыхание — отрава. Ты видишь, как она танцует, слышишь, как она поет, а сраженные ею люди падают, как сухие пальмовые стволы.

Говорил Иса ибн Хишам: От долгого пребывания в этом месте нам стало трудно дышать, и мы чуть не лишились сознания от доходящих изо всех углов зловонных запахов: винного перегара, человеческого пота, фонарного масла, дыма табака и гашиша, отхожих мест, где отсутствует вода, земли, пропитанной нечистотами, которую не осушает солнце и не освежает ветер. Все эти запахи смешивались в черную тучу, заразу в себе несущую и эпидемиями грозящую. Их вдыхают носы, вбирают в себя легкие, от них истощаются тела и тускнеет свет фонарей, горящих здесь слабей, чем в глубине рудников или пещер. Паша чуть было не задохнулся и собрался уходить. Я удержал его, сказав.

Иса ибн Хишам: Подумай, каково здесь находиться мне, никогда битвы не видавшему и ни в одном бою участия не принимавшему? А ты, опытный воин, сражавшийся в тучах пыли, среди трупов убитых и кровоточащих тел раненых, привыкший к запаху смерти, крови и ржавого металла, спешишь бежать отсюда!

Паша: Все это так, но я сражался на открытых местах, в пустыне, прокаленной солнцем и продуваемой ветрами, там запахи не скапливаются, как здесь. Но все же я сделаю над собой усилие и останусь с тобой, чтобы не пропустить ничего из интересующего нас.

В этот момент ко мне подошел один мой друг. Он поприветствовал меня и выразил удивление тем, что видит меня в подобном заведении. Я в свою очередь спросил, как можно объяснить его появление. Он ответил.

Друг: Я пришел сюда в поисках человека, обманувшего меня, а затем скрывшегося. Я знаю, что он бывает в этом заведении, и посему был вынужден прийти сюда, хотя давно зарекся посещать подобные места. Нужда заставит… Но скажи ты, что привело тебя в этот притон, в это змеиное гнездо, в это логово шайтана?

Иса ибн Хишам: Нас привела сюда любознательность, желание изучать нравы и обычаи. Но я здесь посторонний и плохо понимаю то, что вижу. Слава Аллаху, пославшего тебя нам в этот час, чтобы ты разъяснил нам непонятное и открыл скрытое от наших глаз.

Друг: Охотно выполню твое желание и расскажу все, что знаю.

Говорил Иса ибн Хишам: Друг уселся рядом с нами и рассказал нам много поучительного, смешного и удивительного. Беседу нашу прервало появление пьяного, который еле на ногах держался и на всех сидящих натыкался. Между тем галдеж в зале прекратился, и публика приготовилась слушать одну известную своим искусством певицу. Все повернули к ней головы и устремили на нее взоры, словно взирали на минбар, на котором красноречивый проповедник стоял. Пьяный же продолжал между сидящих пробираться, падать на них и вновь подниматься, пока не добрался до сцены, где пела певица, и не стал по доскам палкой бить и громко вопить, требуя пение танцем заменить. Никто не обращал на него внимания, и он обернулся к рядом сидящей компании, призывая их его поддержать. Они вместе с ним завопили: «Танец, танец!» На что желающие слушать певицу ответили криками: «Пение, пение!» Пьяный стал смеяться над ними, обвиняя в отсутствии вкуса и в глупости. Один из любителей пения ответил ему обвинениями на обвинения. Тогда пьяный бросился на него с палкой. Хозяин заведения выскочил из своего укрытия и ухватил пьяного за шиворот. Любитель пения воспользовался этим и надавал пьяному тумаков и пощечин. Пьяный стал его душить, крича: «Полиция, полиция!» Гарсоны дружно кинулись выталкивать его из кабаре, но он крепко держал своего противника за шею. Когда его доволокли до выхода, столкнулись с полицейским. Тот задержал обоих дерущихся. Хозяин обратился к полицейскому и сказал: «Ты можешь задержать только пьяного, он пришел к нам, уже напившись в другом месте, и начал буянить. Возможно, его подкупили владельцы других кабаре, чтобы он скандал здесь учинил и нашу репутацию очернил». Полицейский настаивал на том, чтобы увести обоих. Хозяин подмигнул ему, желая улестить его, но один из гарсонов сказал хозяину: «Не связывайся с этим солдатом, мы и без него уладим дело, господин помощник начальника участка сидит в нашем баре со своей подругой».

Хозяин заведения (солдату): Тебе нет резона вести их в участок. Пойдемте все в бар, к господину помощнику.

Солдат: Ты явно хитришь, хочешь вызволить своего друга. Как может господин помощник находиться сейчас в баре, если сегодня ночью он дежурит в участке?

Хозяин: Тебе стоит только войти туда вместе с этими двумя, и ты увидишь его своими глазами.

Солдат согласился, вошел и увидел помощника, сидящего рядом со своей подругой, на плечи которой был накинут его мундир, а на голове возвышался его тарбуш. Он поил ее из своего бокала, а она его — из своего.

Хозяин (помощнику): Господин эфенди, сегодня в нашем заведении был учинен скандал, и вы не можете оставить это без внимания. Этот человек пришел к нам уже пьяным — у нас он не выпил и глотка — и начал буянить и нарушать порядок. Потом он напал на этого бея, обругал его и избил, а бей наш постоянный посетитель. Странно, что этот полицейский не хочет выслушать меня и собирается забрать бея вместе с напавшим на него в участок. Бей — благородный человек, и для него было бы унизительно подвергнуться допросу наравне с пьяницей.

Помощник (солдату, предварительно надев на свою голову тарбуш): Что это я слышу?

Солдат (отдавая рукой честь): Я не знал о присутствии здесь вашего благородия. Приказывайте.

Помощник (солдату): Если доказано, что этот человек был пьян, отведи его в участок. А поскольку, согласно свидетельству господина хаваги, господин бей на этого человека не нападал, то и задерживать его не за что. Достаточно, если господин пообещает нам явиться завтра в участок и дать свои показания в качестве свидетеля.

(Хозяин заведения толкает пьяного и солдата к выходу.)

Солдат: Зря ты, хавага, слушаешь советы своего гарсона. Господин помощник не каждый вечер проводит у вас. Мы еще встретимся.

Хозяин: Разберись хорошенько с этим пьяницей, и ты всегда будешь тут желанным гостем.

Говорил Иса ибн Хишам: Пьяный вышел в сопровождении солдата, который толкал его в спину. Он с ног валился и вновь вставал, звал на помощь и к Аллаху взывал. Мы вернулись в кабаре, посмотреть, что там происходит, и увидели хозяина и того бея, что схватился с пьяным, сидящими вместе с господином помощником и осушающими рюмку за рюмкой. Мы сели рядом и прислушались к их разговору.

Хозяин (помощнику): Почему ты велел своей подруге уйти, когда мы сели за один стол?

Помощник (хозяину): Я ничего ей не велел, она сама разозлилась и ушла.

Хозяин: Что ее разозлило?

Помощник: Не было никакой причины, она ее выдумала, чем доставила огорчение и мне, и самой себе.

Хозяин: Значит, это просто каприз, другой причины нет. Я сейчас же ее позову, и вы помиритесь.

Помощник: Дело не в капризе, а в том, что ссора господина бея с пьяным обернулась не так, как ей хотелось бы. Она хотела досадить первому и помочь второму, потому что господин бей один из ближайших друзей певицы, а певица заклятый враг моей подруги.

Хозяин: Не знаю, что мне делать с этой девицей, глупости ее нет предела. Каждую ночь она вытворяет что-нибудь новенькое, а я несу невосполнимые убытки. Если бы не мое уважение к тебе и не твоя привязанность к ней, я ни дня не потерпел бы ее в моем заведении и не платил бы ей в месяц столько же, сколько правительство платит помощнику директора департамента. Если бы ты видел, как грубо она ведет себя с мужчинами и как грызется с женщинами, надеясь на твою власть и на твою помощь, то понял бы, что она дура и сумасбродка.

Помощник: Глупость ее, действительно, беспредельна. Я столько раз пытался ее урезонить, запрещал ей ввязываться в перебранки и ссоры, не желая, чтобы меня обвиняли в том, что я ей потакаю. Но при всем том она бесхитростная и очень веселая.

Хозяин: Это правда, и к тому же искренне тебя любит.

Тут в зал вошла певица, закончившая свое выступление, и, подойдя к своему другу бею, спросила, чем закончилась его ссора с пьяным. Он ответил.

Бей: Я бесконечно благодарен господину помощнику за то, что он поддержал меня, и очень удручен размолвкой, случившейся между ним и его подругой, которая рассердилась на него по этой причине. Она ненавидит меня за мою дружбу с тобой. Умоляю тебя, позволь мне быть посредником между вами, согласись помириться с ней и забыть прошлое. Пусть она вернется к господину помощнику, и все мы вздохнем с облегчением.

Хозяин: Я согласен с вашим предложением.

Помощник: И я не возражаю.

Бей: Я пошлю за ней.

Говорил Иса ибн Хишам: Пришла девица и, увидев сидящую в компании помощника и его друзей певицу, тут же воспылала гневом и превратилась в настоящую львицу: она начала ругаться и плеваться, обзывать и оскорблять, поносить и проклинать, набросилась на певицу, ухватила ее за покрывало и стащила со стула. Потом обернулась к помощнику, угрожая пожаловаться его начальству, затем к хозяину, заявляя, что не будет сегодня танцевать. Чтобы избежать скандала, хозяину ничего не оставалось, как силой вытащить ее из зала и дать возможность помощнику незаметно сбежать. После чего он начал ее уговаривать и предостерегать. Он говорил ей: «Помощник пошел сейчас в участок, он очень на тебя зол и разгневан. Если ты не образумишься, не поднимешься на сцену и не начнешь танцевать, я подговорю певицу отправиться вместе с тобой в участок. А все присутствующие подтвердят, что ты напала на нее и избила. Помощник там только и ждет, чтобы с тобой поквитаться».

Говорил Иса ибн Хишам: Эти слова подействовали на нее, как вода на огонь или как на жильцов предписание о наложении ареста на их дом, — она испугалась, кричать перестала, горько вздохнула и вышла из зала. Мы же нашли себе в зале удобное место, чтобы узнать, чья сторона возьмет верх.

Говорил Иса ибн Хишам: Наступила ее очередь танцевать, и в зале усилились шум и гам, послышались крики и свист, шеи вытянулись в сторону сцены и раздались приветственные аплодисменты. На сцене появилась нелепая девка, курносая, тощая, с синими веками, густо подведенными бровями, нарумяненными щеками, набеленными плечами, окрашенными хной руками. Краска заменяла ей никаб, все лицо и тело были покрыты разноцветными разводами — от ослепительно-белого до угольно-черного вперемешку с ярко-красным, как у хамелеона в пустыне, в знойный полдень. Все оставшиеся неприкрытыми части тела были украшены бусами, браслетами, брошками, цепочками, звенящими колокольчиками, лентами и кольцами. Она начала танцевать и прыгать в такт музыке, а рядом с ней находился слуга, страшный, как шайтан во плоти, — с безобразной головой на уродливом теле, с лицом, словно высеченным из кремня, с глазами, как зрачки сокола, с носом, как орлиный клюв, со ртом, брызжущим слюной, с отвисшей губой и в закрученной чалме. В правой руке он держал кувшин, из которого наливал ей в бокал не вино освежающее, а смесь адскую, обжигающую. Она ее немедленно выпивала и негодяю на ухо что-то шептала, а рукой кому-либо из сидящих в первом ряду махала. Негодяй рык, подобный львиному, испускал и на жертву пристальный взор устремлял. Тут же веселый гарсон с готовностью подбегал, он по паре бутылок в каждой руке держал, пробки из них вышибал и бутылки строем у ног танцовщицы выставлял. Слуга наливал бокал за бокалом, она выпивала и требовала еще, не останавливаясь и не прерываясь. Можно было подумать, что он черпал из колодца и пересохшее вади{270} наполнял или из бьющего источника воду брал и в дырявую бочку наливал. Когда алкоголь разлился по ее жилам огнем, она завертелась и запрыгала еще быстрей, извиваясь змеей и вращая, как черепаха, головой. А слуга в ловкости с ней состязался, и они друг друга подзадоривали — кто кого перещеголяет и кто кого перетанцует. Она выкрикивала в сторону зала непристойные слова и грязные ругательства, а посетители смеялись и веселились, дружно ею восхищались и выходками ее наслаждались. Наконец силы ее истощились, глаза ввалились, она замолчала и шутки ее прекратились. Она покрылась потом, на губах выступила пена. Она достала платок и начала вытирать лицо и тело. Платок промок и окрасился во все цвета радуги, а с кожи девицы стекла вся раскраска, ее ухищрения и обман развеялись, как мираж в пустыне, и все увидели перед собой то ли гуль отвратительную, то ли медведицу трясущуюся. Все от нее отвернулись, выражая неудовольствие и осуждение, чувствуя брезгливость и отвращение. Паша наклонился к моему другу и спросил его с удивлением: «Неужели такая способна растапливать сердца и опустошать карманы? Неужто люди до такой степени слепы, что не могут отличить газель от обезьяны?»

Друг: Да, именно такая уродина, при виде которой дикие звери разбежались бы от страха, а шайтан взмолился бы Аллаху, для этой публики — кумир несравненный и чудо века. Скольких она разорила и сколько душ погубила, скольких чести лишила и в презираемых превратила, скольких мужей с женами разлучила, а отцов против сыновей восстановила, скольких братьев сделала врагами, сколько разрушила благополучных семей, в грязи вываляла честных людей, сколько зла натворила и перед сколькими двери тюрьмы открыла. А те, которых ты видишь здесь сидящими в этом болоте зловонном, пасущимися ночь за ночью и месяц за месяцем на этом пастбище тлетворном, не думай, что они люди низкие и плебеи — здесь есть и эмиры и беи, и благородные и известные. Взгляни направо, на этого, гордо восседающего среди своих собутыльников, он сын эмира. Отец его умер и оставил ему несметное состояние. Тотчас же вокруг него собралась компания бездельников бессовестных и дармоедов. Он начал проматывать свое наследство с приобретения породистых лошадей и роскошных экипажей. Потом огромные деньги на свой свадебный пир потратил, а оставшееся на распутниц и продажных девок спустил, больше всего вот на эту дрянь, которой сегодня ему приходится лишь издали любоваться — она на его взгляды не отвечает и, обобрав до нитки, знать его не желает.

Теперь взгляни налево, на того, что крутит усы, хлопает глазами и играет бровями. Он тоже из знатной семьи. После смерти матери унаследовал баснословные деньги, но не прошло после похорон и недели, как жребий злосчастный бросил его в когти этой обольстительницы ужасной. Он жить без нее не может и каждую ночь здесь проводит, а она вытягивает из него одну за другой материнские драгоценности и украшения, не считая золота и серебра, которые он тратит здесь на угощение.

Взгляни на этого, что сидит прямо перед тобой в окружении льстецов, восхваляющих его наперебой. Он известный провинциальный судья, его тоже в сети этой женщины завлекла судьба. Из-за козней ее он чуть было чести и должности не лишился, но все же не в силах от чар ее освободиться и каждый раз, приезжая в Каир, в ее доме приют находит и все ночи в этом кабаре проводит. А возвращаясь к месту службы, здесь свое сердце оставляет и постоянно местных омд и богачей устраивать празднества и пиры понуждает и на них эту танцовщицу приглашать, чтобы общество развлекать.

Посмотри еще на старика, одиноко в углу сидящего и рукой то чалму, то виски свои теребящего. Он из провинциальных богатеев, но ни почтенный возраст, ни седые виски от соблазна его не уберегли, он тоже в плен к этой обольстительнице угодил и в старости тратит на нее то, что в молодости скопил.

Паша: Если бы эта женщина обладала явными преимуществами перед другими, то это было бы нетрудно понять, ведь пылкая страсть извечная болезнь мужчин, красота всегда будет их привлекать, и их можно было бы оправдать. Но эта женщина страшней шайтана, от нее хочется скорей сбежать. В чем же тут секрет?

Друг: Причина кроется в любви к хвастовству и в стремлении к превосходству. Эта распутница известна как лучшая и самая искусная танцовщица, а невежды пылают желанием прославиться любыми путями, поэтому и цепляются за нее в ослеплении обеими руками. Они думают, что обладание такой знаменитостью несравненной — хоть она и безобразна и репутация ее ужасна — их прославит и на первое место среди всех поставит. Желание быть у всех на слуху и всех превзойти у них в крови, поэтому-то стрелы этой развратницы глубоко в них проникают и ядом своим отравляют.

Паша: Если эти люди не обладают разумом, который бы их от греха оградил, и нет проповедника, который бы их вразумил, то неужели нет власти, способной их обуздать и помешать им самим себе вред причинять?

Друг: Нет ни наставника, ни проповедника, ни власти, ни советчика. Среди нас мало таких, кто заботился бы о пользе других.

