Book: Эрек и Энида. Клижес



Эрек и Энида. Клижес

Кретьен де Труа

Эрек и Энида

Клижес

Эрек и Энида

Эрек и Энида. Клижес

Слыхал я от простых людей,

Что нам сейчас всего милей,

Потом мы отвергаем смело,

Вот почему любое дело

Старанья требует от нас.

Не умолчать бы нам сейчас

И в спешке не забыть о том,

В чем после радость обретем.

Кретьен же из Труа вам скажет[1],

Что если мастерство покажет  

Слагатель повестей и песен

И если он в работе честен,

То нет нужды ему в сомненьях, –

Его рассказ о приключеньях

Волшебных правдой зазвучит[2]

О том, что славно победит

Тот, кто с себя взыскует строго,

И благодати ждет от бога.

Я об Эреке, сыне Лака,[3]

Начну рассказ. В него, однако,

Немало искажений вносят

Те, кто за песню денег просят[4]

У графа, князя, короля.

Но вправе похвалиться я,

Что выдумщикам всем на диво

Он у меня звучит правдиво.

Однажды вешнею порой

На Пасхе в гордый замок свой[5]

Король Артур для совещаний

Всю знать собрал в Карадигане.

В те дни немало было там

И рыцарей и знатных дам –

Бойцов, героев настоящих,

Красавиц нежных и блестящих.

Дела закончены. И вот

Король собравшихся зовет,

Почтив обычая веленье,

На травлю белого оленя.[6]

Сеньор Говен[7] ему в ответ:

«По мне, хорошего тут нет.

Такая, государь, охота –

Для вас тревога и забота.

Ведь с давних повелось времен:

Тот, чьей рукой олень сражен,

Целует здесь пред всем двором,

Пред королевой с королем

Девицу ту, что беспристрастно

Здесь самой признана прекрасной.

Боюсь, беды не избежать:

Красавиц юных сотен пять

Не меньше, в свите королевы –

Принцессы, царственные девы,

И у любой поклонник есть,

Кто и во славу ей и в честь

С другими вступит в смертный бой,

Крича, что нет прекрасней той,

Кого с влюбленностью упрямой

Навек своей избрал он дамой».

Король Говену: «Это так,

Но нынче не могу никак

Решенья объявить другого:

У королей одно лишь слово.

И завтра утром рано в лес,

Что полон всяческих чудес,[8]

Мы все пойдем, стряхнув дремоту,

На ту чудесную[9] охоту».

И вот с утра готова знать

Чуть свет из замка выступать.

Король поднялся до рассвета,

Короткая на нем надета

Простая куртка: ловко в ней

В лесу, среди густых ветвей,

Велит он рыцарей будить,

Охотников поторопить.

Все на конях. У всех сейчас

И крепкий лук, и стрел запас.

За ними следом королева

Со спутницей. И эта дева

Из именитейших в стране

Сидит на белом скакуне.

Чуть дальше всадник молодой,

Эрек по имени – герой

И рыцарь Круглого Стола.

Прославлены его дела:

В те дни за доблесть никого

Так не хвалили, как его.

Нигде, – и в том даю вам слово, –

Красавца не сыскать такого.

Всего-то двадцать с небольшим[10]

И лет ему. Кто мог бы с ним

Сравниться, обретя, по праву,

Столь юным и почет и славу?

Ну что еще поведать мне

О нем? На дорогом коне

Он скачет, дам сопровождая,

В плаще из шкурок горностая,

В богатой куртке для охоты

Из шелка греческой работы,[11]

Гамаши дорогой парчи

Так скроены, что и не ищи

Искусней и честней работы.

Горит на шпорах позолота.

Но нет оружия при нем,

Лишь опоясан он мечом.

Так едут всадники, и вот -

Дороги резкий поворот.

И молвит рыцарь: «Королева,

Когда бы разрешили мне вы

И дальше вас сопровождать –

Мне было б нечего желать».

Она в ответ ему: «Я рада,

Мне лучше спутника не надо,

Поверьте, друг, моим словам:

Вы здесь весьма приятны нам».

Близка, близка уж цель пути –

Скорей бы к лесу подойти:

Передовые в добрый час

Оленя подняли как раз.

Трубят рога, несутся клики

И лай заливистый и дикий,

Собаки мчатся, стрелы тучей

Летят, и вот скакун могучий,

Испанский конь[12], гроза охот,

Выносит короля вперед.

В лесу Геньевра[13] – королева

И рядом с ней Эрек и дева

С волненьем ждут, что зазвучит

И лай собак, и стук копыт.

Увы, охотники оленя

В таком травили отдаленьи,

Что не услышать им никак

Ни пенье рога, ни собак,

И голосов не слышно слуг,

Один безмолвный лес вокруг.

Они, объяты тишиной,

Остановились на лесной

Поляне у дороги самой,

И видят вдруг, что едет прямо

Навстречу рыцарь со щитом

И с длинным боевым копьем.

Заметили издалека

Они коня и седока.

С ним дева едет молодая

И родом, видно, не простая,

А перед ними на коньке

Невзрачном, плеть держа в руке,

С тяжелым на конце узлом,

Слуга их, карлик, мерзкий гном.

Сам рыцарь этот был хорош -

И ловок, и лицом пригож.

Геньевра на него дивится,

И тотчас же своей девице -

Уж очень любопытно ей –

Велит подъехать к ним скорей.

«Скажите, – молвит королева, -

Вы рыцарю, чтоб он и дева,

Что с ним в дорогу собралась,

Ко мне приблизились сейчас».

Те, ей послушна и верна,

К ним направляет скакуна.

Но карлик путь ей преграждает

И дерзко плетку поднимает.

В глазах угроза, злобный вид.

«Ни шагу дальше, – он кричит.

Чего, скажите, нужно вам?

Назад, дороги я не дам!»

Она ему: «Да ну, пусти же

Ты к рыцарю меня поближе -

Так королева повелела».

Но посередь дороги смело

Он стал, бесстыдный, наглый, злой.

«Не пропущу – любой ценой!

Мой господин великий воин,

Кто с ним беседовать достоин?»

А девушка не смущена:

Что ж, все равно пройдет она.

Ее запретом не смутишь.

Ведь спорит с ней такой малыш!

Но плетью замахнулся тот, -

Никто его не обойдет!

Отпрянула краса младая,

Рукой поспешно закрывая

От недруга лицо свое,

Но все ж ударил он ее.

И нежную ладонь прекрасной

Прожег рубец багрово-красный.

В неравном споре – рад не рад,

А поворачивай назад.

Так возвращается она

Заплакана, оскорблена.

Едва завидев слезы эти

И на руке рубец от плети,

Сперва, вся трепеща от гнева,

Слов не находит королева.

Затем Эреку: «Друг мой милый,

Мне ярости сдержать нет силы,

Злодей тот рыцарь, что стерпел,

Когда урод его посмел

Удар безжалостный, бесчестный

Нанесть девице столь прелестной.

Ступайте к рыцарю, Эрек.

Кто странный этот человек

Хочу я знать. И пусть он прямо

Ко мне сейчас же едет с дамой».

Эрек, пришпорив иноходца,

Чтоб выполнить приказ, несется

Навстречу рыцарю. Но вот –

Его заметил карлик тот.

«Эй, рыцарь, – он кричит, – назад!

Не зря вам это говорят:

Сюда я закрываю путь,

И вспять должны вы повернуть».

Эрек в ответ: «Прочь, карлик мерзкий!

Не в меру подлый ты и дерзкий.

Очисти путь!» «Вам нет пути!»

«А я пройду!» «Вам не пройти!»

Эрек урода оттолкнул,

Но плетью тот его хлестнул,

От злобы гнусной все наглея.

Пришелся по лицу и шее

Удар, с размаху нанесенный.

Застыл Эрек ошеломленный,

С лицом, рассеченным прямой

Багрово-синей полосой.

Но за поруганную честь

Сейчас не совершится месть:

Тот рыцарь в бешенстве кричит,

Подняв копье свое и щит,

Что за уродца своего

Он тотчас же убьет его.

В безумстве доблести не будет,

Никто Эрека не осудит

За отступленье. «Не могу, -

Он молвил, – отомстить врагу,

Да если б он, неровен час,

Разбил мне нос и вышиб глаз,

Я б не призвал его к ответу.

Кто упрекнет меня за это?

Во всеоружьи он, а я

И без щита, и без копья.

Тот до зубов вооружен,

Не в шутку угрожал мне он,

И, верно, был бы я убит.

Но, госпожа, клянусь за стыд

Свой отомстить, а не сумею –

Да станет мне еще стыднее,

Но будет это не легко.

Мое оружье далеко.

В Карадигане я на грех

Оставил утром свой доспех.

За ним вернуться – смысла нет.

Тогда уж весь объехать свет

Придется мне, покуда снова

Я рыцаря не встречу злого.

Оружье надо мне в пути

Взять напрокат или найти

Кого-нибудь, кто одолжит

Эреку и копье, и щит.

Когда оружье я найду,

Тогда с тем рыцарем пойду

На битву я, как с равным равный,

Конца не будет схватке славной,

Пока – клянусь – один из нас

Не победит в урочный час.

Удастся дело, может быть,

Хотя б на третий день решить,

И в замок ваш, закончив бой,

Вернусь с победой иль с бедой.

Теперь же медлить мне нельзя.

Идти за ним обязан я.

Спешу. И пусть вас бог спасет».

А королева в свой черед

Успеха юноше желает

И сотни раз благословляет.

Эрек простился. Предстояло

Проехать всаднику немало.

Геньевра встречи с королем

Осталась ждать в лесу густом.

Тому удачи выпал миг –

Оленя первым он настиг.

Добычу захватив с собой,

Спешат охотники домой –

Чтоб завершив обратный путь,

В Карадигане отдохнуть.

Вот ужин кончился, – веселье

Царит кругом: все захмелели.

Король баронам говорит, –

За то, что им олень убит,

Ему б награду взять не грех

У той, что здесь прекрасней всех.

Но ропот пробежал по кругу:

Клянутся рыцари друг другу,

Что веское тут нужно слово

Копья или меча стального.

И каждый рвется в бой, стремясь

Победой доказать сейчас,

Что красоты земной царица –

Его любовь, его девица.

Смущенный пылкостью такой,

Говен качает головой.

Он молвит: «Государь, ваш двор

Худой затеял разговор.

Твердят все рыцари, толкуя

О королевском поцелуе:

Вражды и схваток боевых

Не избежать в делах таких».

Король Артур ему в ответ:

«Племянник[14], нужен мне совет,

Как без стыда, без униженья

Я б выйти мог из положенья».

Бароны славные толпой

Собрались на совет большой.

Король Идер[15] явился, он

Был самым первым приглашен.

Затем король Кадоалан[16], –

Ему великий разум дан,

Король Амаугин[17], за ними

Жирфлет[18] и Кей[19] идут с другими.

Немало славных храбрецов

Сошлось на королевский зов.

Столь шумным разговор из стал,

Что королева вышла в зал.

О встрече с рыцарем она

Всем им поведала сполна.

О карлике, что так бесчестно

По ручке девушки прелестной

Ременной плетью полоснул,

О том, как злобно он хлестнул

Эрека по лицу, и тот

Теперь одной лишь мести ждет,

По следу рыцаря стремится,

Чтоб отомщенным возвратиться,

Не позже, чем в трехдневный срок,

Когда того захочет бог.

«Быть может, государь, и вам,

И знатным этим господам

Угодно мой совет принять

И с поцелуем обождать

Три дня, пока не будет снова

Средь нас Эрек». И это слово

Одобрил сразу весь совет.

Эрек все время едет вслед

За рыцарем, врагом надменным,

За карликом с бичом ременным,

И видит: замок перед ними

Прекрасный, с башнями большими.

Во двор въезжают без помех,

Веселье в замке, шум и смех,

Затем, что много было там

И рыцарей, и юных дам.

Тут кормят хилого пока,

Линяющего ястребка,

Там гладят сокола, который

Ласкает опереньем взоры,

Тут отдыхающие гости

На разный лад играют в кости,

А там другие день-деньской

Сидят над шахматной доской.

У стойл работают скребницы,

В покоях рядятся девицы,

Здесь рыцарь, карлик с ним и дева

Знакомы всем, и справа, слева

К нему приятели спешат,

Его приезду каждый рад,

Его приветливо встречают,

Эрека же не замечают:

Здесь никому он не знаком.

Эрек за ними входит в дом:

Он хочет видеть, где дадут

Его обидчику приют.

И, убедясь, что тот устроен,

Он сам, доволен и спокоен,

Искать убежища идет.

И видит: у одних ворот

Во двор убогий и худой

Сидит почти совсем седой

Достойный рыцарь. Видно было,

Что грусть как будто омрачила

Лицо приятное его.

Сидит, и рядом – никого.

«Заеду, – думает Эрек: –

Сдается, добрый человек».

Едва он въехал, – в тот же миг

К нему бросается старик;

Эрек еще не молвил слова, –

Его встречают, как родного:

«Прошу вас, окажите честь.

Всегда для гостя место есть.

Любых потребуйте услуг».

Эрек в ответ: «Спасибо, друг,

Я вам не стану докучать:

Мне б только переночевать».

И вот Эрек сошел с коня.

Старик, обычаи храня,

Сам под уздцы коня ведет,

Чтоб гостю оказать почет.

Жену торопит он явиться

И дочь, красавицу-девицу,

Что рукодельем занималась

В тот миг, хотя над чем старалась –

Не знаю, право. Небогат

Был этой девушки наряд;

Рубашка скромного покроя

И платье белое простое

Из домотканого холста.

Во всем сквозила нищета.

До дырок износилась ткань,

Жалка, убога эта рвань,

Но тело, скрытое под ней

Тем и прекрасней и нежней.

И впрямь была она красива.

С любовью здесь такое диво

Природа мудро создала,

Его украсив, чем могла,

Самой себе на удивленье:

Как столь чудесное творенье

Могло на свет явиться вдруг?

Да, из ее не выйдет рук,

Какие б ни были старанья,

Еще такое же созданье.

Она сама свидетель честный,

Что девушки такой прелестной

Еще на свете не видали.

Скажу – поверите едва ли:

Был ярче блеск ее волос

Изольды светлокудрой[20] кос.

И лилий чище и белей

Чело склоненное у ней.

По коже этой белоснежной

Румянец разливался нежный,

И было словно волшебство

Сиянье теплое его.

Светло, как две звезды большие,

Мерцали очи голубые.

Господь не часто создает

Глаза такие, нос и рот.

Глядеть поистине отрада

На них, не отрывая взгляда.

Так мы от зеркала подчас

Упорных не отводим глаз.

Ничем еще не смущена,

На зов отца идет она.

Но рыцаря завидев влруг –

Смятенье это иль испуг, –

Назад отпрянула слегка:

Чужой, пришлец издалека...

И даже гуще покраснела.

Эрек молчит оторопело:

Краса такая перед ним.

Старик-отец невозмутим,

От молвит: «Доченька моя,

Прими от рыцаря коня

И в стойло отведи, где в ряд

Мои на привязи стоят,

И расседлай, и разнуздай,

И корму свежего задай.

Почисти, чтоб, здоров и сыт,

У нас имел он должный вид».

Вот девушка берет коня

И от нагрудного ремня

И от узды освобождает,

Седло она с него снимает, –

Все ловко так: привычно ей

Отцовских пестовать коней.

Почистила и напоила,

В кормушку сена наложила,

А также свежего овса,

И снова девица-краса

Идет к отцу. «Моя родная,

Во всяком деле поспевая,

Теперь ты гостю послужи,

Почет, как должно, окажи

И за руку введи в наш дом».

Она – ей не забыть о том –

Дочь не простого человека,

Учтиво в дом ведет Эрека.

Хозяйка раньше их пошла

И все в порядок привела.

Пуховики и покрывала

Для ложа длинного достала,

Где сядут гость, супруг, она.

Напротив дочка их – одна.

Пылало пламя в очаге

И на единственном слуге

Лежала в доме вся работа

И всякая о всех забота.

В помощники для разных дел

Он и служанки не имел,

Но в кухне даром не возясь,

Все приготовил он тотчас –

И мясо, и к нему приправу,

И дичь зажарена на славу.

Чтоб руки мыть перед едой,

Несет два тазика с водой.

Стол белой скатертью покрыт,

Хлеб подан и вино стоит,

И мясо подано, и птица.

И время за еду садиться.

За трапезою каждый съел

И выпил, сколько захотел.

Отужинали. Убран стол.

Решил Эрек, что час пришел

Хозяина порасспросить

И любопытство утолить.

«Любезный друг: молчать невмочь –

Прелестнейшая ваша дочь

В такое рубище одета.

Как допускаете вы это?»

«Ах, друг мой, – тот ему в ответ, –

Достатка в доме нашем нет.

Да, горько мне, что вижу я

Любимое свое дитя

В одежде нищенской такой.

Да кто же властен над судьбой?

Вся жизнь – походы и сраженья,

А без хозяина именья

Пошли в продажу и в заклад.

Такие есть, кто был бы рад

Получше дочь мою одеть,

Когда б я это мог стерпеть.

Владелец замка вон того –

Она племянница его –

Богач и граф, всегда готов

Ей надарить любых обнов.

И здесь у нас любой барон,

Каким бы важным ни был он,

На ней охотно бы женился,

Когда я только б согласился.

Но ей, быть может, в некий срок

Иную честь дарует бог:

Появится, пред ней склонясь,

Сын королевский, граф иль князь.

И не достойна ли без спора

Она знатнейшего сеньора?

Ведь ни одна у нас девица

С ней красотою не сравнится.

Но больше, чем красой, она

Душевной прелестью славна.

Не в каждое свое созданье

Такое светлое сознанье

Вложил господь. Когда отрада

Моя со мной – чего мне надо?

В ней мое счастье, в ней мой свет,

И утешенье, и совет,

Богатства все и блага все,

И вся краса в ее красе».

На том умолкнул он. Но вот

Опять вопросы задает

Ему Эрек: зачем сейчас

Толпа такая собралась

В том замке, почему кругом

Любой, хоть самый бедный, дом

Так полон рыцарей и дам,

И слуг, и что творится там?

Ведь сбор подобный не случаен.

И говорит ему хозяин:

«Друг милый, эти господа,

Бароны местные, сюда

В богатый замок – стар и млад –

На праздненство попасть хотят.

А что им эта толкотня –

Дождаться б завтрашнего дня!

Вот завтра будет шум иной,

Когда увидят всей толпой:

Стоит серебряный шесток,

На нем красивый ястребок,

Раз пять линявший или шесть,[21]

Такого взять – большая честь.

Кто хочет чести той добиться,

С собою приведет девицу –

Избранницу, чью красоту

И светлый ум, и чистоту,

Объявит смело выше спора

И все решит победой скорой,

Найдись какой-нибудь смельчак

Сказать что это все не так,

И победителю с шестка

Достанет дева ястребка.

Так – что ни год – на состязанье

Сюда съезжаются дворяне».

«Я не хочу вам докучать,

Но вы не скажете ли мне,

Кто рыцарь тот, что на коне

Проехал со щитом большим

В два цвета – синий с золотым?[22]

С ним дева едет молодая,

А также, встречных отгоняя,

Горбатый карлик, злой урод?»

В ответ хозяин: «Это тот,

Кто завтра призом завладеет:

Никто с ним спорить не посмеет.

Не появлялся здесь герой,

Чтоб дерзко выйти с ним на бой.

Он приз уже два раза брал –

Никто его не вызывал.

Так если он и в этот год

Красавца-ястреба возьмет,

Потом никто из-за него

На бой не вызовет его».

Но молвит сразу же Эрек:

«Мой недруг этот человек,

Будь здесь копье и щит со мной,

Я вызвал бы его на бой.

Хозяин добрый, вас прошу я

Как рыцаря, за мзду большую

Мне раздобыть копье и щит,

Кольчугу – все, что надлежит

Иметь для боевой потехи:

Любые я возьму доспехи».

Тот говорит ему в ответ:

«Здесь, друг мой, и услуги нет!

Я одолжу вам все свое:

И меч, и доброе копье,

Прочнейшую из всех кольчуг,

Что выбрана из сотни штук,

Дам и сапожки дорогие

Удобные, хоть и стальные, –

Они вам подойдут – затем

Отличный вороненый шлем

И щит мой новый, и коня.

Все, что вам нужно, у меня

Берите из вооруженья.

Мне радость – это одолженье».

«Спасибо друг! Но меч – со мной,

И верный он пособник мой.

Я к вам приехал на коне,

И лучшего не нужно мне.

А прочее, любезный друг,

Приму из добрых ваших рук.

Да просьба есть еще одна,

За что воздастся вам сполна,

Когда усердной вняв молитве,

Господь мне даст победу в битве».

Хозяин говорит ему:

«Любую просьбу я приму

Как ваш приказ, заране вам

На все свое согласье дам».

И узнает его желанье:

Эрек пойдет на состязанье

Как рыцарь дочери его,

И обеспечит торжество

Себе и ей: такой прекрасной

Не видел свет, и станет ясно

Для всех, что лишь ее рука

Коснуться может ястребка.

«Вам, друг, сейчас пора узнать,

Кого вам довелось принять,

Кто гость ваш и откуда он.

Отец мой Лак богат, силен,

Могуч. Стою пред вами я –

Эрек, сын Лака – короля.

К Артуру посланный отцом,

Три года состою при нем,

Конечно, друг мой, я не знаю,

Дошла ль сюда молва какая

И об отце и обо мне,

Но верить можете вполне:

Коль согласитесь мне помочь,

И отпустить со мною дочь,

Чтоб вызов бросил я врагу,

То – если одолеть смогу –

Возьму я деву эту в жены,

Надену на нее корону

Трех городов в земле родной».

«Что слышу, гость любезный мой?

Вы впрямь Эрек? Отец ваш – Лак?»

«Да, друг мой добрый, это так».

Хозяин честный рад сердечно,

Он говорит: «Мы здесь, конечно,

Уже наслышаны о вас,

И, верьте, счастлив я сейчас,

Что оправдался лестный слух,

Что в вас живет отважный дух,

И если дочь моя нужна

Для вашей славы – вот она».

Он за руку ее берет

И рыцарю передает,

И вот Эрек, как подобает,

С улыбкой деву принимает.

Да, в этом доме, наконец,

Все радуются – и отец,

И прослезившаяся мать;

Пристойно девушке молчать,

Но сердце радости полно,

Что с доблестным таким дано

Ей обручиться женихом,

Который станет королем

И с ней, незнатной скромной девой –

В свой дом войдет, как с королевой.

Отужинав, никто не лег,

Беседа шла, покуда с ног

Усталость не свалила все же

На мягко постланные ложа.

Заснули мать, отец и дочь,

Эрек же мало спал в ту ночь.

С утра, лишь небеса зардели,

Встает мгновенно он с постели,

А тут и всем вставать пора.

Эрек и девушка с утра

О божьей вспомнили подмоге:

В монастыре отшельник строгий

Для них обедню отслужил,

На бедных деньги положил

Эрек, склонясь пред алтарем.

И вот домой идут вдвоем.

Эрек готовится к сраженью,

Несут скорей вооруженье.

Ему помочь девица хочет,

Но заклинаний не бормочет

Над ним, – ей ни к чему они.

Затягивает все ремни,

Скрепляет прочные застежки,

На нем железные сапожки,

Кольчуга – дал хозяин-друг

Добротнейшую из кольчуг.

На голову его затем

Невеста надевает шлем,[23]

Меч прикрепляет у бедра,

И говорит слуге: «Пора».

Коня подводят господину.

Эрек вскочил ему на спину,

Девица принести спешит

Копье негнущееся, щит,

Эрек уже готовый в путь,

Повесил щит себе на грудь

И взял копье. «Хозяин мой,

Седлайте дочке: ведь со мной

Она поедет взять по праву

Свой приз себе и мне на славу –

Красавца-ястреба». И тот

Приказ тотчас же отдает

Гнедого дочке оседлать,

Чтоб рыцарю не опоздать,

Но упряжь конская бедна, –

Под стать хозяину она,

Что бедностью одной богат, –

Седло, уздечка. Был бы рад

Он обрядить свою девицу.

Но дочка на коня садится

Простоволоса, без плаща,

Не жалуясь и не ропща.

Эрек из дома едет прочь:

Хозяйская с ним рядом дочь,

За ними, так, чтоб не отстать –

Отец красавицы и мать.

Так едет он, подняв копье,

И на него и на нее

Со всех сторон глазеют люди,

И словно о каком-то чуде

Все – знатный люд и люд простой –

О них болтают меж собой.

«Кто всадник этот неизвестный,

Столь, видно, доблестный, с прелестной

Такой девицей? Он бы мог

Сразить по праву, видит бог,

Того, кто с ним не согласится,

Что краше всех его девица».

Один твердит: «Клянусь, она

Взять нынче ястреба должна».

Другой: «Нет девы столь пригожей».

А те волнуются: «Но все же –

Кто этот всадник? Кто такая

Красотка эта?» – «Я не знаю».

«Я тоже», – каждый говорит.

«Но как ему подходит щит.

Как ладно шлем сидит на нем,

С каким он дорогим мечом.

Лишь рыцарь доблестный с такой

Посадкой гордой и лихой,

С осанкой этой благородной

Держаться может так свободно».

Но ехали невозмутимо

Эрек с прекрасной девой мимо

Зевак взволнованных, пока

Не очутились у шестка

С заветным ясттребом. И вот

Навстречу едет рыцарь тот,

Соперник, – с ним горбун и дева.

И справа слышал он, и слева,

Что некто на коне, с мечом,

Явился вдруг за ястребком,

Но верить он не захотел,

Что кто-то здесь настолько смел,

Чтоб на борьбу решиться с ним:

Ведь он всегда непобедим,

Здесь все его отлично знают,

Приветствуют, сопровождают,

Бегут за рыцарем сюда

Простой народ и господа,

За ним стремится по пятам

Толпа девиц и юных дам,

При нем и дева и урод.

Рысцой он едет все вперед,

Чтобы не глядя на людей,

Пробраться к ястребу скорей,

Но собралась там отовсюду

Такая тьма простого люда,

Что никакому смельчаку

И не протиснуться к шестку.

Подъехал к месту – что такое?

Он плетку поднял над толпою

И крепко черни погрозил:

Народ раздался, пропустил.

А он к шестку поближе стал

И спутнице своей сказал:

«Сударыня, свидетель бог,

Красивый этот ястребок

По праву ваш: ведь все согласны,

Что без сравненья вы прекрасны,

И жизнью в том ручаюсь я.

Идите же, любовь моя,

И ястреба берите смело».

Та руку протянуть хотела –

Эрек бесстрашно подбежал

И деве гордой помешал.

«Простите, – молвит он, – у вас

Нет прав, сударыня, сейчас

На вожделенный приз, и вам

Я получить его не дам,

Возьмете где-нибудь другой,

А этот предназначен той,

Что превосходит всех на свете».

Хоть на него за речи эти

Соперник был в немалом гневе,

Эрек своей промолвил деве:

«Идите, милая! С шестка

Смелей берите ястребка.

По праву приз вам и почет,

Смелей, любимая, вперед!

Кто хочет в спор вступить со мной,

Пусть сразу примет вызов мой,

Как с солнцем бледная луна

Так с вами, друг мой, ни одна

Здесь благородством не сравнится

И блеском дама иль девица».

Не в силах тот уже терпеть:

Ведь гордым вызовом задеть

Сейчас его посмели честь.

«Ответь, – кричит он, – кто ты есть,[24]

Не в меру смелый человек?»

Без страха говорит Эрек:

«Я рыцарь из чужого края,

И всем открыто заявляю,

Что ястреба из всех одна

Вот эта дева взять должна».

«Прочь, – крикнул тот ему в ответ, –

Видать, в тебе рассудка нет.

Пожалуй, слишком велика

Была б цена за ястребка».

«Какой же мне платить ценой?»

«А смертной битвою со мной,

Так лучше сразу – прочь с дороги».

«Тут вы уж разумом убоги, –

Эрек ответил, – для меня

Угрозы эти – болтовня,

И вам меня не испугать».

«Изволь же вызов мой принять.

Без боя толку здесь не будет».

Эрек в ответ: «Господь рассудит,

Я ж биться рад». И мы сейчас

О битве поведем рассказ.

Широкий круг расчищен там,

Народ стоит по сторонам.

Участники игры лихой,

Яря коней, стремятся в бой,

Сшибаясь, копья их сверкают.

Щиты с размаху пробивают

И сами зубрятся и гнутся –

Упорно всадники дерутся,

Сломала копья их игра,

Обоим спешиться пора.

Вот падают они с коней,

И мчатся те в простор полей.

Но снова оба на ногах.

Нет пользы в копьях, стременах.

Нужны помощники иные –

В руках у них мечи стальные,

И пыл в сердцах все столь же ярый;

По шлемам сыпятся удары,

И не жалеет сталь меча

Ни шеи крепкой, ни плеча,

Враги напрасно сил не тратят,

За рану тотчас раной платят,

Кольчуги рубят и щиты,

И оба кровью залиты,

Но длится бой уже давно,

И столько ран нанесено,

Что биться рыцари устали.

В слезах девицы и в печали,

И к богу каждая с мольбой

Взывает, чтоб решился бой

Победой славной, беспримерной

Того, кто ей защитник верный.

И враг Эреку молвит сам:

«Передохнуть пора бы нам,

Чтоб кончить битву поскорей:

Удары наши все слабей,

А биться надо бы жесточе,

Ведь недалеко и до ночи.

И так уже велик позор,

Что затянулся этот спор.

Смотри, прелестная девица

В слезах не устает молиться,

Чтоб был тобой повержен я,

И так же молится моя,

Не надо ли, чтоб звоном стали

Мы их молитвы поддержали».

Эрек в ответ: «Накопим сил».

И отдых краткий наступил.

Он видит: дева молит бога

Без слов, в очах ее – тревога,

И кажется ему, что он

Сейчас по-новому силен,

Ее краса, ее любовь

Отвагой зажигают кровь.

Он не забыл, как в гордом гневе

Тогда поклялся королеве,

Что за обиду отомстит,

А нет – так примет горший стыд.

«Чего я жду? Не терпит честь, –

Еще не совершилась месть

За рану ту, что карлик злой

Нанес мне дерзкою рукой».

И вот решительно, сурово,

Врага он вызывает снова:

«Ну что же, не пора ли нам

Опять довериться мечам?

Наотдыхались мы как будто.

Пора вернуться к схватке лютой».

Тот отвечает: «Я готов».

И сходятся без лишних слов,

Равно искусны в ратном деле.

Едва начать они успели,

Эрек бы тяжко ранен был,

Когда б себя он не прикрыл.

Но все же вражий меч слегка

Его коснулся у виска,

Скользнув по шлему над щитом.

Шлем повредил он, а потом

И щит Эрека в миг единый

Рассек до самой середины

И, рыцарю задевши бок,

Кольчуги отрубил кусок.

Эрек себя оборонил,

Но холод стали ощутил

На белом теле. В этот раз

Господь обиженного спас,

Не то бы надвое рассек

Его удар. Но жив Эрек!

Отвагой славится недаром

И платит на удар ударом,

И недруг от его меча

Не может защитить плеча.

Его и щит не уберег,

И так стремителен клинок,

Что разрубил кольчугу вмиг

И в тело до кости проник,

А кровь, обильна и багряна,

Течет до пояса из раны.

Но в доблести равны бойцы:

Друг перед другом молодцы

Решили до смерти стоять,

Не отступая ни на пядь.

Щиты расколоты, разбиты,

От прорванных кольчуг защиты

Уже им нету никакой, –

Еще смертельней страшный бой,

Еще обильней кровь течет,

И ранам их потерян счет, –

И каждый стал слабей, сем был.

Но вот, собрав остатки сил,

Эрек врага одним ударом

Ошеломил в порыве яром.

За ним второй нанес тотчас,

Потом ударил в третий раз,

Шлем расколол и разломал,

Подшлемник сразу же прорвал.

И так тяжел был меч его,

Что треснул череп у того,

Но мозг нетронутым остался.

Противник вздрогнул, зашатался,

Эрек дает ему толчок

И валит вмиг на правый бок,

Ему забрало открывает,

Потом и самый шлем срывает,

И враг лежит пред ним сраженный

Ничем уже не защищенный.

Эрек, пылая жаждой мщенья

За давешнее оскорбленье,

Ему бы голову срубил,

Но враг пощады запросил:

«Ты в честном победил бою,

Так сохрани мне жизнь мою.

И приз и слава – все тебе.

Внемли ж теперь моей мольбе.

Меня прикончив после боя,

Ты дело совершишь худое.

Я должен меч тебе отдать».

Эрек меча не хочет брать.

«Живи», – он говорит ему. –

А тот: «Ах, рыцарь, не пойму,

Когда ж я так тебя обидел,

Что ты меня возненавидел

И биться насмерть пожелал?

Тебя я никогда не знал,

Обиды между нами нет».

«Есть», – произнес Эрек в ответ.

«Но как же стали мы врагами?

Я прежде не встречался с вами.

Чтоб ни свершил я против вас,

Все искупить готов сейчас».

Эрек ему: «Вчера с тобой

Сошлись мы на тропе лесной.

Там при Геньевре-королеве

Нанес удар прелестной деве

Твой карлик подлый: всем известно –

Ударить женщину – бесчестно.

Хлестнул он также и меня:

Наверно, показался я

Ему ничтожеством. А ты

Смотрел на это с высоты

Своей надменности, и видно

Совсем тебе не стало стыдно

За наглость твоего слуги.

Вот потому мы и враги.

Ну что ж, ошибку искупай

И честным словом обещай

Явиться нынче поскорей

К высокой госпоже моей,

В Карадигане двор её:

Отсюда семь – не больше – льё.

Не мешкая, до темноты

Туда добраться можешь ты.

С тобою к ней должны явиться

И карлик, и твоя девица,

Покорно головы склоня,

И ты ей скажешь от меня,

Что завтра радостный приду

И к ней невесту приведу.

Нет в мире девушки другой

Прекрасней телом и душой,

Нет благородней и пригожей!

Но кто ты сам, скажи мне все же!»

И рыцарь признается тут:[25]

«Идер зовусь, отец мой Нут.

Не мог и в мыслях я иметь,

Что в поединке одолеть

Меня кому-нибудь дано.

И вот мне было суждено

Найти противника сильней.

Вам честью я клянусь моей

Не медля, с карликом и с девой,

Предстать пред славной королевой.

Но вы откройте мне сейчас,

Как я назвать ей должен вас,

И кто велел мне к ней идти?

Не стану мешкать я в пути».

Эрек в ответ: «Без лишних слов

Тебе назваться я готов.

Эрек зовут меня. Ступай

И все как должно передай».

«Спешу: готовы покориться

И я, и карлик, и девица

Ее веленьям – горе мне,

Коль я не искренен вполне –

О вас я передам ей вести,

И о красавице-невесте».

Эреком клятва принята.

Простой народ и господа,

И дамы их, все это дело,

Собравшись, обсуждают смело:

Одни веселия полны,

Другие же огорчены.

За дочку бедного вассала,

Что сразу всем приятной стала,

Чей трогает простой наряд

В толпе почти что каждый рад.

Идера жаль сильней всего

Подруге и друзьям его.

Идер в седло садится снова:

Скорей сдержать он хочет слово,

И времени не тратит зря.

С рассказом тороплюсь и я:

Он, карлик, девушка – все трое

Проехали лесной тропою,

Проехали холмы, поляны,

И вот – врата Карадигана.

В то время вышел на балкон[26]

Мессир Говен. С собою он

Привел и Кея сенешала,

За ними двинулись из зала

Бароны тесною толпой.

Те проезжали под стеной

И их заметил сенешал.

«Мессир, – Говену он сказал, –

Какой-то рыцарь едет с дамой

И с карликом. Не тот ли самый,

Что королеве, возгордясь –

Вы помните ее рассказ –

Нанес такое оскорбленье

Пока травили мы оленя?»

Мессир Говен ему в ответ:

«Я вижу их, сомненья нет:

Большой дорогой едут прямо

К нам рыцарь с карликом и дамой.

Он полностью вооружен,

Но щит разбит и рассечен.

За королевой бы послать:

Она-то сможет их узнать,

Друг сенешал, пойдите к ней».

Тотчас идет к Геньевре Кей:

«Сударыня, вы не вчера ли

Про карлика нам рассказали,

Чья вашу спутницу задеть

Посмела дерзостная плеть?»

«Ну да, я помню обо всем:

Наверно, что-нибудь о нем

Вы разузнали, сенешал?»

«Увидел я, как подъезжал

К воротам замка рыцарь конный,

В доспехе и вооруженный.

И, если мне мой глаз не лжет,

С ним девушка и карлик тот,

Что был вчера не в меру смел,

И плеткой нашего огрел

Эрека в тот недобрый час».

Тут королева поднялась

И говорит: «Идем скорей!

Хочу сама увидеть, Кей,

Кто этот рыцарь, и девица,

И карлик. И к нему спуститься

Вас попрошу, коль это он».

Кей говорит: «Вас на балкон

Я тотчас провожу, с него

Мы все увидели его.

Там все бароны наши в сборе,

Мессир Говен, – все ждут, что вскоре

И вы пожалуете к ним,

Покорным рыцарям своим».

Взволнована, удивлена

Глядит Геньевра из окна

На этих всадников чужих

И узнает тотчас же их.

«Говен, любезный, все мне ясно:

Он, это он, но как ужасно

Изранен в схватке боевой!

Эрек ли гнев насытил свой,

Побив его, иль сам побит?

Взгляните, как иссечен щит,

Кольчуга не целей щита,

И вся-то кровью залита».

«Все так, – сеньор Говен в ответ, –

Ни у кого сомненья нет,

Что не ошиблись вы ни в чем:

Кольчуга прорвана мечом

И вся в крови, и шлем рассечен.

Да, кем-то был он славно встречен,

И никакого нет сомненья,

Что было жаркое сраженье.

Сейчас узнаем от него,

Ждет нас печаль иль торжество.

Эреком ли он побежден

И, верно, прислан к вам в полон,

Иль с дерзкой прибыл похвальбой,

Что в битве избран был судьбой

И что Эрек, быть может, пал.

Иных известий я б не ждал».

«Он прав», – Геньевра говорит,

И то же двор за ней твердит.

Вот гости к замку подъезжают,

И им ворота открывают,

Сойдя без промедленья вниз,

Бароны тут же собрались.

У королевского крыльца

Идер слезает с жеребца,

За ним горбун сошел с коня.

Говен, обычаи храня,

Тотчас помог его девице.

Артуров двор кругом толпится:

Разглядывают всех троих

И к королю приводят их.

Идер Геньевру видит там,

Склоняется к ее ногам,

А после отдает с поклоном

Он честь Артуру и баронам.

«Я, слово данное держа,

Ваш пленник жалкий, госпожа.

К вам рыцарь, доблестью известный,

Прислал меня. Удар бесчестный

Слугой моим был нанесен

Тому, кем ныне я сражен.

Вот карлик этот: и сейчас,

Он приговора ждет от вас.

И он, и я, и эта дева

Во власти вашей, королева,

Все вами будет решено».

Геньевре надо, чтоб одно

Сказал ей этот человек.

«Известно ль вам, когда Эрек

Вернется к нам, друзьям своим?»

«Он завтра будет здесь, и с ним

Невеста, дева молодая –

Не видел краше никогда я».

Услышав эту весть, она

Разумной кротости полна

Любезно молвила: «Друг мой,

Коли властна я над тобой,

Не знать тебе от этой власти

Вреда, обиды и напасти,

И плену тягостным не быть,

Но имя мне свое открыть

Ты тоже должен наконец».

«Идер зовусь. Нут – мой отец», –

Сказал он. Тут она встает

И прямо к королю идет.

«Супруг державный, вы слыхали?

Как хорошо, что подождали

Эрека славного! И впрок

Пошел совет мой, видит бог.

Не зря сказала я тогда,

Что надо выждать. Нет вреда,

Мой друг, от доброго совета».

Король в ответ ей: «Верно это.

Совет на пользу. В добрый час

Вчера послушались мы вас,

Коль вы мне рады угодить,

Я пленника освободить

Прошу, с условием таким,

Что верным рыцарем моим

Он здесь останется, а нет –

Ему же зло, ему же вред».

Король свое промолвил слово.

Идер же – вольный рыцарь снова.

Своей владычицею он

Из плена вмиг освобожден,

Охотно и без прекословья

Приняв почетное условье.

Настала новая пора:

Не знал доселе он двора,

Теперь его встречает круг

Господ и дам, ватага слуг

Спешит с него доспехи снять.

А нам бы надо продолжать

Рассказ про нашего героя.

Он был еще на месте боя.

Когда в избытке юных сил

Тристан Морхольта победил[27],

Все те, кого тогда он спас,

Так не кричали, как сейчас,

Эрека каждый прославлял –

Пузат иль тощ, высок иль мал –

За доблесть, ловкость и за то,

Что не сравнится с ним никто.

«Вот это воин!» – все твердят

И к дому проводить спешат.

За ним толпа идет большая.

Его в объятья заключая,

Сам граф[28] с улыбкой говорит:

«Вам, государь, мой дом открыт,

Надеюсь, мы согласны в том,

Что гостем должно только в нем

Быть сыну Лака – короля.

За честь почел бы это я,

Вас без сомненья и без спора

Приняв, как своего сеньора,

Как милости прошу я вас

Высоким гостем быть у нас».

Эрек в ответ: «Как может мной

Оставлен быть хозяин мой,

Который так меня почтил,

Что с милой дочкой обручил?

Тут мы и спорить не должны –

Такому дару нет цены».

«Согласен, – граф ему в ответ, –

Цены такому дару нет.

Красива и умна девица,

И родом можно ей гордиться:

Ведь мать ее – сестра моя.

И радуюсь сердечно я,

Что честь вы оказали ей.

Но все ж среди моих гостей

Прошу вас главным гостем быть».

Эрек ему: «Меня просить

Об этом, повторяю, тщетно».

Тот видит – просьбы безответны:

«Что ж, вас уговорить нельзя,

Но сам я и мои друзья

Проводим вас и в дом зайдем,

И вечер с вами проведем.

Пусть радость нас объединит».

Эрек его благодарит.

И вот их кони скачут рядом,

За ними праздничным отрядом

Толпа господ и юных дам.

Почтенный рыцарь рад гостям.

У двери спешился Эрек,

И слуги – двадцать человек –

Его тотчас же окружают

И весь доспех с него снимают.

Веселье входит в этот дом.

Эрек садится, все кругом

Рядами порасселись тоже –

Кто на скамейке, кто на ложе.

С Эреком – девушка и граф.

Красотка, ручку приподняв,

Кормила крылышком зуйка[29]

На ручке этой – ястребка,

Что призом поединка был.

Ей день прошедший подарил

Любовь, и честь, и положенье.

Она глядела в упоеньи

На ястреба, на жениха.

И, право, нет совсем греха

В том, что и взгляд ее и вид

О счастьи прямо говорит.

Все радуются с ней, затем,

Что так она приятна всем,

Так весело сегодня дому.

Эрек отцу ее седому

С поклоном держит речь такую:

«Хозяин, друг, отец! Большую

Вы мне услугу оказали,

Когда доспех свой лучший дали.

Мы с дочкой вашей ко двору

Поедем завтра поутру,

Чтоб там соединил нас бог.

Пройдет потом недолгий срок –

За вами я пришлю людей,

Чтоб видеть вас в стране моей:

Она – не близкое соседство,

Но там престол – мое наследство,

И в той стране два замка вам

Прекрасных, крепких я отдам,

То – Роадан[30], во-первых: он

С древнейших высится времен[31],

И замок Монтревель[32] затем,

Не хуже первого ничем,

У Лака, моего отца,

Нет лучше замка иль дворца.

Пока же всякого добра, –

И золота, и серебра,

Шелков и беличьих мехов

Пришлю для дорогих обнов

Вам, друг, с супругой, всеми чтимой,

Мне ж нынче – матерью любимой,

Прелестную же вашу дочь

Назавтра, только минет ночь,

Возьму я в королевский дом

В наряде бедном и простом,

Чтоб там по слову королевы

В атласы обрядилась дева».

Сидела в зале рядом с ней,

Сестрой двоюродной своей,

Девица юная одна –

Смела, находчива, умна.

А граф-то приходился им

Обеим дядею родным.

Едва услышала девица,

Что ко двору ее сестрица

Поедет девушкой простой,

В одежде нищенской такой,

Тотчас же графу прошептала:

«Боюсь я, государь, немало

Придется вам хлебнуть стыда

Из-за племянницы, когда

Жених возьмет ее отсюда

Одетую куда как худо».

Граф ей в ответ: «Прошу тебя я,

Ты выручи меня, родная,

И в платье лучшее свое

Одень, пожалуйста, её».

Эрек услышал. «Нет, друзья,

На это не согласен я.

Лишь то она наденет платье,

Которое изволит дать ей

Геньевра, наша королева».

Эрека выслушала дева

И говорит ему тотчас:

«Ах, сударь мой, когда у вас

Так твердо решено и смело

Сестру мою в рубашке белой[33]

К Артуру – королю везти,

Хочу я ей преподнести

Другой подарок, раз она

Принять наряды не вольна,

Держу я в замке трех коней.

Подобных нет у королей.

Там серый в яблоках, гнедой

И самый темный – вороной.

Мои слова примите с верой:

Нигде такого нет, как серый,

Быстрее птица не летит,

Но смирный он, как надлежит

Коню, хозяин чей – девица.

Ребенок может научиться,

Как этим управлять конем

Послушным, резвым скакуном;

Он не кусает, не несет

И на дыбы он не встает,

И ехать на таком коне –

Что плыть по озеру в челне».

«Мой милый друг, – Эрек в ответ:

На это возраженья нет,

И если будет ей угодно

Ваш дар принять, она свободна».

Девица, выслушав его,

Слугу торопит своего:

«Любезный, в замок поспешай,

Тотчас же серого седлай,

И возвращайся с ним скорей».

По слову госпожи своей

Тот все усердно выполняет,

Коня заботливо седлает

И вот уже к невесте в дом

Не медля едет он на нем.

Эрек глядит на жеребца,

Глядит и хвалит без конца.

И правда – краше не найти.

Потом в конюшню отвести

Красавца мальчику велит,

Туда, где конь его стоит.

Болтали гости и смеялись,

Но вовремя домой собрались.

В свой замок возвратился граф,

Эреку тут же обещав

Вернуться утром для того,

Чтоб с честью проводить его.

Спокойно ночью отдохнули.

Когда ж лучи зари блеснули,

Эрек встает, велит живей

Седлать и выводить коней,

Невесту будит, чтоб сейчас

Она в дорогу собралась.

Хозяева поднялись с ложа,

И в замке гости встали тоже,

Чтоб дружною толпой проститься

С Эреком славным и с девицей.

Пора в дорогу. С графом вместе

Эреку и его невесте

Обычай выезжать велит.

И ястреб девой не забыт.

Да как ей не ценить его?

Нет у красотки ничего.

Прощанья близится пора.

Граф до Артурова двора

Послать с Эреком был бы рад

Вассалов — рыцарей отряд,

Чтоб он, как воин знаменитый,

Туда с почетной прибыл свитой.

Но тот ответил, что они

Поедут с девушкой одни,

И у скрещенья двух дорог

Всем пожелал: «Храни вас бог».

И вот, племянницу обняв,

Целуется с Эреком граф,

Их господу препоручая.

Потом отец и мать родная

Целуют дочку без конца.

Блеснули слезы у отца,

А мать без удержу рыдает,

И дочка скорби не скрывает,

Так, видно, хочет естество.

Сейчас для них сильней всего

Была родительская жалость:

И нежность к ней не уменьшалась

С ее младенческих годов.

И все ж они в конце концов

Не забывали и о чести,

Что милой дочери-невесте

Пришлась на долю. Горько им,

Что нынче надо жить одним,

И плачут в расставанья час,

За дочку все же не страшась

И зная: этот час несет

Им тоже радость и почет.

Итак, с молитвой всеблагому,

Пошли они обратно к дому.

Эрек не медлил уезжать:

Не терпится ему предстать

Пред королевой с королем,

И весь он в помыслах о том,

Что все сложилось так чудесно,

Что так мила и так прелестна,

Умна, добра его девица -

Он на нее не наглядится,

И каждое ее движенье -

Ему восторг и наслажденье.

Подъехав и прижавшись к ней,

Целует деву все нежней

Любуется ее очами,

Где ясное мерцает пламя,

Ее кудрями, алым ртом,

Что страстный трепет будит в нем.

И легок стан и нет белее

Груди и лебединой шеи,

Прекрасней плеч и тоньше рук.

Не меньше люб ей новый друг,

И на него глядит она,

Такой же радости полна.

Друг другом оба любовались,

И друг у друга не остались

В долгу невеста и жених:

Все в равной степени у них -

И вежество и красота,

И душ высоких чистота.

Одно, как говорится, тесто

Пошло на жениха с невестой,

Одна у них повадка, нрав.

Кто не ошибся бы, отдав

Из них кому-то предпочтенье?

Одно согласное влеченье

Две равные души венчает,

И каждый на свое меняет

У друга сердце. Нет на свете

Двух любящих ладней, чем эти.

Так ехали они, и вот

К полудню оба у ворот

Карадигана, где с утра

Их ждали рыцари двора.

Давно уж вышли на балконы

Все именитые бароны,

Геньевра — королева там

Среди своих девиц и дам,

И сам король, и тут же вдаль

Глядят и Кей и Персеваль[34],

Мессир Говен стоит за ним

С Люканом[35], кравчим молодым,

Сын короля Ареса Тор[36] -

Ну словом, весь собрался двор.

Едва лишь рыцари вдали

Заметить всадников смогли -

Эрека с девушкой его,

Как сразу друга своего

Узнали все. Геньевра рада,

И прочим лучше нет награды,

Как встреча с другом дорогим,

Затем, что всеми он любим.

Эреку и его невесте

Навстречу с королевой вместе

Артур спускается к крыльцу;

Все воздают хвалу творцу.

Спешат к Эреку и девице

И ей не могут надивиться.

Король, перешагнув порог,

Девице спешиться помог:

Учтивый с дамой, как всегда,

Он рад был искренне тогда,

И руку предложивши ей,

Повел с почетом до дверей

Большого рыцарского зала,

За ним Геньевра выступала

С Эреком об руку. И вот

Он с ней такую речь ведет:

«Вас, госпожа, принять прошу я

Мою подругу дорогую.

В одежде нищенской она

И в ней была мне отдана!

Отец ее владеет малым:

Так многим суждено вассалам.

Именье жалкое, зато

Он благороден, как никто.

Мать — и достойна, и добра,

И графу знатному сестра.

А красотой своей девица

И родом в жены мне годится.

Пусть из-за бедности лихой

Убог наряд ее льняной,

Почти до дырок он изношен,

На плечи старый шарф наброшен, -

Такой мне нравится она.

Там, правда, девушка одна,

Сестра двоюродная, дать ей

Хотела шелковое платье

С обшивкою из горностая,

Но я не разрешил, желая

Представить вам ее в таком

Наряде бедном и простом.

Прошу, подумайте о ней:

Кому из дам сейчас нужней

И платье, и достойный вид?»

А королева говорит:

«Я одобряю вас вполне:

Одеть подругу вашу мне

С такою роскошью пристало,

Чтоб всем иной она предстала».