Говорил Иса ибн Хишам: Танцовщица закончила выступление и пошла в свою комнату наряд сменить и в порядок себя привести. Появилась она уже снова накрашенная и нарумяненная и стала кокетливо между рядами сидящих ходить. Мужчины смотрели на нее похотливыми взглядами и теснились вокруг нее, как стадо, стулья ей освобождали и комплиментами осыпали. Каждый предлагал ей место возле себя. Но она ни на что внимания не обращала и ни к кому не подходила, а продолжала расхаживать и жеманиться, пока не подошла к хозяину кабаре. Она начала с ним шутить и смеяться, кокетничать и заигрывать. Следом за ней шел ее слуга. Его подозвал к себе провинциальный судья и что-то ему сказал. Потом мы увидели, как судья вынул из кармана несколько дирхемов и положил их в руку слуги. Слуга направился к танцовщице, заговорил с ней, указывая рукой на судью и приглашая к нему подойти. Сначала она ломалась и кривлялась, но наконец настойчивым просьбам слуги вняла и приглашение приняла. Слуга же подозвал гарсона, и не успела она рядом с судьею сесть, как гарсон уже стоял возле нее с четырьмя бутылками шампанского в руках. Он все бутылки откупорил, шампанское заиграло и брызнуло струей. Гарсон этим забавлялся и не спешил вино разливать, пока бутылки почти не опустели. Тогда хитрец разлил оставшееся по бокалам и стал подавать их бесстыднице, а та брала бокал, гладила его руками, прикладывалась к нему губами и возвращала гарсону. Потом велела ему унести пустые бутылки и принести другие. Она проделывала это так ловко и быстро, что за короткое время бутылки сменились пять раз. Все присутствующие не отрывали от нее глаз, следя за ее движениями, как если бы они за звездой наблюдали или появления лунного серпа в небе ожидали{271}. Когда представление с бутылками было окончено, распутница обернулась к своему слуге, стоявшему неподалеку, и увидела, что он делает ей знаки, то бровями, то кончиком языка, и со стула поднялась. Судья ухватил ее за платье, а она шутливо хлопнула его по затылку и прокляла его отца и мать, давая ему понять, что своим уходом не хочет его обижать, а он улыбался и смеялся, уверенный в том, что подобное обращение с ее стороны не бесцеремонность, а просто дружеская непринужденность. Она же выскользнула из рук господина судьи и остановилась возле компании, что сидела справа от нас, во главе с молодым человеком, пустившим на ветер свое состояние и погубившим свою честь из-за любви к ней. Она начала его упрекать за то, что он ее позвал и с места сорвал. Несчастный смутился и стал твердить, что приятную новость ей хотел сообщить — адвокат, мол, ему доложил, что он дело в суде выиграл. Она ему снисходительно улыбнулась и от него отвернулась. Он ее умолял и старой любовью заклинал присесть рядом с ним на минутку, чтобы он подробно ей все рассказал, но она уговорами его пренебрегла. Тогда он стал в неверности и в измене ее обвинять, о былом их счастье напоминать и о том, как он для нее ни золота, ни имений своих не жалел и утратил все, что имел. Она надавала ему пощечин, как учитель нерадивому ученику, села рядом с ним и попросила более не вспоминать прошедшие дни и ночи и запомнить, как она это назвала, «Рассказ о коренных зубах». И рассказала ему в назидание историю, которая в среде этих женщин считается «столпом» их профессии: «Утверждают, что один юноша полюбил девушку, а она полюбила его. Они прожили под сенью своей любви многие счастливые дни. Но потом юноше пришлось уехать в дальние края в надежде разбогатеть. В час прощания она горько вздыхала, слезы проливала и клялась ему, что ей легче умереть, чем разлуку с ним терпеть. Она попросила его оставить ей что-нибудь, что сохранило бы память о нем и утешило ее в грустный час. Он сказал, что оставит ей частицу самого себя и собственной рукой вырвал изо рта коренной зуб, стойко вытерпев нестерпимую боль. Он вручил ей зуб, с которого капала кровь. Она взяла его и осыпала юношу поцелуями, а зуб положила в драгоценную шкатулку. Юноша уехал и отсутствовал много дней и ночей. Потом вернулся, не добившись успеха и ничего не заработав, таким же бедным, как и уезжал. Явился к своей подруге, сгорая от страсти и истомленный разлукой, постучал в дверь ее дома. Она заметила его через окно, но не пожелала признать. Он повторял ей: „Я такой-то, впусти меня“. А она отвечала: „Я такого не знаю“. Он сказал: „Я возлюбленный твой, связанный с тобой клятвой и долгой любовью“. Она ответила: „Все мужчины любят и расстаются, который из них ты?“ Он сказал: „Я тот, кто вырвал коренной зуб“. Она спросила: „Твой зуб у меня?“ Он сказал: „Да“. Она впустила его, усадила, подала ему большую шкатулку и велела ее открыть. Он открыл и увидел, что шкатулка полна коренных зубов. Девушка сказала: „Если ты узнаешь свой зуб среди этих зубов, то я узнаю тебя среди всех этих мужчин“».

Закончив свою проповедь, проповедница покинула компанию и перешла к столику благообразного старца. Тот поднялся со стула и приветствовал ее стоя, улыбаясь во весь рот. Она уселась рядом с ним, а гарсон уже тут как тут — ждет, сколько бутылок она закажет. Она не обращает на него внимания, а он все стоит. Но она приказывает ему уйти, и он удаляется с разочарованным видом. Она говорит старцу, что не желает, чтобы он тратился на нее, что не ставит его на одну доску с другими посетителями, которых она обирает в угоду хозяину заведения. Тогда благообразный достает из своего пояса сверкающее ожерелье и протягивает его проповеднице. Она ему ласково улыбается, какое-то время мило и весело с ним беседует, а потом отходит к другим, чтобы и там раскинуть свои сети и расставить силки.

Она веселит подвыпивших шутками добродушными

        и, как опытный воин, заманивает их в ловушку.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы наблюдали за действиями этой коварной обманщицы и удивлялись тому, как ловко удается ей дурачить мужчин и завлекать их в бездну порока. А ведь она лишена и следа красоты, не обладает никакими достоинствами, воплощает собой образец бесстыдства и наглости. А распутница продолжала переходить с места на место, обращаясь то к одному, то к другому из сидящих в зале, и иногда подходила к хозяину. Временами она исчезала, потом вновь появлялась и ни на минуту не умолкала — ругательства и проклятия с языка у нее так и слетали. А рука всегда была наготове что-то схватить или кого-то ударить. При этом она усердно наливала и выпивала, и настроение у нее беспрестанно менялось — то она морщилась и хмурилась, то смеялась и зубами сверкала, то выглядела веселой и довольной, то возмущалась и негодовала. И каждому от нее доставалось, в выходках своих она не стеснялась. Мужчины разум теряли и все как один к ней в плен попадали. А высшим проявлением ее расположения было — ударить влюбленного туфлей по лицу. Если же к этому добавлялся порванный кафтан или вырванный клок бороды, то о большем нельзя было и мечтать, это означало, что она свидание назначала. Ударенный ею с гордостью с места поднялся и перед друзьями-приятелями похвалялся, как если бы он в жестоком бою победил и добычу богатую захватил. В знак радости он полез рукой в кошелек, а она взяла в руку бокал, и гарсон, тут же стоявший и ведерко с бутылками на голове державший, наполнять его не успевал. Она выпивала за бокалом бокал, словно ее глотка — канал, а виночерпий ее — оросительное колесо{272}. Случайно взгляд ее на гуляку и его друзей упал, и тут омда обеими руками на нее указал и, подмигивая глазом, гуляке с восторгом сказал.

Омда (гуляке): Наконец-то нам повезло, терпение наше вознаграждено. До сих пор нам повеселиться не удалось, но уж теперь-то мы возьмем свое. Эта танцовщица, все сердца покоряющая и все души околдовавшая, она и есть предмет моих вожделений и мечтаний, и кто, как не ты, познакомит нас с ней и окажет нам благодеяние?

Гуляка: Эта артистка известна множеством любовников и поклонников. У нее нет других недостатков, кроме того, что на нее большой спрос. Вокруг сладкого источника всегда толчея, и пробиться к нему очень нелегко.

Когда глядишь неотрывно на желаний своих предмет,

       видишь, что целиком он тебе недоступен, а частью владеть желания нет.

Торговец: Да, это товар ходовой и дорогой, счастлив будет тот, кто его приобретет, и проиграет тот, кому не повезет. Если бы торговля шла успешно и прибыльно, то можно было бы дать волю чувствам. Но во имя детей молю Господа отвратить меня от нее и удержать от соблазна.

Омда: Во всяком случае нам ничто не мешает посидеть в ее компании и насладиться ее веселыми разговорами.

Гуляка: Хорошо, если бы она провела с нами часок, но ты видишь, сколько вокруг нее мужчин толпится, домогающихся ее любви и готовых раскошелиться. К цели тут трудно пробиться, и наше желание вряд ли осуществится.

Омда: Что касается этой толпы, то с твоей ловкостью и проворством ты сумеешь нас сквозь нее провести, а насчет трат не беспокойся, дирхемы у нас имеются.

Торговец: После этих слов я не сомневаюсь, что удача нам обеспечена, и встреча с нею увенчает наш вечер.

Говорил Иса ибн Хишам: Гуляка подозвал слугу танцовщицы и собирался уже дать ему денег, торговец тоже раскрыл кошелек, но омда удержал их и заплатил сам. Гуляка наклонился к уху слуги и долго ему что-то шептал. Слуга ушел и вернулся со своей госпожой, которая немилосердно жеманилась и строила из себя недотрогу, скрывая под маской неприступности готовность на все услуги. Она приветствовала всех нас, одарила улыбкой гуляку, села возле него и спросила, что произошло вчера после того, как она покинула компанию. Он прервал ее слова громким хохотом и познакомил ее с омдой, расписав его достоинства и его высокое положение. Танцовщица любезно с ним заговорила, и омда не раз прикладывал руку к голове в знак благодарности. Она заметила, как ослепительно сверкает перстень на его пальце, взяла его руку в свою и потянула к себе. Омда растаял и возликовал, думая, что она прониклась к нему любовью. Он лишь непрерывного хлопанья пробок пугался, поскольку гарсон, опорожнив четыре бутылки, немедленно с четырьмя полными возвращался. Наконец и торговец ужаснулся и к гуляке обернулся спросить, как им дальше быть. Гуляка его успокоил, страхи его рассеял, и тот снова бокал в руку взял и пить продолжал. Одновременно он с женщиной шутил и флиртовал и шампанского ей подливал. Омда в блаженном состоянии пребывал, от страстной любви он совсем голову потерял. Гуляка же веселился от души и, едва один бокал осушив, за другим тянуться спешил. А распутница свои козни плела и гарсону твердила: «Еще принеси!» Омда извлек из кармана часы, но, разговором отвлеченный, взглянуть на них не успел, как женщина их схватила, на циферблат посмотрела и сказала: «Пришло время расстаться, пора мне с вами прощаться». Омда стал сокрушаться, вздыхать и ее умолять милость ему великую оказать — провести с ним время в другом месте. Она улыбнулась ему в знак согласия, хлопнула гуляку веером по щеке и покинула их, чтобы с хозяином заведения договориться. Публика начала расходиться, и гарсоны засуетились, стулья убирая и двери закрывая. Остались в помещении лишь те, кто от распутницы обещание получил: любящий ее судья, молодой наследник материнского состояния, молодящийся старик и омда, подзуживаемый торговцем и гулякой. Им долго пришлось ожидать, пока они не сообразили, что коварная их обманула, и один за другим, расстроенные и удрученные, к выходу потянулись. Один лишь омда, страстью и вином опьяненный, упорно ждал и уходить никак не желал.

Существует опьянение страсти и опьянение вина,

       когда же юноша, дважды пьяный, очнется и придет в себя!

Омда отправился искать женщину к хозяину заведения, он шел спотыкаясь и путаясь в полах своей абайи. Найдя ее, напомнил о ее обещании. Она от него отвернулась, но он настаивал, она не поддавалась, он вынул из кармана кошелек и выложил на ладонь все его содержимое. Она оставалась неумолимой, он пришел в неистовство и бросился на нее. Она отпихнула его ногой, он упал и все содержимое кошелька рассыпалось по полу. Гуляка кинулся подбирать деньги, хозяин ему усердно помогал. Омда же встал, ухватил женщину за косы и потянул к себе. Она его ругала и проклинала, за хозяина уцепилась, а омда продолжал тянуть изо всех сил. И тут парик у нее с головы соскочил — косы фальшивыми оказались и в руках у омды остались. Женщина закричала, на помощь призывая. Из дальнего угла выскочил какой-то громила ужасного вида, в рваной одежде, в грязной чалме и с большой палкой в руке. Он кинулся на омду и стал лупить его палкой, омда отбивался, размахивая косами. Торговец стал их разнимать и спросил громилу, какое ему до всего этого дело. Тот ответил, что он муж этой женщины, что он жену свою защитит и соперника не пощадит. Торговец хотел спасти омду от смерти, но гуляка посоветовал ему отступиться, сказав, что этот громила служит здесь вышибалой и сопротивляться ему равносильно погибели, он стоит над законом и не несет наказания за свои «деяния». Как только омда услышал эти слова, он призвал на подмогу гуляку. Гуляка поговорил с «мужем», потом с «женой», а затем с хозяином, и конфликт был исчерпан: сошлись на том, что омда оставит хозяину все подобранные тем с пола деньги в качестве возмещения женщине за потерю кос и за нанесенное ей оскорбление. После чего хозяин позвал гарсона, занятого тушением ламп, и велел принести счет, просмотрел его и объявил омде.

Хозяин: Ты должен уплатить нам тринадцать фунтов за напитки, а сверх того — на твое усмотрение — возместить убытки, понесенные заведением из-за твоего легкомысленного поведения.

Омда: Что это за немыслимый счет? И что за нелепые слова?

Хозяин: Счет справедливый. А то, что ты тут вытворял, не приличествует человеку твоего положения. Но, как известно, вино — мать всех зол, хотя и веселит пьющего. И зачем ты привязался к этой женщине, известной тем, как она расшвыривает своих поклонников? В заведении сколько угодно других женщин. Если тебе обязательно нужна она, то окажи нам честь своим посещением завтра вечером, и я постараюсь помирить вас. Прошу, не отказывайся уплатить эту небольшую сумму, я не хочу причинять тебе неприятностей, да и тебе скандал ни к чему.

Омда (торговцу): У тебя есть нужная сумма?

Торговец: Нет, клянусь нашей дружбой, у меня не осталось ни дирхема.

Омда (гуляке): Помоги мне, друг, найди выход из положения.

Гуляка: Положение у нас трудное. Единственное, что я могу придумать, это оставить хозяину в залог мои часы, но, возможно, он сочтет их стоимость недостаточной для оплаты счета. Если бы у нас было время, я мог бы каким-то путем раздобыть денег.

Омда: Если дело можно решить залогом, то вот мои часы, они дороже твоих. Правда, мне они особенно дороги, я получил их в подарок от управляющего принцессы в тот день, когда продал ее земли. На них выгравированы ее инициалы, и ювелир оценил мне их в пятьдесят фунтов.

Гуляка: В таком случае неловко их закладывать. Заложи вместо них свой перстень.

Омда: Это выход, хотя перстень и дороже часов. Возьми его, хавага, в залог, а завтра я его выкуплю.

Хозяин: Я не доверяю блеску этих камней, сколько раз меня обманывали, подсовывая прекрасные подделки. И здесь нет надежного специалиста, который мог бы определить, настоящие ли это бриллианты.

Торговец (внимательно рассмотрев перстень): Как ты можешь говорить такое, ведь это старинные алмазы, и стоит он не меньше ста фунтов? Я готов взять его в залог за пятьдесят. Обождите меня, я схожу в свою гостиницу и принесу деньги.

Хозяин (недовольно): Мне некогда ждать, заведение давно уже пора закрывать. Вон стоит полицейский и торопит меня закон соблюдать.

Полицейский: Да, все сроки уже прошли. Поищите другую вещь, которую можно заложить, и тем дело решить.

Гуляка (омде): Отдай ему часы, положись на Аллаха. Да и нечего бояться, ведь мы завтра же выкупим их. Встретимся утром в кофейне на ал-Муски{273}.

Хозяин (внимательно рассмотрев часы): Стоимость этих часов не покрывает счет, оставь вместе с ними и перстень.

Омда: Этого не может быть, счет, если допустить, что он честный, не превышает тринадцати фунтов.

Гуляка: Если мы наверняка выкупим залог завтра, то какая разница, оставить одну вещь или две? И я прошу хавагу простить нам ущерб, нанесенный заведению.

Хозяин: Прощаю только из уважения к тебе.

Говорил Иса ибн Хишам: Полицейский настаивал на немедленном закрытии кабаре, и омде ничего не оставалось, как вручить хозяину и перстень, и часы. Все направились к выходу, а женщина стояла тут же, смеясь и издеваясь над ними. Вдруг вошел мужчина страшного вида с нахмуренным лицом и выпученными глазами, со ртом до ушей и широкими ноздрями. Обведя взглядом присутствующих, он подошел к женщине и стал ее ругать и побоями осыпать. Он сказал ей: «Все сроки прошли, и все кабаре закрылись, я сижу дома и жду, когда ты вернешься, а ты тут хихикаешь и развлекаешься. Где та добыча, которая тебя отвлекла и заставила забыть обо мне?» Смиренно и униженно она ответила ему, что виновата, но у нее есть оправдание: она поссорилась с одним омдой, чему все были свидетелями. И рассказала, как омда на нее напал и косы ей оторвал. Ее «муж» и слуга слова ее подтвердили и подробности случившегося сообщили. Мужчина рычал, угрожал и порывался схватить, омду, который уже собирался выйти. Распутница уговаривала мужа не портить ей ночь еще одной ссорой и вместе пойти домой.

Мы вышли с пашой, моля Всевышнего нас от женских козней уберечь и сочувствуя мужчинам, попадающим в их сети. Ослепление их так велико, что они обмана не замечают и в подобных притонах и богатство, и честь оставляют, обрекая себя на погибель и прозябание, унося с собой множество болезней и груз мучений и сожалений. Пока мы шли, паша спросил у нашего друга.

Паша: Объясни мне, искушенный наблюдатель, как эти люди выносят пребывание в таком месте? Как они проводят там каждую ночь и не догадываются о губительных последствиях этого? Мне было достаточно нескольких часов, чтобы понять, что ни логово гиен, ни нора хорька, ни могила (помилуй нас Аллах и убереги!) не сравнятся зловонием и грязью с тем заведением, которое мы посетили.

Друг: Люди приходят в кабаре и становятся его завсегдатаями постепенно, в силу привычки, они мало-помалу отравляются его ядом и не ощущают его губительного воздействия, подобно тому как усыпленный снотворным не чувствует, что ему отнимают ногу, или как индиец, принимающий все большие дозы опиума — а это смертельный яд, даже если его укусит скорпион или ужалит змея, чувствует лишь укол, не имеющий для него роковых последствий.

Паша: Твои разъяснения очень полезны. Тебе осталось лишь разъяснить мне отношения двух мужчин с распутницей, я их не понимаю: один утверждает, что он ее муж, а кто тот второй, что ухватил ее за руку и повел домой?

Друг: Первый — мерзкий магрибинец, подданный другого государства, на которого не распространяется египетское уголовное законодательство. Это позволяет ему договориться с проституткой, что он будет ее охранять. А она, находясь под его защитой, может в своей наглости и беспутстве все установленные правила преступать и наказания избегать. Формально он считается ее мужем, а фактически он сводник. Каждую ночь она платит ему несколько дирхемов. Это практика известная, к ней прибегают не только проститутки, но и тяжущиеся в судах, и владельцы газет. Тяжущийся, к примеру, якобы доверяет ведение своего дела некоему подданному иностранного государства, чтобы перевести дело из компетенции народного суда в компетенцию смешанного, где его легче выиграть. Владелец газеты, претендующий на роль учителя людей, проповедника высокой нравственности, печатает на первой странице имя такого подставного лица, как если бы тот был ответствен за все, что в ней публикуется, и начиняет свою газету всем, что ему придет на ум: поклепами на лиц, обладающих властью, на членов правительства, на знатных людей, не гнушаясь самыми непристойными выражениями и оскорблениями. А если кто-то когда-то пригрозит ему судом, он прикрывается этим иностранцем и говорит, что чернил эмиров, порочил знатных и клеветал на людей не он, а тот, чье имя стоит на первой странице, — с ним и судитесь. Если же человек начнет разыскивать того иностранца, выясняется, что он уличный торговец сандалиями и подданный одного из самых больших иностранных государств, а значит, не подсуден египетским судам и может быть судим только в доме консула.