И тотчас увела девицу

К себе в высокую светлицу.

Блио[37] нарядное свое

Достать велела для неё,

И плащ с пурпуровой каймой,

Что здесь скроили ей самой.

Все им принесено тотчас:

Вот нежный мех, парча, атлас,

Вот платья шелк струится гладкий

На горностаевой подкладке.

По вороту и обшлагам

Его — солгать себе не дам -

Нашиты бляшки золотые,

А в них каменья дорогие -

Зеленый, алый, голубой -

Чаруют пышною игрой.

Хотя и дорог был наряд,

Но плащ, роскошен и богат,

Не уступал ему нимало.

Завязок, правда, не хватало

На нем, но только оттого,

Что не закончили его.

И правда — поразил он всех:

У ворота — соболий мех,

И тут же, ворот замыкая,

Сверкала пряжка золотая

С двумя бесценными камнями,

Где алое горело пламя:

Из этих двух камней один

Был гиацинт, другой — рубин.

Плащ горностаем был подбит,

На ощупь мягче и на вид

Красивей мало кто видал,

А ткань повсюду украшал

Узор из крестиков густой

И многоцветный — голубой

Зеленый, красный, желтый, белый.

Затем Геньевра повелела

Из шелка с золотом шнуры

Что так же ярки и пестры,

Длиной в четыре локтя, к ней

В светлицу принести скорей,

Чтоб поспешил из тех шнуров

Искуснейший из мастеров

К плащу завязки прикрепить,

Стараясь дамам угодить.

Теперь-то можно нарядиться!

И тут прелестную девицу

В ее одежде белоснежной

Геньевра обнимает нежно.

«Переодеться вам пора,

За платье это — серебра

Заплачено сто с лишним марок.

И плащ — он тоже мой подарок -

Накиньте. В следующий раз

Богаче одарю я вас».

Та с благодарностью берет

И плащ и платье, и идет

С двумя служанками в другой

Ей предназначенный покой...

Одежку, что с себя сняла,

Она для бедных отдала.

Вот новый на нее наряд

Надеть прислужницы спешат,

Парчовым поясом обвить

И плащ у шеи закрепить.

И стала в дорогой одежде

Она еще милей, чем прежде.

Служанки в косы ей густые

Вплетают нити золотые,

И нитям дорогим пришлось

От золотых померкнуть кос.

Чеканный обручек с цветами -

Все разноцветными камнями -

На нежный лоб ее надет,

Пускай же весь признает свет:

Красотку, как бы ни стараться,

Прекрасней сделать не удастся.

Две с чернью золотых застежки

Соединенных в виде брошки,

На шее у нее блестят,

Но как бы царственный наряд

Ее ни красил — так прекрасна

Сама девица, что напрасно

По свету целому блуждать,

Чтоб ей подобную искать.

Обряженной, как должно, деве

Явиться можно к королеве.

Сердечно радуется та:

Ей нравятся и красота

И вежество ее, и вот,

Обнявшись с ней, она идет

К Артуру в королевский зал.

Едва король их увидал,

Как сразу первый встал он с места.

Когда Геньевра и невеста

Вошли, все рыцари кругом

Поднялись вслед за королем.

Их было очень много: нам

Всех не назвать по именам.

Я перечислю только главных -

Тех самых лучших, самых славных,

Баронов Круглого Стола,

О ком молва по свету шла.

Из них же первым, несомненно,

Обязан я назвать Говена.

Второй Эрек, за ним идет

Озерный рыцарь Ланселот[38],

Четвертый[39] Горнемант, а пятый

У нас Коарт, красавец статный,

Отважный рыцарь Лес — шестой,

Из Лиса Мелиант — седьмой,

Восьмой — Модьит, умом богатый,

Свирепый Додинель — девятый,

Десятый Ганделук, затем,

Что он примером служит всем.

А прочих дам лишь имена я,

Их места не обозначая.

Там был Эслит и с ним Бриэйн

И Уриена сын Ивэйн,

Ивэйн из Лоэнеля честный,

Ивэйн — прелюбодей известный:

С Ивэйном из Кавалиота

Был Гарравен из Эстрангота.

И Рыцарь с Рогом, а за ним

Валлет, что с обручем златым,

Блиоблегерис и Тристан,

Сердечных не избывший ран[40].

Сидел подальше с Бруном рядом

Гру, брат его, с сердитым взглядом,

Потом Кузнец Оружья, тот,

Кому милей всего — поход,

Карадуэс Короткорукий,

Великий недруг всякой скуки,

И Каверон из Робендика,

И королевич Кенедика,

Юнец из замка Кинтарей,

За ним Идер с Горы Скорбей,

Гаэриет[41], Кей из Эстроса,

Амогюэн, Галь безволосый;

Грен, Горневан и Карахес,

Тор, чей отец король Арес,

Жирфлет, сын До, Толас суровый,

Всегда свой меч поднять готовый;

Артуров сын, Лохольт[42] – юнец,

Такой же храбрый, как отец.

Там были также Сагремор,

Что за оружье браться скор,

Бедуайер, что без промашки

Играет в шахматы и в шашки,[43]

Был Лот[44] король, и с ним Бравен,

Валлиец был Галегантен,

Гроносис, Кея сенешала

Сын, натворивший бед немало.

Граф Кадоркануа, затем

Лабигодес, что мил ко всем,

Летрон Препелесанский с ним,

Известный вежеством своим,

Потом Бреон, сын Канодана

С красавцем графом Гонолана,[45]

Что в золоте кудрей ходил;

И всюду тем известен был,

Что рог злосчастья получил

И правды никогда не чтил.

Когда девица увидала

Всех рыцарей под сводом зала,

Глядевших на нее в упор,

Потупила стыдливо взор.

Склонив головку, покраснела.

Смущенье ею овладело,

Но шло оно, по правде, к ней:

Сейчас она еще милей.

Король же прямо к ней идет,

Тихонько за руку берет,

Чтоб поборола стыд девица,

Учтиво рядом с ней садится.

Геньевра села у окна

И мужу говорит она:

«Так, государь, скажу вам я –

Достоин ласки короля

Тот, кто победу торжествуя,

Добыл красавицу такую.

Вас вывел он из затрудненья:

Вы можете без опасенья

Досаду вызвать или гнев,

Прекраснейшую здесь из дев

Поцеловать. Кто усомнится

Что совершенней нет девицы

Ни тут, среди красавиц этих,

Ни вообще на целом свете?»

Король в ответ: «Я очень рад.

Уж верно мне не возбранят

Во славу белого оленя

Всю честь воздать без промедленья».

И обращаясь к господам:

«Так что же скажете вы нам?

Всех эта превзошла девица.

Господь свидетель, не сравниться

С ней самым нежным и прекрасным

На всей земле под небом ясным.

То, что обычай мне велит,

По праву ей принадлежит.

Так что ж вы скажете, сеньоры?

Найдется ль кто, готовый к спору?

Кому претит мое решенье,

Пусть выступает без смущенья.

Я ваш король, мои друзья,

Неправды мне терпеть нельзя.

Не должен с кривдой я водиться,

Но честным разумом гордиться.

Король борец с бесчестьем: он

Обязан охранять закон,

Нельзя, чтоб и казалось людям,

Что не в ладу я с правосудьем,

И слабый с сильным не равны

Перед судом моей страны.

Пусть воли нашей не боятся,

Пусть нерушимо утвердятся

Обычаи и нравы те,

Что предки наши в чистоте

В согласьи добром соблюдали.

И вам понравится едва ли,

Пытайся навязать я вам

Порядки чуждые отцам,

И то, что здесь моим отцом,

И вашим добрым королем

Достойным чтилось Пендрагоном[46]

Пусть будет для меня законом.

И я от вас ответа жду.

Друзья, по вашему суду

Не эта ль дева краше всех,

И мне воистину не грех

Ее как должно предпочесть

Воздав ей поцелуем честь?»

Раздался тут единый крик:

«Да, государь, господь велик!

Ее вы славили не ложно,

Вам эту честь воздать ей можно.

Сильней краса ее сияет,

Чем солнце свет свой разливает.

Целуйте деву: нет у нас

Того, кто не одобрит вас».

Уразумел король, что тут

Все только этого и ждут,

И, повернувшись к ненаглядной,

Дарит ей поцелуй обрядный:

Его, ничуть не смущена,

Как должно приняла она.

Своих баронов оглядев,

Король прелестнейшей из дев

Промолвил так: «Дитя, готов я

Любить вас дружеской любовью

Без мыслей подлых и дурных

Всей силой добрых чувств моих».

Так был свершен во искупленье

И в память белого оленя

Обряд старинный. Я ж как раз

Закончил первый свои рассказ.

Когда, как говорит преданье,

Девица приняла лобзанье,

Подумал тотчас же Эрек,

Как слову верный человек,

Про обещание свое

Отцу убогому ее:

И нагрузить велел скорей

Пять добрых вьючных лошадей

Одеждой разной дорогой

И тканями – холстом, камкой,

И белым и цветным сукном,

И золотом и серебром,

И драгоценными мехами,

И разноцветными шелками.

Последний закрепили вьюк,

И вот с десяток добрых слуг

Он выбрал из людей простых

И десять рыцарей своих.

С поклажей этой их послал,

И попросил и наказал

Дарами низко поклониться

Отцу красавицы-девицы

И даме, что девице мать,

И им почтенье передать.

Когда ж те примут подношенье –

И лошадей, и украшенья,

Одежды, ткани, серебро,

И золото и все добро, –

Их проводить с почетом надо

В Валлис[47] до замка и до града,

Где царствует, премудр и благ,

Король – отец Эрека – Лак.

Там утвердятся их права,

Как он сказал, на замка два

Прекрасных, мощных, крепкостенных,

Надежных в бедствиях военных,

На Монтревель и Роадан,

Его же слово – не обман:

В тех замках быть им господами,

Владеть с хозяйскими правами

Своей землей, судить народ,

И должный получать доход.

Посланцы по его веленью

Доставили без промедленья

К отцу девицы лошадей,

Навьюченных поклажей всей:

Одеждой и другим добром,

И золотом и серебром,

И денег там довольно было,

А вскоре время наступило

В страну Эрека уезжать.

Отец красавицы и мать

До замков добрались своих

В три дня. Сердечно принял их

Король, и замки им отдал,

И честь, как родичам, воздал:

Их ради сына полюбил он,

За ними прочно закрепил он

Владенья эти, и затем

Велел он горожанам всем

И рыцарям, живущим там,

Им присягнуть, как господам.

С отчетом полным обо всем

Обратным двинулись путем

Посланцы верные и скоро

Обрадовать смогли сеньора:

Хорошие услышал вести

Он о родителях невесты,

О Лаке, добром короле,

И о родной своей земле.

Немного времени прошло –

Терпеть Эреку тяжело:

От проволочек нет добра,

И свадьбу праздновать пора.

И просит, одолев смущенье,

Он у Артура позволенья

Здесь в замке, при дворе его,

Как должно, справить торжество.

Король согласен и тотчас

По королевству шлет приказ,

Чтоб все на свадьбу приезжали,

Кто землю от него держали.

Зовет он графов и князей,

И всех вассальных королей.

И знайте: не было средь них

Надменных, дерзостных таких,

Что не явились бы на зов.

Их всех назвать я вам готов.

Державны все и имениты.

Брандес, граф Глостерский[48] и свита

Из рыцарей на ста конях, –

Все в золоте и соболях.

За ними граф Менагормон:

Его владенье – Кливелон[49].

Князь Областей Высокогорных

С нарядною толпой придворных.

До сотни всадников набрав,

Приехал Треверена[50] граф.

Потом явился Годегрен,

Державший столь же важный лен.

Меж тех, о ком веду рассказ,

Был также и Махелоас,

Сеньор на Острове Стеклянном[51].

Там, не в пример всем прочим странам

Не ведают ни бурь, ни грома,

Со змеями там незнакомы,

Там лето чуть не круглый год.

Греслемьер, замка Светлый Свод[52]

Сеньор, с ним рыцарей отряд

И Гвигомар, достойный брат,

Чье царство – Остров Авалон[53],

Считали многие, что он

Возлюбленный Морганы[54], феи,

И не было молвы вернее.

Давит из Тинтажеля[55], враг

Кровавых поединков, драк.

Гержсен, владетель Круч Лесных,

В доспехах пышных золотых.

Меж графов, герцогов, князей,

Немало было королей.

Гаррас из Корка[56], знаменитый

Надменностью своей, со свитой.

Пятьсот баронов – целый полк –

Одеты все в парчу и шелк.

Восточный гордый конь несет[57]

Шотландца Агизеля. Тот

Двух сыновей привел с собой.

Отважные Кадрет и Кой

Всегда внушали страх врагам.

Кого еще представить вам?

Вот Бан, что правит в Гомарете,

С ним молодежь, почти что – дети:

Он словно подбирал юнцов

Без бороды и без усов,

И сотни две с собой ведет.

Веселый это все народ,

У каждого из них по птице:

Тот любит с соколом возиться,

Тот с кобчиком, там ястребка

Ласкает тонкая рука.

Кэррин Орсейский, сам старик,

От ратных подвигов отвык.

С ним триста стариков одних –

Сто сорок младшему из них.

И каждый, словно лунь седой,

С огромной белой бородой.

Из всех, Артура сердцу милых,

Особо он любил и чтил их.

Среди владык, что там сошлись,

Был карликов король Билис,

Антиподес[58] его земля,

И ростом ниже короля

Найдется в ней едва ли кто.

Бриан же, брат его, зато

Был настоящий великан:

Всех выше рыцарей Бриан.

Чтоб показать свое значенье,

Билис двору на удивленье

Привел со свитою своей

Двух подчиненных королей:

То – Григорас с Глеодаланом.

Трем этим карликам венчанным

Почет великий оказали,

Служили им и угождали

И полюбили всех троих

За милую любезность их.

Так собралось гостей немало.

Артур увидел: все вассалы

С ним службой верной дорожат,

И был он им сердечно рад.

Готовит к рыцарскому званью

Он сто юнцов. Ведут их в баню,

Блюдя обычай посвященья,

Им полное вооруженье

Дарит король: щиты, мечи,

Дарит одежду из парчи

Александрийской[59]: каждый там,

Что хочет, выбирает сам.

Коней лихих дарить им тоже

По сотне ливров и дороже.

Эрек, вступая с девой в брак,

Назвать супругу должен так,

Как некогда была она

В святом крещеньи названа.

И все узнали лишь сейчас,

Что дева юная звалась

Энидой. Их венчал, как надо,

Архиепископ: для обряда

Артуром был нарочно он

Из Канторбира[60] приглашен.

Чтоб в замке поддержать веселье,

Искуснейшие менестрели,

Пленяя пеньем и игрой,

Собрались пестрою толпой.

Гостям готовят развлеченья

По силе своего уменья

Певцы, рассказчики, танцоры,

И акробаты, и жонглеры.

Те принесли с собою ноты,

Те арфы, дудочки и роты[61],

Тут звуки скрипки и виолы,

Там флейты голосок веселый,

А там девичий круг ведет

По залу легкий хоровод.

Все то, что веселит сердца,

Звучало в замке без конца:

Волынки, барабаны, бубны,

Порой могучий голос трубный,

А то свирель поет опять.

Ну что же вам еще сказать?

В тот день не ведали заботы

О том, чтоб запирать ворота.

И у распахнутых дверей

Впускали в замок всех гостей:

Входил и бедный и богатый.

Король – хозяин тороватый.

Велел он кравчим, поварам

И пекарям, чтоб каждый там

Наелся и напился вволю,

Чтоб каждому пришлось на долю

За праздничным столом сполна

Дичины, хлеба и вина

И что бы кто ни пожелал –

Тотчас же щедро получал.

Хоть пышным было торжество

Вам будет радостней всего

Узнать о счастьи и весельи

В покое брачном и в постели.

Архиепископ с ними был,

И ложе он благословил.

Не совершилась тут подмена,

Как в браке том, когда Бранжьена[62]

Изольды заступила место.

В покое жениха с невестой

Все королева убрала

И их до ложа довела.

И жаждой не томится так

Олень, бегущий от собак,

И ястреб, яростная птица,

Так на добычу не стремится,

Как им мечталось лишь о том,

Чтоб сняв одежду, лечь вдвоем:

Пусть ночь готовит воздаянье

За тягостное воздержанье.

Оставшись, наконец, одни,

Свободу дать могли они

Уже не скованным телам:

Пора насытиться глазам,

Что страсти пролагают путь

К сердцам в трепещущую грудь,

Потом губам – а их отрада,

Нам сладостней любого взгляда:

И он целует, и она.

И в эту ночь им не до сна,

И так упоены сердца,

Что поцелуям нет конца.

Но поцелуи – лишь начало.

Любовь такая их венчала,

Что стала девушка смелей;

Ничем не утрашиться ей.

Без слез она снесла мгновенье

Мучительного превращенья,

Чтоб дамой поутру явиться

В придворный круг, а не девицей.

В ту ночь все радовались там:

За труд веселый игрецам

Без счета денег заплатили.

Даров богатых надарили, –

Одежды с меховой подкладкой

Из кролика и белки гладкой;

Сукна, шелков, коней – одним,

Тяжелых кошелей другим.

Все получили награжденье

По их заслуге и уменью.

Пятнадцать дней и сверх того

Такое длилось торжество

В роскошном блеске и весельи.

Король Артур на две недели

Своих задерживал гостей,

Чтоб благородней и пышней

Эрека двор его почтил.

На третью же король решил

Со всеми зваными на пир,

Устроить рыцарский турнир.

С одной из двух сторон судья –

Мессир Говен, с другой друзья

Мелиадок и с ним Мелиз

За дело все втроем взялись:

Турниру быть немедля, летом.

И все разъехались на этом.

Вот после Троицы идет

Второй уж месяц, и народ

Спешит со всех сторон потоком

На поле, что под Тенеброком.[63]

Как много там цветных флажков,

Вуалей тонких, рукавов,

Что рыцарям вручают дамы.[64]

Там копий лес, торчащих прямо,

И пестроцветных – голубых

Зеленых, желто-золотых,

Серебряных и полосатых,

Там шлемы знатных и богатых

Из золоченой крепкой стали

На солнце ярком заблистали,

Так радужно и так пестро;

И весело, как серебро,

Кольчуги светятся у всех,

И прочий рыцарский доспех

Для боевой игры готов:

Лазурь и золото щитов

Подновлены, и как лучи,

Из ножен вырвутся мечи.

Вот кони всех мастей, гнедые,

И серые и вороные,

Летят друг к другу с двух сторон,

На поле схватки грохот, звон,

Там копья всадники ломают,

С могучим треском пробивают

Щиты червленые друг другу,

Дырявят прочную кольчугу,

Чтоб сбить со взмыленных коней

Своих противников скорей.

К упавшему под шум и гром

Несутся с поднятым мечом

Одни – в полон его забрать,

Другие – поживей поднять.

Пуская жеребца в разбег,

Из ряда выехал Эрек;

Где ж тот, кто встречи с ним достоин?

Вот мчится на Эрека воин

По прозвищу Гордец Степной, ―

И вскачь ирландец вороной

Его несет на подвиг трудный,

Но сразу в щит его нагрудный

Эрек копье свое вонзил,

Да так, что мигом наземь сбил,

И не взглянув, вперед помчался.

Тут Рэндюран с ним повстречался

Из Тергало[65], старухин сын,

Одетый в шелковый муслин.

Он в поле был храбрец лихой,

Потешный завязался бой.

С размаху бьют они друг друга

В щит, прикрывающий кольчугу,

И вот, со всех ударив сил,

Эрек с коня его свалил.

Сойтись пришлось ему потом

С Твердыни Красной королем,

Который многих был храбрей.

Они, поводья сжав сильней,

Щиты за ремни ухватили.

Доспехи у обоих были

И кони – хороши, крепки,

Щиты – достойны их руки.

И так друг другу жару дали,

Что копья сразу поломали.

Да, поединок вышел ярый:

Сшибают встречные удары

Щит со щитом, коня с конем.

Беда случилась с королем:

Из рук не выпустив ремня

Поводьев прочных, он с коня

На землю твердую летит,

Сорвались и седло, и щит, ―

Убор весь конский и доспех.

Кругом дивятся, и у всех,

Кто видел это столкновенье,

На лицах страх и изумленье:

Не довела б нас до добра

С его противником игра.

Эрек не думает о том,

Чтоб в плен забрать его с конем[66]:

Лишь доблесть показать свою

В турнирном хочет он бою.

Та сторона уже трепещет,

А эта бурно рукоплещет

Делам героя своего.

Поднять им дух – лишь для того

Противников берет он в плен.

Не хуже и сеньор Говен

Свершал отважные дела:

Генселя выбил из седла

И взял Владыку Гор Годена.

Немало пленных у Говена.

Противникам удачи нет:

Ивэйн, и с ним сын До Жирфлет,

И ярый в битвах Сагремор

Такой давали им отпор,

Что те к воротам откатились

И многие с коней свалились.

Но получивши подкрепленье,

Вновь переходят в наступленье:

У замка завязался бой.

Там воин славный и лихой,

Сам Сагремор на землю пал.

Как только он в полон попал, –

Эрек внезапно налетает,

Копье об одного ломает

С могучим треском, но недаром:

Валит его одним ударом

И наконец, схватясь за меч,

По шлемам молотить и сечь

Так начинает он с размаху,

Такого нагоняет страху,

Что в бегство обращает их,

И Сагремор – среди своих,

А те за створками ворот.

Но вот и вечер настает,

Так в этот день Эрек старался,

Что первым в схватках оказался.

На завтра же – сплошной успех;

Противников крушил он всех,

Брал в плен, из седел выбивал.

Лишь тот, кто это все видал

Поверить мог в его свершенья.

С утра уж вынесли решенье

Обеих рыцари сторон:

Здесь первый победитель он.

Такую славу заслужили

Его копье и щит, что были

Все разговоры лишь о нем:

Красивый, как Авессалом[67],

Речами – мудрый Соломон[68],

Могучей силою – Самсон[69],

А щедростью – и то не ложь –

С Великим Александром[70] схож.

Эрек с турнира возвратился,

К Артуру он тотчас явился

Учтиво короля просить

Его с супругой отпустить.

И начал речь свою, конечно,

Он с благодарности сердечной

За милость добрую, за честь,

За все, чего не перечесть.

Но хочет он в стране родной

Пожить с любимою женой.

Не медлит государь с ответом:

Не может быть отказа в этом,

Хотя и жаль расстаться с ним.

И просит, чтоб вернулся к ним

Эрек любезный поскорей,

Ведь нету при дворе храбрей

И благородней никого,

Пожалуй, – кроме одного:

Племянника его Говена, –

Тому, конечно, нет замены.

За ним же первый человек

Для короля – всегда Эрек.

И вот с Артуром распростясь,

Эрек жене велит тотчас

Собраться в путь. И с ним идет,

Чтоб оказать ему почет

Достойных рыцарей отряд:

Их будет, конных, шестьдесят.

Готовясь ехать поутру,

Он не явился ко двору,

Но с королевою простился,

Баронам славным поклонился,

Их всех препоручая богу,

И ранним утром в путь-дорогу

Пустился от ворот дворца,

Подав Эниде жеребца,

Что ей подарен был сестрой,

Вскочил в седло пред всей толпой.

Со свитой ехал он немалой:

Сто сорок набралось, пожалуй,

Со слугами. Их путь вился

По склонам гор, и сквозь леса,

В полях, и по речным долинам,

И был тот путь довольно длинным;

На пятый день, к его концу,

Эрек является к отцу

В Карнант[71], его цветущий град,

Что всяческим добром богат:

Леса, прозрачных рек извивы,

И виноградники, и нивы,

И пышные сады, и там

Немало рыцарей и дам,

Веселых и лихих юнцов,

И клириков, святых отцов,

На милостыню тороватых,

Немало горожан богатых

И юных дев, милей всего,

И в замке том и близ него.

В пути из рыцарей своих

Эрек вперед послал двоих.

Едва король о нем узнал,

Он сразу рыцарей созвал,

Священников, девиц и дам,

Трубить велел он трубачам,

Украсить все дома коврами,

И разноцветными шелками,

Чтоб сына встретил стольный град,

Одетый в праздничный наряд.

И сам он выехал верхом.

Ученых клириков при нем

Там было семьдесят и боле

В плащах с опушкою собольей,

Пятьсот дворян на вороных

Конях, на серых, на гнедых.

А дам, девиц и горожан

Встречал Эрека целый стан.

Так быстро кони их скакали,

Что вмиг друг друга увидали

Эрек и Лак, сын и отец,

Вот спешились и наконец

Друг друга долго обнимают

Целуют, словно и не знают,

Как с места им теперь сойти,

Где повстречались их пути.

Все ждут, но вот король очнулся,

Оставив сына, повернулся

Он к новой дочери своей,

И кто из них ему милей

Сам не поймет, Эниду с сыном

В объятьи сочетав едином.

Все в замок радостно спешат.

Навстречу им поют, гудят

Колокола церквей святых,

Усыпаны в честь молодых

Цветами улицы, и мятой,

И зеленью, дома богато

Украшены: ковры, атлас,

Шелк – наслаждение для глаз.

Со всех сторон сюда идет

В великой радости народ, –

И старики и молодежь:

Им всем, конечно, невтерпеж

Увидеть юного сеньора,

Эрек с женой идут к собору.

Собрался у дверей святых

Весь клир с почетом встретить их.

Пред алтарем в дыму кадил

Эрек колена преклонил[72].

В придел, Марии посвященный,

Эниду привели бароны.

Пред статуей она склонилась,

Пречистой деве помолилась

И, строго правила блюдя,

Назад немножко отойдя,

Перекрестилась под конец.

Все переходят во дворец,

И там веселье наступает.