А мужчина, рука об руку с которым девица пошла домой, это ее дружок и возлюбленный, она предпочитает его всем мужчинам, домогающимся ее любви, и старается всячески его ублажить. Не удивляйтесь его дурному обращению с ней и наглому поведению, оно лишь усиливает ее любовь к нему и распаляет ее. Низкая душа склоняется только перед тем, кто еще больше ее унижает, и повинуется лишь тому, кто муки и страдания ей причиняет. А он, как ты сам видел, мучает ее и оскорбляет, а потом наслаждается ее любовью, в которой было отказано домогающимся, и завладевает деньгами, которые она собирает ради этого хищного зверя с пресмыкающегося перед ней стада.

Паша: Мне кажется, это своего рода возмездие распутнице за то, что она растлевает людей, обчищает их до нитки и губит их души. Однако это возмездие здесь, на земле, ничто по сравнению с карой, ожидающей ее на том свете.

Друг: Ты ошибаешься, почтенный эмир, сравнивая одно с другим. Вся земная жизнь этих женщин — сплошные терзания и муки. Тот, кому ведомо их истинное положение, не станет их порицать, сочтет достойными скорее жалости, а не осуждения. Все ими награбленное и присвоенное не задерживается в их руках, они тратят его на наряды и украшения, а нуждаются они в них постоянно. Такой женщине всегда нужен любовник, содержащий ее, и возлюбленный, который мог бы за нее вступиться. У нее никогда нет денег, и она все время в долгах. Все ее драгоценности и украшения, все ожерелья, сверкающие на ее груди, браслеты на руках и кольца на ногах не что иное, как оковы и цепи, которыми ювелир на всю жизнь приковал ее к себе. Она, как ты видел, пьет все ночи напролет и дергается в танце до изнурения. В то же время она мысль свою напрягает, за клиентами наблюдает, подходящих выбирает, разыгрывает комедию любви и придумывает, как лучше их обмануть, а затем в разборки и в ссоры втянуть, хозяину подчиняясь и угождая. Поэтому она домой возвращается без сил и трупом валится на постель в лачуге грязней, чем этот притон, и более зловонной. И, возможно, она не ела с самого утра и всю ночь ни крошки в рот не брала. Встает она в середине дня, ничего не соображая, с похмелья больная, ни есть, ни пить не желая. Придя немного в себя, начинает в порядок себя приводить, пытается под слоем краски следы вчерашних побоев скрыть, «красоту» свою восстановить и, нарядное платье надев, усаживается посетителей поджидать, а вечером все повторится опять. Так несчастная и живет, из этого дьявольского круга выхода не находя, пока не обрушиваются на нее болезни и немощи и не заканчивает она свою греховную жизнь в полном одиночестве, без родных и близких, не зная ни участия, ни ласки. А что может быть мучительней и горше этого?

Говорил Иса ибн Хишам: На обратном пути дошел до нашего слуха крик петуха, наступление утра возвещающего, и услышали мы голос муэдзина, правоверных на молитву созывающего. Спеша до дома добраться, мы ускорили шаги и молили Господа небес и земли простить мусульманам и мусульманкам их грехи.

ОМДА И ЕГО ЗАЛОГ{274}

Говорил Иса ибн Хишам: Когда рассеялась ночи тьма и мы протерли глаза, прогоняя остатки сна, то поспешили скорей из дома, чтобы встретить в условленном месте наших вчерашних знакомых. Мы отправились в кафе «Ал-Каззаз», что в ал-Муски, и нашли его переполненным до отказа. Остановились у входа, глядя налево и направо и переводя взгляд с лица на лицо, пока не заметили нашего друга. Уселись возле него и обнаружили рядом с собой омду и его друзей. Омда громко стенал, вспоминая прошедшей ночи злоключения и испытанные им унижения, когда он бросил к ногам танцовщицы свою честь и свои капиталы и все бывшие при нем ценности в залог оставил, не получив взамен ни удовольствия, ни наслаждения. И вот теперь он несчастный и бедный, «согбенный и бледный, и слюни текут изо рта». Вид у него мерзкий, ногти пожелтели, а веки покраснели, зрачки застыли, суставы закостенели, голова раскалывается, а дыхание прерывается. Он то рот разевает, то затылок растирает. Он похож на загнанную лошадь или на раба, которого то палкой, то кнутом понуждают работать без отдыха и сна. Возле него торговец вращает глазами и шевелит губами, с губ слюна стекает и даже от жаркого его дыхания не высыхает. Он напоминает волка, нацелившегося на овцу, но боящегося пастухов, или охотника, не уверенного в том, что его ловушка сработает и добыча от него не ускользнет. Между ними гуляка сидит, опустив голову и водя палкой по полу, чувств своих не проявляет и, как целей своих достичь, размышляет, в уме всякие хитрости перебирает и обдумывает, как ему торговца перехитрить и омду обдурить. А неподалеку от них несколько личностей не сводят с них глаз, как птицы хищные с голубки беззащитной. Мы спросили у друга, кто это такие. Он объяснил, что это шайка мошенников, посредников и маклеров, обирающих людей. Мы заметили, как гуляка многозначительно им подмигивал, словно действовать призывал и удачи желал. А потом стал омду утешать и ободрять.

Гуляка: Не горюй, господин мой, и не печалься, дела не так плохи, как тебе кажется, все с помощью Аллаха разрешится и уладится.

Торговец: Если вы надеетесь легко получить заем, то не думаю, чтобы нынешние кредиторы предоставили его кому-нибудь, не убедившись в стоимости залога, ведь в наш век никто друг другу не доверяет, это век торгашества и спекуляции. Поэтому полагаю, что я более всех гожусь, чтобы оказать услугу другу, я все посчитаю в его пользу и кредитую под самый выгодный процент.

Омда: Я ничего не имею против, если время нам позволяет, ведь надо знатока пригласить, залог осмотреть и оценить, соответствующий договор составить, написать, утвердить и так далее.

Гуляка: Не забывай о том, как это может твоей репутации повредить, какие мерзкие толки между родными и соседями возбудить. Правду говорят: «Лучше продать, чем заложить, залог это продажа себе в убыток». Ты, благодарение Аллаху, известен и славен своим богатством, и я заверяю тебя, что одна твоя подпись будет достаточным обеспечением займа.

Торговец (гуляке): Это было бы прекрасно, но ты тоже не забывай поговорку: «Тот, кто дает тебе взаймы под известность и славу, должен получить проценты за месяц в течение недели». Никакой кредитор не станет рисковать своими деньгами без надежного залога или гарантии огромной прибыли.

Гуляка (торговцу): Зачем ты осложняешь дело, вместо того чтобы его упростить? Не сомневайся в моих словах, я гарантирую получение займа сейчас, в этом кафе, за этим столиком. И не стоит бояться высоких процентов, если время сбора урожая не за горами и заем будет немедленно возвращен.

Омда (гуляке): Вот так делаются дела между друзьями! Вот истинное благородство! Вот достойный и верный друг!

Торговец: Я сказал то, что думал. А вольному воля.

Гуляка (омде): Скажи, сколько ты хочешь получить взаймы?

Омда: Думаю, в настоящий момент мне будет достаточно ста фунтов, чтобы расплатиться.

Гуляка: Этого мало. Какая польза от такой мизерной суммы? Прежде всего ты должен заплатить сидящему здесь нашему другу за его поручительство при получении займа, потом расплатиться с хозяином кабаре, чтобы он вернул тебе часы и кольцо. Добавь к этому средства, необходимые для аренды дома в Хелуане, где ты хочешь жить, стоимость мебели и хозяйственной утвари, а кроме того деньги, которые должны быть у тебя под рукой, на развлечения и увеселения, а они тебе очень даже понадобятся после всех пережитых злоключений. Следовательно, ты должен занять как минимум пятьсот фунтов, тем более что известные мне кредиторы не предоставляют на короткий срок меньше этой суммы.

Тут гуляка кивнул стоявшим в ожидании маклерам, и они кинулись к нему наперегонки, он сказал что-то шепотом на ухо одному из них, после чего во весь голос объявил.

Гуляка: Знайте, что господин бей — это омда такой-то, один из крупнейших землевладельцев, его земли и поместья известны всем. Он никогда не занимал денег, на нем нет никаких долгов и все его владения находятся в его личной собственности и никем не оспариваются. Обстоятельства сложились так, что, находясь в Каире, он потратил все имевшиеся при нем средства и нуждается сейчас в пятистах фунтах, которые он возместит из следующего урожая. Я не посоветовал ему обращаться за столь незначительной суммой к крупным банкам, которые не осведомлены о положении знатных людей нашей страны и потратят длительное время на наведение справок.

Один из маклеров: Мы приветствуем господина бея. Он для нас не чужой, мы все его знаем. Что же до описанных тобой его достоинств и владений, то да увеличит их Аллах! Мой покойный отец когда-то вел дела с его отцом, и они были добрыми друзьями. Еще мальчиком я слышал от отца, что среди знатных людей страны никто не может сравниться с покойным честностью, надежностью, благонравием и широтой души. Но тебе известно, что в нынешние времена дирхемы достаются с трудом, и мало кто рискнет одолжить такую сумму без залога, намного ее превосходящего. Если бы дело касалось одного меня, я не замедлил бы удовлетворить просьбу безо всякого контракта, залога и процентов из уважения к старинной дружбе наших отцов и ради укрепления наших добрых отношений. Но мой компаньон — человек современный и европеизированный, для него старинная дружба ничего не значит, и он не согласится предоставить кредит, если он не будет оформлен в соответствии с законом. Однако я постараюсь его убедить, во-первых, быть моим гарантом и, во-вторых, не слишком завышать проценты. Если вы согласитесь, получив сейчас пятьсот фунтов, возвратить после сбора урожая восемьсот, то я берусь уговорить его и оказать услугу господину бею.

Торговец: Что он говорит, Боже Милосердный! Слыхано ли, чтобы проценты превышали половину займа?

Маклер (торговцу): Уважаемый, наверное, из учащихся благородного ал-Азхара? Сегодня такие проценты удивят лишь того, кто вообще считает их «преступлением». Для нас ростовщичество так же запретно, как и для вас, но, как говорится, «нужда запретов не знает».

Омда: Этот господин не азхариот, а известный торговец.

Маклер: Если он торговец, то ему, конечно, известно, что мы переживаем кризис, нехватку денег и застой на рынке, и он знает, какие проценты берут за кредит без залога. Не тайна для него и то, во сколько обходится в делах партнерство, соучастие и раздел доходов (если Аллаху будет угодно).

Торговец: Да, да. Но во всяком случае процентную ставку надо снизить. Если ты согласишься получить с пятисот фунтов семьсот пятьдесят, то я в свою очередь соглашусь, чтобы господин омда взял кредит у тебя и уговорю его.

Маклер: Как же трудно иметь дело с торговцами! Ну, если уж это твое последнее слово, то делать нечего, мне остается только повиноваться из уважения к господину бею. Пожалуйте со мной в мою контору, где мы завершим сделку с моим компаньоном.

Гуляка: К чему нам всем идти туда? Пусть с тобой пойдет господин бей, ведь дело решенное, а мы обождем его тут.

Говорил Иса ибн Хишам: Омда ушел с маклером, а мы остались сидеть, беседуя с другом и извлекая пользу из его широких познаний во всех делах. Спустя какое-то время омда возвратился один, хмурый и удрученный. Гуляка и торговец кинулись к нему и стали расспрашивать, что с ним случилось.

Омда: Будь проклята нужда, только этого мне не хватало!

Гуляка: Что тебя так расстроило, бей? Ты не получил займа или получил, а деньги у тебя украли?

Омда: Не все, но половину.

Торговец (с ужасом) и гуляка (вытаращив глаза): Как это произошло?

Омда: Мы пошли с этим человеком в контору его компаньона. Там он меня усадил, написал чек, и я поставил на нем свою печать. Потом он уединился со своим компаньоном, и они что-то обсуждали и спорили. Маклер вернулся ко мне угрюмый и сказал, что дело осложнилось, он де приложил все усилия, чтобы убедить компаньона выдать мне кредит, но тот так и не согласился. Он выразил мне свое глубокое сожаление и попросил потерпеть несколько дней, пока трудный момент не пройдет и дела не наладятся. Я объяснил ему, что очень нуждаюсь в деньгах и не могу ждать. Хотел уже вернуться к вам, чтобы вы подсказали мне другой выход из положения, но тут ко мне подошел его компаньон и сказал: «Одному Богу известно, как мне не хочется огорчать тебя своим отказом, но ты сам знаешь, какие трудности переживает страна в этом году — и в торговле застой, и разлив Нила низкий, и хлопковый червь напал, и биржевые спекулянты расплодились, и чума с холерой появились. Клянусь тебе честью, совестью и собственными детьми, в моей кассе сейчас всего четыреста фунтов, это гарантийный вклад наших родственников на имя мальчика-сироты, мы инвестируем его, но очень осторожно и аккуратно. Я храню и берегу его больше, чем собственные деньги. Однако после долгих размышлений я решился доверить его тебе в знак уважения к твоей личности и к твоему положению. Это будет первая важная услуга, которую мы тебе оказываем». Я поспешил согласиться и выразил ему свою признательность и благодарность. Он вытащил мешочек с золотыми монетами, взвесил его содержимое и вручил мне. Я пересчитал деньги — ровно четыреста фунтов — и положил мешочек в карман. Попросил его переписать чек, в котором была указана сумма на сто фунтов большая. Он замешкался с ответом, а потом заявил, что разница останется у него, часть ее пойдет на проценты сироте, а остальное — на оплату судебных издержек, на пошлины и гонорары адвокатам в случае, если я, не дай Бог, не верну долг в назначенный срок, что сегодня так часто случается. Я испугался, от денег отказался и потребовал от него немедленно возвратить мой чек. Мои слова он пропустил мимо ушей и занялся с другими пришедшими к нему клиентами. Я сидел как на угольях, а когда пытался заговорить с ним, он презрительно отворачивался. Я стал разыскивать его компаньона-маклера, но не нашел и следа его ни в самой конторе, ни рядом с ней. Тут я разозлился, не сдержался, накинулся на владельца конторы и схватил его за шиворот, требуя вернуть чек. Он сразу смягчился, залебезил, и я ослабил хватку. Он сказал, что готов вернуть чек, но для этого требуется присутствие компаньона, так как чек был написан при нем, и он должен быть уведомлен о возврате чека. Значит, я должен ожидать его возвращения. В то время, как мы препирались, вошел господин ‛Умар-бей, зять нашего губернатора. При виде его я смутился и устыдился того, что он услышит нашу перебранку, узнает, в каком положении я очутился, и я уроню себя в его глазах и в глазах его родственника. Я приветствовал его, и он ответил мне любезно и уважительно. Негодяй владелец конторы сразу сообразил, что к чему, и быстренько рассказал господину бею все произошедшее, разумеется, на свой лад и попросил его рассудить нас. Господин бей сказал ему: «Не пристало тебе спорить с господином омдой, я знаю его как одного из самых достойных людей провинции, которой управляет мой тесть, как человека безупречного поведения и очень богатого». Затем обернулся ко мне и сказал: «Недостойно тебя ссориться с господином хавагой, он известен своей честностью и порядочностью. Если все упирается в сто фунтов, которые он оставил себе на судебные расходы, то я не сомневаюсь, что он вернет их тебе полностью после уплаты долга в срок. А ты, слава Аллаху, настолько богат, что уж, конечно, не задержишься с платежом. Если ты раньше не имел дел с хавагой и не успел убедиться в его честности и верности слову, то я готов поручиться за него». Обложенный со всех сторон, я был вынужден сдаться и подчиниться. Взял деньги, попрощался с господином беем, а выходя, сказал ему: «Не подумайте, господин мой, что занимать деньги меня вынудила нужда. Слава Аллаху, дела идут хорошо, и Отец Небесный щедр на милости, это хорошо известно вашему тестю, господину губернатору. Но во время пребывания в столице мне подвернулся случай, которого я не мог упустить: один уважаемый человек продает землю и сегодня вечером хочет получить задаток, он не может ждать, пока я привезу ему деньги из деревни. Поэтому я и был вынужден прибегнуть к кредиту». Господин бей пожелал мне удачи и благословения Аллаха во всех делах и велел передать привет господину губернатору. Я ушел и оставил его в конторе хаваги. И вот я перед вами, а в руках у меня из семисот пятидесяти фунтов всего четыреста. Поэтому я и говорю, что у меня украли не все деньги, а лишь половину.

Говорил Иса ибн Хишам: Слушая омду, мы заметили стоящего рядом с ним человека, который ожидал, когда он закончит свой рассказ. Он тянул к омде руку и шевелил губами. Мы поняли, что это кучер экипажа, требовавший доплаты за поездку. Когда омда умолк, кучер заговорил.

Кучер: Пожалуйста, господин, расплатись со мной, я уже долго тут стою, а мне надо работать.

Омда: Ничего я тебе больше не дам, хватит того, что уплатил.

Кучер: Разве, господин шейх, пяти кыршей достаточно за то, что я два часа возил тебя туда-сюда и привез назад, в это кафе? Я не сойду с места, пока ты не уплатишь мне все, что полагается за такую поездку. И зачем только я посадил тебя и отказал хаваге, который остановил меня раньше? Я ведь принял тебя за одного из тех уважаемых провинциалов, которые в столице часто бывают и знают, сколько стоит нанять экипаж. Теперь-то я понимаю, что в столице ты впервые и в экипажах никогда не ездил. И понял также, что лучше посадить хавагу в шляпе, чем шейха в чалме. Воистину, нет ни силы, ни мощи, кроме как от Аллаха. И давай покончим с этим делом.

Гуляка (кучеру): Хватит болтать глупости. Вот, возьми еще один кырш и убирайся отсюда.

Кучер: Будь справедлив, господин эфенди, и пойми, что я не возьму ни кырша, ни двух кыршей. Либо он заплатит что положено, либо пойдет со мной к владельцу экипажа.

Омда: Держи еще один кырш и оставь нас в покое.