Эрек подарки получает:

От горожан – скакун лихой.

Тот дарит кубок золотой,

Тот сокола подносит, тот

Коня испанского ведет,

Один – красавца-пса борзого,

Легавый кобель – от другого,

От тех – красивый ястребок,

Парадный для копья значок,

От этих – щит, и шлем, и меч.

Да, никогда подобных встреч

От подданного, от вассала

Другим сеньорам не бывало,

Но не было и человека,

Который больше, чем Эрека,

Не славил бы его жену,

И не за красоту одну –

В ней чуют сердце золотое.

Вот в праздничном она покое

Сидит на шелковой подушке,

И с нею – новые подружки.

Но как алмаз мы не сравним

По блеску с камешком простым,

Как лютик с розой не сравнится,

Так в целом мире ни девицы

Ни юной дамы не найти,

Чтоб ей Эниду превзойти,

Где ни ищи по всей вселенной;

Такой прелестной неизменно

И ласковой была она,

Мила в беседе и умна,

Добра душой и в обхожденьи,

При всех стараньях и уменьи

Никто б не обнаружил в ней

Ни мыслей злых, ни злых затей,

И так воспитана была,

Что ни одна бы не могла

Из дам похвастаться такой

И щедростью и прямотой.

Эниду каждый почитал,

Счастливым тот себя считал,

Кто мог ей услужить с любовью,

И не было о ней злословья –

Ведь пищи для злословья нет:

Не видывал весь белый свет

Жены столь честной и примерной.

Такой любовью нежной, верной,

Эрек жену свою любил,

Что об оружьи позабыл.

Да и турниры не нужны

Тому, кто для своей жены

И рыцарь и поклонник страстный,

И были в эти дни так властны

Все радости любви над ним,

Что стал он в них неутомим.

Товарищи его корили

Промеж себя так говорили,

Что в страсти меру надо знать:

Он за полдень привык вставать

С кровати, где лежал с Энидой, –

Казалось это им обидой.

Жену он редко оставлял,

Но как и прежде одарял

Оружьем, платьем и деньгами,

И резвыми снабжал конями

Он добрых рыцарей своих,

Достойно отправляя их

На все турниры, чтоб доспех

На них был лучше, чем у всех

Участников потешных дел.

И, щедрый, денег не жалел.

Бароны заворчали вскоре, –

Ведь это же беда и горе,

Что рыцарь доблестный такой

И щит и меч забросил свой.

Бранили все его тогда –

Простые люди, господа,

И вот Энида услыхала,

Что муж ее радеет мало

О славе воинской своей,

Изнежился в угоду ей,

И крепко этим огорчилась,

Но слова молвить не решилась,

Чтоб не разгневался супруг,

Все от нее узнавши вдруг.

И вот однажды поутру,

Когда любовную игру

Они, усталые, прервали

И без движения лежали

Грудь ко груди, к устам уста –

Он спал, но думой занята

Все той же, не спала она,

Ей речи не давали сна,

Что слышала она о нем

Вот здесь, в краю его родном.

И довели ее до слез

Слова, что вспомнить ей пришлось.

Печалилась она, тужила,

И за собой не уследила,

И долго после горевала,

Что лишнего она немало

Промолвила в недобрый час.

А было так: не сводит глаз

Она с супруга своего,

И с тела стройного его,

И с милого его лица, рыдает

И слезы горькие роняет

Ему на грудь. И вот тогда

И вырвалось у ней: «Беда,

Увы, беда и горе мне,

Что с ним я в этой стороне,

Уж лучше б молнией летучей

Меня сожгло! Ведь самый лучший

Из рыцарей, что всех храбрей,

И благородней, и верней,

Из-за меня во цвете сил

О рыцарстве своем забыл!

Стыдом покрыла я его,

А хуже нет мне ничего».

И тут прибавила, стоня:

«В недобрый час ты взял меня».

И смолкла. Но некрепко спал

В тот миг Эрек. Он услыхал

Ее сквозь сон и пробудился,

Слезам любимой удивился

И горечи ее речей,

И ласково промолвил ей:

«Скажи, голубка, дорогая,

О чем ты плача и рыдая,

Сейчас так горестно скорбишь?

Ты от меня не утаишь,

Любимая, свою кручину,

Я должен знать ее причину!

В недобрый час, что сделал я?

Ты так сказала про меня

И ясно я расслышал это».

Она ж не в силах дать ответа,

И в страхе говорит ему:

«Мой господин, я не пойму,

О чем ведешь ты речь такую?»

«Нет, отговорок не хочу я!

И правды от меня не скрыть:

Ты плакала, что тут таить?

А зря ты плакать бы не стала,

Да я и слов твоих немало

Сквозь свой услышал полусон».

«Мой друг, тебя морочил он.

Все это только сновиденье».

«Ты лжешь, нет у меня терпенья

Бессовестную слушать ложь,

Беда тебе, коль не найдешь

Ты для меня правдивых слов».

«Супруг мой, раз ты так суров,

Я душу облегчу свою

И ничего не утаю.

Боюсь лишь огорчить тебя.

Мой друг, повсюду слышу я,

И каждый тут и там твердит,

Что ты забросил меч и щит,

Что жалко это, и что, право,

Твоя отныне меркнет слава.

Молва еще недавно шла –

Всех доблестней – твои дела,

Легко признал бы целый свет:

Как ты – нигде такого нет.

Теперь судачить всякий рад,

Простой и знатный, стар и млад,

Что будто ты не так уж смел –

Изнежился и оробел.

Подумай, каково же мне-то

О милом муже слышать это?

Ведь то, что занят ты женой,

Моей считается виной,

И осуждая и виня,

В том упрекают все меня,

Что, отдавая мне свой пыл,

О славе ты своей забыл,

И вот грозит тебе презренье.

Прими же новое решенье,

Чтоб мог, молву развеяв злую,

Ты славу обрести былую.

Немало пролила я слез,

Но все, что слышать мне пришлось,

О чем здесь смеют говорить,

Тебе не смела повторить.

Такую тяжесть приняла,

Что удержаться не могла

И вслух сказала те слова».

А он в ответ ей: «Ты права,

И правы, кто сейчас глумятся.

Тебе же надобно собраться

В дорогу дальнюю. Вставай

И поскорее надевай

Свое наряднейшее платье,

Скажи слуге: велел седлать я

Тебе красавца-жеребца».

А на Эниде – нет лица:

От страха горького дрожит –

Лихой беды наворожит

Безумье речи неуместной.

Молчанье – золото, известно.

«Ах, безрассудная, дурная,

Да, слишком счастлива была я,

Чего уж только не имела!

С какой же стати вдруг посмела

Подобный вздор нагородить?

Да, меньше должен был любить

Меня мой муж! Теперь жена

В изгнание идти должна!

А мне мучительней всего,

Что не увижу я того,

Кому все эти дни и ночи эти

Была дороже всех на свете.

Он, самый лучший из людей,

Так отдался жене своей,

Что и не думал о другом.

Нужды мне не было ни в чем,

Вот так бы в счастьи и жила.

Увы! Гордыня подвела.

Она виною, что Энида

Эреку нанесла обиду.

Не разумеет счастья тот,

Кто вдосталь горя не хлебнет».

Словами гневными казнясь,

Она, однако, облеклась

В свой самый дорогой наряд,

Но ей ничто не тешит взгляд,

Вся жизнь кругом омрачена.

Потом слугу зовет она,

Велит ему седлать скорей

Прекраснейшего из коней,

Таким хвалиться не могли

Ни герцоги, ни короли.

Он, выслушав ее приказ,

Седлает серого тотчас.

Оруженосцу своему

Велит Эрек, чтоб тот ему

Доспехи все принес во двор.

Лиможский дорогой ковер[73]

Расстелен под аркадной сенью[74].

На тканое изображенье

Красавца-барса сел Эрек.

Приносит верный человек

Сюда, к ногам его доспехи,

Здесь отберет он без помехи

Все нужное в пути, в бою,

Чтоб честь оборонить свою.

Ему одеться помогают:

В полусапожки обувают

Из стали светлой, дорогой,

Кольчугу подают – такой

Еще не видели: она

Не потеряет и звена,

Как ни руби, как ни коли, –

Так хорошо ее сплели.

Ни на изнанке, ни с лица

В ней нет железного кольца.

С искусством славным и уменьем

Тройным серебряным плетеньем

Сработана. Ей не ржаветь,

Такую только бы надеть;

Так невесома, так мягка,

Как будто нежные шелка,

Изделие заморской пряхи

Ты натянул поверх рубахи.

И рыцарь, и простолюдин –

Дивятся все, что господин

Вооружиться захотел,

Ну а спросить никто не смел.

Вот и в кольчуге он. Затем

С насечкой золотою шлем,

Что весь искрится и сверкает,

На нем прислужник закрепляет.

Щит на груди, меч у бедра:

Кричит он конюху – пора

Уже гасконца оседлать[75]

Да поживее подавать,

Потом слуге: «Беги в покой,

Где госпожа, у башни той,

И передай моей жене,

Что ждать уж надоело мне.

Не в меру затянулись сборы!

И отправляться надо скоро,

Пусть поторопится». А тот

Ее готовой застает:

В слезах стоит она, дрожа.

Он говорит ей: «Госпожа,

Вы не торопитесь ничуть,

А господин собрался в путь.

Он в боевом вооруженьи,

И ждет в великом нетерпеньи

Лишь вас, чтоб славных дел искать».

Никак Эниде не понять,

Какая мысль в него запала,

Но все ж пред ним она предстала,

Сдержав волнение и страх,

Без слез напрасных на глазах.

Вся свита короля-отца

И сам властитель – у крыльца.

А рыцари его лихие,

И старые, и молодые,

Все просятся наперебой,

Чтоб их Эрек повел с собой.

Всем хочется идти за ним,

Эрек же отвечает им,

Что едет со двора с женой,

И кроме спутницы одной,

Других сейчас не хочет он.

Но Лак взволнован и смущен:

«Сынок, что ты решил, скажи?

На сердце тайны не держи.

Куда свой путь ты направляешь,

И почему не позволяешь,

Идя на славные дела,

Чтоб верная с тобой была

И благородная подмога?

А если выйдешь на дорогу,

Чтоб встретиться с одним один,

То знай, что королевский сын,

Прославленный и именитый,

Не должен выезжать без свиты:

Пусть видит поединок твой

Почетный рыцарский конвой.

Бери же вьючных лошадей,

А добрых рыцарей-друзей

Зови с собой десятков пять,

Червонцев также надо взять,

Как принцу это подобает».

Эрек же твердо отвечает

В последний раз отцу родному,

Что все задумал по-иному.

«Нет, государь, не стану я

Брать сменного себе коня,

Монет не нужно золотых,

Ни даже рыцарей моих.

Со мной отсюда лишь одна

Поедет спутница – жена,

Но если вдруг беда стрясется –

Погибну я, она ж вернется,

Эрека память вы почтите,

Ее, как дочь свою, любите,

И, не жалея ничего,

Полкоролевства своего

Вы ей пожалуйте». И Лак

В ответ ему: «Пусть будет так,

Исполню все, мой милый сын,

Но горько мне, что ты один

Собрался в путь за славной долей,

С моей не посчитавшись волей».

«Так, государь, судил нам рок,

Простимся, да хранит нас бог.

Друзей моих не оставляйте,

Оружьем, лошадьми снабжайте

И всем, в чем рыцарю нужда».

Король слезу смахнул, когда

Эрека он благословлял.

Все плакали, кто провожал.

Десятки рыцарей и дам,

Прощаясь, волю дать слезам

У замковых ворот решились,

Иные даже чувств лишились.

Когда б Эрека хоронили,

Не больше бы о нем тужили.

И говорит он им тогда:

«Не убивайтесь, господа.

Не ранен я и не в плену.

Но в чью бы ни забрел страну

И как бы ни был мир широк –

Вернусь, когда захочет бог,

Когда я сам смогу вернуться.

Напрасно слезы ваши льются,

Храни господь вас всех, друзья,

Но должен отправляться я,

А не задерживаться тут,

Где расставанья горький труд

Мне только горше и трудней».

Так распростились с ним и с ней.

Эрек с Энидой уезжает,

Куда же, он и сам не знает,

Но говорит жене своей:

«Езжай вперед, да побыстрей,

И выслушай наказ мой строгий:

Что б ни попалось по дороге –

Не смей меня предупреждать,

Не смей и голоса подать,

Покуда не заговорю я.

Дорогу выбирай прямую,

Держи спокойно быстрый шаг».

«Да, мой супруг, все будет так».

Поехали они, молчат,

Друг с другом не заговорят.

Но шепчет про себя Энида,

Ему не подавая вида,

Стараясь, чтоб не услыхал:

«Увы, господь мне счастье дал,

И все преграды снял с пути,

Чтоб тут же с высей низвести,

Убрать дарующую руку

И вновь обречь меня на муку.

Пусть мне запрещено сурово

Любимому сказать хоть слово, –

Беда, что кары этой мало;

Ему я ненавистной стала.

Ведь он по-прежнему сердит,

Ведь он по-прежнему молчит.

И не настолько я смела,

Чтоб на него взглянуть смогла».

Но вот из лесу едет к ней

Какой-то рыцарь-лиходей,

Что грабежом одним живет.

Двоих еще с собой ведет.

И очень приглянулся им

Скакун Энидин – всем троим.

И первый молвит: «Вижу я

Добычу впереди, друзья.

Нельзя нам упустить удачи,

Болваны, трусы мы иначе,

Бездельники. Глядите, там

Красотка едет прямо к нам –

Не знаю, дама иль девица.

Так пышно редко кто рядится.

А этот конь ее с седлом,

С нагрудным дорогим ремнем!

Уж ливров тысячу как раз

За них мы выручим тотчас.

Конь – мой, хотите – не хотите,

Все остальное вы берите.

Я больше ни на что не льщусь.

От рыцаря ее – клянусь –

Добра не меньше будет нам.

Сейчас такой удар я дам,

Чтоб он и охнуть не успел,

Его я первый усмотрел,

И первым – ясного яснее –

На схватку право я имею».

Те соглашаются, и вот

Все мчатся во весь дух вперед.

Обычай всюду был такой.

Два рыцаря не могут в бой

На одного идти совместно,

Чтоб схватка не была бесчестной.

Бесстыдство это и позор.

Эниды беспокойный взор

Злодеев сразу распознал,

Великий страх ее объял.

«Как, боже, дело повести,

Чтоб жизнь любимому спасти?

Ведь их же три на одного,

И в бой не рыцарский его,

В неправый бой хотят вовлечь,

Чтоб гнусное копье иль меч

Ему вонзить злодейски в спину.

И своему я господину,

Трусиха, слова не скажу?

Нет, я себя не пощажу

Я обращусь к нему». И вот

Тотчас же голос подает:

«Супруг мой милый, погляди,

Три рыцаря там впереди

И на тебя напасть готовы,

Боюсь, не вышло бы худого».

Эрек же ей: «Что говоришь?

Не больно ты супруга чтишь,

Когда со смелостью такой –

Приказ не выполняешь мой,

И нарушаешь все запреты.

Сейчас непослушанье это

Тебе, пожалуй, я прощу.

Но помни: больше не спущу».

Поворотив копье и щит,

Он на противника летит.

Тот мощный возглас испускает,

И на Эрека нападает.

Сшибаются, нахмуря брови,

И копья держат наготове.

Но неудачлив был злодей:

Эрек нанес удар верней,

И так он был в ту пору зол,

Что щит злодея расколол

Ударом этим сверху вниз;

Кольчуги звенья разошлись,

Копье их сразу прорвало

И в грудь ему оно вошло

Так глубоко, что даже с силой

Его исторгнуть трудно было.

Пришлось злодею мертвым лечь:

С ним рыцарский покончил меч.

Разбойников осталось двое.

Один летит на место боя,

Эреку угрожая мщеньем,

Эрек стремительным движеньем

Покрепче ухватил свой щит –

Он грудь герою защитит!

Стучат удары по щитам,

Разломано напополам

В руке разбойника копье.

Эрек вонзил в него свое

На четверть целую. И тот

Уже для боя не встает,

С коня поверженный ударом.

Эрек же снова мчится с жаром

На третьего. Не сдобровать

Злодею: бросился бежать,

С Эреком не посмел сразиться,

В лесу надеется укрыться,

Но толку в этом бегстве нет.

Эрек кричит ему вослед:

«Эй, рыцарь, обернись, храбрец,

И защищайся, наконец.

Иль захотел, чтоб с тыла я

Копьем насквозь проткнул тебя?»

Не отвечает тот, не спорит,

А лишь коня сильнее шпорит.

Эрек настиг его, и вот

Направо в щит червленый бьет,

Налево тот с коня упал.

Эрек с троими совладал:

Убит один, без чувств другой,

А с третьим способ был простой:

Удар, – и валится злодей.

Эрек тотчас же взял коней

И вместе их связал уздами.

Они же разнились мастями:

Был серый в яблоках, затем

Был черный, третий же совсем

Как молоко, как белый снег!

К дороге их погнал Эрек.

Энида там его ждала.

Велел он, чтоб она гнала

Коней перед собой в пути,

И пусть не думает дойти

В своем упрямстве до того,

Чтоб позабыв запрет его,

Заговорить с ним первой снова.

«Нет, нет, я не скажу ни слова.

Прости», – она ответ дает

И, молча, двинулись вперед.

Проехали совсем немного, –

В долинку их ведет дорога,

Там пятеро навстречу – конных

По-рыцарски вооруженных:

Копье у каждого и щит

Червленый на груди висит,

И этим, видно, невтерпеж

Хороший учинить грабеж,

А тут как раз им в руки прямо

С тремя конями едет дама

И сзади рыцарь молодой.

Заранее промеж собой

Делить они добычу стали,

Как будто все уже забрали.

Но жадным на добро чужое

Бывает худо от разбоя.

Безумца иногда расчет

К одним потерям приведет,

И толку нет от злых проказ.

Так вышло и на этот раз.

Один не устает твердить –

Ему бы деву получить,

О сером в яблоках хлопочет

И больше ничего не хочет

На долю получить второй.

«Мне, – третий молвит, – вороной».

Червертый закричал: «Мне белый»,

А пятый рыцарь – самый смелый,

Стремится взять с согласья всех

Коня Эрека и доспех,

И если нет их возраженья,

Он первый ринется в сраженье

И первый попытает счастье.

Они дают ему согласье,

И вот помчался он вперед, –

Лихой скакун его несет,

Он предвккушает торжество.

Эрек, заметивший его,

Молчит, не подавая вида.

Но в смертном ужасе Энида

Трепещет на своем коне.

«Увы, увы! Что делать мне?

Смогу ли вымолвить хоть слово?

Супруг мой покарать сурово

Меня грозит, когда хоть раз

Нарушу я его приказ.

Но все равно: ведь если он

Убийцей будет здесь сражен, –

И мне конец, и мне беда.

Увы! Не смотрит он туда.

Я ж, хоть заметила беду,

А с милым словно торг веду

За жалкие слова, что нас

Спасли бы может быть сейчас

От тех злодеев пятерых, –

Но как произнести мне их?

Пусть хоть убьет меня супруг –

Мне смерть – спасение от мук».

И вот тихонько: «Друг мой милый!»

«Что? Ты опять заговорила?»

«Молю, прости меня, но там

Пять рыцарей навстречу нам –

Ты видишь? – едут из леска.

Отстали четверо слегка,

Но мысль у них – с тобой сразиться.

Гляди, как быстро пятый мчится,

Как гонит своего коня!

Он больше всех страшит меня,

Начнет он первым нападенье,

А те, хотя и в отдаленьи,

Но все ж не слишком далеко,

Помочь ему – для них легко».

Эрек в ответ: «В недобрый час

Опять ты дерзко зазналась,

Опять мое презрела слово.

И для меня теперь не ново,

Что в грош не ставишь ты его,

Но угожденья твоего

Я тоже не ценю нимало.

Ты мне еще постылей стала.

Хоть велика твоя вина –

В последний раз ты прощена,

Но помни: от тебя не надо

Ни слова мне, ни даже взгляда.

Тебе же преступить запрет –

Знай: худшего безумья нет».

Он на противника летит.

Схватились, вот один разит,

И вмиг отпор дает другой.

Эрек нанес удар такой,

Что щит сорвал с груди злодея,

Разбил ключицу, ранил в шею,

Тут стремя лопнуло, и тот

Повержен в прах и не встает, –

Теперь ему уже не биться.

Тотчас второй на смену мчится,

Сшибается с Эреком он,

Но тут же насмерть поражен:

Ему навстречу устремилось

И в горло сразу же вонзилось

Эрека крепкое копье.

В затылок вышло острие,

И из двойной струится раны

Горячей крови ток багряный,

Жизнь отлетает и душа.

Но третий, отомстить спеша,

Хоть речка на пути течет,

К Эреку скачет через брод.

Он берега почти достиг

И рвется в бой, но в тот же миг

Его с конем удар Эрека

Вновь опрокидывает в реку.

Скакун подмял его, накрыл

И в речке быстрой утопил,

А сам, хотя с большим трудом,

На берег выбрался потом.

Так одолел Эрек троих,

Осталось двое. Но для них

О поединке нет и речи:

Такой они страшатся встречи,

И наутек. Но тут пустился

Вослед Эрек. Один склонился

Пониже над лукой седельной,

Эрек нанес удар прицельный

Копьем, и ствол его прямой

Сломался о хребет спинной.

Тот – наземь, головой вперед.

Но за копье Эрек берет

С разбойника большую цену:

Свой меч хватает он мгновенно.

Поднялся тот, но зря: Эрек

Тремя ударами отсек

Ему плечо, и меч удалый

Напился вволю крови алой, –

Теперь четвертому не встать,

Эрек и пятому воздать

Готов мечом, но тот, как мог,

Один пустился наутек.

Когда Эрек за ним помчался,

Он с перепугу растерялся:

В сраженьи только смерть найдешь,

И от погони не уйдешь.

Отбросивши копье и щит,

С коня он спрыгнул – и лежит,

Распластан и обезоружен.

Теперь Эреку бой не нужен:

Лежачего никто не бьет,

Но вот копье Эрек возьмет –

Уж не такая это малость –

Тому в замену, что сломалось.

С копьем спешит к жене своей.

Пятерку боевых коней

С собой он также забирает.

И их Эниде поручает

Опять, вдобавок к трем другим,

Велит ей ехать он, и с ним

Не говорить: одно лишь слово, –

И ей не избежать худого.

В ответ – молчанье: речи вздорной

Эрек не слышит. И покорно

Всех лошадей ведет она.

Так проскакали дотемна.

Жилья не видно в поле чистом.

Пришлось под деревом ветвистым

Остановиться на ночлег.

Эниде спать велит Эрек;

Он будет сторожить. Она же

И думать не желает даже

О том, чтоб не ложился он:

Ему куда нужнее сон.

Уж тут Эрек не возразит.

Под голову кладет он щит.

Она склоняется над ним –

Накрыть его плащом своим.

Он спал. Она же сторожила,

И век ни разу не смежила,

Всю эту ночь в руке своей

Держа поводья лошадей,

Всю ночь коря себя сурово

За необдуманное слово:

«Из-за меня беда стряслась.

Насколько ж легче в этот час

Судьба злосчастная моя

Того, что заслужила я

За гордость и за дерзновенье.

Ведь не имела я сомненья,

Что между рыцарей один

Всех доблестней – мой господин,

Но видеть мне пришлось самой:

Трех одолел он, витязь мой,

И пятерых в свой час победный.

Будь проклят же, язык зловредный,

Несущий всякий гнусный вздор

Мне ж на беду и на позор».

И так себя она кляла,

Пока денница не взошла.

Вот поутру Эрек встает.

Как прежде, двинулись вперед.

И встретиться случилось им

С оруженосцем молодым.

Он вез – с ним было двое слуг –

Из замка графского на луг

Вино, и с мясом пироги

И сыра жирного круги

Крестьянам графа Галоэна,

Что для него косили сено.

Сметлив был этот человек.

Когда Энида и Эрек

Ему попались на пути,

Он понял, не смогли найти

Они прибежища ночного.

Сельца в округе никакого,

Ни замка, ни аббатства нет,

Чтоб получить ночлег, обед –

Так и проспали до утра

Без постоялого двора.

Благое он задумал дело:

Ко всадникам подъехал смело

И их приветствовал учтиво:

«Сдается мне, что провели вы

Плохую ночку, сударь, тут –

Под деревом нашли приют,

И не смогли попить, поесть.

Пирог у нас пшеничный есть:

Прошу, отведайте его,

И мне не нужно ничего

Взамен от вас. Из лучшей он

Муки сегодня испечен.

Прошу: вино и сыр я вам

На белой скатерти подам.

Чтоб добрый получить обед,

Вам ехать дальше смысла нет.

Под буком, на траве густой

Сниму я с вас доспех стальной.

Вы спешьтесь, подкрепитесь малость,

И разом сбросите усталость».

Эрек охотно слез с коня.

«Спасибо, друг, что вы меня

В пути решили угостить,

Должны мы вас благодарить».

Помог любезно этот малый

И даме спешиться усталой.

Коней держали двое слуг,

С припасами прибыв на луг.

Уселись все в тени. Меж тем

Снял юноша с Эрека шлем,

Кольчугу, щит его червленый,

Потом на мураве зеленой

На скатерти холщовой, белой

Расставил все рукой умелой:

Вино и кубки, сыр отличный,

Жирнейший, и пирог пшеничный,

Эрек с Энидой пировали, –

Просить себя не заставляли,

Оруженосец подавал им,

Оставшись с барышом немалым:

Эрек, окончив есть и пить,

Сумел учтиво щедрым быть.

«Мой друг, – сказал он, – от меня

Прошу – примите в дар коня,

Любого с радостью отдам,

Но я имею просьбу к вам:

В селе у замка снять сейчас

Жилье хорошее для нас».