Кучер: Как это оставь? Почему я должен взять семь кыршей за такую долгую поездку и долгие стоянки? Я довез тебя отсюда до конторы хаваги и там ожидал более часа, из конторы ты поехал в харчевню, где готовят бараньи ножки, и я ждал там, пока ты наешься, после чего ты вернулся сюда, а по дороге останавливался еще у фруктовой лавки.

Торговец: Бараньи ножки!.. Фруктовая лавка!.. «И мое сердце болит за этого бессердечного!» И это называется дружбой — оставить нас голодными и наесться самому? А у нас со вчерашнего вечера крошки во рту не было!

Омда: Клянусь дружбой, меня толкнул на это голод, мне просто необходимо было подкрепить силы. На пустой желудок мне день казался ночью. Признаюсь, что голод вынуждает на святотатство.

Кучер: Пожалейте меня, вон полицейский записывает номер моего экипажа, я должен работать, а вместо этого простаиваю тут с вами.

Гуляка: Ты нам головы заморочил. Возьми еще кырш, и я избавлю тебя от полицейского. А нет, так пойду в участок и подам жалобу на твои приставания. В участке тебя никто не пожалеет.

Кучер: Ничего не поделаешь, дай мне, сколько хочешь и скажи полицейскому, что я ожидаю вас, чтобы он меня не штрафовал. И да вознаградит меня Аллах и не пошлет мне больше никогда таких седоков, как вы.

Гуляка (омде): Ну, слава Аллаху, все устроилось, вернемся теперь к нашим делам. Прежде всего уплати сколько требуется нашему другу за чек, затем вернемся в кабаре выкупить залог, а потом пойдем купим то, что тебе необходимо.

Омда: Да, да, вот деньги для нашего друга, да вознаградит его Аллах.

Торговец (взяв деньги): Прости меня, Господь, это я тебя должен благодарить. К сожалению, я не могу сейчас вернуть чек, я оставил его дома, лучше бы ты сохранил деньги до завтра, когда я принесу чек.

Гуляка: Великий Боже! Что за счеты между друзьями? К чему разговоры о чеках и расписках? Какая разница, у кого находится чек, если сумма уплачена и деньги у тебя в кармане?

Омда: Ты прав, ты прав, чего осторожничать и чего бояться между братьями? Пойдемте в кабаре.

Гуляка (торговцу со смехом): Взгляни на него, сердце его по-прежнему трепещет, он все еще неравнодушен к обитателям этого заведения.

Омда: Сказать по правде, я очень сердит на эту жестокую женщину и возмущен тем, как она со мной обошлась. Я помню, как ловко она меня обольстила, а потом избавилась от меня, я не забыл умоляющие взгляды, которые она на меня кидала, когда я тащил ее за волосы. Я хочу еще раз увидеть ее и высказать ей все, что о ней думаю.

Гуляка (улыбаясь): Я догадываюсь о твоих целях и намерениях. Ты хотел бы от упреков перейти к умиротворению, от порицаний к восхвалению. Приятно сменить гнев на милость и вражду на дружбу. Но как добрый друг и советчик я тебе скажу: что бы ты ни делал и как бы ни старался, вечером эта женщина не сможет с тобой наедине остаться, она слишком занята и окружена множеством домогающихся ее. Лучше разыщи ее днем и пригласи на прогулку и на обед. Можно, например, поехать к пирамидам, там вы будете наедине друг с другом, вдали от любопытных глаз.

Торговец: Прекрасная идея! Великолепный план!

Омда (гуляке): Ну и находчив же ты, с таким проводником с пути не собьешься и не заблудишься! Однако сначала пойдем в кабаре и выкупим залог.

Гуляка: Возможно, там мы найдем слугу этой женщины и передадим через него наше приглашение. Я не сомневаюсь, что она его примет.

Омда: Да, да, и назначим встречу на завтра, чем раньше, тем лучше.

Гуляка: Если Аллаху будет угодно, ты останешься доволен.

Говорил Иса ибн Хишам: Они ушли, а мы долго не могли опомниться от изумления, увидев, что человек по отношению к другому человеку может быть коварнее зверя. Затем также покинули кафе, договорившись завтра встретиться у пирамид.

ОМДА У ПИРАМИД{275}

Говорил Иса ибн Хишам: Когда доехали мы до подножия пирамид, открылся нам бесподобный вид на это величественное сооружение, превосходящее любые горы и возвышения. Они стоят на каменистом плато, и даже Радва и Шамам не сравняются с ними высотой; бессчетные дни и ночи над ними прошли, племена и народы сменялись в их тени; нетленными остаются они, время не властно над ними и не тронула их веков седина; прочно стоят они, в небесную высь вздымаясь, метеоров и звездных дождей не пугаясь, как свидетели мастерства человека и способности слабого смертного возводить сооружения бессмертные. Они славят Великого Создателя, сотворившего это говорящее животное, способное на противоречивые деяния и на удивительные преображения: ведь человек то устремляется мыслью к небесам, изучает их строение и движение, пересчитывает звезды и планеты, то спотыкается на дороге и падает ничком, хватает воздух ртом и отправляется во владения кротов — он, мечтавший о вечности. Он и велик и мал, грандиозен и жалок, горд и смиренен, высок и низок, благороден и подл, знающ и невежда, счастлив и несчастен, тленен и вечен, да будет славен Владыка рабов своих.

От размышлений мы перешли к объяснениям, и паша открыл нам свою душу.

Паша: Раньше я думал, что это сооружение — корона Египта и главная его гордость, чудо, которым восторгаются другие страны и государства, доказательство его культуры и цивилизации. Но сегодня, когда я приобщился к свету науки, руководствуюсь разумом и стремлюсь познать истинную суть вещей, я вижу в нем лишь строение из отесанных камней, уложенных ровными рядами, и ничем не отличающееся от гор и холмов. Известно ли вам какое-нибудь его значение, ускользающее от моего понимания, или его тайна, недоступная моему разумению?

Друг: На самом деле у пирамид нет никакой тайны и никакой видимой пользы, просто некоторые древние люди, неразумные цари-тираны, верили в то, что они вернутся на этот свет после смерти, что их души после многих перевоплощений снова вселятся в их тела. Поэтому при жизни их главной заботой было сохранить свои тела после смерти от тлена в гигантских гробницах, подобных этим пирамидам, не боящимся времени, чтобы после череды перевоплощений их души могли вернуться в свои тела. Изучающий египетские памятники убеждается в том, что развитие архитектуры и скульптуры в Египте происходило главным образом путем строительства и украшения храмов и гробниц. Дворцы царей и дома богатых людей строились, как и самые жалкие лачуги, из необожженного кирпича. Они довольствовались этим, а всю умму заставляли бесплатно таскать камни и возводить гигантские сооружения, которые служили бы гробницами, сберегающими их мумии для будущего возвращения, но возвращения куда? В музей, в музей ал-Гизы{276}. Принуждение всей египетской уммы к бесплатному труду, отвлечение ее от насущных дел, ее физическое и духовное истощение на строительстве этих громадин — все это делалось во имя бессмысленной, глупой идеи невежественного царя ради его мнимой пользы или по наущению хитрого, коварного жреца ради его корысти. Тут нечем гордиться и похваляться. Все это тирания и невежество. И сегодня эти пирамиды имеют значение лишь как свидетельства испытаний, через которые прошла египетская умма, перенесенных ею гнета и унижений, горечи рабства и закабаления. Если бы те цари хоть на миг задумались о цивилизации и культуре, то все эти каменные глыбы пошли бы на сооружение плотин и мостов. Строитель ал-Канатир ал-Хайриййа{277} гораздо более достоин, в глазах добросовестного исследователя, славы и почета, нежели цари — пленники своих химер и угнетатели людей. Из достойных упоминания событий, связанных с этой пирамидой, я знаю еще лишь одно: однажды она стала трибуной, с которой другой тиран — француз по имени Наполеон — обратился к своим солдатам с обманной речью, призванной пробудить в них гордость и тщеславие, чтобы заставить их слепо повиноваться ему и продолжать воевать и идти на смерть по его приказу. Сегодня же она приносит пользу, только давая заработок бедуинам, которые развлекаются тем, что преграждают дорогу туристам и требуют с них платы. Мне вспоминаются слова одного историка, сказавшего по этому поводу: «Сразу после завершения строительства пирамиды царь приказал высечь на ее камнях надпись, звучавшую как вызов: „Я возвел это сооружение за тридцать лет. Если придет после меня царь, претендующий на силу и могущество, пусть попытается разрушить его за триста лет“». Несчастный не подозревал, что наступит время, когда самый жалкий отщепенец будет в силах в считанные минуты с помощью горсти химических порошков взорвать подобное сооружение и превратить его в облако пыли. Иначе он не стал бы обольщаться собственным могуществом и силой и не стал бы бросать вызов судьбе. Нет ничего более непредсказуемого, чем судьба. Господу ведомо, это была пустая затея, плод распространенных заблуждений. Египтянин должен взирать на него со слезами на глазах и с удрученным сердцем, потому что это величайшее свидетельство гордыни его правителей и унижения его дедов и отцов.

Говорил Иса ибн Хишам: В это время подъехали наши знакомцы и с ними бесстыдная развратница. Она предложила им отдохнуть, и они уселись в тени пирамиды, на ковре, расставив на нем напитки и закуски. Мы прекратили свои разговоры и подошли к ним поближе, чтобы слышать, о чем они говорят. И вот омда обращается к торговцу, демонстрируя перед женщиной свою ученость и познания.

Омда: Знаешь ли ты что-нибудь, друг, о происхождении этих пирамид, о причинах и истории их строительства?

Торговец: Как же мне не знать об этом, если я изучил всю их историю? Я не раз читал в «Рассказах о пророках»{278} рассказ о господине нашем Нухе{279} — да будет с ним и с нашим Пророком мир и молитва — и могу пересказать тебе его дословно: «До потопа Египтом правил царь Содон, и однажды увидел он страшный сон. Царь созвал магов, жрецов и астрологов и поведал им, что видел во сне, как звезды осыпались и луна упала на землю. Они сказали ему, что сон этот предвещает великое наводнение, которое вскоре затопит всю землю и ничего на ней не оставит. Царь испугался и спросил их, что же делать и как спастись от этого бедствия. Они и посоветовали ему построить пирамиды, чтобы, когда нагрянет беда, укрыться в них со своим семейством, свитой, припасами и сокровищами. Царь собрал тысячи тысяч людей и заставил их строить пирамиды. Работы были завершены через двести пятьдесят лет. Потом пирамиды накрыли парчой и шелком и перенесли в них драгоценности и богатства. Их было так много, что носильщики изнемогли, перетаскивая эти тяжести в течение нескольких месяцев. Царь снова собрал магов, и они заколдовали их заговорами и талисманами. Когда приблизилось время потопа, царь укрылся в пирамидах со своим семейством и свитой. Потоп залил все, уцелели только обитатели ковчега, Уг сын Еноха{280} и пирамиды. Этот Уг сын Еноха, внук Адама, мир ему, родился во времена его деда и дожил до времен Мусы, да благословит его Аллах. Говорят, что вода потопа, накрывшая горы и нагорья, не дошла ему даже до колен. Он плавал возле ковчега, а если чувствовал голод, окунал руку поглубже, доставал рыбу, протягивал ее к солнечному диску и изжарившуюся ел. Когда же потоп закончился и жизнь возродилась, он начал сеять на земле зло и делал это, пока Господь не послал Мусу и люди не пожаловались ему на Уга сына Еноха. Муса взмолился Господу, чтобы он положил конец злу. А Уг сын Еноха поднял над головой скалу и собирался сбросить ее на жителей города, на которых он разгневался. Тогда Великий Господь послал птицу с железным клювом, и она стала клевать скалу, пока не продырявила ее, скала упала на плечи несущего ее и превратилась в колодку на его шее, которая не позволяла ему двигаться и ходить. Пришел Муса со своим посохом. Рост Мусы, да будет с ним мир, был сорок локтей, и длина его посоха была сорок локтей. Он подпрыгнул вверх на сорок локтей и ударил Уга сына Еноха, но достал только до его пяток. Но сила господина нашего Мусы была такова — ведь он из числа самых могучих{281}, — что Уг сын Еноха свалился и упал в Нил, лишив египетскую землю нильских вод на целый год. Дикие звери набросились на него и стали грызть его ноги. Когда кто-нибудь проходил мимо его головы, он просил: „Если ты благополучно дойдешь до моих ног, отгони от них этих надоедливых мух“ (он имел в виду диких зверей). Так он и лежал, пока не умер. Из его ребер соорудили плотины на Ниле, а его глаза, уши и ноздри стали пещерами, в которых поселились звери. И избавил Аллах рабов своих от его зла».

Омда: Слава Великому Творцу! Прошу тебя, брат, купи мне эту книгу, я увезу ее с собой в деревню, чтобы имам мечети или местный маазун{282} почитал нам ее в свободное время.

Говорил Иса ибн Хишам: В это время гуляка был занят разговором с женщиной. Пока другие не обращали на них внимания, они перешучивались, пересмеивались, и угощали друг друга вином. Но как только торговец окончил свой рассказ, гуляка наилюбезнейшим образом обратился к омде.

Гуляка: Видел ли ты когда-нибудь более приятный и радостный день, чем сегодняшний? Клянусь Аллахом, это день, созданный для отдыха и наслаждений.

Омда: Воистину, это счастливый день, но мне хотелось бы провести его не на открытом воздухе, а дома, под крышей. Ты видишь, сколько вокруг нас туристов и бедуинов, это стесняет нашу свободу.

Гуляка: Не бойся людей и ни о чем не заботься. Смело отдайся радостям жизни, ведь они так редко выпадают человеку, и если он упустит свой случай, то покинет сей мир, так и не изведав его удовольствий. Сейчас я предлагаю последовать примеру туристов и подняться на пирамиду, чтобы испробовать все развлечения, предлагаемые этой прогулкой.

Торговец: Я отказываюсь от этого предложения. Оно не для нас. Что за удовольствие лезть на гору, тратить силы, уставать и еще подвергаться опасности на каждом шагу?

Гуляка: Это очень легко. Редко кто из посещающих пирамиды не поднимается на ту высоту, которую он в силах одолеть. Взгляни на этих американок, как они взбираются и спускаются, поддерживаемые бедуинами. Разве они боятся упасть или устать? И пристало ли нам, мужчинам в расцвете сил, уступать женщинам в смелости и решимости? Нет, мы обязательно должны подняться хотя бы невысоко, должны показать окружающим, что мы, как и они, находимся здесь не забавы ради, а чтобы ознакомиться с памятником древности. И госпожа разделяет мое мнение.

Омда: Я тоже разделяю. И молю Аллаха, чтобы при подъеме мы нашли такой же древний камень, каких я много находил на песчаном холме возле нашей деревни. Но как мы оставим госпожу в одиночестве?

Торговец: Я обожду вас здесь и составлю ей компанию.

Гуляка: Нет, пусть она тоже поднимется вместе с нами по примеру этих дам.

Говорил Иса ибн Хишам: Они пошли к пирамиде. Торговец брел последним и пытался отстать от них. Но омда подталкивал его изо всех сил и подшучивал над его трусостью и осторожностью, а гуляка и женщина подначивали омду и смеялись вместе с ним. Не успели они подняться на несколько метров, как омда взглянул вниз и ужаснулся, увидев, какое расстояние отделяет его от земли. Он побледнел, поджилки у него затряслись, и он уцепился за проводника-бедуина, умоляя спустить его на землю. Уверял, что желчь ударила ему в голову, и у него нет сил продолжать подъем. Гуляка помог бедуину поддержать его, но омда не мог стоять на ногах, и бедуин взвалил его на спину и спустился с ним. Они уже достигли земли, когда мы услышали, как женщина кричит и вопит с вершины пирамиды, умоляя всех найти ее перстень, соскользнувший с пальца. Гуляка добрался до нее, стал искать перстень. Но ничего не нашел, и они оба спустились вниз, где омда стал ее успокаивать и утешать. Однако она продолжала вопить и рыдать. Торговцу пришло в голову, что перстень, возможно, потерялся не при подъеме, а когда они еще сидели возле пирамиды. Он потребовал от бедуинов принести ему сито, чтобы просеять песок. А женщина все кричала и жаловалась, и слезы текли у нее ручьем. Гуляка утешал то ее, то омду, выражая сожаление из-за неприятного происшествия, омрачившего их приятный отдых и превратившего радость в печаль, он говорил, что покой редко бывает безмятежным, а радость полной, что наслаждению всегда сопутствует страдание.

Несется время вскачь, и не осталось ни красоты,

в которой нет изъяна, ни радости, чтоб не была омрачена{283}.

Но горе невелико, если это касается денег, а не души человеческой, кто знает, что готовит нам будущее. Так возблагодарим же Аллаха за его милосердие. Гуляка обхаживал омду до тех пор, пока тот не подошел к женщине и не поклялся ей, что еще до наступления ночи у нее будет точно такой же перстень, как и потерянный. Она поблагодарила его и сказала, что очень дорожила этим перстнем, в нем был изумруд редкостного цвета и чистоты. Омда вновь поклялся, что самое позднее завтра утром он вручит ей перстень, еще дороже и прекрасней, и в подтверждение клятвы пожал ей руку. Она поднесла ему руку для поцелуя, и он не мог не увидеть на ее пальце перстень без камня. Тогда омда снял свой перстень, выкупленный из заклада, и надел на ее палец, чтобы завтра заменить его на новый. После этого все они вновь уселись и продолжали развлекаться. Омда сказал.

Омда: Как хорошо мы сидим и как быстро летит время! Хотелось бы завершить день столь же приятным вечером!

Торговец: Неужели ты хочешь провести вечер, как и прошлый, в этом злополучном кабаре?

Гуляка: Ты думаешь, мы сможем насладиться обществом нашей подруги в кабаре, как наслаждаемся им сейчас? Ты же собственными глазами видел, сколько конкурентов толпится там вокруг нее!

Омда: Что же тогда делать?

Гуляка: Я предлагаю ей сказаться больной и послать слугу уведомить хозяина, что сегодня она не сможет прийти.

Омда: Превосходный план!

Говорил Иса ибн Хишам: Гуляка принялся уговаривать женщину согласиться. Она сначала отказывалась, ссылаясь на условия договора, по которому она обязана платить хозяину десять фунтов за каждой пропущенный вечер. Гуляка вопросительно взглянул на омду. Омда пообещал женщине заплатить за нее эту неустойку. Затем они стали договариваться между собой, как им лучше провести вечер. Омда предпочитал провести его дома, торговец предлагал походить с женщиной по барам, гуляка же считал, что для начала следует посмотреть новую интересную пьесу в арабском театре. Это предложение всем понравилось, и они поспешили в город, чтобы успеть еще погулять по ал-Гезире{284}, а потом расстаться и встретиться вновь в условленный час. Нашему другу пришла мысль, вместо того чтобы следовать за ними в ал-Гезиру, использовать этот промежуток времени для посещения дворца ал-Гиза, а вечером присоединиться к ним в театре, в этом доме игры, где пьесы показывают и истории рассказывают.

ДВОРЕЦ АЛ-ГИЗА И МУЗЕЙ{285}

Говорил Иса ибн Хишам: Мы приехали во дворец ал-Гиза, в музей древностей{286}, куда стекаются туристы со всех стран света, и очутились в саду, который тут и там пересекали ручейки. Мы подумали, уже не в рай ли мы попали. Паша, увидев дорожки, выложенные мозаикой, принял их за ковры узорчатые и кинулся снимать с ног сандалии. Я удержал его, сказав: «Это дорожки, камешками вымощенные, а не ковры разостланные, галька мелкая, а не шкуры мягкие». Потом мы подошли к дворцу, красота которого ослепляет взор и не поддается описанию, и стали осматривать его, оберегаемые его же прохладной тенью. И вдруг увидели львов в клетках и змей за стеклом, свернувшихся клубком, тигров за решеткой и страусов за сеткой, волков в пещерах и газелей в вольерах. Паша спросил: «Кому принадлежит этот прекрасный сад и как очутились в нем звери? До сих пор я не знал, что лютые львы могут жить рядом с людьми, а обитатели пустынь — укрываться вблизи гаремов». Я ответил ему: Слава Великому Творцу, это дворец Исмаила сына Ибрахима, когда-то попасть в это здание было многих заветным желанием, а получившие сюда доступ на ступенях лестниц располагались по званиям, и если владелец дворца звал кого-то «Эй, парень!» — одним это сулило счастье, другим — страдание. На зов его откликались мгновенно, быстрее эха, и тот, кто был обласкан в этом дворце, поднимался на вершину успеха. Здесь решались дела и вершились судьбы, утверждались и снимались обвинения. Здесь срывались с шей невинных красавиц редкостные ожерелья, и рассыпавшиеся жемчужины смешивались с садовыми цветами и уносились бегущими ручьями. Здесь звучала музыка лютней и флейт и откликались на нее горлицы с ветвей… А сегодня это обычный общественный сад, куда доступ имеет и стар и млад, земля его в аренду сдается, а урожай с деревьев его покупается и продается. Слышится в нем и клекот орлов и рыканье львов, доносится со всех сторон вой волков, но нет в нем больше того, что придавало ему величие и мощь, составляло его славу и силу. Верно сказано в книге, утверждающей:

В этом доме, на этом троне, видел я падение короля.

Я рассказал паше, что сталось с владельцем этого дворца, правителем этой страны, внуком вознесшегося высоко, удачливого деда{287}, поведал, как удача от него отступилась, как постигло его изгнание и окончил он свои дни на чужбине{288}.

Недолго они веселились, против воли своей удалились,

Из баловней судьбы в отверженных превратились.

Паша немного подумал и прочитал нараспев: «Уже пришли к ним вести, в которых — удерживание, мудрость конечная, но не помогло увещание»{289}.

Мы направились в центр парка, к музею древностей, чтобы осмотреть то, что исследователи извлекли на свет из тьмы веков, то, что гробницы уберегли от тления и исчезновения, а развалины храмов сохранили от далеких времен и живших тогда людей — наследие, оставленное предками их потомкам и скрытое завесой времени, все эти сокровища, в земле погребенные, а теперь извлеченные — произведения высокого искусства и творения удивительных мастеров, столь долго пребывавшие в забвении и небрежении. Государства сменяли одно другое, народы приходили и уходили, строились и разрушались города, долины превращались в равнины, моря становились горами, горы оборачивались миражами, цивилизации рождались и погибали, на их месте новые возникали, а эти сокровища сохранялись такими, какими оставили их те, которые их сотворили — живыми свидетельствами эпох минувших и красноречивыми заветами людей, давно ушедших.

Прошли века и стали былью, хранящей память о былом.

Мы переходили от одного памятника к другому, от статуи к статуе, любовались рисунками и барельефами, вглядывались в мумии, покрытые драгоценными украшениями, и размышляли о том, что когда-то они были царями народов и теперь, много веков спустя, хотя от них остались лишь кости, пребывают в состоянии между небытием и существованием.

Мы заметили рядом с нами человека в чалме и юношу из разряда «нахватавшихся знаний», по их виду и поведению мы поняли, что это отец, один из знатных людей города, и сын, предмет отцовской гордости. Они осматривали памятники и переговаривались между собой, мы подошли к ним поближе и услышали их разговор.

Сын: Взгляни на эти свидетельства нашего величия, памятники нашей гордости, и ты поймешь, каких высот мы достигали, какие произведения искусства наши предки создавали. Это же подлинные чудеса! Никто не мог превзойти их мудростью и быть более искусным в работе! Если бы все великие умы человечества собрались сегодня вместе и вступили бы в соревнование, никто не сравнялся бы с египтянином, ни один и в подметки бы ему не сгодился, он занял бы первое место, продемонстрировав эти памятники. О них сказал поэт:

Наши памятники — лучшие свидетели,

          нас не станет, но они останутся.

Отец: По-моему, эти памятники, которыми ты так гордишься, ничуть не лучше залежалых товаров на наших рынках и старья, которое люди выбрасывают из домов.

Сын: Как ты можешь говорить такое, когда весь мир признал их великую ценность, не исчисляемую ни в золоте, ни в серебре? Разве тебе не известно, что все жители Запада, люди современной культуры, наперебой рвутся приобрести какой-нибудь предмет нашей старины за любые деньги, что они расталкивают друг друга, чтобы полюбоваться ими, совершают ради этого дальние поездки, переносят немалые трудности. Сложно представить, чтобы они, люди разумные и образованные, стали заниматься пустяками и тратили силы на бесполезное дело.

Отец: «У вас — ваша вера, и у меня — моя вера!»{290} Я тебе повторяю, что не нахожу в своей душе тех чувств, которые испытываете вы, глядя на эти памятники. В моих глазах, эти камни то же самое, что и развалины старых жилищ или стершиеся следы прежних становищ. И если правда, что эти статуи, как говорят, олицетворяют собой древних людей, на которых обрушился гнев Создателя и исказил их облик, то дорожить ими и прославлять их означало бы гневить Творца и унижать его творения. Ты говоришь, что это свидетельства нашей высшей гордости и славы, потому что их создали наши предки, а предки наши плоть от плоти этих фараонских останков. Но говорить так — великий грех, упаси меня от него Аллах. «Велико это слово, выходящее из их уст! Они говорят только ложь!»{291} Нашими предками были благородные арабы, люди веры и ислама. Мы гордимся только их делами и ведем свое происхождение только от них. Что же до искусства, с которым сделано все, что нас здесь окружает, то сегодня дети феллахов, делают копии этих памятников и предметов из камня с большим искусством! Из рук этих мальчишек, живущих среди грязи и навоза, выходят вещи, сделанные лучше, чем те, что хранятся во дворцах и в музейных витринах.

Сын: Клянусь Аллахом, если бы на нашем арабском языке были написаны книги о достоинствах этих памятников, какие существуют на иностранных языках, ты узнал бы из них то, чего не знаешь. Однако достаточно взглянуть на них, чтобы убедиться — это подлинные чудеса искусства. Посмотри на этот великолепную статую шейха деревни{292}, вырезанную из цельного ствола смоковницы, какая тонкая работа, какое полное сходство, какой выразительный портрет!

Отец: Мы каждый день видим деревенских шейхов из плоти и крови, а не из дерева и камня, так что оставь меня с моей глупостью и невежеством, и да благословит Аллах твои ум и ученость.

Сын (шепотом): «И прости моему отцу, ведь он был из числа заблудших»{293}. (Громко): Тогда нам больше нечего здесь делать. Пойдем, тем более что приближается время встречи, о которой я договорился вчера с посетившим нас туристом, мы ужинаем с ним в отеле «Шепард».

Паша (другу, после ухода этих двоих): Что ты скажешь об этом споре? Кто тут прав, отец или сын?

Друг: Я могу лишь повторить сказанное Всевышним: «И последовали за ними потомки, которые погубили молитву и пошли за страстями, и встретят они погибель»{294}. Что мы можем увидеть здесь кроме того, что увидел этот наивный отец: разоренные гробницы, разрытые могилы, оскверненные останки. А с какой целью их выставили? Если для поучения и вразумления, то сегодня мы чуть ли не каждый день становимся свидетелями падения королей с высоты золоченых тронов в тесные объятия гробов, со спин породистых коней в желудки могильных червей. Это ли не лучший урок для нас и не пища для размышлений?

Паша: Сейчас я полностью с тобой согласен. Раньше, во времена прежних правителей, когда я видел, как европейцы расхватывают эти памятники, я думал, что они действительно великая ценность. Но, скорее всего, для европейцев они ценны своей древностью, их местом в истории, теми изречениями, которые на них выбиты.

Друг: Именно так, ценность этих памятников и останков в глазах европейцев связана с их археологическими исследованиями и изучением философии истории. Добавь к этому их любовь к приобретательству, особенно к завладению раритетами, и станет ясно, почему стоимость древностей постоянно растет. Египтянам же от них пользы нет никакой, разве что гордость тем, что в египетском музее древности древнее, чем в других музеях. Даже если всех египтян, одного за другим, приводить любоваться на эти экспонаты, никакой пользы из этого они бы не извлекли, ничего путного о них сказать бы не смогли и ничего ценного в них не нашли, за исключением, быть может, немногих поклонников Запада. Среди десяти миллионов нынешних египтян ты с трудом сыщешь одного знающего (еще неизвестно, насколько!) язык иероглифов, язык их предков, по утверждению некоторых, тогда как в Европе таких знатоков множество. Если бы пожелания сбывались, я бы пожелал: пусть высокая стоимость этих памятников поможет египетскому правительству расплатиться хоть с частью долгов, облегчить бремя налогов и пошлин, давящее на египтян. Пусть хотя бы окупятся огромные расходы египетской нации на раскопки, собирание, хранение найденного, на его транспортировку в музеи и на содержание самих музеев, сначала в Булаке, потом в ал-Гизе, а теперь и на новый музей на улице Каср ан-Нил — ведь это миллионы!

Паша: Я бы полностью с тобой согласился и присоединился бы к твоим пожеланиям, если бы не слышал разговоров о том, что сохранение памятников и недопущение их вывоза из Египта — это важнейшая культурная миссия, ее хорошо сознают те, кому известны старания жителей других стран сберечь свои памятники и ценности. Памятниками дорожат, их не хотят продавать, не желают отказываться от них, в них видят свою гордость и славу. Не приличествует Египту выбиваться из этого ряда.

Друг: Жители других стран заботятся о сохранении своих памятников и гордятся ими, потому что видят в них символы своих побед и былой славы. А где такие символы у египтян? Какую славу и какую гордость могут символизировать эти истлевшие кости невежественных и жестоких египетских царей? Разве это трофеи побед и завоеваний? Нет, мы добываем их, раскапывая могилы. Жителям других стран нет нужды продавать свои памятники, и они могут рассматривать их как предметы роскоши. Египтяне же нуждаются в деньгах на приобретение самого необходимого. Каждый год при раскопках находят множество вещей, часто одинаковых. Египтяне не понесли бы никакого ущерба, продав лишнее, тем более одинаковое, а вырученные деньги могли бы потратить на общественно-полезные дела. И в музеях осталось бы еще достаточно такого, чем можно гордиться и похваляться и соперничать с европейцами в строительстве новых музеев. Если прежние правители Египта позволяли себе одаривать королей Европы и Америки дорогими памятниками, повсюду стоящими нынче в их странах, и если теперешние правители закрывают глаза на множество приезжающих сюда с целью грабежа или скупки древностей у феллахов за дирхем или динар, то почему бы не разрешить продавать их по настоящей цене ради общей пользы? Короче говоря, сегодня пользу из наших памятников извлекают только иностранцы, либо любуясь ими в нашей стране, либо незаконно вывозя украденное в свои страны. Почему же египтяне должны стыдиться, продавая часть ежедневно находимого в холмах и пещерах и используя полученные средства на развитие знаний, на распространение культуры, на печатание книг, отданных на съедение червям в Кутубхане{295}? При прежнем правительстве (сейчас нередко именуемом безграмотным и несправедливым) типография Эмира{296} делала для людей доброе дело, печатая полезные книги. Разъясните мне, ради Аллаха, какая польза египетской, исламской умме выставлять в Антикхане останки фараонов и погребать в Кутубхане наследие великих ученых и мудрецов? Что нам важнее, лицезреть статую Ибиса, портрет Исиды, руку Рамсеса и бедро Аменофиса или иметь под рукой сочинение ар-Рази{297}, произведение ал-Фараби{298}, послание ал-Джахиза{299}, главу из Ибн Рушда{300}, касыду Ибн ар-Руми{301}? У нас, клянусь Аллахом, все делается наоборот и вопреки собственным интересам.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы закончили осмотр и вышли из музея, дабы присоединиться к нашим знакомцам в театре и понаблюдать за тем, что будет дальше с ними и с их деньгами.

ОМДА В ТЕАТРЕ{302}

Говорил Иса ибн Хишам: Мы вернулись в город, когда закат уже раскинул свои сети, готовясь накинуть их на добычу, и солнечный диск в испуге спрятался за горизонт, уводя за собой лучи и прикрываясь завесой сумерек; скоро угасли последние отблески зари, ночная тьма расползлась по небосводу, зажглись небесные светильники. Мы отправились в дом лицедейства и игры, место изображения, и воображения и вошли туда вместе с другими — женщинами и мужчинами самого разного вида и звания. Выбрали места не в ложе, а в партере, дабы лучше видеть все происходящее, уселись, стали рассматривать публику и обнаружили вокруг себя смешение людей различных общественных классов. Но, хотя одеты они были по-разному, вели себя все одинаково: мужчины и мальчишки, седые старики и малые ребятишки шумели и кричали, ругались и друг друга обзывали, толкались и пихались, ногами и палками об пол стучали, нетерпение свое выражали и требовали, чтоб занавес подняли. Переведя взгляд выше — на балконы и ложи, мы увидели, что некоторые из них завешены прозрачными шторами, сквозь которые просвечивали блистающие жемчуга и драгоценности на шеях красавиц из числа обитательниц дворцов и гаремов — если бы не наша скромность, мы приняли бы их за женщин легкого поведения. Они распространяли вокруг себя шелест шелков и парчи и, словно ненароком, приоткрывали лица, как луна в ночи или как звезды в просветах меж облаков светящиеся, позволяя собой любоваться.

Прикрылась легким облачком стыдливо и кокетливо,

      как девушка на выданье вздыхая перед зеркалом.

Мужчины, сидящие внизу, головы задирают и глаз с них не спускают, желаниями снедаемые, страстями обуреваемые, взирают на них, как на киблу{303}, на предмет поклонения, в надежде хоть на какое-нибудь вознаграждение. А женщины без конца смеются, позы меняют, глазки строят, платочками машут и веера раскрывают, подавая мужчинам знаки красноречивые, их возбуждающие и страсти их распаляющие. Пальчики занавески раздвигают, бинокли и лорнеты отдаленное приближают и маленькое укрупняют. Каждый молодой человек воображает, что именно на него устремлены все взгляды и именно ему адресованы знаки, и старается придать себе вид бравый и победительный, любезный и соблазнительный. А на верхних ярусах толпы толпятся, люди один на другом громоздятся и, словно на ярмарке конной, не перестают спорить и пререкаться. Мы обводили глазами все концы зала, высматривая наших знакомцев, и наконец нашли их в ложе одной, а распутница сидела в другой. Она нарядилась в платье иностранки и сменила покрывало на шляпу, то и дело на омду взгляды кидала и руками ему махала. А гуляка то сидел в ее ложе, то переходил в соседнюю. Наконец прозвенел звонок и занавес поднялся, открыв сцену и стоящих на ней актеров и актрис, музыкантов и певиц. Они что-то распевали, и голоса их отвращение вызывали, слов было не разобрать и смысла не понять, словно каркала стая ворон или причитали плакальщики, нанятые для похорон. Наряды их не сочетались ни цветом, ни покроем, и сами они, уроженцы разных стран, разнились между собою. Завершив свои песнопения, они наконец убрались со сцены, чтобы уступить место мужчине зрелого возраста с густо начерненными бровями, насурмленными глазами, с накрашенными, словно розы, щеками и набеленным, как цветок жасмина, челом. Он стал раскачиваться и изгибаться, что-то восклицать и напевать, а рядом с ним женщина средних лет, не менее его накрашенная и напомаженная, тоже в разные стороны склонялась и извивалась. Он признавался ей в страстной любви и жаловался на невыносимые муки свои:

О владычица сердца, мечта моя, сколь ты прекрасна!

Пойдем туда, где мы будем вдвоем, и предадимся страсти.

А она ему отвечала:

О милый друг, это можно устроить,

     если матушка моя Насим нам поможет.

Ты приготовь все, что нам нужно,

     а я пошлю ее к тебе тут же.

Девушка ушла, а юноша остался ждать прихода матери. Появилась безобразная старуха, болтливая и глупая. Между ними произошел разговор, закончившийся соглашением: юноша положил в руку старухи кошелек с дирхемами, и та ушла, а он некоторое время оставался на сцене, напевая, потом тоже удалился. Появилась мать со своим мужем, стариком, которого годы согнули, а жизнь ничему не научила. Она уговаривает его разрешить юноше приходить домой к их дочери. Он не соглашается, заявляя: «Этот парень назойливей мухи и порочней шайтана, он, как жеребец невзнузданный, не пропустит ни женщины молодой, ни старухи седой».

Она ему в ответ: «Не бойся, о лучший из мужей, не все пташки становятся жертвой сетей, нашей дочери не откажешь ни в красоте, ни в уме, ей ничего не грозит с ним ни при людях, ни наедине». Они долго спорят, и в конце концов отец соглашается на уговоры матери-интриганки. Они уходят. Влюбленные вновь встречаются, обнимаются и целуются. Девушка говорит юноше: «Слава Аллаху, милый друг, мы устроили свои дела, матушка нам в этом помогла, осталось только служанку ублаготворить, чтоб согласилась нашу тайну хранить». Он отвечает: «Да, а если не согласится, то придется ей жестоко поплатиться. Клянусь нашей страстной любовью, благородная девица, если она вот за этот кошелек с деньгами не будет держать язык за зубами, я заставлю ее чашу смерти испить, готов вот этим кинжалом ее убить». Она ему: «О, мой любимый, как же прекрасно уединение и всех желаний исполнение. Пойдем отсюда, мой герой, я слышу звук шагов за спиной, лучше нам сейчас в саду погулять и ароматами цветов подышать». Он ей: «Храни тебя Всевышний, о моя госпожа и повелительница, источник моей жизни и смерти, восходит солнце исполнения моих желаний и весь мир наполняется благоуханием».