Заверил тот без лишних слов,

Что он во всем служить готов,

Благодарит, к коням идет

И серого себе берет –

Ему он сразу полюбился, –

Затем – в седло, и устремился

Обратно к замку он верхом

На новом скакуне своем.

И дом хороший подыскал

И вновь к Эреку прискакал:

«Езжайте, сударь, в добрый час,

Прекрасный дом я снял для вас».

До замка добрались легко;

Он был не так уж далеко.

С приветом у ворот своих

Хозяин дома встретил их.

Он позаботился о том,

Чтоб гость доволен был жильем,

Чтоб рыцарю и даме знатной

Удобно было и приятно.

Оруженосец им помог

В устройстве этом всем, чем мог,

И вот на скакуне дареном

Под графским едет он балконом,

Не торопясь, к дверям своим.

Сам граф и три вассала с ним

Глядели вниз на молодца

И на красавца-жеребца.

Граф тут же малого спросил:

«Чей конь?» И очень удивил

Его ответ нежданный: «Мой».

«Откуда у тебя такой?» –

Воскликнул он. А тот в ответ:

«От рыцаря, какому нет

На свете равных никого,

Я, сударь, получил его.

Здесь этот рыцарь благородный.

Снял дом я, для него пригодный,

А рыцарь так красив лицом,

Что, сударь, как бы я о нем

Вам ни рассказывал сейчас, –

Все бледен будет мой рассказ».

«Не верю, – молвил граф, – что он

Со мною может быть сравнен».

«Вы, сударь, – я скажу всегда –

Лицом и станом хоть куда.

Нет рыцаря здесь, ваша честь,

Кого достойно предпочесть

Могли бы мы по правде всей,

Но тот, клянусь, еще видней,

Еще красивей, хоть в бою

Кольчугу повредил свою,

Хоть в шрамах весь и в синяках:

Весь день вчера провел в боях

И восемь рыцарей побил,

И скакунов их полонил.

Красавица с ним едет дама.

Нет женщины, скажу вам прямо,

Чтоб хоть отчасти с ней сравниться».

Граф выслушал его, дивится:

«Где ложь, где правда – не пойму,

Взглянуть бы надо самому».

И говорит юнцу: «Ну что ж,

Меня к нему ты отведешь,

Чтоб я доподлинно узнал,

Приятель, правду ль ты сказал».

А тот: «Охотно услужу

Я, сударь, вам и покажу

К красавцу-рыцарю дорогу.

Проехать тут совсем немного».

«Да, растревожил ты меня».

Тот графу уступил коня,

А сам уже бежит вперед

Сказать Эреку, кто идет

Его, не медля, навестить.

Эрек привык богато жить:

Зажег он множество свечей

В шандалах для своих гостей.

Явился граф со свитой малой:

С ним были только три вассала.

Эрек ему навстречу встал, –

Он вежества обычай знал –

И молвил: «Государь мой, вам,

А также этим господам

Я рад сердечно». Тот в ответ

С учтивостью вернул привет.

Вот на подушках пуховых

Они расселись, и у них

Пошла беседа: граф хлопочет,

Чтоб гостем стал Эрек, и хочет

Оплачивать его постой,

Все то, что здесь ему с женой

Желанным будет и угодным,

Но тот с упорством благородным

Тотчас же графу отвечает,

Что денег у него хватает.

Граф увлечен беседой с виду,

А сам украдкой на Эниду

Нет, нет – и бросит жадный взгляд.

Все помыслы его летят

К прекрасной даме, только к ней,

И, разгораясь все сильней,

Совсем его объяла страсть.

Но над собой хранит он власть,

И, чтоб поближе к ней подсесть,

Он, как повелевает честь,

У мужа просит разрешенья:

«Пусть в вас не вызовет смущенья,

Что с вашей поболтать женой

Хотел бы я. Нет ни одной

Бесчестной мысли у меня.

Обычай вежества храня,

Я должен даме предложить

Все, чем могу ей услужить,

И, сударь мой, поверьте мне,

Покорным вашей быть жене,

Готов из уваженья к вам».

Эрек расчетливым словам

Поверил, ревности не зная.

«И мне, конечно, мысль дурная

Не может в голову прийти.

Вольны вы разговор вести

С моей женой, коль есть желанье».

Сидела та на расстояньи

От них длиною в два копья.

С ней рядом – низкая скамья,

Он сел. Учтива и скромна

К нему подвинулась она,

И слово начал он такое:

«Сударыня, скорблю душою

Вас в униженьи этом видя,

За вас я в гневе и обиде!

Доверьтесь мне, и к вам придет

И уваженье и почет,

Блага и услажденья все

Доставлю вам: такой красе

Под стать и честь и положенье,

Я – ваш. И это предложенье

Пусть в вас не вызовет испуга, –

Возлюбленную и подругу

Готов я, верьте, сделать вмиг

Хозяйкой всех земель моих.

Любви не отвергайте страстной:

Супруг ваш – вижу это ясно –

Не любит вас, как подобает.

Другой вам счастье предлагает

И ждет, чтоб ласков был ответ».

Она ж ему: «Вам смысла нет

Так убеждать и так стараться.

На свет мне лучше б не рождаться,

Иль в пламени костра сгореть

И пеплом по ветру лететь,

Чем перед мужем провиниться

Так тяжело и соблазниться

Изменой гнусною такой.

Для вас же был просчет большой

С уверенностью слишком смелой

Меня склонять на злое дело».

Сердиться начинает граф:

«Итак, мольбе моей не вняв,

Не снизошли ко мне вы ныне?

Клянусь, немало в вас гордыни!

Нет, вижу, правды несомненней:

Тем с нами женщина надменней,

Чем больше молим мы, робея,

Тому, кто резче и грубее,

Нередко легче победить.

Хочу я вас предупредить:

Не соглашаться – ваша воля,

Но я терпеть не стану доле:

Одно лишь слово кликну вдруг,

И знайте, – будет ваш супруг

Тут, на глазах у вас, убит».

«Зачем, – Энида говорит, –

Вам слыть предателем, злодеем?

Придумать лучше мы сумеем.

Так убивать его нельзя.

Не гневайтесь: ведь мы друзья.

Считайте же меня своей, –

Никто не будет вам верней.

Я только что корила вас,

Не возмущаясь, не гордясь:

Мне надо было испытать –

Чего от страсти вашей ждать,

И крепко ль можете любить,

Но не хотела допустить

Вас до предательства лихого.

Мой муж не ждет от вас худого:

Убив его сейчас, вот так

Не оправдаетесь никак

И мне ваш грех в вину поставят,

Меня повсюду обесславят:

Всё, мол, подстроила она,

Спокойного вкусите сна,

А завтра рано поутру

Открытую вести игру

Вы сможете». Так говорила,

Но мысль иную затаила.

«Поверьте слову моему:

Спешить вам, сударь, ни к чему.

А завтра рыцарей своих

И с ними воинов простых

Пришлите брать меня в полон,

Супруг мой горд и храбр. И он

Вмиг на мою защиту встанет,

В сумятице его изранят,

А то и голову долой.

Ответ у вас готов простой:

Игра была всему началом.

Довольно с мужем я страдала,

Одна лишь у Эниды цель:

Лечь обнаженной к вам в постель

И все, что было с ним забыть.

Тогда смогу я полюбить,

Мой друг, любовью верной вас».

А граф на это: «В добрый час.

Вы лучшей доли не найдете:

Вам жить в богатстве и в почете».

«Готова верить я вполне, –

Она в ответ, – но надо мне

С вас в этом, сударь, клятву взять

И честным словом вас связать».

В восторге граф от этих слов.

«Поклясться тут же вам готов,

И слово графское даю –

Со мной вам будет, как в раю».

Хоть у нее и нет сомненья,

Нужны ей эти уверенья,

Чтоб мужа милого спасти:

Смогла вкруг пальца обвести

Энида дерзкого болвана,

Внушив ему сейчас обманно,

Что смерти мужа нужно ей.

Граф со скамьи встает своей,

Спокойной ночи им желая,

И даже не подозревая,

Что клятвы попусту давал.

Эрек не думал и не знал,

О чем они вели здесь речь,

Но бог всесилен уберечь

От горькой гибели его.

Эрек не ведает того,

Что он в опасности такой,

Что Галоэн, изменник злой,

Меч на него коварный точит

И овладеть Энидой хочет.

Эреку «Пусть вас бог хранит», –

Граф лицемерно говорит.

«Господь вас да спасет от бед», –

Эрек тотчас ему в ответ.

А время-то уже ночное.

В отдельном постланы покое

Два низких ложа. На одном

Эрек заснул, а на другом

Энида бедная ложится,

Но ей тревожно, ей не спится.

И думает она всю ночь,

Как мужу ей теперь помочь.

Она тотчас же разгадала,

Едва лишь графа увидала,

Что он предатель и злодей,

И сразу стало ясно ей,

Что силою ее отняв,

Не пощадит Эрека граф,

Что смерть Эреку суждена.

Молилась об одном она,

Чтоб утро поскорей, чтоб сразу

Поверил муж ее рассказу,

И чтоб смогли они опять

Свой путь спокойно продолжать.

Эрек же очень долго спал,

И новый день уж наставал,

Когда увидел он жену,

Что ночью, не поддавшись сну,

Его дождалась пробужденья.

К супругу нежного терпенья

Всегда полна ее душа.

Поднять любимого спеша,

Чтоб здесь застать их не успели,

Она бежит к его постели.

«Ах, господин мой, мы должны

Скорей бежать. Ты без вины,

Без повода здесь можешь пасть:

Готов предательски напасть

На нас сегодня граф-злодей.

И если здесь его людей

Дождемся мы, то смерть тебе

В неравной суждена борьбе.

Он завладеть стремится мною,

Но не свершится дело злое,

Когда господь нас сохранит.

Ты был бы и вчера убит,

Да граф поверил мне на слово,

Что я помочь ему готова.

Он должен утром подоспеть

И мной внезапно завладеть,

Тебя же умертвить постыдно».

Теперь Эреку очевидно,

Что в мире нет жены верней,

«Беги же, – говорит он ей, –

Вели тотчас коней седлать,

Беги хозяину сказать,

Хоть, может, он предатель сам,

Что надо попрощаться нам».

Уже и кони у ворот,

Хозяин, торопясь, идет,

И очень удивился он,

Что гость одет, вооружен.

«Как, сударь, вы уже готовы,

Едва лишь день забрезжил новый?

Вы ж не успели отдохнуть!»

Эрек в ответ, что долгий путь

Им предстоит, и дела много,

Вот и собрался он в дорогу:

Ни медлить тут нельзя, ни ждать.

«Вы не успели подсчитать, –

Добавил он, – всех трат моих,

Вот семь коней: возьмите их

За то, что нас приняв с почетом,

Вы честно отдались заботам

О благоденствии гостей.

Итак, – примите лошадей:

Вам плату предложить другую

Сейчас – простите – не могу я».

Хозяину – прямой расчет,

Он до земли поклоны бьет,

Не в силах даже слов найти.

И вот Эрек опять в пути

И так же как всегда, сурово,

Эниде повторяет снова,

Что ни о чем в дороге он

Не хочет быть предупрежден.

Вот сотню воинов собрав,

Является за ними граф,

И видит с гневом и обидой, –

Что ускользнул Эрек с Энидой.

Ему досадно оттого,

Что дама провела его.

Ну что ж, еще он не побит:

Ведь ясно виден след копыт, –

«По этому помчимся следу!»

И граф, предчувствуя победу,

Клянется, что как только сможет,

Он вмиг Эрека уничтожит,

И грудь пробьет и в сердце ранит.

«Вперед, – кричит он, – кто отстанет,

Тот горя у меня хлебнет,

Кто ж голову мне принесет

Врага проклятого стократ,

Пусть требует любых наград».

Все мчатся, рвения полны,

И яростью опьянены

К тому, кто вовсе их не знал,

Не делал зла им, не желал.

И вот уже почти нагнали:

Издалека его узнали –

Как раз въезжал он в темный лес.

Тут, словно в них вселился бес,

Они помчались по прямой.

Энида слышит за собой

Шум, лязг – и видно ей одно:

Что в поле – всадников полно.

Едва завидев эту рать,

Она уж не могла смолчать.

«Ах, господин, беда, беда!

Граф приближается сюда,

Не меньше сотни с ним людей!

Молю тебя, скачи быстрей,

Одно теперь осталось нам:

Умчаться в лес, укрыться там.

Надежда есть еще для нас,

Но ехать так, как ты сейчас, –

Погибель истинная, милый!

Неравны слишком ваши силы».

«Все время, – ей Эрек в ответ, –

Ты презираешь мой запрет,

И покарать тебя давно

Мне право полное дано.

Но если смилуется бог,

Так, чтоб сейчас спастись я мог,

Уж тут, пожалуй, не спущу.

Да слаб я – в сотый раз прощу!»

Он видит: графский сенешал

Один, не медля, поскакал

На боевом коне к нему.

Пора Эреку самому

Уже готовиться к сраженью.

На нем блестит вооруженье –

Богатый воинский наряд.

Эрека напряженный взгляд

Пересчитал всю сотню вмиг.

Тут сенешал его настиг,

Остановился перед ним.

Схватились вдруг броском одним

И с громом гулким и со звоном

Бьют копья по щитам червленым.

Эреку вскоре удалось

Копьем врага пронзить насквозь,

Как будто не кольчуги прочной

Пробил он сталь, а шелк восточный.

Теперь уж на него стремглав

Летит другой противник – граф.

А был он воин – хоть куда.

Но тут случилась с ним беда:

Так он своей гордился силой,

Что с ним в тот час оружья было –

Всего нагрудный щит с копьем.

Так, в неразумии своем

К Эреку он копье направил

И сильно позади сотавил

Своих людей. Эрек тотчас

Спешит к нему. На этот раз

Удар наносит первым граф.

И прямо в грудь ему попав,

Он мог бы, злобным гневом пьян,

Эрека выбить из стремян.

Но тот с конем как будто слит:

Хоть треснул у Эрека щит,

И скрепы сорвались стальные,

Кольчуги звенья дорогие

Так прочно мастер закалил,

Что жизнь Эреку сохранил.

Сломалось графское копье.

Обрушил тут Эрек свое

На желтый щит врага с размаха,

Вонзил его повыше паха,

Где сталью не прикрыт живот.

Граф пал без чувств и не встает.

Спасенный мастерским ударом,

И времени не тратя даром,

Эрек с Энидою дрожащей

Скрывается подальше в чаще.

Теперь и весь отряд спешит

Туда, где господин лежит

У леса с мертвым сенешалом.

Клянутся с рвеньем запоздалым,

Что сколько б дней им ни пришлось

Тот лес обыскивать насквозь –

Эрек падет под их мечами.

В сознанье этими речами

Граф постепенно приведен.

Хотя и ранен тяжко он, –

Но тут приподнялся немного,

И думает сейчас с тревогой,

Как отойти от дела злого.

«Назад, – он говорит сурово, –

Чтоб ни один из вас не смел,

Как ни был бы силен и смел,

В погоню рваться, господа.

Недобрый путь нас вел сюда.

Вернуться надо поскорей.

Постыднейшая из затей,

Клянусь вам, вся погоня эта.

А сколько благородства, света

И чести в даме той, друзья,

Которой был обманут я.

Хотел я умертвить супруга,

Ее же, как свою подругу,

В плену насильно удержать.

Пришлось мне зло сейчас пожать

За зло, посеянное мной.

Увы! Безумец я слепой,

К тому ж предатель и злодей.

А этот рыцарь всех славней

И доблестней. Я чту его.

Пускай худого ничего

Он не изведает от нас!

Домой, сеньоры, в добрый час!»

Всё молча выслушали те,

На перевернутом щите

Труп сенешала понесли.

А граф, хозяин той земли,

От раны не погиб, а ожил,

И там еще довольно пожил.

А спасшиеся от беды

Всё скачут вдаль. Теперь сады

Пошли по сторонам дороги.

И нет в сердцах у них тревоги.

Проехали немало. Вдруг –

Пред ними – огражденный луг

Со скошенной уже травой

И ров, наполненный водой,

И мост подъемный, чтто ведет

Ко сводам башенных ворот.

А самой башни вид суров.

Эрек с Энидой через ров

По мосту мчатся. Но едва

На тот ступили берег рва,

Заметил рыцарь их один,

Владений этих господин:

Он ростом мал, тщедушен телом,

Но с сердцем доблестным и смелым.

Спустившись с башни, он велит,

Чтоб приведен был и покрыт

Седлом с накладкой золотой[76]

Красавец-конь его гнедой.

Велит скорей подать свое

Прямое крепкое копье,

И круглый щит, и меч разящий,

И шлем начищенный, блестящий.

Спешит в кольчугу облачиться,

Ведь там в его владенье мчится

Немирный гость, и, может быть,

Придется в схватку с ним вступить,

Покуда тот или другой

Не будет поражен судьбой.

Слова его для слуг – закон.

Вот конь к воротам подведен

В богатой сбруе, под седлом.

Несут копье и щит с мечом.

И рыцарь, времени жалея,

Стремится выехать скорее,

В доспехи добрые одет,

Один: при нем вассалов нет.

Эрек же скачет по холму,

А тот наперерез ему.

Берет решительно подъем

И правит он таким конем,

Который тяжестью копыт

Помельче камешки дробит,

Чем мелют жерновами зерна.

Копыта бьют, гремят упорно,

И искр созвездье золотых

Так ярко брызжут из-под них,

Что ноги этого коня

Как будто в пламени огня.

И не жива и не мертва

От страха держится едва

Энида бедная в седле.

Все тонет для нее во мгле,

Кровь стынет в жилах омертвелых,

И на щеках бесцветных, белых

Румянца словно нет давно.

А в мыслях у нее одно:

Как милому сказать – не знает,

Он гневается, угрожает,

Молчать он ей велит сурово,

А выбор надо сделать снова,

И можно лишь одно решать –

Запрет нарушить иль смолчать.

Борьбу ведет сама с собой:

Готова вырваться порой

Из плена речь, язык дрожит,

Но голос сдавленный молчит.

От страха не разжать зубов,

Не выпустить на волю слов.

Так, зубы стиснув, губы сжав,

Ни звуку вырваться не дав,

Лишь про себя она в смятеньи

Заводит судоговоренья:

«Должна я – ныне это ясно –

Погибнуть гибелью ужасной,

Коль господин мой здесь падет.

Смогу ль открыть я сжатый рот?

От мысли даже холодею,

Что прогневить его посмею.

Теперь он не простит вину,

Меня оставит здесь одну.

В ком я тогда найду участье?

Возможно ль худшее злосчастье?

Возможно ль? Горем и тоской

Мне будет каждый день-деньской,

Что проживу еще на свете,

Коль не покинет земли эти

И не уйдет за их предел

Супруг мой невредим и цел.

Но если я смолчу, тогда

Тот рыцарь, скачущий сюда,

Убъет его: ведь по всему –

Сдается мне – он враг ему.

Ждала уже довольно я.

Сильней, чем страх, любовь моя,

Важнее, чем запрет, спасенье.

Так погружен он в размышленья,

Что и не видит ничего.

Должна я пробудить его».

Заговорила с ним. По виду

Он гневается на Эниду,

Но в мыслях не имеет зла:

Любовь их та же, что была.

А может, и еще сильней.

Тут повернулся он скорей

К зовущему его на бой.

Взнеслись они на мост крутой,

И на его вершине яро

Гремят их первые удары,

Но им в бореньях этих трудных

Нет пользы от щитов нагрудных,

Расколотых в одно мгновенье,

Им копья рвут тугие звенья

Кольчуг испытанных, стальных,

И в тело проникают их,

Глубокие наносят раны.

Они же бьются неустанно.

На землю пали скакуны:

Но всадники еще сильны.

Еще не трудно им подняться.

Вот на ногах они, сражаться

Все с той же яростью готовы.

Нет в копьях проку никакого, –

Валяются они в кустах.

Мечи у рыцарей в руках.

Пощады не хотят, не просят,

Удары грозные наносят

В великой ярости друг другу,

Рвут у противника кольчугу,

Ломают в щепы щит ручной,

Когда же бьют о шлем стальной,

Летят из-под клинков разящих

Снопы и струи искр блестящих.

Слабеет каждый, устает,

А кровь без устали течет, –

У каждого четыре раны,

Когда б остались без изъяна

Мечи до самого конца,

Не разошлись бы два бойца,

Пока б один совсем без сил,

Дух на земле не испустил.

С бойцов Энида глаз не сводит,

С ума она от страха сходит –

В отчаяньи ломает руки

И косы рвет в порыве муки.

Сказал бы каждый: «Да, она

И вправду верная жена».

И гнусен, и презренен тот,

В чьем сердце к ней не расцветет

Большая пламенная жалость.

Не сломит рыцарей усталость.

Со шлемов сбиты украшенья,

Часов уж шесть идет сраженье,

В котором каждый показал

Себя превыше всех похвал,

И нам уж не решить толково,

Кто тот, что превзошел другого.

Эрек остатки сил собрал,

И верный меч его упал

На шлем врага в который раз,

Но так, что дрогнул тот сейчас,

Хоть умудрился устоять.

И вот Эреку он опять

Нанес удар ответный свой:

Вонзился в щит клинок прямой

Так глубоко, что там сломался.

А добрым он клинком считался.

Сломать свой меч в бою – всегда

Для нас великая беда:

Не защититься, не напасть.

Меча оставшуюся часть

Тотчас же отшвырнул он прочь,

Чем безоружному помочь?

Бежать ему скорее надо.

Эрек – за ним, и вот – пощады

Во имя бога запросил

Он у того, кто победил:

«Достойный рыцарь, вас молю,

Жизнь пощадите вы мою.

Судьба меча меня лишила.

У вас теперь и власть и сила

Убить меня иль взять в неволю –

Любую мне назначить долю».

Эрек же: «Надо мне, чтоб я

Сейчас услышал от тебя,

Что мной ты в битве побежден,

И тут же будешь пощажен,

Но без уверток должен сдаться».

Тот все же начал колебаться.

Эрек же, видя это, вмиг,

Чтоб снова страх его настиг,

Свой грозный меч над ним заносит.

И снова тот пощады просит

И молвит: «Вами, признаю,

Я в честном побежден бою,

И верно в этом правда есть».

Эрек в ответ: «Велит нам честь

Как подобает расквитаться.

Вы мне сейчас должны назваться,

Я все скажу вам про себя».

И тот ему: «Согласен я.

Сам я из рода королей.

Ирландских мой народ кровей

И крепок, нам немало лет.

Зовусь же я Малыш Гиврет.[77]

Здесь я и властен и богат,

И каждый угодить мне рад,

И чтят окрестные бароны

Мои желанья, как законы.

Соседи же и там и здесь

Меня боятся, как бы спесь

Их ни была для всех чванлива,

Но, верьте, речь моя правдива –

Хочу я вашим другом стать».

Эрек в ответ: «Могу сказать –

Что рода славного и я,

Эрек, сын Лака-короля.

В Валлисе городов немало.

Есть у отца дворы и залы

Богатых замков, – тут сравним

Он с императором самим.

И лишь с Артуром королем

Ему не спорить ни о чем, –

Никто с Артуром не сравнится».

Гиврет Малыш всему дивится,

Что слышит: «Сударь, в добрый час

Все это я узнал от вас.

Хоть побежден, а рад знакомству.

Мне, верьте, чуждо вероломство!

И если б вы, прервав свой путь,

Здесь пожелали отдохнуть, –

К услугам вашим замок мой.

Вы – первый в нем, а я – второй, –

Вот справедливое решенье.

Обоим нужно нам леченье.

Живет недалеко совсем

Мой врач – миль, может быть, за семь.

И можно исцелиться там

От наших ран и мне и вам».

«Я рад, – Эрек ему в ответ. –

И слов таких приятней нет.

Здесь не могу остаться я,

Но если мы теперь друзья,

Имею просьбу к вам: когда

В вас будет у меня нужда

И я вас извещу об этом, –

Не медлите тогда с ответом».

А тот: «Я слово вам даю,

Что помощь быструю мою

Всегда вы сможете иметь, –

Вам стоит только захотеть,

Пришлю вам всех своих людей».

«Нет обещания щедрей, –

Эрек ему. – Я сердцем рад.

Вы мне и друг и старший брат,

Коль слово с делом не в разладе».

Расцеловались братства ради.

Как мирно было завершенье

Столь беспощадного сраженья!

Вот из льняных рубах своих

Полос широких и прямых

Они нарезали, скатали,

И раны все перевязали,

Потом простились, – и в дорогу,

Друг друга поручая богу.

Разъехались они. Домой

Гиврет вернулся в замок свой,

Эрек же все вперед стремится,

Хотя ему бы полечиться

Полезнее на этот раз, –

Он не задержится сейчас.

К густому лесу подъезжают,

Где лани, серны обитают,

Где, от людей скрываясь в тень,

Живут косуля и олень.

Артур, охотник знаменитый,

С супругой царственной и свитой

Из лучших рыцарей своих,

В ту чащу прибыл раньше их.

Король решил под сень ветвей

Сокрыться на десяток дней

Для развлечений и забав.

Среди дерев и пышных трав

Шатры, палатки тешат взор.

Король зашел в один шатер.

Мессир Говен там отдыхал.

Он от езды совсем устал,

Снаружи свой доспех оставил,

Копье он к дереву приставил

И щит; а конь его восточный[78]

Привязан там же очень прочно,

Как был в езде сегодня днем:

И взнузданный, и под седлом,

Так он у дерева стоял.

Кей, королевский сенешал,

Его увидел, ни минутки

Не медля, просто ради шутки,

Легко в седло чужое сел, –

Никто вмешаться не успел, –

И из-под дерева потом

Копье забрал он со щитом.