Они уходят и на сцене появляются другие актеры, ведущие разговоры о краже и обмане, об измене и убийстве, о преступлении и похищении, начинаются крики и споры, они поют песни, больше похожие на стоны и вопли.

На этом первое действие кончается и занавес опускается. Публика громко свистит и хлопает в ладоши, стонет и рыдает, словно в припадке безумия, а потом устремляется к выходу, чтобы выпить вина и покурить. Мы остаемся на своих местах, и паша говорит мне.

Паша: Если б ты знал, как мне это надоело! Мне скучно смотреть на эти игры и пляски, все одно и то же — пороки и преступления в разных их проявлениях!

Иса ибн Хишам: Вообще-то предназначение этого места совсем иное, чем танцевального зала или кабаре. Это «театр», известный в странах Запада как источник культуры, просвещения и нравственного воспитания, он проповедует добро и порицает зло. Театр на Западе — родной брат прессы, только пресса проповедует с помощью информации, а театр — зрелищ. Театр внедряет в души людей зримые образы добродетели, которые он черпает из истории и из современной жизни, и эти образы убеждают сильнее, нежели прочитанные истории и биографии. Он представляет тебе воочию достоинства благородства и мудрости, благодаря которым, несмотря на все испытания и трудности, одерживаются победы и достигаются заветные цели. Он наглядно показывает тебе весь ужас пороков и их пагубные следствия, и если ты в какой-то час или миг был прельщен и увлечен соблазном, то это наставление, этот урок, возможно, отрезвит тебя и вернет на путь добра и следования идеалам достоинства, благородства, мужества, верности долгу, терпения и милосердия. Тогда душа твоя воспротивится низости и трусости, предательству и вероломству, невежеству и глупости, беспутству и разврату, всему тому, что объединяет в себе порок.

Паша: Если дело обстоит так, как ты говоришь, то почему же египтяне исказили облик театра, извратили его сущность и низвели его до уровня кабаре? Я не вижу разницы между тем, что увидел здесь, и тем, что наблюдал в других заведениях: те же танцы и музыка, то же пьянство, тот же флирт с женщинами. Не говоря уже об играемых сценах любви, соблазнительных и возбуждающих похоть. Если подобные сцены считаются здесь отрывками из произведений литературы и зрители так их и воспринимают, то это, на мой взгляд, зло куда большее, нежели происходящее в барах и кабаре. Ведь приходящий в театр не испытывает никаких угрызений совести и не сомневается в своей высокой нравственности, он не боится, что его осудят и душа его спокойна. Посетитель бара — другое дело, он приходит в него, зная, что совершает предосудительный поступок, и чувствует в душе стыд и смущение. И это, возможно, когда-нибудь заставит его образумиться и исправиться, отказаться от того, что всеми порицается — угрызения совести побуждают к раскаянию. А разрешение запретного и его оправдание это худшая из бед для всего общества, тут нет места ни стыду, ни совести, тут не действует страх погибели и наказания.

Иса ибн Хишам: Не считай увиденное здесь доказательством того, что искусство театра не служит нравственности. Я уже говорил тебе, что это искусство западное, и рассказывал, каких высот совершенства оно там достигло. У нас же оно еще на низкой ступени развития, египтяне не уделяют ему должного внимания, они не слишком-то разбираются в его истинном предназначении и считают, как ты сам видишь, своего рода забавой, граничащей с распущенностью. Люди, занимающиеся театром, оправдывают себя тем, что нуждаются в финансовой помощи, без которой они не в состоянии развивать его и совершенствовать. Они постоянно ругают египетское правительство за то, что оно тратит деньги на помощь иностранным театральным труппам и не оказывает никакой поддержки своим, египетским.

Друг: Я внимательно тебя слушал и хочу сказать, что изучающий вопросы морали и нравов, должен в первую очередь учитывать влияние воспитания и среды, характера и обычаев. Что полезно жителям Запада, не обязательно принесет пользу жителям Востока из-за существующих между теми и другими различий. Имеется много свидетельств тому, что воспринимаемое в Париже как прекрасное, в Берлине считается безобразным, то, что хвалят в Лондоне, порицают в Хартуме, принимаемое в Риме за истину, выглядит ложным в Мекке, а то, к чему жители Запада относятся серьезно, вызывает у жителей Востока смех. Я не думаю, что если бы театральные деятели получили от правительства желаемую помощь и нужные им деньги, они преуспели бы в совершенствовании своего искусства, и оно действительно оказало бы благотворное воздействие на местные нравы, ибо театр явно противоречит характеру жителей Востока, особенно мусульман. Более того, он может быть просто вреден. Ты, конечно, заметил, что главное в этой пьесе — любовь. И ни одна из их пьес не обходится без любви и страсти, в каждой главные роли, от начала до конца, играют двое влюбленных. На Западе это обычное дело, таковы их нравы, и никто не видит в этом ничего зазорного. Молодые люди не только заявляют о своей любви во всеуслышание, но и согласно традиции обязаны это сделать, если хотят пожениться. Но на Востоке это не принято и не допускается обычаем. Говорить о любви безнравственно и неприлично, о ней следует молчать, чувства свои не выставлять напоказ, а скрывать. В некоторых восточных странах любовь приравнивается к позору и скандалу. У некоторых арабских племен, если становилось известно, что юноша полюбил девушку из этого же племени, ему жениться на ней запрещали, а если юноша называл ее имя в стихах, то и жаловались на него султану и наказанию подвергали{304}. Любовь, главный стимул и причина женитьбы у жителей Запада — главное препятствие для брака у жителей Востока. Кроме того, театр может содействовать исправлению нравов только теми способами и средствами, которые знакомы и привычны жителям страны. А западные пьесы, соответствующие нравам определенной нации, не найдут нужного отклика у другой. В восточных странах нужно ставить пьесы, подходящие к условиям их жизни, их истории и обычаям. Тут недопустимо показывать на сцене семейную жизнь, то, что происходит в домах и скрыто от людских глаз. В исламской вере ты не найдешь упоминания о том, что женщинам разрешено участвовать вместе с мужчинами в театральных представлениях, ибо женщинам запрещено выставлять напоказ свою красоту, общаться с мужчинами и бросать на них смелые взгляды. У мусульман не принято также разыгрывать на сцене их историю, историю их халифов и праведников, тем более с любовными сценами и с пением. Можно ли изображать Абу Джа‛фара{305} влюбленным, Абу Муслима{306} поющим, а Абу-л-Фавариса{307} пляшущим, как осмеливаются это делать сегодня в театре? Это же величайшее неуважение к нашим предкам и грубое искажение истории. Если ты хочешь, чтобы я откровенно сказал тебе все, что думаю об искусстве театра, то, по-моему, старания, которые приложили европейцы для его совершенствования, не принесли им ни малейшей нравственной пользы. Зато вред его очевиден, поскольку они показывают благородство и добродетель через изображение пороков и страстей, к тому же чрезмерно преувеличиваемых воображением поэтов. Разыгрывая перед безнравственным зрителем пьесы о пороках и страстях, неизбежно толкающих людей на хитрость, коварство и обман, они еще более развращают его, подстегивают испробовать новое, еще не испробованное. Сколько воров и мошенников, прелюбодеев и распутников вдохновились этими пьесами и извлекли из них опыт, которого им недоставало! Стоит немного поразмыслить и приходишь к выводу, что долгие обсуждения и подробные объяснения редко происходящих мерзостей являются причиной их распространения. Поэтому и говорят, что разъяснение в законах преступлений такого рода не гарантирует нас от опасности возбуждения к ним интереса со стороны преступников. Одного мудрого греческого законодателя спросили, почему он не прописал в законе наказание для человека, убившего отца. Он ответил: «Я не могу даже представить себе, что существует грек, способный убить своего отца». Этими словами он суровее осудил подобное преступление, чем если бы упомянул о нем в законе. Польза, которую извлекает благородный человек из знания подлостей, неизмеримо меньше вреда, который способны причинить владеющие этим знанием негодяи.

Говорил Иса ибн Хишам: Прозвенел звонок и публика вернулась на свои места. Шум и крики в зале усилились. Одному из зрителей выпитое ударило в голову, и он вознамерился выступить в роли проповедника, стал нести какую-то околесицу и наконец свалился на пол, в лужу собственной блевотины. Занавес поднялся, открыв поляну в лесу, по которой прогуливался молодой человек, напевая песню, похожую на призыв муэдзина к молитве. За ним брела его возлюбленная, оглядываясь по сторонам и спотыкаясь. Внезапно он прекратил петь и раздраженно, с обидой обратился к зрителям, требуя от них замолчать и слушать его пение. Снова запел и взял любимую за руку, предлагая ей бежать. В этот момент появляется ее отец и встает между влюбленными. Молодой человек наносит ему удар саблей, и отец падает замертво. К нему сбегаются родственники. Молодой человек сражается с ними и обращает их в бегство. Девушка падает в обморок. Ее возлюбленный в слезах падает к ее ногам. На этом занавес опускается, действие заканчивается. Зрители вновь отправляются пить и курить. Мы следуем за ними и усаживаемся в углу буфета. Видим за соседним столиком омду, его двоих друзей и девицу — перед ними бутылка вина и полные до краев бокалы. Внезапно перед ними останавливается какой-то человек с хмурым лицом и грубо говорит женщине: «Думаешь, если ты сбежала и не пришла в назначенный срок, тебе удастся скрыться от меня и не уплатить то, что мне причитается? Я разыскиваю тебя с самого утра, меня уже ноги не держат. Но, слава Аллаху, я тебя нашел, и не уйду отсюда, пока не получу с тебя должок. Или верни мне драгоценности, которыми ты щеголяешь перед своими любовниками и дружками». Он протянул руку к ожерелью на ее груди. Его остановил гуляка, сказав: «Сейчас не время и не место требовать уплаты, обращайся в суд». Но мужчина не отказался от своего намерения. «Я не стану, — сказал он, — отстаивать свои права в судах, мои деньги, вот они — на ее груди». И снова протянул руку. Женщина крепко ухватилась за ожерелье и склонилась к омде, умоляя его о защите. Омда пришел в ярость и решительно оттолкнул от нее ювелира. Тогда тот сказал: «Если ты, господин омда, принимаешь так близко к сердцу просьбу твоей подружки, то не отталкивай меня, а прояви свое благородство — заплати сам». Омда поинтересовался стоимостью ожерелья. Женщина сказала, что оно не дороже двадцати фунтов. Омда немедленно отдал ювелиру деньги и потребовал с него расписку в получении. Затем подал ее женщине одной рукой, а бокал с вином — другой. В знак признательности и благодарности она поцеловала край бокала, а ювелир ушел, блестя глазами и растянув рот в улыбке до ушей. Они снова принялись пить и беседовать. Омда предложил пойти куда-нибудь в другое место, лучше всего домой, к женщине, и попросил гуляку устроить им посиделки на крыше дома, при свете луны. Они углубились в обсуждение этого плана и вдруг увидели перед собой хозяина кабаре, в котором работает женщина, уперев руки в бока, он закричал: «Так вот что это за болезнь, из-за которой ты отказалась сегодня работать, а здесь, значит, больница, где ты лечишься? Очевидно, господин омда самый искусный врач наших дней?» Он схватил ее за руку и хотел увести с собой, чтобы она немедленно вернулась в кабаре и танцевала там. Омда удержал ее за платье и сказал хозяину: «Что за наглость являться сюда после того, как ты взял с нее десять фунтов и согласился освободить ее на сегодняшний вечер?» Хозяин возразил: «Если она взяла у тебя эти деньги, чтобы заплатить мне, то она солгала и оставила их себе. Либо верни их мне и обещай не встречаться с этой женщиной нигде, кроме моего заведения, либо я подам на тебя в суд и потребую возмещения убытков, на которое не хватит доходов со всех твоих земель». Оба разгорячились и вошли в раж. Тут одна актриса из закончивших свое выступление и сидевших в буфете принялась звать полицию. Пришел полицейский и повел их всех в участок. Мы вышли следом за ними. Но паша дальше идти отказался и громко возмущался, говоря: «Я не пойду в участок ни жалобщиком, ни свидетелем, ни наблюдателем, ни следователем, через все это я уже прошел, хватит с меня того, что я узнал об их делах, явных и тайных. У меня тошно на душе и болит голова. Пошли домой, нам отдохнуть пора, нагляделись мы довольно развлечений запретно-дозволенных». Я с охотой ему подчинился и, о следующей встрече условившись, с другом простился.

ЗАПАДНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ{308}

Говорил Иса ибн Хишам: Едва мы вернулись домой, как паша отправился на покой, он хотел поскорее уснуть и мыслей тяжкий груз с себя стряхнуть. Я оставил его в его спальне и пошел в свою, меня тоже сильно клонило ко сну. Не успел я забыться и в море снов погрузиться, как услышал голос паши, который имя мое повторял и настойчиво меня к себе звал. Я поспешил откликнуться на его призыв, и он сообщил, что уснуть у него нету сил, неотвязные мысли его донимают и сон прогоняют. Сон беседой он предложил заменить и тем время убить. Мы рядом уселись и принялись говорить о том и о сем, старые времена вспоминая и новые обсуждая. Ночь в полную силу вступила, за половину перевалила, потом первая проседь показалась на ее висках и свет забрезжил впотьмах, ожерелья звезд потеряли свой блеск и перлы планет исчезли с небес. Ночь вынула из ушей серьги созвездий и сняла с пальцев перстни Плеяд, порвала свой джильбаб{309}, сбросила хиджаб и предстала глазам старухой седой, она еле брела, на посох Ориона опираясь и последние вздохи испуская. Ее сменил рассвет в наряде своем голубом, а затем утро, сияющее белизной. Ночь же сгинула в глубинах вселенной, и голубки оплакали ее исчезновенье нежными воркованиями и трогательными причитаниями. И тут же похоронные песни сменились свадебными, вся природа приветствовала восход дневного светила — сияние его и звезды и луну затмило. Вместе с солнцем и наш друг появился, как я вчера с ним договорился. Он спросил нас, крепко ли мы спали, хорошо ли отдохнули, и мы рассказали, как всю ночь беседовали и глаз не сомкнули. А речь, коротко, шла о том, что паша все еще не перестает удивляться тому, с чем ему приходится в наши дни встречаться и чего не было и в помине в его прошлой жизни. Он недоумевает, почему так быстро все переменилось и отчего порча так широко распространилась. Я другу сказал, что лишь некоторые, известные мне причины паше назвал и что он лучше меня способен все объяснить и истинные причины раскрыть. Так пусть же он нас просветит и все, что знает, нам сообщит.

Друг: Истинная причина всех изменений это внезапное западной цивилизации в восточные страны вторжение и желание восточных людей образ жизни у Запада перенять поскорей. Вместо того чтобы изучить, сравнить, понять, они тычутся, как слепцы, разницы характеров, вкусов, обычаев, условий существования в расчет не принимая, подлинное от ложного и прекрасное от безобразного, не отличая, все, как оно есть, принимая и думая, что в этом и заключается счастье и преуспеяние, что этим путем они приобретут силу и добьются победы. Поэтому они отказываются от своих традиций, здоровых обычаев, чистых нравов, от правды их предков. И ослабли основы, подкосились устои, разрушается здание, рвутся связи между людьми, бредут они в тумане, увязая во лжи, довольствуясь хрупкой позолотой западной цивилизации. Они подчинились власти иностранцев как неизбежному и предопределенному. Мы разрушили свои дома своими же руками и живем на Востоке, словно мы люди Запада, хотя условия жизни, нашей и их, отличаются, как Восток от Запада.

Паша: Может быть, это и так. Но я не понимаю, почему жители Востока берут у западной цивилизации ложное, рядятся в ее одежды и ни разу не вспомнили о своей прошлой цивилизации, об их подлинной культуре, ведь в те времена они во всем были первыми, у них заимствовали и им подражали.

Друг: Я не вижу другой причины кроме той, что на смену прежней гордости пришли заносчивость и высокомерие, а это породило нерадение и самоуспокоение, вялость и усталость. Они предали забвению прошлое, не заботились о настоящем и ничуть не задумывались о будущем. Их расслабленность лишила их той энергии, которая давала их предкам силы преодолевать все трудности и гордиться своими свершениями. Они предпочли, не тратя сил, заимствовать внешний блеск западной цивилизации и уверовали в величие Запада и его превосходство. Они покорно подчинились ему, и Запад восторжествовал.

Паша: Если бы удалось мне постичь и понять истоки и основы западной цивилизации, видимые и скрытые, побывав в западных странах и городах! Однако это желание неосуществимое.

Иса ибн Хишам: Не лишай себя, эмир, надежды на то, что когда-нибудь оно сбудется. Я давно подумываю о том, чтобы нам с тобой совершить путешествие на Запад, там мы многое увидим и узнаем. Если ты не возражаешь, я займусь его подготовкой.

Друг: И я поеду с вами, если будет угодно Аллаху.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы твердо решили осуществить свое намерение и обратились к Аллаху, моля не оставить нас в пути попечением.

ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

ПАРИЖ{310}

Говорил Иса ибн Хишам: Благословен Тот, по Чьей воле вершатся дела и осуществляются намерения, и да облегчит нам Аллах поездку в европейские страны и знакомство с западной цивилизацией. Пробыв в пути положенный срок, мы добрались до Парижа и принялись обходить его многочисленные улицы и широкие площади. Ни шумные, кочующие племена, ни выступающие в поход войска, ни скопление мертвых в День Воскресения, ни воскресших столпотворение не могут сравниться с давкой и толкотней в том потоке людей, что движется по улицам при свете фонарей, глаза ослепляющем и ночь в день превращающем. Тут и петух ошибется и кричать начнет, возвещая, что утро грядет.

Если посмотришь на улицу с высоты, она покажется морем волнующимся, заключенным в берега света. А если взглянешь на нее снизу, от ее начала, то скажешь, что это миражи пустыни, взлетающие в небо. По обеим сторонам улицы дома, касающиеся облаков, стоят, один к другому прижавшись, соразмерные, как строки текста, выведенного рукой уверенной. На их стенах цветы в горшках развешаны, как пятна яркие, красивые. По сравнению с этими домами постройки, возведенные фараону Хаманом{311}, или джиннами — Сулайману, или Синиммаром{312} — Ну‛ману, все равно, что верблюжьи горбы или муравейники по сравнению с горою Сабир.

Увидишь ты в этом потоке спешащих, толкающих друг друга людей, пеших и верховых, мужчин и женщин, стариков и детей. А сквозь толпу как стрелы проносятся экипажи, либо запряженные лошадьми, либо движимые электричеством или паром.

Не обгонит их ни одно живое существо,

а они даже собственную тень обгоняют.

И каждый идущий дрожит, как испуганный воробей, любой неверный шаг грозит ему бедой, случись ему оступиться, недолго и под колесами очутиться, засмотрится по сторонам, а тут и смерть гонится за ним по пятам. Вот все и жмутся к краям улицы, как утопающий к берегу. А вдоль улицы витрины лавок, в них выставлены всякие товары, добротно сделанные и радующие взгляд, ими и аскет соблазнится и даже скряга на них раскошелится. Между лавками бары, полные посетителей, за столиками сидящих и бокалы с вином или вечернюю газету в руках держащих. От всего увиденного у нас чуть мозги не поплыли, изумление и оторопь, страх и смущение нас охватили.

Если бы великий мудрец Лукман{313}, тут очутился,

                    то и он бы всей мудрости своей лишился.

Обессиленные, мы решили в одном из баров передохнуть, но в нем столько людей оказалось, что нам лишь уйти оставалось, если бы несколько человек свои места не освободили и мы их тотчас же не захватили. Стали разглядывать лица вокруг сидящих и по улице проходящих и увидели, что женщин среди них больше, чем мужчин, а среди женщин много кокетливых и приятных, стройных и румяных.

Среди разнообразия цветов мелькают желтый, белый, красный.

Женщины носят яркие платья, ходят быстрой походкой, соперничают между собой, привлекая взоры своими нарядами и прическами, стучат по земле каблучками и покачивают бедрами.

Они обнажают в улыбке зубки жемчужные,

                         словно улыбка — их оружие.

Они распространяют ароматы духов, как распустившиеся цветы, глаза их мечут стрелы, возмущая спокойствие души, их опасные взгляды жестоко ранят неосторожные сердца.

Губки улыбаются, бровь приподнимается,

                         глазки потуплены, а ручка шлет привет.

Тут же снуют многочисленные торговцы, выкрикивая названия своих товаров и покупать их призывая, как стая собак неотвязных, лающих не умолкая.

Когда мы немного перевели дух, паша, по обычаю своему, пустился в расспросы, спеша от нас разъяснения получить и любопытство свое утолить.

Паша: Наверное, у жителей этого нового мира сегодня праздничный день, а может, они куда-нибудь переселяются, либо это солдаты, смерти избежавшие, с трофеями и пленными с войны возвращаются.

Я сказал ему: Нет, ты видишь перед собой то, что люди знающие называют идеальным городом, матерью совершенной цивилизации, колыбелью процветающей культуры, родиной величия и славы, знавшей и успехи и неудачи. По их словам, это город, не имеющий себе равных. Если бы увидел его Хосрой Ануширван{314}, построивший знаменитый айван, он не стал бы хвалиться ни своим дворцом, ни айваном и назвал бы пустыней голой столицу свою ал-Мадаин{315}. А если бы взглянул на него римский Цезарь, то поклялся бы, что Рим, считавшийся столицей мира, всего лишь жалкая деревня, вроде той, о которой он упомянул в своем знаменитом изречении: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме». Если бы посмотрел на него греческий мудрец Платон, он не назвал бы в те древние времена трех обстоятельств, за которые он несказанно благодарен судьбе, а именно: что он создан человеком, а не животным, мужчиной, а не женщиной, и рожден в столице Греции Афинах, а не в любом другом месте. А если бы посетили его Харут и Марут{316}, то не усомнились бы в том, что Вавилон — захудалый городишко.

Он радует взгляд, словно райский сад

и на Самарру{317} и Хулд{318} глядит свысока.

Сегодня это город науки, мира и справедливости, колыбель единения и согласия, школа, освещающая весь мир лучами знания, обучающая человека его правам, открывающая ему, что есть добро. У каждого человека есть родина, а этот город — вторая родина каждого. Только благодаря ему человек осознал свою ценность и научился в своей стране защищать свою безопасность. Этот город положил конец угнетению и оградил людей от притеснений, научил их совершать поступки похвальные и избегать прегрешений, жить в мире, полном лишений, благополучно и счастливо под сенью «свободы», «равенства» и «братства». Если воззовет к нему обиженный, к какой бы умме он ни принадлежал, ему ответят: «Ты услышан, долой гнет, сегодня нет места тирании».

Его жители, как ты видишь, гонят сон от глаз, бодрствуют даже по ночам, проводят жизнь свою в делах и трудах; они переходят от надежды к надежде, и для них нет ничего невозможного — своим упорством они плавят сталь и дробят твердые скалы, покоряют воздух и усмиряют воду, вьют веревки из песка и сносят вершины гор, моря осушают и ночи в вечный день превращают.

Сила этих людей в единении,

остальные в счет не идут.

Люди сплоченные — люди живые,

разъединенные — словно бы и не живут.

Паша внимательно слушал мои слова и размышлял, а Друг что-то недовольно бормотал. Я к нему обернулся и причину его недовольства хотел узнать, но не успел я свой вопрос задать, как он речью разразился, словно бурный поток с высокой горы покатился.

Друг: О Боже, как же надоели эти восхваления и преувеличения, мы наслушались их еще дома, но не бывавшему в этой стране хвалить ее куда простительней, нежели находящемуся в ней. Ты человек ученый, исследователь, твоя задача прояснять неясное и изучать неизвестное, а нам нужнее всего сейчас освободиться от неверных представлений, которыми долгое время были напичканы наши умы, их следует забыть и не вспоминать. А судить следует непредвзято, исходя из увиденного собственными глазами. Я читал, что человеческий мозг не склонен, по большей части, к изучению и анализу, он прибегает к нему в основном лишь вынужденно, поскольку быстрое принятие и полное согласие не напрягает мысль, не заставляет ее работать. Поэтому в воображении человека может сложиться прекрасная картина на основании лишь слышанного, и он хранит ее в памяти и отвергает все, что ей противоречит. Часто ухо влюбляется раньше, чем глаз. Точно так же, если человек слышал о чем-то плохое, оно и служит ему меркой дальнейших суждений. Известно ведь, что влюбленный видит в своей возлюбленной только хорошее, хотя при ближайшем рассмотрении это может быть вовсе не так; но он уже создал для себя ее прекрасный образ, и он прочно закрепился в его воображении. Потому и говорят:

Любящий глаз недостатков не видит,

             глаз недобрый подметит все.

Случается, если ты прочтешь поэту или литератору стихотворный бейт, который ему незнаком и автор которого ему неизвестен, он его не одобрит и не сочтет красивым. Если же ты назовешь ему имя Абу Таммама{319} или Абу-т-Таййиба{320}, он изменит мнение, начнет хвалить бейт и оправдывать автора за допущенные огрехи лишь потому, что привык одобрять и хвалить все принадлежащее этим двум поэтам.

Это помогает нам понять, что удача и успех человека зависят от того, совпало ли сделанное им с представлением о прекрасном у окружающих его людей. Равно как его неуспех и неприятие объясняются тем, что сделанное им напоминает людям то, что они считают безобразным. Как сказал поэт:

Если сказанное человеком отвечает воззрениям века,

                                ему поверят, хотя бы он и солгал.

Представь же себе, что говорили о Париже побывавшие в нем и как они его хвалили. Мы привыкли, что европейцы, и особенно французы, во всех их книгах и разговорах только и делают, что восхваляют свою цивилизацию и хвастают тем, как они живут, утверждают, что они выше всех народов и самые главные, что только они идут по верному пути, а все другие заблуждаются, что их цивилизация возникла по вдохновению свыше и они вывели людей из тьмы на свет, и что выбор один — либо поверить им, либо погибнуть от меча. Их пропаганда широко распространилась у нас с помощью тех из нас, кто им помогал. Мы поверили их утверждениям и признали их за мудрость и истину, ничего не проверяя и не изучая. И из всего, что они нам наговорили, из той пыли, которой они нам в глаза напустили, мы создали себе прекрасный образ их цивилизации.

По моему мнению, мы должны отбросить все это и попытаться сегодня увидеть вещи в их истинном свете, оценить их подлинное значение, а не исходить из существующего в нашем воображении. С нами паша, который обладает тем преимуществом, что он долгое время был оторван от мира и от нынешней жизни. Голова его не забита нашими представлениями об этой цивилизации, и его суждение очевидца, свободного от ранее слышанных легенд, будет самым верным и самым надежным. А нам, чтобы разобраться в достоинствах и недостатках этой цивилизации, следует быть столь же зоркими и беспристрастными.

Иса ибн Хишам: Аллах тебе судья! Похоже, ты хочешь, чтобы мы пошли против общего мнения, стали доказывать людям не то, к чему они привыкли, и критиковать то, что для них не подлежит ни критике, ни осуждению. Да они обвинят нас в грубейшей ошибке, в скудоумии и недомыслии! Не исключено и то, что многие назовут наше поведение невежливым, скажут, не всякую истину, мол, стоит высказывать и не всякую правду — предавать огласке.

Не правильнее ли вслед за посетившими эту страну до нас повторить сказанное ими об отсталости жителей Востока по сравнению с жителями Запада, описать силу и мощь европейцев, их благосостояние и благоденствие и напомнить, что мы по-прежнему прозябаем в праздности и нерадивости: нам говорят — мы слушаем, приказывают — исполняем, кидают нам кусок хлеба — благодарим, отнимают землю — славим Аллаха, оккупируют наши страны — соглашаемся. Или лучше перечислить причины, способствовавшие их подъему, и разъяснить, на каких основах они воздвигли свое государство, чтобы следовать по их стопам и делать то же, что и они? А может, лучше всего — всеми силами побуждать наш народ стряхнуть с себя дрему, отрешиться от лени и последовать примеру этих неутомимых тружеников? Не кажется ли тебе, что самый верный способ расшевелить наш народ — неустанно эту цивилизацию возвеличивать и прославлять, на ее достоинства и на нашу отсталость глаза ему раскрывать, путем сравнения пробудить в нем стремление с европейцами соревноваться и их догнать? Если учитель молчит и ученика не стыдит за то, что другой его обогнал, что бы ты о таком учителе сказал? Разве серьезным и умелым ты бы его назвал?

Друг: Прежде всего не стоит забывать, что те из наших соотечественников, которые посетили европейские страны и, вернувшись домой, рассказывали и писали о них, высказывали разные суждения.

Одни — ездившие в эти страны на учебу — в силу своей молодости и готовности восхищаться всем прекрасным воспринимали прежде всего внешнюю красоту и не пытались вникнуть в то, что скрывается за ней, не замечали пороков в жизни европейцев. Наоборот, они восторгались ею и описывали как сплошное удовольствие. Их рассказы в кругу близких напоминали рассказы влюбленного о своей возлюбленной. И себя они старались выставить этакими европейцами, показать с помощью дешевого лоска и напускных манер, что они тоже приобщились к этому поразившему их величию, и поразить им других людей. Но мы не принадлежим к этой категории.

Другие — посетившие эти страны лишь с целью развлечься и подышать европейским воздухом — сравнивали слышанное о них с увиденным и обнаруживали некоторые изъяны европейской цивилизации. Но, чтобы не утруждать себя, не хотели отказываться от привычных представлений и высказывать иные суждения. Ведь гораздо проще не замечать недостатков и видеть одни достоинства, и гораздо приятнее распространяться о них в кругу любознательных слушателей. Но мы люди не этого сорта.

Третьи — правительственные чиновники, сбегающие в эти страны на месяц-другой от тягот службы. Некоторые из них учились в Европе и судят о ней так же, как и люди первой категории. Другие в Европе не учились, но ведут себя подобно учившимся, отличаются от них немногим и судят одинаково. Но у всех у них нет времени задуматься над увиденным и вникнуть в подробности. Каждый чиновник, находясь в этих странах, думает только о двух вещах: сколько у него осталось дней от отпуска и сколько осталось в его кошельке дирхемов. Но мы опять же не из этих людей.

Все эти категории, как видишь, склонны к неумеренным восторгам и преувеличениям. Оно и неудивительно, ведь людям нравятся лишь истории, сдобренные вымыслом. Рассказы об удивительном и чудесном имеют особую прелесть в устах рассказчика и доставляют особое удовольствие слушателям. На таких рассказах воспитывались люди со дня сотворения Адама до наших дней, от легенд древних о джиннах, ифритах, гулях и ведьмах до «Тысячи и одной ночи», «Жизнеописания Антары»{321} и «Жемчужины чудес»{322}.

Есть еще четвертая категория: они, возможно, и наблюдают, и изучают, и размышляют, и хорошо знают, однако же правды не разглашают и в своих рассказах о европейской цивилизации все приукрашивают и восхваляют. И делают это умышленно, преследуя свои цели. Они действуют среди нас как наемники европейцев. Возвышая в наших глазах их цивилизацию и культуру, они хотят возвыситься сами и вместе с иностранцами управлять нами. Люди этой категории видят в утверждении власти Запада над Востоком и в нашем отказе от своих обычаев и морали победу определенной доктрины и ревностно ее пропагандируют и распространяют.

Из сказанного ясно, что мы не принадлежим ни к одной из этих категорий. Мы покинули свою страну в целях наблюдения, изучения, критики и опровержения. Мы хотим рассказать обо всем, что есть в этой цивилизации хорошего и дурного, прямого и кривого, каковы ее истоки и на какой почве она сложилась. Я убежден в том, что необходимо говорить правду, какой бы они ни была. Отбросим же всякие умолчания и преувеличения, откажемся от лестных эпитетов и грубых поношений и выскажем свое мнение откровенно. Давай спросим пашу — у него взгляд беспристрастный и верный, каково его отношение к этому новому для него миру и какое он на него произвел впечатление.

Паша: Я ничего не могу различить в этой людской круговерти, в этой базарной толкучке, в этом пчелином улье, от этих ярких огней у меня глаза разболелись, короче, я изумлен и растерян. Мне бы хотелось посидеть в каком-нибудь спокойном уголке, чтобы привыкнуть к этому городу и к его жителям.

Иса ибн Хишам: Такой уголок найти непросто, тут повсюду толкучка, движение не прекращается круглые сутки, ведь жителей в городе — миллионы, их хватило бы на несколько стран.

Друг: Что говорит о величии государства!

Паша: Если так, то нам нужен проводник, который указывал бы нам дорогу. От него мы узнали бы и то, чего не можем увидеть своими глазами, и поняли бы истинное положение вещей.

Друг: Ты думаешь, это так легко? Вряд ли среди жителей найдется такой, кто свернет с проторенной дорожки и не станет прославлять свой народ и его заслуги, а этого нам не нужно — мы услышим от него много пустых слов и ни одного полезного.

Говорил Иса ибн Хишам: Наступило время обеда и мы направились в ресторан. Заняли места вокруг стола и увидели перед собой троих парижан, погруженных в беседу. Мы прислушались к их разговору, жадно ловя каждое произносимое ими слово. Один был молодой человек невысокого роста, с приятным лицом, безбородый и безусый, по моде одетый, он походил на современного литератора. Второй — толстый, пузатый, краснолицый, по виду и разговору его можно было принять за торговца. Третий — благообразный и степенный человек зрелых лет, увидев и услышав которого, ты бы не усомнился, что он философ и ученый. Мы с удовольствием воспользовались временем застолья, чтобы послушать их разговоры, и поняли, что они обсуждают разные вопросы и переходят от одной темы к другой. Они обсудили современную обстановку, потом перешли к войне в Китае{323}, и «литератор», стуча по столу кулаками и топая по полу ногами, сказал.

Литератор: Пришло время цивилизации уничтожить варварство и стереть дикость с лица земли. Мы должны донести наше послание до всех людей и изменить положение человека, где бы он ни жил, должны познакомить его с основами цивилизации, научить его им, чтобы обеспечить всему человечеству спокойствие и абсолютное счастье в этой жизни. А иначе, какова польза всех наших усилий в развитии наук и искусств? Зачем нужны все научные открытия и технические изобретения? Если целью цивилизации является совершенствование оружия и подготовка армий для взаимного истребления и разрушения наших домов нашими собственными руками, то горе наукам и искусствам, горе делу всей нашей жизни, ибо это означает, что цель наша не развитие цивилизации, а торжество дикости.

Западные страны и нации должны объединить свои силы и совместно, на основе идей ученых и знаний специалистов, содействовать развитию других народов мира, до сих пор живущих в невежестве, высвобождать их из оков варварства, поднимать на уровень человеческого существования. Тогда каждый из нас мог бы гордиться тем, что исправил ошибки природы и ее недоделки.

Торговец: Да, конечно, так оно и должно быть. Однако каким образом мы смогли бы тогда расширять нашу торговлю, сбывать свои товары, которых у нас изобилие и благодаря которым мы живем? А вдруг китайцы осмелились бы противодействовать нам, бойкотировать наши интересы? И зачем нам учить их, тратить на это силы и средства, если в мире полно народов, спящих на золоте, как демоны на кладах, которыми они не пользуются и не дают пользоваться другим, заслужившим это право своими открытиями тайн природы и ее богатств?