На жеребце несется Кей

В ложбинке узкой, все быстрей

Свой ускоряя вольный бег.

Вдруг встреча: перед ним – Эрек.

Эреком узнан сенешал,

А Кей Эрека не узнал,

И знаки на щите его

Не скажут Кею ничего, –

Он сталью весь исполосован.

Какой был герб там нарисован

Какие были там цвета

Не выдаст выпуклость щита.

Чтоб узнанной не быть никак,

Энида поступила так,

Как поступала осторожно

На солнце и в пыли дорожной:

Вуалью шелковой своей

Лицо закрыла поскорей.

Не поздоровавшись учтиво,

К Эреку подошел спесиво

Артуров гордый сенешал,

Коня он за поводья взял,

И спрашивает: «Сударь мой,

Откуда вы и кто такой?»

«А кто задерживать коня

Дает вам право, и меня? –

Эрек в ответ. – Для вас никто я».

А тот ему: «Не дело злое

Задумал я, добро для вас.

Любой легко заметит глаз,

Что вы изранены. Я вам

Ночлег удобный нынче дам.

Вы только следуйте за мной,

Уход вам будет и покой.

Вам надобно прервать свой путь

И хорошенько отдохнуть.

Король Артур с супругой, свитой,

Вот здесь на просеке открытой

Сейчас находятся в шатрах.

Одну лишь радость в их сердцах

Способен вызвать ваш приход,

Вас ждут вниманье и почет.

Позвольте же, я вас молю,

Мне провести вас к королю».

«Любезны вы, – Эрек в ответ. –

Но должен я сказать вам: нет.

Моих не знаете вы дел,

Немало б я еще успел

Проехать до исхода дня,

Прошу вас отпустить меня».

А Кей: «Поверьте мне, напрасно

Со мной сейчас вы не согласны.

Ведь ехать вам не целый век,

Придется поискать ночлег:

Так и священник в свой синод[79]

Порой с досадой, – а идет.

И я боюсь, что вам с женою

Не будет в эту ночь покоя:

Не примут радостно того,

О ком не знают ничего.

За мною следуйте скорей».

Тут рассердил Эрека Кей.

«Безумец вы, когда решили,

Что молча подчинюсь я силе, –

Боюсь, ошиблись вы совсем:

Я вам не угрожал ничем,

И вряд ли есть разумный повод,

Чтоб вы за мой хватались повод».

На меч свой руку он кладет

И речь суровую ведет:

«Прошу вас отпустить коня

И путь очистить. Для меня

Вы дерзновеннейший гордец,

Я нанесу вам наконец

Удар мечом». Тот отступает,

Сперва далеко отъезжает

Потом, к Эреку возвратясь,

Сам нападает он тотчас.

Эрек бесстрашен. Видит он,

Что плохо Кей вооружен,

В нем рыцарство заговорило:

Он повернул копье и с силой

Ударил Кея, но древком.

Кей с длинным выступал щитом:

Удар туда, где щит широк,

Пришелся и задел висок,

Грудину и предплечье тоже,

Кей сбит, простерт на жестком ложе.

Эрек его коня берет,

Жене своей передает,

Но Кей, весьма искусный в лести,

Эрека молит, ради чести,

Не брать в добычу скакуна,

И речь любезностей полна.

«Свидетель бог, – он говорит, –

Не мне скакун принадлежит,

Но рыцарю, что в мире целом

Считается из смелых смелым.

Зовут его Говен-храбрец.

Поверьте, доблестный боец

Устами просит вас моими

Вернуть коня, чтоб ваше имя

За Круглым чтили все Столом.

Готов я вашим быть послом».

«Берите, распрощусь с конем,

Согласен с вами я во всем:

Коня, хозяин чей – Говен,

Я забирать не стану в плен».

Кей на коня садится снова,

Артуру он затем от слова

До слова правду рассказал.

Тотчас Говена тот позвал.

«Племянник мой, всегда ты был

Ко всем учтив, приветлив, мил,

Узнай у рыцаря того,

Кто он, и хочет он чего,

И по каким спешит делам,

Уговори заехать к нам,

Коль будет для тебя возможно,

Но все же действуй осторожно».

Говен на скакуне своем

И двое верховых при нем

Эрека без труда нагнали,

Но кто он – тоже не узнали.

Учтивый выслушав привет,

Эрек учтиво дал ответ.

Говен с обычной прямотой

С ним начал разговор такой:

«Сдержите, сударь мой, коня.

Король Артур послал меня,

Он сам и королева тоже

Вас милости вручают божьей

И в гости оба приглашают,

И твердо дружбу обещают

На пользу вам, а не во вред».

«Благодарю, – Эрек в ответ, –

Я короля с супругой вместе

И вас, в ком вижу столько чести,

Кто не жалел мне добрых слов.

Я нынче не совсем здоров,

Изранен тяжело, но все ж,

Мне дальше ехать невтерпеж,

Задерживаться не годится,

А вам бы лучше возвратиться».

Среди баронов и князей

Говен недаром всех умней:

Чуть-чуть отъехал, задержался,

С одним из слуг перешептался

И королю сказать велел,

Чтоб тот шатры свои успел

Расставить где-то впереди, –

Так, мили на три, вдоль пути,

Которым едут лесом прямо

Он с рыцарем и юной дамой.

Придется там заночевать,

Коль хочет у себя принять

Король такого храбреца

И лучшего из всех бойца:

Не мыслит рыцарь этот строгий

И на ночлег свернуть с дороги.

Слуга все точно передал,

Король тотчас же приказал

Палатки поскорей везти,

Все сделано – они в пути,

Король на резвом скакуне,

На белом северном коне[80],

Супруга едет вслед за ним,

Говен же занят лишь одним:

Как время протянуть подольше.

«А я вчера проехал больше, –

Эрек ему, – чем нынче днем, –

Вы стали на пути моем.

Мне это горечь и досада,

Задерживать меня не надо».

Говен в ответ ему тотчас:

«Я проводить хотел бы вас

Чуть-чуть, светло еще пока

И ночь совсем не так близка».

Ведя все время разговор

Трусят рысцой, и вдруг шатер

Один, другой, как будто ждут,

Что гости в них сейчас зайдут.

Эрек с волненьем говорит:

«Говен, твой ум меня страшит.

Ты задержать меня сумел,

И раз уж в этом преуспел,

Что стану от тебя скрывать?

Хочу сейчас себя назвать:

Ведь я Эрек, входил в ваш круг,

Товарищ был тебе и друг».

Говен вплотную подъезжает,

Эрека шлем приподнимает,

Чтоб милые черты узнать.

Друг друга стали обнимать.

По-рыцарски, плечо в плечо,

Расцеловались горячо.

Говен сказал: «Счастливой вести

Владыка наш с супругой вместе,

Конечно, будут очень рады,

Им сообщить об этом надо.

Но долгом первым признаю –

Приветствовать жену твою.

Супруга короля немало

О ней, прелестной, проскучала.

Клянусь, еще вчера у нас

Об этом с нею речь велась».

К Эниде обратясь затем,

Спросил ее, довольна ль всем,

Здорова ли. Умен и прям

Ответ достойнейшей из дам:

«Я и не зналась бы с бедой,

Но мучит страх меня лихой

За господина моего:

Все тело в ранах у него».

Говен в ответ: «Я был смущен,

Заметив вдруг, как изможден,

Как бледен друг мой. Горьких слез

Лишь потому не пролилось,

Что радость этой встречи с ним

Закрыла путь слезам моим,

И что ее благая сила

Мне все иное заслонила.

Езжайте с ним не торопясь!

Опередить я должен вас,

Чтоб известить владык моих,

Кто едет погостить у них.

Такая весть им будет тоже

Всех лучших новостей дороже».

К Артуру входит он в шатер.

«Пусть вам зажжет веселье взор,

Мой государь. Веду гостей:

То наш Эрек с женой своей».

Так он Артура поразил,

Что даже с кресла тот вскочил:

«Да, это радостная весть.

Говен, хвала тебе и честь!»

Довольна также королева,

Довольны рыцари и девы

Их окружившего двора.

Король выходит из шатра.

Эрек, завидевши его,

С коня слезает своего,

Энида, стоя, ожидает,

Король обоих обнимает,

И королева вместе с ним

Привет и ласку дарит им.

Веселие в сердцах у всех:

С Эрека мигом снят доспех,

Ему служивший в деле бранном,

И видят все – нет счета ранам

У рыцаря на белом теле.

Печаль сменила тут веселье,

Король немало удручен.

За мазью посылает он

Своей сестры, Морганы – феи.

Лекарства в мире нет сильнее,

Какой бы рана ни была,

Где б ни болела и ни жгла –

От мази колдовской должна

В немного дней зажить она,

Хотя бы за день только раз

На рану наложили мазь.

Вот снадобье принесено,

И сразу помогло оно.

Все раны тщательно промыты

И вновь повязками закрыты.

Эрека с юною женой

Король в шатер уводит свой

И говорит, что он готов

В палатке жить среди лесов

Недели две, а между тем

Эрек поправится совсем.

Тот короля благодарит:

«Нет у меня, – он говорит, –

Столь тяжкой и жестокой раны,

Чтоб я свой путь прервал так рано.

И вам не удержать меня.

Назавтра с первым светом дня

Я, отдохнувши здесь немного,

Тотчас же соберусь в дорогу».

Король качает головой:

«Не повстречался б ты с бедой

На самой легкой из дорог.

Я знаю, верь: сейчас ты плох,

Разумней было бы остаться,

Ведь с горем нам не расквитаться,

Коль ты в лесу испустишь дух.

Прошу, останься, милый друг,

Пока ты слаб и нездоров».

А тот: «Не надо тщетных слов.

Дорогу сам избрал такую,

Задерживаться не хочу я».

У короля уж нет сомненья,

Что не изменит он решенья.

Артур настаивать не стал.

Столы накрыть он приказал –

Пора и ужином заняться,

Усердно слуги суетятся,

А день был постный: подают

Плоды и много разных блюд

Из щуки, лосося, форели,

Потом и персиков поели

И груш. А там уже пора

Ко сну под пологом шатра.

Эрек Артуру всех дороже;

Он на ночь на отдельном ложе

Устроил гостя своего,[81]

Чтоб ран не бередить его,

И спать он мог спокойным сном,

Супруга короля вдвоем

С Энидою легла усталой

Под меховое одеяло.

Так все и спали должный срок,

Пока не заалел восток.

Наутро только день занялся,

Эрек легко от сна поднялся,

Коней велел он оседлать,

Доспех свой рыцарский подать.

Король и рыцари – бароны

К нему взывают огорченно,

Чтоб задержался он у них,

Хотя бы ради ран своих.

Эрек же ничему не внемлет,

Ничто его не поколеблет –

Рыдают все, как будто он

Из лесу мертвым принесен.

Эрек с Энидою готовы.

Не верят рыцари, что снова

С Эреком могут повидаться,

Так у палаток и толпятся,

Коней себе велят подать,

Хотят его сопровождать,

А он им: «Это ни к чему,

И спутников я не возьму,

Но всех благодарю друзей».

Обоим подают коней.

Эрек уже в седле, при нем

И верный щит его с копьем.

Всех милости вручает божьей,

И отовсюду слышит то же.

И вот они опять в пути;

Опять пришлось им в лес войти.

Все утро скачут, – час, другой,

Но нет конца тропе лесной.

И вдруг им слышится из чащи

Крик женский, жалобный, молящий.

Эрек уразумел тотчас:

Беда какая-то стряслась,

О помощи кричит девица,

И сам решает обратиться

К Эниде молчаливой он:

«Ты слышишь этот крик и стон?

То девушка зовет, и ясно,

Что очень худо ей, несчастной,

И помощь быстрая нужна!

Пойду за ней, а ты, жена,

Останься здесь, сойди с коня

И у дороги жди меня,

Пока я с ней не возвращусь».

«Иди, мой друг, я не боюсь», –

Она в ответ. Он отъезжает

И вскоре девушку встречает.

Она, бродя в лесу густом,

О милом плакала своем.

Здесь утром в плен его нежданно

Два захватили великана,

И вот рыдает и зовет,

И волосы и платье рвет,

И в кровь царапает девица

Себе лицо. Эрек дивится

И просит ласково ее

Про горе рассказать свое.

Девица плачет и рыдает:

«Пусть, рыцарь, вас не удивляет,

Что горя не могу стерпеть:

Всего бы лучше – умереть.

Схватили друга моего

Враги смертельные его –

Два великана гнусных, злых.

Не вызволить его от них.

Так что же делать мне несчастной?

Он – самый храбрый и прекрасный

И самый доблестный из всех!

Теперь же от злодеев тех

Лихой конец ему сужден,

И смерть в мученьях примет он.

Ах, добрый рыцарь мой, тебя я

Спасти мне друга умоляю,

Коль есть – увы! – кого спасать,

Не надо далеко искать,

Ты сразу нападешь на след».

«Сударыня, – Эрек в ответ, –

Ему и вам я помогу

По просьбе вашей, как могу,

И, если не погибну сам,

Верну возлюбленного вам,

Коль он останется в живых

Пока я не настигну их,

Напасть готовый и сразиться».

«Ах, рыцарь, – говорит девица, –

Навеки вы властитель мой,

Я верной буду вам рабой,

Когда ко мне вернется милый.

Господь вам да прибавит силы,

Но торопитесь». – «А куда

Они свернули?» – «Вон туда,

Вы видите следы копыт?»

Эрек ей обождать велит

И вскачь лесной тропой несется.

У девы юной сердце бьется

И молит жарко, чтоб господь

Помог Эреку побороть

Тех, кем ее любимый друг

Захвачен был для смертных мук.

Эрек, коня все время шпоря,

И следа не теряя, вскоре

Злодеев мерзостных настиг,

Он издали заметил их,

Когда из леса выезжал:

На вьючной лошади лежал

Той девы рыцарь молодой,

Раздетый, связанный, босой.

У великанов же безбожных –

Ни копий, ни щитов надежных,

Ни острого меча. Одни

Дубины грубые они

Да плетки две в руках держали,

И так несчастного хлестали,

Что жесткие ремни плетей

Рассекли мясо до костей.

Ручьями кровь его текла

По бедрам вниз и залила

Бока и круп коня того,

Что связанного вез его.

Эрек от жалости к нему

Скорбит душой. Хоть одному

С двумя такими страшен спор,

Он начинает разговор.

Лесная перед ним поляна

Да два свирепых великана.

«Скажите, – молвит им Эрек, –

Что сделал этот человек?

За что с ним можно поступать

Как будто он злодей и знать

Вреда он много натворил,

Что вами в плен захвачен был?

Ведь рыцаря постыдно вам

Хлестать по бедрам и плечам,

Связав веревкой и ремнем.

Отдайте мне его добром,

Как я добром вас умоляю,

О распре и не помышляя».

«Вассал, – они ему в ответ, –

До наших дел вам дела нет,

Коль видеть это вам не в мочь, –

Найдите, чем себе помочь».

Эрек же им: «Найду, клянусь я.

Не встретите во мне вы труса.

Пусть рыцарь будет у того,

Кто сможет получить его.

Ко мне! Я вызываю вас!

Придется за него сейчас

Мне, видно, с вами потягаться».

«Вы что? Желаете сражаться?

Да он совсем в безумье впал!

Поймите: против нас, вассал,

И четверо таких, как вы, –

Всего лишь овцы, мы же – львы».

«Как знать, – Эрек им отвечает, –

Когда земля внизу растает,

А твердь небесная падет, –

И птичке малой час придет.

Пока же в бой! Хвалиться рано!»

Свирепы были великаны,

И, палицы держа в руках,

Нагнали б на любого страх,

Эрек же не пришел в смущенье

Ни от угроз, ни от глумленья.

Схватился с первым и тотчас

С размаху всаживает в глаз

И в череп меткое копье,

В затылок вышло острие,

И брызнул мозг и кровь из ран,

И мертвым рухнул великан.

Второй о друге заскорбев,

От горя впал в великий гнев,

О мести возопил жестокой,

И, палицу подняв высоко,

Уже рассчитывал недаром

Врага сразить прямым ударом.

Однако и Эрек не спит:

Он вовремя подставил щит,

Хотя ужасным был удар, –

И в холод бросило и жар

Его в тот миг. Почти сражен,

С коня едва не рухнул он,

Но поднял щит над головой,

Удар вторичный, роковой,

Нацелил враг, чтоб в этот раз

Сам бог несчастного не спас.

Но нет: Эрек, и быстр и пылок, –

Он меч вонзил ему в затылок

И спину раздвоил и грудь,

Не дав безбожному вздохнуть:

До самого седла Эрек

Напополам его рассек –

В траву он валится и в прах,

Запутавшись в своих кишках.

Заплакал пленник от волненья,

От радости. Он за спасенье

Хвалу всевышнему воздал.

Эрек веревки развязал

На нем, помог ему одеться,

На одного коня усесться,

И взять другого поручил,

И кто он, сразу же спросил.

А тот в ответ: «Ах, мой спаситель,

По праву ты сейчас властитель

Моей судьбы. Я пленник твой,

Служить тебе – мой долг прямой.

Ты жизнь вернул мне, славный друг,

С которой я, стеня от мук,

Уже готов был разлучиться.

Но как, скажи, могло случиться,

Что ниспослал тебя мне бог

И доблести твоей помог

Меня освободить из плена?

И вот хочу я непременно

Твоим вассалом верным быть,

Всегда везде тебе служить».

И, право, не сказать ясней,

Что жаждет он душою всей

Воздать Эреку за спасенье.

«От вас присяги и служенья, –

Эрек в ответ, – я не приму,

Но знайте, друг мой, потому

Сам бог меня сюда привел,

Что голос до меня дошел

Подруги вашей в этой чаще

И горький стон ее молящий.

Скорбит она одна в лесу,

Я друга в дар ей принесу.

Соединю вас, а потом

Отправлюсь вновь своим путем,

Но – таково мое решенье –

Без вашего сопровожденья.

Лишь имя ваше знать хочу».

И тот в ответ: «Не умолчу

О том, что вы хотите знать.

Мне имя незачем скрывать,

К тому ж закон мой – ваша воля.

Зовусь Кадок из Табриоля.[82]

Расстаться с вами – мой удел,

Но если так, то я б хотел

Узнать, кто вы, в какой стране,

Когда возможно будет мне,

Искать владыку моего».

«Я не скажу вам ничего,

Мой друг, – Эрек ему в ответ, –

Но дать могу один совет:

Вам ехать надо поскорей

К славнейшему из королей –

Артур, мой господин, сейчас

В лесу недалеко от нас

Охотится с двором своим.

Нетрудно вам добраться к ним, –

Пять миль – и вы уже на месте.

Скажите там: с подругой вместе

Прислал вас рыцарь, что вчера

Был королевского шатра

Счастливым гостем до рассвета.

Поведайте про дело это:

От гибели какой я спас

И деву юную и вас.

Доставить им такую весть –

От вас и служба мне и честь.

Все при дворе – мои друзья.

Они и скажут вам, кто я,

А способа иного нет».

Кадок же говорит в ответ:

«Я с радостью, без лишних слов,

Приказ ваш выполнить готов.

Всю правду королю скажу я

Про доблесть вашу боевую,

Про то, как вы, спаситель мой,

Неравный выиграли бой».

В беседе добрались они

Туда, где их в густой тени

Ждала девица молодая.

О милом и сейчас рыдая,

Не верит бедная, что он

Ей так внезапно возвращен.

Эрек же к ней его подводит

И говорит: «Беда проходит.

Подальше скорбь свою гоня,

Примите друга от меня».

Она ж в ответ: «Ах, господин,

Ваш приз теперь – не он один,

Я тоже вам принадлежу.

Как он, отныне вам служу,

И славить буду вас и чтить,

Но кто же в силах оплатить

Подобный долг хоть вполовину?»

Эрек же ей: «Вы не повинны,

Поверьте, ни в каком долгу.

Но здесь я медлить не могу:

Господь храни обоих вас».

Коня он повернул тотчас,

И с глаз их скрылся поскорей.

Кадок с подругою своей

Спешит к Артуровым шатрам,

Чтоб королю поведать там,

Как спас его нежданный витязь.

Трудами славными насытясь,

Эрек неутомимо мчится,

Туда, где плакать и молиться

Не устает его жена,

И все ей кажется: она

Оставлена теперь навек.

В великом страхе и Эрек:

Застав ее в глуши лесной,

Эниду уведет любой.

И понукает он коня;

Но солнце в середине дня

Так припекло, что накалились

Его доспехи, и открылись

Повсюду раны, так что вновь

Повязки заливает кровь,

И не хватает сил, но вот

Уж там он, где Энида ждет,

Внезапной радости полна,

Заметить не смогла она,

Что он совсем изнемогает,

Что кровь идти не прекращает

Из ран его. Когда с холма

Спускался он, застлала тьма

Ему глаза, и он, бледнея,

В тот миг припал коню на шею,

Когда ж подняться захотел

В седле уже не усидел

И пал на землю, как мертвец.

Энида видит, что конец

Пришел любимому ее,

И злого горя острие

Вонзилось в сердце ей, она

Отчаянием ослеплена,

Кидается к нему, зовет,

И на себе одежду рвет

И волосы, ломает руки,

Царапает лицо, и в муке

Бросает к небу вопль унылый:

«Пошли мне смерть! Зачем мой милый,

Мой повелитель за обиду

Не умертвил тогда Эниду!»

И падает на тело друга

Без чувств несчастная подруга,

Очнувшись же, опять твердит:

«Да, только мною он убит,

Болтливым языком моим!

Я не рыдала бы над ним,

Когда б, полна безумья злого,

Того не вымолвила слова,

Которым гибель принесла.

Молчанье не рождает зла,

Зато вреда от слов немало:

Сама я это испытала».

Садится, все себя клянет

И голову его кладет

Себе тихонько на колени

В слезах и горестном бореньи

С самой собой: «Ах, горе мне!

Любимый, ни в одной стране

Быть не могло таких, как ты:

Твой лик – зерцало красоты,

Для доблести ты образец,

И щедрость – лучший твой венец,

И знаньем славно ты украшен.

Да, было так! Мой жребий страшен, –

За слово, сказанное мной,

Такой заплачено ценой!

За речь, где было столько яда,

Нет мне прощенья и пощады,

Пред богом ныне каюсь я:

Вина в злосчастьи – лишь моя,

Мой грех – все то, что совершилось».

И снова чувств она лишилась,

И тут же вдруг придя в сознанье,

Вновь продолжает причитанья:

«Что стану делать я? Как жить?

Смерть мне не хочет услужить,

Презренья к плачущей полна,

Не хочет взять меня она!

И раз ей это неугодно,

Отныне я сама свободна

Себя достойно покарать,

Смерть не идет мне помогать, –

Так ей, жестокой, вопреки,

Я искуплю свои грехи.

Бессмысленно взывать к ней снова.

Пусть меч супруга дорогого

И отомстит мне за него:

Просить не надо ничего,

Чтоб рядом с милым мертвой лечь».

Из ножен вынимает меч

И скорбно на него глядит.

Господь сейчас ее хранит,

Заставив медлить в горькой думе,

Он длит и длит ее раздумье

О злой судьбе и об Эреке,

А к ней меж тем подъехал некий

Сеньор, богатый, именитый.

Он вместе со своею свитой

Услышал плач ее и крик.

Господь во благости велик:

Жива была б она едва ли,

Когда бы ей не помешали

Сюда подъехавшие вдруг

И меч не вырвали из рук.

Сам граф, с коня сойдя поспешно,

Стал спрашивать у безутешной,

Кто рыцарь этот, кто она –

Его подруга иль жена?

«Ах, сударь, знайте – и жена я,

И верный друг. Над ним рыдая,

Я смерти жажду, только смерти».

А он: «Сударыня, поверьте,

Не должно смерти вам хотеть,

Себя должны вы пожалеть.

Почтенна ваша скорбь для всех,

Но ведь отчаиваться – грех.

Не все потеряно для вас,

И свет последний не угас.

Мужайтесь! Бог о вас блюдет,

Он утешенье вам пошлет.

У столь прелестной, столь прекрасной

Судьба не может быть несчастной.

Я сам готов вас сделать ныне

Своей супругой и графиней:

Вас в замке должный ждет прием.

Мы тело рыцаря возьмем

И предадим земле с почетом.

Вернитесь же к иным заботам,

Стараясь горе превозмочь».

Она ж в ответ: «Прочь, сударь, прочь!

Вам не добиться ничего,

И бремя горя моего

Не облегчат ни увещанья,

Ни уговоры, ни старанья!»

Граф тут же отошел учтиво,

Сказав своим: «Нам надо живо

Носилки сделать, унести

Отсюда тело, отвезти

В Лимор, наш замок, эту даму,

С молитвой мы опустим в яму

Там тело рыцаря, а я

Затем женюсь на ней, друзья.

Нигде красавицы такой

Не видел я и никакой

Доселе не желал страстней.

Носилки делайте скорей,

Чтоб гладки были и покойны

И рыцаря нести достойны».

Мечами в самый краткий срок

Срубили жерди, поперек

Их палками соединили,

Эрека навзничь положили:

Две лошади его везут,

Энида плача тоже тут

С ним рядом едет, то рыдает,

То вдруг сознание теряет

И тяжко падает назад,

Но рыцари за ней следят,

Поддерживают, помогая

И ласково увещевая.

Внесли в Лиморский замок тело

С толпой напористой и смелой

Простых людей, господ и дам.

Эрек лежал недвижим, прям,

На возвышеньи в главном зале

Копье и щит его стояли

У ног и в головах. Народ

Шумит и объясненья ждет

Приготовленьям похоронным,

А между тем к своим баронам

Граф обратиться поспешил:

«Я твердо, господа, решил

С прелестной дамой обвенчаться,

Ведь невозможно сомневаться:

Настолько и в слезах она

Ума и красоты полна,

Что, явно, рода не простого.