Ученый: Если вы говорите о подлинной цивилизации, основанной на свободе, равенстве и братстве и признающей право каждого человека на справедливость, благоденствие, мир и безопасность, то нельзя назвать подлинной цивилизацию, которая ограничивается совершенствованием техники, созданием огромных армий, накоплением вооружений и тратит на это богатства нации ради того, чтобы она жила в сытости да еще и присваивала с помощью военной силы богатства других стран. Мы не можем называться цивилизованными людьми, если считаем себя ангелами во плоти, сливками человечества и господами других народов, презираем всех остальных и требуем, чтобы они переменили свои нравы и обычаи и позволили нам управлять ими, быть их опекунами и вести их, куда нам заблагорассудится. Это не цивилизация, если мы явимся на край земли, к китайцу, тихо и мирно живущему в окружении своих родичей привычной ему жизнью под началом привычной власти, и скажем ему: «Вставай, мы принесли тебе истину и укажем верный путь, разбей же своих идолов, разрушь свои капища, сожги свою Книгу, смени свою одежду и свою еду, откройся новому и стань европейцем в своем древнем Китае, человеком Запада на Дальнем Востоке». А если он скажет нам: «Я не понимаю того, к чему вы меня призываете, не знаю, что это за вера, которую вы проповедуете», — мы ответим ему: «Это не вера и не исповедание, это западная цивилизация, которую мы призываем тебя принять и жить по ее законам». Тогда он возразит нам: «Если у вас западная цивилизация, то у нас восточная цивилизация, она складывалась из опыта многих веков, развивалась и зрела на протяжении долгих времен, сохраняя и сберегая лишь те нормы и обычаи, которые имели под собой прочную и чистую нравственную основу. Вы исчисляете свое пребывание на земле семью тысячами лет, а мы — сотнями тысяч. Возраст вашей цивилизации — век или два, нашей же — десятки веков. Она нас устраивает, и мы привыкли к ней. Нам хорошо жилось в ней все эти века. Истинность цивилизации доказывается тем, что человек живет в ней мирно и спокойно, и никто не зарится на то, что ему не принадлежит, не ущемляет права другого. Вам известно, что все эти долгие века мы жили, не покушаясь на ваши земли и не стремясь их завоевать. А о ваших землях известно, что их хозяева привыкли жить в роскоши и довольстве, а это ослабляет тела и сокращает потомство. Наша же страна, как вы знаете, самая густонаселенная и самая ухоженная». На это мы скажем ему: «Как же вы заблуждаетесь, о китайцы! Разве не известно вам, что наша цивилизация всемирна, она основана на науке и знаниях и покоится на прочном фундаменте, заложенном людьми еще в древности? Люди долго продвигались к ней на ощупь, пока не так давно природа не расщедрилась и не произвела на свет нас, людей цивилизации, и мы несем ее другим людям из милосердия и как руководство. Мы взяли на себя миссию распространять ее во имя того, чтобы люди могли жить счастливо. Это завещали нам основоположники нашей цивилизации и ее глашатаи.

Если такова цивилизация, которой мы гордимся и в распространении которой соперничаем, то неудивительно, что люди Востока видят в ней лишь способ завоевания ради удовлетворения нашей алчности и достижения наших собственных целей».

Говорил Иса ибн Хишам: Тут кокетливой походкой вошла стройная девушка и стала упрекать «литератора», что он слишком заговорился и заставляет ее ждать. Подгоняя молодого человека зонтиком, она повела его к выходу. За ними последовал «торговец», а «ученый» остался сидеть, провожая уходящих недовольным взглядом и вслух выражая несогласие с тем, что они говорили.

Друг обернулся ко мне и сказал: «Удивительно поведение этого французского шейха, как решительно он говорит правду, как смело ее защищает! Думаю, нам нужен именно такой собеседник, могущий ответить на наши вопросы и просветить нас». Я перевел взгляд на шейха, а он как раз, услышав, что мы говорим по-арабски, поглядел в нашу сторону. Я дружески ему улыбнулся, он сказал несколько приветливых слов, и между нами завязался разговор. Он расспрашивал нас о том, кто мы такие, мы расспрашивали его о нем самом. Оказалось, что он профессор философии и к тому же востоковед. Мы рассказали о цели нашего приезда и договорились о том, что расскажем ему о Востоке, а он нам — о Западе. Он предложил посетить вместе с ним на следующий день Всемирную выставку, и мы с благодарностью приняли приглашение.

ВЫСТАВКА{324}

Говорил Иса ибн Хишам: И вот мы отправились в ‛Указ{325} государств и наций, на ярмарку возможностей и свершений, выставку ценностей и достижений, демонстрацию сил и устремлений, арену открытий и изобретений, свидетельство работы ума и найденных решений, знания традиций и их успешных применений.

У выставки пятьдесят ворот, одни ближе, другие дальше. Мы вошли в самые близкие и самые огромные, они представляли собой купол на трех колоннах, вздымающийся к облакам, как гигантский холм. Под ним проходит людей толпа, но не соприкасаются даже их рукава. С каждой стороны стоит столб высоченный, а на нем фонарь яркости необыкновенной, загораясь, он ночи тьму разгоняет и в день ее превращает. Эти столбы, словно горы с горящими на их вершинах огнями, подобными тем, что в память о Сахре, брате ал-Хансы{326}, по ночам в пустыне зажигали. Как сказала о нем ал-Ханса в ее риса{327}:

Вожди признавали Сахра главным вождем,

        горой с пылающим на вершине огнем.

Но это не столбы Сахра, а столбы света, между ними, на вершине купола, стоит скульптура молодой девушки, стройной, с полной грудью и крепкими ногами, одетой в легкий утренний наряд, который она прижимает руками к груди, оберегая от порывов ветерка. При свете луны лицо ее кажется печальным, на него ложатся тени, оно мрачнеет, как лицо одной жены, ревнующей к другой. Если бы встал из своей могилы ан-Набига аз-Зубйани{328}, то нашел бы ее похожей на куклу, описанную им в стихах:

Кукла мраморная, сработанная и раскрашенная мастером,

Или жемчужина редкая, найдя ее, ликует ныряльщик и падает ниц перед нею.

А покажи ее седеющему холостому монаху, служителю бога,

он бы глаз с нее не сводил и рассудка лишился, хотя рассудком он и так не владеет.

Изваявший ее скульптор создал чудо искусства, уникальный памятник, олицетворяющий «Францию»{329}, которая приветствует посетителей выставки. Сами же ворота сплошь покрыты пластинами хрусталя и сверкают в лучах света, как яркие цветы или павлиньи хвосты, как ожерелья из драгоценных камней, красных, синих и белых{330}, как грани алмаза, переливающиеся на солнце.

Пройдя сквозь ворота, мы очутились на просторной площади, напоминающей зеленую долину: высокие дворцы росли на ней, как пышные деревья в обширном саду — тут заблудился бы и караван верблюдов, сбились бы с пути и проводники. И это не удивительно, ведь этот город величиной может сравниться с целой страной, а выставка в центре его — с городом. Мы шагали по земле, усаженной цветами и кустами, уставленной скульптурами и памятниками, столь великолепными и выразительными, что, казалось, они вот-вот заговорят. Насладившись созерцанием этих красот и проникшись чувством восхищения, я обернулся к моим друзьям, желая узнать, каковы их чувства и впечатления. Паша внимательно смотрел вокруг, долго размышлял и вдруг тихо, словно сам с собой говоря, сказал: «Как же хорошо! Какого совершенства достигли они в созидании и в обновлении, всех обогнали благодаря упорству и стремлению к расширению и увеличению. Человеку хватило бы и гораздо меньшего из того, в чем они преуспели, и малой доли достигнутого ему было бы достаточно. Если бы сын Адама уверился, что могила — его предел, то не сооружал бы замки на песке. Он больше бы заботился о рытье могил, чем о строительстве дворцов, ведь в могиле ему лежать долго, а его пребывание на земле коротко. Если бы он знал, что эти золоченые плиты с высоких стен неизбежно переместятся на могилы, он, будучи заложником смерти, не занимался бы трудом бессмертных».

На земле мы живем столь малый срок,

что для времени он как час или вздох.

Взглянув на друга, я нашел, что он увиденным ничуть не впечатлен, на то, чем мы восторгались, он смотрел безучастно, как смотрит феллах на своего соседа или бедуин — на следы своей прежней стоянки, ничто его не удивляло и не восхищало.

Ни на что внимания не обращает,

       и удивительное его не удивляет.

Вместе с тем он был неспокоен и явно чем-то озабочен, как человек, который пытается понять нечто, не поддающееся пониманию, и напрягающий ум и память. Я спросил, что его тревожит и смущает, но он вместо ответа прочел стихи:

Как редко задумываемся мы о времени,

              и как охотно предаемся мечтам!

Гордынею ослепленные, под ногой ухабов не замечаем,

              и превратности жизни не служат уроком нам.

Что видишь ты кроме бренности сущего, обращая свой взор

              к прошедшим векам?

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Где хозяин Садира{331} и Белая Хира, где возведший айван{332}?

Где героев Бадра{333} мечи и крепкие копья бану-р-раййан{334}?

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Как истомленные жаждой — воду из луж, вино они пьют из чаш золотых

Из рук властных царей, в столицах своих принимающих их.

Издали тянутся вереницы спины в низком поклоне согнувших

К тронам восседающих невозмутимо, спокойных и великодушных,

Тех, кто словно вода для жаждущих и свет в ночи для заблудших.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Смерти рука с когтями, как копья острыми не пощадила ни одного.

И лишь немногим избранным сады небесные узреть было суждено.

Укротила судьба их норов уздой покорности и смирения.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Не сохранило время ни гордого в его величии, ни слабого в унижении{335}.

Я увидел, что ученый шейх смотрит на нас с сочувствием и пожимает плечами, говоря: «Сколь похожи потомки на предков своей гордостью исчезнувшим прошлым! И никому в голову не придет, что все, что мы видим на этой роскошной выставке, все эти гигантские сооружения, на которые потрачены огромные деньги, просуществуют даже не годы, а месяцы или дни. Из всего построенного сохранятся лишь вот эти два дворца», — он указал рукой на два стоящих рядом дворца — каждый высотой с гору.

Слова ученого очень заинтересовали пашу, и он начал его расспрашивать и допрашивать, а я служил им переводчиком.

Паша: Сколько же средств потрачено на эту выставку?

Ученый: Правительство вложило в строительство двадцать миллионов франков и мэрия Парижа столько же. Была также создана частная компания с капиталом в шестьдесят миллионов, на которые она выпустила шестьдесят пять миллионов акций под гарантию ипотечного банка.

Паша: И какова же цель всего этого?

Ученый: Все это приносит прибыль. А цель та, чтобы промышленность и производство демонстрировали время от времени успехи нации в совершенствовании продукции, поощряя тем самым стремление к прогрессу и выход на новый уровень цивилизации.

Паша: И велика ли, по вашему мнению, будет прибыль?

Ученый: Надеялись на очень большую прибыль, но надежды не оправдались. Компания подсчитала, что число посетителей выставки составит за все время ее работы — двести четыре дня — шестьдесят пять миллионов человек. Однако до сегодняшнего дня — а прошло уже полсрока — ее посетило только десять миллионов. Уже обанкротились семьдесят участвующих в ней фирм. Последняя из них, объявившая о своем банкротстве вчера, фирма «Каирская улица». Я видел, как они продавали свои экспонаты и оборудование, по решению суда, в одном из уголков выставки, где фирма устроила подобие каирской улицы. Они собрали на ней обезьянщиков с обезьянами всех пород, заклинателей змей, танцующих негров. Там же был и рынок верховых животных. Я видел, как продавали трех верблюдов по двести пятьдесят франков и сорок ослов по девятнадцать франков. Присутствовавшим при продаже этих животных казалось, что они видят в их глазах слезы, словно они оплакивали свою несчастную судьбу — быть проданными на чужбине и по дешевке. А уж о положении тех женщин и мужчин, которые сопровождали животных, и не спрашивайте. Чиновник, ведающий банкротствами, вызвал их и объявил размер суммы, выплачиваемой им для возвращения на родину. Короче говоря, ущерб от этой выставки очень велик. По моему мнению, они допустили большую ошибку, отведя под нее такую огромную площадь — чтобы обойти ее один раз, нужно пройти не менее десяти километров. А посетителей мало.

Друг: Фирма, которую ты назвал нам, это египетская фирма?

Ученый: Нет, это французская фирма. Вовсе не обязательно, чтобы владельцами фирмы были египтяне.

Паша: Как же вы просчитались с этой выставкой при вашей всегдашней точности в расчетах?

Ученый: Предполагалось, что все нации мира хлынут сюда. Думали, что выставку посетят многие короли и потратят на ней содержимое своей казны, а приехали — из западных королей только король Швеции, а с Востока — лишь персидский шах. К участию было приглашено пятьдесят шесть государств, а приняли приглашение — тридцать.

Говорил Иса ибн Хишам: В это время мы подошли ко входу в один из дворцов, отведенных для показа произведений так называемых изящных искусств, известному как малый дворец, и решили начать осмотр с него. Вошли внутрь и увидели, что он отделан, украшен, расписан и обставлен богаче, чем дворцы королей и кесарей. Еще бы, ведь на его строительство израсходовано двенадцать миллионов франков. В нем выставлены ценности, сохранившиеся с древнейших времен, от античности до восемнадцатого века: обработанные куски железа и резные церковные двери, глиняные кувшины и драгоценные украшения, вышитые сандалии и короны, усыпанные каменьями. Перо бессильно все это описать, это надо своими глазами увидать, описание не так впечатлит читателя, как созерцание наблюдателя. Когда мы по первому разу обошли дворец, друг остановил пашу и спросил, как все увиденное понравилось ему.

Паша: Я увидел многое из того, что в былые времена продавалось на наших рынках и хранилось в богатых домах.

Ученый: Знайте, что здесь выставлены самые ценные и дорогие вещи в мире, стоимость их невозможно даже вообразить. Например, вот эти часы — мы стояли с ними рядом, но вы не обратили на них внимания, — их хотел купить один богач и торговал за три миллиона франков, но владелец часов не уступил, цена ему показалась заниженной. А представляют они собой всего навсего шар, который держат в руках три мраморные фигуры. Однако искусная работа и старина делают их невероятно ценными.

Друг: Действительно, сохранение старинных ценностей и древних памятников одно из завидных достоинств людей Запада. Созерцание подобных вещей рождает в душе благородные чувства и воскрешает память о славе ушедших народов. Полезно знать историю. К тому же сохраняются традиции мастерства, будящие мысль и помогающие совершенствовать работу. Люди Востока относились к подобным вещам непростительно небрежно, памятники старины разрушались и исчезали. И теперь из подробностей жизни наших предков нам известны лишь имена и названия, значение которых утрачено. Скажи мне, на милость, что сейчас, если бы оно сохранилось, не будь мы столь нерадивы, больше радовало бы глаз и заставляло биться сердце: «жемчужина ‛Амра», «меч Ма‛дикариба», «рубаха ‛Усмана», «щит ‛Али», «корона ар-Рашида» или «знамя ал-Му‛изза»{336}?

Вместе с тем, мне кажется, европейцы тут хватили лишку, соперничество в приобретении древностей превратилось у них в предосудительный культ, они вкладывают в их покупку громадные деньги, которые могли бы быть потрачены на благо людей. Сколько в этом мире нуждающихся в помощи, не имеющих даже франка в день на пропитание. А какой-то любитель древностей предлагает три миллиона за кусок мрамора.

Ученый: Ты прав, упрекая нас за непомерные траты из простого хвастовства и тщеславия в то время, когда людям не хватает денег на хлеб насущный. Но сейчас мы не располагаем нужным временем для обсуждения социалистического учения.

Говорил Иса ибн Хишам: Мы утомились и устали, а к тому же нам уже надоело на все это смотреть. Тело требовало отдохновения, и мы покинули дворец, унося в душе тревогу и сожаление.

БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ{337}

Говорил Иса ибн Хишам: После малого дворца мы посетили большой — огромное чудо по сравнению с меньшим, сооружение красоты невообразимой. В этих двух дворцах собрано такое количество ценностей, какого не собирал еще никто. Ни один король или царь никогда не владел подобным. Все богатства Креза по сравнению с этими — пыль и мелкие камешки, а серьги Марии{338} — всего лишь стекляшки, ожерелье ‛Амра — просто веревка, трофеи Искандера — лохмотья одержимых и суфиев, мантия «Дария» — шкура, на которой сидят учителя и чтецы Корана, а каламы красноречивых — женские прялки. Если попытаться подробно их описать и нужные слова для этого искать, то сравни сокровища, собранные со всего мира, и простые радости живущих на земле людей. Если бы все собранное разделить между ними, то не осталось бы голодных, никто не жаловался бы на лишения и на жестокие времена. Обездоленный стал бы богачом и сама бедность стала бы воспоминанием. Все люди были бы тогда равны, и исчезли бы между ними обман и вероломство, не было бы грабителей и ограбленных, победителей и побежденных. Никто не совершал бы преступлений, люди имели бы все, что им требуется и чего они желают. А эти дворцы похваляются несметными богатствами, которыми сегодня никто не может правильно распорядиться.

Мы прошлись по залам, разглядывая редкостные и диковинные вещи, притягивающие взгляд, все эти перлы и шедевры, скульптуры и картины. Сколько же там было картин, написанных с искусством необыкновенным, они поражали ум и воображение, их невозможно описать словами. События истории они изображали так, что ты чувствовал себя их участником и очевидцем. Кисть художника открывала тебе то, что бессильно открыть перо пишущего — всю глубину страстей и переживаний, выраженную в рисунках и красках:

Я покажу тебе смерть, и ты ее пожелаешь,

призрак предстанет перед тобой, словно живой.

Производимое ими впечатление будило чувства, волновало душу, ты испытывал, глядя на эти картины, потрясение и стоял перед ними как завороженный. Тебе хотелось плакать при виде убитого рыцаря, ты сочувствовал больному безумцу, испытывал жалость к пораженному копьем или мечом, молил о прощении жертв любви и страсти, пленялся прекрасной девушкой и мечтал о ее любви и о свидании с ней, если бы не глаза окружающих ее родичей.

Вот портрет ослепительной красавицы, идеала совершенства. Лицо ее светится нежностью и чистотой, в чертах — спокойствие и достоинство, уверенность и сила, твердость и решимость. Ногами она попирает стозевное чудовище и пронзает его копьем. Над головой красавицы ангелы победы, увенчивающие ее венцом славы. Эта картина изображает «Добродетель», повергающую «Порок». Справа стоит прекрасная женщина, величественная и гордая, и смотрит на нее взглядом, предрекающим ей победу и торжество. Это «Мудрость», опора «Добродетели», без помощи которой «Добродетель» не может одержать победу. Слева — другая женщина, на ее челе сияет свет разума и знания, на плече она держит грудного ребенка и вкладывает в его руку калам. Она глядит на «Добродетель» почтительно и с уважением и олицетворяет собой «Науку» и ее благодетельность. В ребенке же воплощен образ человека невежественного.

А вот женщина средних лет, у каждой груди ее сосущий младенец, она прижимает их и склоняется над ними, словно целуя. Ее окружают нагие дети, которых она укрывает подолом своего платья. Лицо ее выражает счастье и удовлетворение, следы времени на нем едва заметны. Эта картина называется «Добро и Благодеяние».

Далее ты видишь портрет очаровательной юной девушки с глазами газели, с длинными и черными как ночь волосами, оттеняющими белизну лица:

Край неба темен еще, но утро уже сияет,

так чернота волос светлый лик оттеняет.

Она изображена под сенью переплетающихся ветвей, а у ног ее растут фиалки и розы, на земле ковер