Могла б она, поверьте слову,

Венец носить в любой стране.

И сам я, думается мне,

Жених достойный, без обмана.

Скорей зовите капеллана,[83]

И даму тоже привести.

Готов я ей преподнести

Полграфства, только бы добром

Пошла со мною в божий дом».

И вот по графскому приказу

Священник появился сразу,

И дама с ним приведена,

Хотя противилась она.

Закон насилием поправ,

С Энидой обвенчался граф

И гневным пренебрег отказом.

Обряд свершен, и тут же разом

Готовят праздник: сенешал

Столы расставить приказал

В парадном зале для гостей

И ужин подавать скорей.

Но горестно пришлось Эниде

В тот майский вечер. И в обиде

И в страхе плакала она,

Хоть граф твердил ей, что должна

Веселой и довольной быть,

Велел Эниду посадить

Он в кресло пышное за стол,

От просьб к угрозам перешел,

И под конец не без усилий

Ее с ним рядом усадили,

Прибор поставили, а он,

Ее упорством разъярен,

Добром, однако, взять хотел:

«Должны вы положить предел,

Сударыня, своим слезам.

Ведь ими не удастся вам

В сей мир покойного вернуть,

Пора от скорби отдохнуть

И убедиться, что со мной

Почет, богатство и покой

Вас ждут, и не придется боле

Вам и мечтать о лучшей доле:

Бедна была – богата стала.

Фортуна вам дарит немало,

Сударыня, когда у нас

Графиней стали вы сейчас.

Супруг ваш прежний мертв, конечно,

Не думайте, что бессердечно

Я скорбью вашей удивлен.

Однако не воскреснет он.

Пусть убедит вас мой совет:

Ведь я вам брачный дал обет,

И вы повеселеть должны,

Повиноваться – долг жены.

Извольте есть! Я так хочу».

Она ж в ответ: «Не проглочу

Ни капли и ни крошки я –

Тому порукой жизнь моя, –

Пока супруг покойный мой

Не встанет, чтобы есть со мной».

«Но мертвые не восстают,

И вас безумною сочтут

За эти речи, и никто

Здесь не похвалит вас за то,

Что гнев мой ныне вызывает».

Она ж ему не отвечает,

Прощенья у него не просит,

И граф тогда удар наносит

Ей по лицу. Она кричит,

И каждый из гостей стыдит

Жестокого за дерзость злую.

Все восклицают, негодуя:

«Позор! Позор! Ударить даму!

Пускай она скорбит упрямо –

Ведь здесь супруг ее лежит.

Он мертв. Пусть сокрушит вас стыд!

Мы ж, как достойным должно людям,

Ее, конечно, не осудим».

«Молчите все! – кричит он им. –

Друг другу мы принадлежим,

Я властен над женой своей!»

Но тут уж не стерпелось ей,

И с яростью твердит она,

Что графу вовсе не жена.

Он ей грозит, она в ответ:

«Подлец, каких гнуснее нет!

Не думай, что боюсь я их –

Побоев и угроз твоих.

Как хочешь режь, как хочешь бей,

Для злобы бешеной твоей,

И рук твоих – одна лишь малость

Сейчас поистине осталась –

Глаза мне вырвать, растоптать,

Иль кожу заживо содрать».

Меж тем средь шума и смятенья

От своего оцепененья

Эрек очнулся, вздрогнул, сел,

Но подивиться не успел

Толпе гостей и блеску зала;

Душа его затрепетала,

Когда жены услышал крик.

За меч схватившись в тот же миг,

Он устремляется вперед,

Ему отвагу придает

Любовь к подруге дорогой.

Вот перед ним обидчик злой:

Без слов, без вызова Эрек

Злодею голову рассек:

Из раны, что во лбу зияет,

Мозг вместе с кровью вытекает.

Тут с мест бароны повскакали:

Ведь появился в этом зале

Сам дьявол вдруг, покинув ад!

Все в ужасе – и стар, и млад,

И все, толкаясь там и тут,

Из-за столов своих бегут,

Из зала и из замка прочь,

Куда и как попало, в ночь,

Крича, моля, чтоб бог их спас!

«Скорей, мертвец догонит нас!»

У двери – давка и затор,

Так все торопятся во двор.

Один другого бьет, пинает,

Вперед насильно пролезает

Тот, кто сначала отставал.

Вмиг опустел парадный зал,

Хоть, правда, выйти было трудно.

Эрек надел свой щит нагрудный

И тоже к выходу идет,

Жена копье за ним несет,

Легко отсюда им бежать,

Кто их посмеет задержать?

Для слуг и рыцарей – Эрек

Не смертный вовсе человек,

А дьявол, что, лукав и зол,

Здесь в тело мертвое вошел.

Весь люд немедля разбежался,

И на дворе один остался

Юнец, который в час ночной,

Повел коня на водопой,

А тот был взнуздан, под седлом.

И распростился он с конем:

Эрек мгновенно подбегает,

И парень молча уступает,

Испуган и ошеломлен.

Эрек – в седле. Эниде он

Тотчас же руку подает,

На стремя та легко встает

И прыгает коню на шею,

Чтоб он из замка поскорее

Двух седоков один умчал.

Ворот никто не запирал,

Их задержать никто не смеет,

Пусть замок весь и сожалеет

О графе, что сейчас убит,

Никто оттуда не спешит

Ни за какое награжденье

Свершить положенное мщенье.

Эрек, Эниду обнимая,

И к сердцу тесно прижимая,

Целует в нежные уста

И говорит: «Как ты чиста,

Любимая моя сестрица!

Душа твоя да не смутится,

Что я испытывал тебя,

Все, все ты делала любя.

Я до конца, навеки вновь

Уверовал в твою любовь.

Теперь я вечный пленник твой.

Моей ты будешь госпожой.

А если как-то речью вольной

Меня ты уколола больно,

Тебе, подруга дорогая,

Я все и навсегда прощаю».

И снова он ее целует,

И сердце у нее ликует,

Что в лад с Эрека сердцем бьется,

В ночную даль их конь несется

И любо им, что ночь ясна,

И светит полная луна.

Дурная весть – в том нет сомненья –

Разносится без промедленья.

И вот Гиврет, что ростом мал,

О мертвом рыцаре узнал,

Который найден был в лесу,

О том, что юную красу

При нем нашли, всех дам прекрасней,

Всех горестней и всех несчастней.

Хваленой прелестью своей

Изольде не сравниться с ней.

Нашел их там Лиморский граф.

Честь рыцарскую запятнав,

И гневом дамы не смущен,

С ней в замке обвенчался он.

Услышал это все Гиврет,

Душе его покоя нет,

Эрека вспомнил он мгновенно,

И сразу же решил из плена

Несчастную освободить,

И с почестями схоронить

Того, кто, может быть, Эрек.

И он берет с собой в набег

До тысячи людей, решив,

Что если дерзостно спесив

Не сдастся граф, он замок тот

Возьмет, разрушит и сожжет.

Луна струила с высоты

Свое сиянье на щиты,

Кольчуги, шлемы – весь убор

Бойцов, идущих на Лимор.

Эрек навстречу им скакал

И поздней ночью увидал

Большой отряд издалека,

Опасность, знал он, велика:

Легко им справиться с одним.

Тут, за кустарником густым

Эниду он с коня спускает

И притаиться убеждает:

«Укройся ненадолго тут,

Покуда мимо не пройдут

Все люди этого отряда.

Показываться им не надо.

Как знать, чего они хотят

И кто собрал такой отряд.

Возможно, в нас им нет нужды,

Но как нам в случае беды

И где от них искать спасенья?

Укройся же без промедленья.

А что сулит судьба моя?

Честь мне велит, чтоб вышел я

Навстречу им, не размышляя.

А если нападут – тогда я,

Усталый, раненый, больной,

Вступлю с любым в неравный бой.

Да, я в тревоге, признаюсь,

Но встречи этой не боюсь,

С тобой бы не случилось лиха!

Сиди в кустах безмолвно, тихо,

Пока последний не пройдет».

Гиврет, все убыстряя ход,

Увидел всадника чужого,

Но ни один из них другого

Не смог узнать: спустилась мгла,

Луна за облако зашла.

Сейчас в Эреке силы нет,

Куда слабей он, чем Гиврет,

Чьи раны зажили почти.

Любому встречному в пути

Открыться должен бы Эрек,

Но он коня пустил в разбег,

Да и Гиврет все шибче мчится,

И как ему остановиться?

Эрек, упорствуя, молчит,

Уверенный, что все свершит

И даже то, что свыше сил,

А надо бы умерить пыл.

Сейчас, однако, побороться

В неравной схватке им придется:

Один ведь слаб, другой силен,

Такой удар наносит он,

Что вмиг, напора не сдержав,

Эрек с коня летит стремглав,

Энида издали глядит:

Без сил супруг ее лежит.

В слепом отчаяньи, в тревоге,

Из-за кустарника к дороге

Она спешит поднять его

И не страшится ничего:

К Гиврету смело подбегает

И за узду коня хватает:

«Будь проклят, рыцарь! Как ты мог

Того, кто слаб и одинок,

Истерзан и изранен весь,

Вот так ударить? Если б здесь

Ты проезжал совсем один,

И был здоров мой господин,

Иным бы вышло столкновенье!

Прими же честное решенье,

Будь милосерд, великодушен

И чести рыцарской послушен,

И начатого невзначай

Сраженья ты не довершай!

Немного славы обретешь,

Когда захватишь иль убьешь

Ты рыцаря, который встать,

Чтоб эту битву продолжать,

Сил не имеет оттого,

Что в тяжких ранах грудь его».

«Не бойтесь, госпожа!» – в ответ

Ей молвит ласково Гиврет. –

Супруг вам дорог, вижу я,

Моих вассалов и меня

Совсем не должно вам страшиться,

Но я прошу вас не таиться

И имя мужа мне открыть:

Не может доблестнее быть

У нас имен. Кто ж он, скажите

И с миром вместе с ним идите.

Охотно слово чести дам:

Не враг я ни ему, ни вам".

Гиврета выслушав, она

Доверилась ему сполна:

«Я вижу – вы не враг, а друг,

Эрек зовется мой супруг».

Тотчас Гиврет с коня слезает

И над поверженным склоняет

Лицо свое – сердечно рад:

«Я, государь, и мой отряд

В Лимор за вами шли, а вы –

Я слышал с горестью – мертвы.

Заторопился я, узнав,

Что рыцаря Лиморский граф

Со спутницей его забрал

В свой дом и тут же пожелал

Венчаться с дамой, что у тела

Супруга своего сидела,

Но неугоден был он ей,

И я с дружиною своей

Ее поехал выручать.

А если б медлил он отдать

Мне тело рыцаря и даму,

Решил я, что злодей упрямый

Всего лишится в тот же час,

Но если б не любил я вас,

То вряд ли б распалился вдруг:

Ведь я Гиврет – ваш верный друг.

Беда, что не признал вас я

И не сдержал удар копья,

Прошу прощенья за него».

Эрек напрягся для того,

Чтоб приподняться, и в ответ:

«Забудем это, друг Гиврет!

Нет у меня на сердце зла.

Смутила вас ночная мгла».

Тут и поведал он Гиврету,

Как злого графа ночью этой

Убил он в замке, за столом,

Как, выйдя, завладел конем,

Как все – и рыцари, и слуги,

Бежали от него в испуге,

Крича, вопя: «Беда стряслась!

Скорей, мертвец догонит нас!»

Как из распахнутых ворот,

Когда рассеялся народ,

Свободно выехать он смог,

И как Эниде сесть помог

Перед собой коню на шею,

И мчался, мчался все быстрее.

Гиврет Эреку говорит:

«Неподалеку здесь стоит

Один мой замок. Верьте – там,

Мой друг, удобно будет вам

И отдехнуть, и подлечиться,

За вами две мои сестрицы

Ходить там будут в эти дни:

Любезны и милы они,

Умеют раны врачевать!

Пока же нам заночевать

Придется в поле, под луной,

Полезно вам порой ночной

Поспать, мой друг, и сил набраться,

Здесь нам и следует остаться».

«Пусть так», — в ответ ему Эрек.

Все спешились искать ночлег;

И каждый смог то там, то тут,

Удобный высмотреть приют,

Иль под кустами, как попало,

Легли, — а было их немало.

Гиврету на полянке гладкой

Уже раскинута палатка

И запален фитиль, чтоб свеч

Из торбы вынутых зажечь

Побольше и поярче в ней.

Теперь и на душе светлей:

Энида может без помехи,

Без спора, с мужа снять доспехи,

И раны, не спеша, обмыть,

И вновь повязки наложить.

Все делает она одна,

Уже ничем не смущена:

Его любовь, его доверье

Возвращены ей в полной мере.

Гиврет, им угодить спеша,

Велел травы и камыша

Для ложа мягкого набрать

И пышных одеял настлать.

Эрек уложен и укрыт.

Затем Гиврет подать велит

Пирог с начинкою мясной.

«Мой друг, пирог-то неплохой,

Отведайте, а для питья

На стол вина поставлю я –

Бочонков шесть с собой у нас,

Но без воды вам пить сейчас

Его нельзя: ведь вы больны,

И раны все воспалены

У вас, мой друг. А все ж поесть

Я вас прошу. Окажет честь

И дама ваша угощенью.

Немало было ей волненья,

Но вы-то справились со всем.

Откушайте, и я поем».

И вот едят они втроем.

Гиврет учтив: Эниде в нем

Приятно все, повадка, речь,

Которой хочет он развлечь

Больного гостя. Угощают

Они Эрека, наполняют

Вином разбавленным стакан:

Пусть будет сыт он, но не пьян.

Ни крепко пить, ни наедаться

Эрек не стал, но отоспаться

В ту ночь себе он волю дал,

Никто ему не помешал.

Наутро встали веселей

И начали седлать коней.

Эрек находит своего,

Затем что любит лишь его.

Остался в замке конь Энидин.

Ей мул сейчас хороший выдан.

Не очень, кажется, она

Заменою огорчена;

Хоть мул, но он ей подойдет:

Отлична стать и резов ход,

Вполне удобно ей на нем,

Вся для нее отрада в том,

Что муж сказал и всем и ей:

Он нынче вроде бы бодрей.

И вот в то утро к девяти,

Отряд, не мешкая в пути,

Ограды с башнями достиг.

То – гордый замок Пеневрик,[84]

Где жили две сестры Гиврета.

Чудесным было место это.

В покое светлом и высоком,

От шума лишнего далеком,

Гиврет Эрека поместил,

Сестер своих он попросил

Лечить как следует его.

С доверием себя всего

Тот им вручил. Они ж промыли

Все раны, быстро наложили

Повязки с пластырем целебным.

Искусством славились врачебным

Недаром, видно, обе дамы,

Меняли мази и бальзамы

Больному часто в эти дни,

Кормили же его они

Четыре раза, но пока

Без перца и без чеснока,

И несменяемо при нем

И в час полуночный и днем

Энида верная сидит:

И хоть устала, а не спит,

Заходит навестить его,

Узнать, не нужно ли чего

Сюда частенько и Гиврет.

Больному здесь отказа нет

Ни в чем, любой по мере сил

Ему старательно служил.

А сестры так о нем радели,

Что меньше чем за две недели

Совсем прошли и боль, и жар,

А баня и горячий пар

Вернули цвет его щекам.

Уж верно юных этих дам

И лучший врач не превзойдет.

И вот Эрек уже встает.

И у Гиврета сердце радо, -

Велит он сшить им два наряда:

Тот с горностаевой отделкой,

А этот с пышной серой белкой,

Под нежный горностай пошел

Мягчайший темно-синий шелк,

Под белку плотный, дорогой,

Что из Шотландии сестрой

Гиврету прислан. Он вполне

Подходит мужу, а жене

Рядиться в горностай пристало;

Теперь вся хворь с Эрека спала,

Теперь здоров он и силен,

Теперь Эниде возвращен

Душевный мир, и вольно ей,

И дивной красотой своей

Теперь она блистает снова,

Судьбой испытана сурово.

И сердце у нее ликует,

Ее ласкает и целует,

Как прежде, любящий Эрек.

И ночью, не смыкая век,

Они без лоскутка на теле

Лежат вдвоем в одной постели.

Недавно ведь друг из-за друга

Обоим приходилось туго,

И все должно быть прощено.

Их и заботит лишь одно:

Друг другу слаще угождать.

О прочем лучше промолчать.

Так укрепилась их любовь,

Как будто все вернулось вновь,

И можно зла не вспоминать.

Пора и разговор начать,

Чтоб отпустил их друг Гиврет, -

У них вернее друга нет:

В чем ни была б у них нужда,

Гиврет им угождал всегда.

Эрек заводит речь такую:

«О вотчине своей тоскую

Я, государь мой, и пора

Уже мне ехать со двора;

Чтоб более нам не тянуть,

Велите собирать нас в путь,

Поедем завтра мы, с рассветом.

Я славно прожил в замке этом,

Подняться и окрепнуть смог.

Молю, чтоб дал мне жизни бог

И с вами свел меня опять,

И власть имел я вам воздать

За дружбу и любовь по чести.

Но даже в самом лучшем месте

Я добровольно дней не длю:

Хочу к Артуру королю

В Робэ[85], а может в Кардуэль[86]

Явиться – вот мой долг и цель».

Гиврет же говорит ему:

«Вам не уехать одному,

Коль вы не против, также я

И все товарищи-друзья

Сопровождать поедем вас».

С готовностью на этот раз

Эрек сказал, — пусть так и будет,

Как друг его, Гиврет, рассудит.

Тотчас же – время-то не ждет –

Их сборы начаты, и вот –

До поздней ночи затянулись.

Когда ж к утру они проснулись,

Коней пора уже седлать.

Эрек сестер идет обнять,

Но в сердце у него печаль,

И расставаться с ними жаль

Эниде – хоть сегодня ей

В путь собираться веселей.

Эрек в светлицу к ним заходит,

Слова достойные находит:

За обретенное здоровье

Обоим с дружеской любовью

И честь и славу воздает,

Потом он за руку берет

С учтивостью одну девицу,

Энида же ее сестрицу,

И дружно за руки держась,

Из замка все они тотчас

Идут к парадному крыльцу,

Где сборы близятся к концу.

Торопит рыцарей Гиврет.

Терпенья у Эрека нет

В дороге очутиться снова.

Подводят ей коня – такого

Красавца, что не описать.

Все хорошо: и масть, и стать,

Ничем бы он не уступил

Ее коню, что брошен был

В Лиморе в вечер роковой.

Тот серый, этот же – гнедой,

Но в нем особенность приметна:

Сам – рыж, а голова двухцветна.

У ней как белый снег одна,

Как смоль – другая сторона,

И посреди черта прямая,

Зеленая, как листья мая,

Их разделивши, пролегла.

А что до сбруи, до седла,

До бляхи золотой нагрудной –

То все работы самой чудной:

Сверканье яркое на них

От изумрудов дорогих.

Пурпурным бархатом обито

Седло, лука его покрыта

Слоновой костью, и по ней

Резьба искусная – Эней,

Герой-троянец у Дидоны[87],

Вся повесть там: как он, влюбленный,

С ней ложе делит, как потом

Ее он покидает дом,

Как на себя в порыве муки

Она накладывает руки,

Как после войн победных он

Взошел в Италии на трон.

Была работа превосходной:

Искусный мастер, благородный,

Над ней сутулился лет семь,

Другим не занятый ничем.

Не знаю, сколько получил

Он за нее, но заслужил

Немалую, конечно, славу,

И можно говорить по праву:

Эниде здесь ее потеря

Возмещена в достойной мере,

Когда ей выдан конь другой

С богатой упряжью такой.

Уже в седле своем она.

За нею сразу в стремена

И рыцари, и слуги их.

Собак легавых и борзых,

И прирученных соколов,

И золотистых ястребков

Гиврет велит с собою взять,

Чтоб в поле чистом не скучать.

И вот весь день они в пути,

И миль не меньше тридцати

Прямой дорогой проскакали,

И величаво вдруг предстали

Пред ними башни замка. Он

Стеною новой окружен,

Под нею же – водой текучей,

Глубокой, темной и кипучей.

Твердыней удивлен надменной,

Коня остановил мгновенно

Эрек – не терпится ему

Узнать у спутников, кому

Принадлежит владенье это.

«Мой друг, – он говорит Гиврету, –

Что вы могли бы рассказать

Про замок этот мне? Как звать

Его владельца? Чья земля

В округе, графа, короля?

Вы привели меня сюда, –

Так не составит же труда

Все рассказать». «Конечно, нет, –

Эреку отвечал Гиврет, –

Названье замка – Брандиган[88].

Когда б из самых гордых стран

Властители сюда пришли,

Когда б осаду повели

Французы все, и итальянцы,

И те, что северней – фламандцы, –

Не взять его: соорудили

На острове в четыре мили

Недаром замок – все есть там,

Что нужно знатным господам,

Все здесь природой им дано:

И хлеб, и зелень, и вино.

Довольно леса и воды.

Какой страшиться им беды?

И голод бы не одолел.

А замок укрепить велел

Король Эврен[89]. Своей твердыней

Владеть он будет впредь, как ныне,

Как с юных лет ее держал.

И всех он в замке принимал:

Ведь здесь ему никто не страшен,

А если б не было и башен

У замка, и стены крутой, –

Он бурной окружен водой,

Для всех он неприступным был

И всем и каждому грозил».

Эрек вскричал: «Вот это славно!

Я крепости такой державной

Хочу поближе подивиться.

Нам надо здесь остановиться».

И говорит тогда Гиврет:

«Пусть не гневит вас мой совет, –

Нельзя судьбу свою дразнить,

Опасно в замок заходить».

«Опасно? – Тот в ответ ему, –

Скорей скажите, почему?

Хочу занятный ваш рассказ

Услышать я». «Мой друг, для вас

Боюсь теперь беды немалой:

Такой вы доблестный, удалый,

И так всегда полны дерзанья,

Что, выслушав повествованье,

Пойти решитесь вы на то,

В чем тут не преуспел никто,

Опасной соблазнясь дорогой.

Слыхал же я об этом много.

Тому пошел восьмой уж год:

Кто в этот замок ни зайдет, –

Пропал, не жди его назад.

А шли туда – все говорят –

Одни храбрейшие на свете,

Но про дела чудные эти

Я вам осмелюсь рассказать,

Коль слово согласитесь дать

Мне в братском нашем единеньи

Не устремляться в приключенье,

Где славы гордой не обресть,

А все теряют жизнь и честь».

Чтоб успокоился Гиврет,

Эрек такой дает ответ

На речь его: «Прошу я вас,

Мой брат, мне уступить сейчас

По-дружески хотя бы в том,

Что ночь одну мы проведем

Здесь в этом замке. И смущаться

Не надо вам: я домогаться

Не стану славы, но назвать

Прошу вас то, что может дать

Победа в этом испытаньи,

Прошу я только о названьи».

«Ах, друг мой, – говорит Гиврет, –

Для вас ни в чем отказа нет.

Звучит красиво цель успеха,

Но в испытаньи – не до смеха,

Никто не вышел жив и цел

Из той игры, которой цель

Назвали «Радость для двора».

«Отлично названа игра,

Мой друг, в нее и я вступлю.

Не спорьте же со мной, молю,

В делах таких», – вскричал Эрек. –

Пора нам в замок на ночлег;

Удача нас, быть может, ждет.

Меня же манит и влечет

Ту радость наконец добыть».

Гиврет ему: «Вам пособить

Все в этом деле побороть

Да возжелает сам господь,

Чтоб нам с победой вас вернуть.

Я вижу – наш окончен путь.

Войдем, раз иначе нельзя.

Однако я слыхал, друзья,

Что если добрый рыцарь тут

Захочет обрести приют,

О нем он должен непременно

Просить у короля Эврена:

Король по милости своей

Так любит доблестных гостей,

Что в домы горожан своих

Пускать не разрешает их,

Но сам готовит им прием

Среди блистательных хором

И всех в высоком замке этом

Встречает с дружеским приветом.»

Вот к замку движется отряд,

Проходит мост и палисад[90].

К нему толпа простого люда

Бежит навстречу отовсюду.

С Эрека все не сводят глаз

И все уверены сейчас,

Что, величавый и державный,

Он здесь, конечно, самый главный.

Дивится каждый на него:

Кто он, и прибыл для чего –

С великим жаром обсуждают,

Девицы пляску прекращают,

Молчат и крестятся порой,

Его любуясь красотой,

Им не до игр и не до пенья:

В глазах их – жалость и смятенье.

Одна другой шепнет: «Ах, горе!

Ведь рыцарь думает, что вскоре

Добудет «радость для двора»,

Но злая для него пора

Сейчас придет: никто доселе

Из тех, кто этого хотели,

Себя успехом не прославил,

Но каждый голову оставил

На месте том». Ему ж они

Вслух говорят: «Господь храни

Тебя, прекрасного такого,

В час роковой от горя злого.

Боимся мы: беда не минет,

Краса твоя назавтра сгинет,

И гибель ждет тебя лихая,

Когда господня длань святая

Тебе спасенья не пошлет».

Эрек все слышит, что народ

О нем у замка говорит.

Людей же добрых там стоит

Не меньше тысяч двух, но он,

Ничьей молвою не смущен,

Все дальше едет, им на диво,

И всех приветствует учтиво.

И все Эреку отвечают,

И горько многие страдают

Сильней Эрека самого,

Тревожась нынче за него.

Осанкой, мужеством своим,

Лицом – он так по нраву им,

Что жалостью сердца полны

И все к нему устремлены.

Узнали рыцари и дамы

И сам король: подходит прямо

К хоромам замковым Эврена

Отряд Эрека; несомненно,

По виду всадников, что их

Ведущий – из людей больших.

Король Эврен идет к воротам

Гостей своих принять с почетом.

«Привет и господам, и свите,

Добро пожаловать! Сходите

С коней своих. Я очень рад».

Десятки слуг уже спешат

Принять и увести коней.

Король Эврен среди гостей

Эниду сразу же увидел,

Как рыцарь, даму не обидел:

Он сам поспешно к ней идет,

За ручку белую берет,

С седла спуститься помогает

И в замок с честью провожает,

Во всем стараясь угодить.

Он знал, как даме услужить,

Не помышляя о худом.

Велел он покурить дымком

Душистой мирры и алоэ

В ей предназначенном покое.

Все прославляют короля,

За вежество его хваля.

Рука в руке Эрек с женой

Идут в надушенный покой.

Описывать не стану вам

Ни живописи по стенам,

Ни шелковых завес; конечно,

Нельзя растрачивать беспечно

Мне время наше. Ибо тот,

Кто к цели по прямой идет,

Всегда успешно обгоняет,

Того, кто медлит и плутает.

Король зовет гостей за стол,

Ведь час положенный пришел

Не медля за еду садиться.

Нам тоже медлить не годится,

Рассказ мы дальше поведем.

Всего хватает за столом –

Плодов и птицы, и дичины,

Различных вин полны кувшины,

Но лучше, чем вино и яства,

Застолья радостное братство,

Всего и слаще и вкусней

Веселье взоров и речей!

Король на славу угощал,

Но вот Эрек уж перестал

И есть и пить. Средь пированья

Все то же жгло его желанье:

Никак Эрек не мог забыть,

Что «радость» должен он добыть.

В нем эта мысль все крепче бродит,

И с королем он речь заводит:

«Пора мне, государь, сказать

То, что не в силах я скрывать,

Признаться без смущенья в том,

Зачем я в ваш стремился дом,

Открыться мне пришла пора:

Хочу я «радость для двора».

Что б это ни было – молю,

Коль то возможно королю,

Помочь мне «радость» получить».

Король в ответ ему: «Шутить,

Мой друг, не стоит с этим делом,

Ведь от него и самым смелым

Лишь мука смертная досталась,

И вам недолго жить осталось,

Когда, чтоб тут спастись от бед,

Вы мой не примете совет.

Но, если мудрым быть хотите,

О страшном деле не просите,

В котором, милый друг, поверьте –

Ничто не ждет вас, кроме смерти.

О нем бы лучше помолчать.

Разумным не смогу признать

Того, кто не поверит мне.

А сам поверю я вполне

И славе вашей и делам,

Но только б не увидеть нам,

Что в муке вы, в беде крутой, –

Навек утрачу я покой.

Здесь было доблестных немало, –

Всех пораженье ожидало,

Кто этой «радости» искал,

Ни одного не миновал

Погибельный жестокий рок.

До завтра вам недолог срок,

Чтоб ту же участь понести.

Хотите «радость» обрести –

Ее достигнете вы вскоре –

Увы, – себе и мне на горе,

А лучше было б и мудрей

Вам, друг мой, позабыть о ней.

Я б как предатель поступил,

Когда б вас не предупредил

О том, чего должны вы ждать».

Эреку тут пришлось признать

Всю правоту его совета,

Но чем волшебней диво это

И чем опасней приключенье,

Тем у него сильней стремленье.

Он молвит: «Государь, вы мне

Как старший брат, и вам вполне

Я верю, вас люблю и славлю,

Но дела все же не оставлю,

Чем бы ни кончилось оно,

Назад идти мне не дано.

Затеял – отступать не гоже.

Та слава мне всего дороже,

Где душу отдаю и силы,

Ища победы иль могилы».

«Я так и знал, – король в ответ, –

Не убедил вас мой совет.

К тому, что так вас увлекло,

Придете вы, но тяжело

На сердце у меня: за вас

Боюсь я в страшный этот час.

Во всем, однако, помогу я

Вам, друг. И если, торжествуя,

Вы радость нам должны принесть, –

Вам высшая воздастся честь,

И да сподобит вас господь

То наважденье побороть».

Всю ночь об этом говорили,

Но вот им ложа постелили,

И все заснули до утра.

Забрезжил день, – уже пора

Эреку чуткому вставать,

Зарю и солнышко встречать.

Все у него сейчас готово.

Эниде же несчастной снова

Болеть тревогой и тоскою.

И ночью не было покоя.

Все тот же страх ее томит:

Опасность новая грозит

Супругу милому ее.

Он снова взялся за свое,

Ничем его не убедить.

Король, чтоб другу угодить,

Ему, едва лишь день настал,

Доспехи лучшие прислал,

Эреку кстати эта милость:

Все у него поизносилось –

Кольчуга, и копье, и щит.

Он в зале рыцарском велит

Вооружить себя, да живо,

И по ступенькам торопливо

Во двор спускается потом.

Там конь любимый под седлом.

Король с ним выступить готов,

И все – из замка, из домов

Спешат сопровождать его.

Не остается никого –

Ни женщин даже, ни ребят;

Худой и толстый, стар и млад,

Кто только может, с шумом, криком

Бегут в смятении великом,

И все – и знатный, и простой –

Одно твердят наперебой:

«Увы, увы, отважный воин!

Ты лучшей участи достоин,

Чем та, которой ищешь жадно,

Идя лишь к смерти беспощадной»,

И этот говорит и тот:

«Господь ее да проклянет!

Немало жертв она взяла,

А нынче уж беда пришла,

С которой прежним не сравниться».

Эрек все то, что говорится,

Отлично слышит: «Ах, сюда

Такой красавец никогда

К нам не являлся. Правды нет

В том, чтоб он сгинул в цвете лет,

Чтоб он в бою не устоял

И в муке тяжкой умирал».

И хочет каждый человек,

Чтоб услыхал его Эрек,

Увидел и узнал, как страстно,

Как горестно и как согласно

Жалеют все они его.

И слышит он, но ничего

В своем решеньи не меняет,

И головы не опускает –

Затем, что нет боязни в нем.

Он едет вслед за королем

Недалеко, в чудесный сад,

И все туда за ним спешат

Молясь прилежно, чтоб от бога

Была ему сейчас подмога.

И надо мне на этот раз

Продлить немного свой рассказ

Не болтовни излишней ради –

Чтоб все вам знать об этом саде.

Ни стенкой, ни забором он

По кругу не был огражден,

Но не давало волшебство

Свободно заходить в него,

Как будто воздух был сплошной

Железной замкнутой стеной.

И летом и зимою там

Цвести всегда дано цветам,

Зимой и летом, круглый год,

Свисает с ветки зрелый плод,

Но у плодов тех свойство есть:

В саду их каждый может есть,

А кто захочет унести,

Обратно не найдет пути

И к выходу не подойдет,

Покуда не оставит плод.

И в небе нету птиц таких

Приятных нам за щебет их,

Какие бы в саду ни пели

В беспечнейшем своем весельи,

И не творит с начала века

Природа – мать для человека –

Таких корней и трав, потребных

Для нужд лекарственных, целебных,

Какие б из сырой земли

В том вертограде не росли.

Есть в сад и узенький проход, –

Туда-то двинулся народ

И рыцари за королем;

С прилаженным к седлу копьем

Эрек въезжает, не спеша;

Ликует у него душа:

Он радость чует в птичьем пеньи

Ту, что в великом нетерпеньи

Завоевать решил. Но вдруг

Увидел нечто он, в испуг

Способное вогнать и тех,

Кто был в веках бесстрашней всех:

Вам трех, к примеру назовут –

То Оспинель[91] и Фернагут[92]

С Тьебо[93], отважным эскавлонцем.

Увидел он: блестят под солнцем

На кольях рыцарские шлемы,

И в шлемах этих слепы, немы,

Белеют тускло черепа,

А где кончается тропа

Один лишь кол пустой стоит,

И только рог на нем висит.

Эреку непонятно это,

От короля он ждет ответа,

Что едет справа от него.

Тот говорит: «Я ничего

Любезный друг, от вас не скрою,

Хотите знать, что здесь такое?

Скажу вам сразу, что оно

На вас бы страх нагнать должно,

Коль жизнью дорожите вы,

Затем, что вашей головы,

А может чьей-нибудь другой,

Передний кол, еще пустой,

С которого свисает рог,

Здесь ждет уже немалый срок.

Смотрите, друг, чтоб не был он

Для вас нарочно припасен:

Ведь вы, не слушая совета,

Стремились жадно в место это.

Боюсь, что вам не сдобровать

И гибели не миновать.

Мы словно знали неперед,

Что вашу голову он ждет.

Но только ты падешь в бою

И все мы голову твою

Увидим на колу – увы!

Тотчас для новой головы

Поставят новый кол, но чья

Та голова, – не знаю я.

Скажу еще про этот рог:

Пока еще никто не смог

В него трубить, кто ж затрубит,

Великой славою покрыт

У нас и в целом свете будет,

И, благодарный, не забудет

Наш край такого удальца

И помнить станет без конца.

Пока же, друг мой, вашей свите

Назад податься прикажите.

И то, что манит вас в саду,

Встречайте на свою беду».

Король с Эреком распростился.

А тот к Эниде наклонился, –

В печаль свою погружена,

Молчала горестно она:

Ведь не всегда стенаний звуки

Вернейший знак сердечной муки.

Он сердце знал жены своей:

«Сестрица, – говорит он ей, –

Ты и мудра, ты и прелестна,

Мне мужество твое известно,

А ты боишься, дорогая,

Чего – сама еще не зная.

Но страхи – тщетны и пусты,

Покуда не увидишь ты,

Что в щепки мой изломан щит,

Что весь я ранами покрыт,

Что кровь кольчугу залила,

Начищенную добела,

И шлем рассечен пополам,

И я уже бессилен сам,

И неспособен защищаться,

Пощады должен дожидаться

И, может быть, о ней молить –

Тогда уместно слезы лить,

Тогда мой друг, но не сейчас.

Темно грядущее для нас,

И будет иль не будет так –

Узнать не можем мы никак.

А если б доблестен был я

Лишь тем, что мне любовь твоя

Вливает в душу, – и тогда бы,

Поверь, не робкий и не слабый,

С любым вступил я в смертный бой

И знай, что этой похвальбой,

Не гордость тешу, а любя

Стараюсь убедить тебя:

Будь мужественна и тверда.

Остановиться без стыда

Я не могу на полпути,

Со мной же никому идти

Нельзя – король мне так сказал».

Тут он ее поцеловал,

И божьей милости и силе

Они друг друга поручили.

Но дух Эниды все мрачней:

Увы, не знать, не видеть ей,

Что будет с ним, какой исход

Игру затеянную ждет.

С Эреком быть она не может,

И злая скорбь ей душу гложет.

С ней и Гиврет и весь отряд.

Эрек же углубился в сад,

И с дивом повстречался скоро!

В тени высокой сикоморы[94]

На ложе серебра литого

С обивкой пышною, парчовой,

Девица юная сидит.

Уж верно каждого пленит

Она красой лица и стана.

Я здесь перечислять не стану

Всех черт ее, скажу одно:

Тот, кому было бы дано

Ее поближе созерцать,

Решился сразу бы сказать:

Лавинии[95] из римских басен

На четверть не был так прекрасен

Прославленный веками лик.

Ее завидев, в тот же миг

Эрек подходит ближе к ней;

Толпа собравшихся людей

Расселась вдалеке в тени,

И видят рыцаря они

В доспехе пышном, ярко-алом;

Он ростом наделен немалым,

Красавец был бы хоть куда,

Да рост чрезмерный – вот беда:

Ведь он – считал бывалый люд –

Повыше будет, чем на фут,

Всех рыцарей окружных стран.

И крикнул гордый великан

В лицо Эреку: «Эй, вассал,

Рассудок твой, я вижу, сдал.

Куда идешь? Остановиться

Пора тебе. Моя девица,

Любезный друг, не для таких.

Брось шутки, а не то за них

Заплатишь дорого. Назад!»

Эрек остановился, взгляд

В него вперив; умолкнул тот,

Не двинулись они вперед,

Пока Эрек на дерзость эту

Достойного не дал ответа:

«Кто был разумен до сих пор,

Глядишь – городит всякий вздор.

Друг, вам угодно угрожать,

Я ж постараюсь промолчать, –

В пустых угрозах толку нет:

Бывает, ждешь в игре побед,

А проигрыш твой тут как тут.

Не зря безумцем назовут

Того, кто любит похваляться.

Бежать ты будешь или гнаться –

Как знать? Но я не так боюсь,

Чтоб загодя бежать, как трус,

Смогу, пожалуй, защититься,

А кто со мной захочет биться,

Какого бы он ни был роста,

Не так уж это будет просто».

А тот: «Ну нет, и вам, друг мой,

Вступить придется в смертный бой.

Я вызываю вас. Смелей!»

Пустили вскачь они коней

Не на турнир, на бой кровавый,

Готовились не для забавы

Их копья с мощными древками,

С наточенными остриями,

Которым дан закал такой,

Что, нанеся удар прямой,

Щиты они пробили сразу,

Наружу выйдя на туазу[96],

Никто, однако, не задет,

Царапины на теле нет

У рыцарей, и копья целы.

Тут каждый из бойцов, умело

Древко перекрутив свое,

Обратно притянул копье.

И снова битва началась,

Так яростно на этот раз,

С такой отвагой небывалой,

Что копья в щепы изломало,

И наземь лошади упали.

Но всадники не пострадали:

Легки они, избытком сил

Господь их щедро одарил,

И вот уж оба на ногах,

Мечи у них теперь в руках.

И каждый венской сталью[97] яро

Наносит мощные удары

По шлему вражьему, и шлем

Расколот и разбит совсем.

Глаза у них сверкают дико,

Неистовости столь великой

Доселе не было ни в ком,

Так не работали мечом

Другие в столь же буйной схватке.

И золотые рукоятки

Пуская в дело, и клинки,

Так метя в шею и в виски,

Так молотя по кулакам,

Зажавши меч, и по плечам,

По ребрам крепким наугад –

Что кости все у них трещат.

Устали, дышат тяжело,

Кончать же время не пришло,

И меч о меч все чаще бьет,

Глаза им застилает пот,

Со лбов иссеченных стекая,

Друг друга видеть не давая.

И нет везенья их ударам:

Все чаще невпопад и даром

Махают рыцари мечами,

И вот уж понимают сами,

Что смысла нет сражаться так,

Но оба не хотят никак

Смириться, не достигнув цели,

И враз их очи потускнели,

Кровавым потом залиты,

Бросают враз они щиты

И в рукопашную идут.

Друг друга валят, давят, жмут,

И вот уж на коленях оба,

Но та же боевая злоба

Кипит в сердцах. Четвертый час

Пошел с полудня. И угас

Остаток сил у великана,

Но мощь Эрека неустанна,

К земле врага он властно гнет,

Срывает шлем с него, а тот

Последних сил уж не собрал,

Чтоб дать отпор, и навзничь пал

К ногам его, изнемогая.

Увы! Тяжка судьбина злая,

Но, как и должно, молвит он:

«Я честно вами побежден,

Одно меня сомненье гложет, –

Вы так прославлены, быть может,

И так о вас наслышан свет,

Что в пораженьи этом нет

Для побежденного позора.

Конечно, не возникнет спора

О вашем праве все равно:

Непререкаемо оно.

И все ж, поверьте, если тот,

Кто в плен сейчас меня берет,

Знатней, чем я, была бы рада

Моя душа, но скорбь, досада –

Оружье низшему отдать».

«Не стану от тебя скрывать, –

Эрек ему, – кто я такой,

Но ты мне тою же ценой

Отплатишь, – я ответа жду:

Что делаешь ты здесь в саду?

Услышать мне сейчас пора,

Что значит «радость для двора»,

Как ты зовешься знать хочу,

По праву, друг мой, получу

Все, что мне надо от тебя».

А тот ему: «Поведать я

Сеньор, могу всю правду вам».

Эрек готов открыться сам.

«Хочу, чтоб знал и ты отныне

О Лаке короле и сыне

Его Эреке». «Как не знать:

Немало дней при нем живать

Мне довелось до посвященья:

Большое было огорченье –

Расстаться с добрым королем».

«Ты, видно, и со мной знаком,

Коли с тобой о том поре

Мы вместе были при дворе».

«Клянусь, достойным я сражен!

Узнайте же, какой закон

Судил мне в этом жить саду,

Ни словом я не обойду

Всей правды, – рыцарь говорит. –

С девицею, что здесь сидит

Мы так слюбились с детских лет,

Что дал я ей один обет, –

Исполнить то ее желанье,

Которого она названье

Не захотела мне сказать.

На как любимой отказать?

Не любят те, кто не готов

От всей души, без лишних слов,

Все сделать, что потребно милым,

Когда деянье им по силам.

По воле госпожи моей

Обетом я связался с ней,

И, захоти она, я снова

И в стоый раз давал бы слово.

Служа любви, я клятву дал,

А в чем поклялся, сам не знал,

День посвященья наступил,

И надо мной обряд свершил

Король Эврен, мой добрый дядя,

Здесь, в дивном этом вертограде.

И тут любимая моя

Вдруг объявилс всем, что я

Торжественно поклялся ей

В саду остаться вместе с ней,

Не выйдя из него до дня,

Когда придет сразить меня

Тот, кто окажется сильнее.

И вот остался я, не смея

Теперь нарушить свой обет.

Для сердца двух решений нет:

Той, без кого мне нет отрады,

Не мог я показать досады

И недовольства своего.

Едва заметивши его,

Она рассталась бы со мной,

Я ж горькой участи такой

Стерпеть бы ни за что не смог.

Вот так меня на долгий срок

Надеялась она связать.

Сюда дорогу отыскать

Не может – ей казалось – тот,

Кто в некий час меня побьет.

И в том она не сомневалась,

Что, сколько дней мне жить осталось,

Я с нею проведу их здесь.

И то же мне твердила спесь:

Чтоб тут не оставаться вечно,

Сражаться должен я беспечно, –

Лишь так возможно пораженье.

И вот – пришло освобожденье,

Но горько мне: ведь я в бою,

Блюдя упрямо честь свою,

Не поддался бы даже другу;

И всем здесь приходилось туго,

Кого ко мне вела тропа.

И вот на кольях черепа

И шлемы тех, кто мной убит.

И пусть меня не обвинит,

Кто разумом не обделен:

Я был к победам обречен,

Когда хотел и в деле этом

Быть верным рыцарским обетам.

Всю правду я сейчас сказал.

И знайте: подвиг ваш не мал,

Великой вы добились чести,

Мой дядя с рыцарями вместе

И дамами безмерно рад,

Что я могу покинуть сад.

Все только этого и ждали,

И «радостью двора» назвали

То, что давно желалось им,

Увы! Я был непобедим –

Могли бы радость ждать годами,

Но вот она добыта вами.

Дано волшебной вашей силе,

Чтоб ныне вы мою сломили,

Чтоб не сумел я устоять;

Обязан я сейчас сказать,

Кого вы честно взяли в плен:

Зовут меня Мабонагрен.[98]

Во всех краях, где я бывал,

Никто и никогда не знал

Под этим именем меня,

И им не назывался я,

Пока не принял посвященья.

Но имя и происхожденье

Не скрыть лишь здесь в моей стране.

Теперь известно обо мне

Вам, сударь, все. И лишь одно

Добавить должен: суждено,

Чтоб выйти я отсюда мог,

Когда вы протрубите в рог,

Висящий тоже здесь в саду,

Тогда на волю я уйду,

И время радости начнется.

К кому в округе донесется

Веселый голос рога, тот

Без промедления пойдет

С отрадной вестью к королю.

Вставайте же, я вас молю,

Заветный рог скорей берите

И с легким сердцем совершите,

Чего от вас по праву ждут».

И вот с земли они встают,

Спешат туда, где рог висит.

Эрек схватил его, трубит,

Могучую напрягши силу,

Так, чтоб звучанье доходило

Как можно громче в ширь и в даль.

Эниды горькая печаль

Рассеивается, как дым,

Гиврет обрадован, и с ним

Король и двор его ликует,

Народ довольный торжествует,

Все радостно руками машут,

Шумят, кричат, поют и пляшут.

Тут похвалиться мог Эрек,

Что радости такой вовек

Нигде, пожалуй, не видали,

Нигде такого не слыхали

От странников и от певцов,

Но я сейчас без лишних слов

Поведаю про это дело.

Известье всюду облетело

О том, как все произошло,

И вот мгновенно понесло

Людей досужих ко двору:

Кто с вечера, кто поутру

Кто пешим ходом, кто верхом –

Стремятся в королевский дом.

Меж тем в саду под смех и пенье,

Эреку снять вооруженье

Собравшиеся помогли,

А дамы, что туда пришли,

Рассказ в стихах о нем сложили

И «Песней радости»[99] решили

Назвать свое повествованье.

Эрек от славного деянья

Был радостью и пьян и сыт.

В уныньи лишь одна сидит

Девица на роскошном ложе;

Невесела она, но все же

Признать не подобает ей,

Что в общей радости острей

И тягостней ее печаль.

И лишь одной Эниде жаль,

Что эта дева так грустна,

Что в одиночестве она.

И захотелось вдруг Эниде,

Столь горькое раздумье видя,

Все рассказать ей о себе,

О муже, о своей судьбе,

С тем, чтоб на дружбу и привет,

Такой же получить ответ.

Энида думала о том,

Чтоб с ней беседовать вдвоем,

Но забывать нельзя о дамах,

Прекраснейших и знатных самых,

Они, чтоб ей не быть одной,

Пошли с ней дружною толпой

Утешить ту, кому пока

От радости одна тоска,

Затем, что деве стало ясно:

Так неизменно, так всечасно,

Как здесь, в саду, в тени ветвей, –

Не будет друг ее при ней,

И рад он иль совсем не рад,

Но вынужден покинуть сад.

Всему пора перемениться.

И вот у горестной девицы

Струятся слезы из очей.

О том, как тяжко было ей,

Не в силах я и рассказать.

И все ж она решилась встать,

Но утешенья нет ни в чем,

Все уговоры нипочем,

И горя им не умягчить;

Энида с ней заговорить

Пытается, но та сначала

Молчит, как будто не слыхала,

От вздохов и рыданий нет

И слова на устах в ответ;

Лишь под конец она едва

Нашла учтивые слова,

Но тут, взглянувши на Эниду,

По голосу ее и виду

Девице сразу показалось,

Что с ней она когда-то зналась,

Сказать же точно не могла,

И тут расспрашивать пошла:

Откуда родом, кто она,

Про дом, в котором рождена,

И кто отец ее и мать.

Эниде нечего скрывать:

«Лалют – земля, где рождена я,

А мать моя – сестра родная

Того, кто в графстве том сеньор,

И там я до недавних пор

Жила у матери с отцом».

Узнав, где род ее и дом,

Заулыбалась вдруг девица,

Как будто плакать и томиться

Уже ей больше ни к чему,

И волю сердцу своему

Она без удержу дает,

К Эниде радостно идет

Ее обнять, расцеловать.

«Мы сестры, вам хочу сказать,

Отцы у нас – родные братья,

Сейчас всю правду без изъятья

Вам расскажу я о себе:

Какой подвластна я судьбе,

Попала в эту сторону.

Ваш дядя, граф, вести войну

Солдат-наемников набрал,

Бойцов он отовсюду звал,

И вот, прелестная сестрица,

Случилось с ними появиться

Из Брандигана молодцу.[100]

Он первым другом стал отцу.

С тех пор прошли уже года –

Двенадцать лет: была тогда

Ребенком я, а рыцарь был

Красив и сердцу девы мил.

Обеты мы друг другу дали.

Желанья наши совпадали

Во всем, всегда. Поклялся он,

Что без ума в меня влюблен

И не расстанется со мной,

И увезет меня с собой.

Прошло еще немало дней,

Я ж торопилась поскорей

Уехать с ним, и вот, вдвоем,

Бежали мы от всех тайком.

Сестрица, с вами были мы

Тогда еще почти детьми, –

Постарше я, вы помоложе,

Вот правда вся. И вы мне тоже

Все расскажите про себя,

Про то, как вы сошлись, любя,

С тем, кто сейчас вам верный друг».

«Сестрица, он ведь мой супруг,

И мать моя и мой отец

Нас провожали под венец,

Все родичи об этом знали

И вместе с нами ликовали;

Сам граф был счастлив, дядя мой,

Ведь женихом-то был такой

Прекрасный рыцарь, сильный, смелый,

В боях испытанный, умелый,

И доблести и чести муж,

И рода славного к тому ж.

Меня он любит горячо,

А я его – сильней еще.

Все это правда: притворяться

Мне ни к чему, всегда признаться

Готова я в любви своей.

Мой муж – из рода королей,

А к нищей снизошел невесте.

Еще ни разу столько чести

Не выпало не долю тех,

Кто был бедней и жальче всех.

И я поведать вам могу

Так, что ни словом не солгу

О том, как все со мной случилось,

Что никогда бы не приснилось».

И начала она рассказ.

Как в некий день и некий час

Судьба Эрека им послала.

Энида тут не умолчала,

Старательная, ни о чем,

Но мы за нею не пойдем,

Нет смысла в том: одно и то же

Вторично слушать вам негоже.

Пока беседа их текла,

Одна из милых дам ушла,

Чтоб о родстве Эниды с девой

Шепнуть направо и налево.

Так ей и довелось принесть

Приятную для многих весть,

Что сразу же распространилась:

Недаром дама торопилась.

Мабонагрен сердечно рад,

Что вспоминать волшебный сад

Теперь его подруге милой

Уж не придется так уныло.

И раньше счастлив был Эврен,

Что вновь с людьми Мабонагрен,

Сейчас еще счастливей он.

Эрек почетом окружен,

Энида подошла с сестрой,

И та блистательной красой

И нежной прелестью лица

Уже влечет к себе сердца

На зависть сказочным Еленам.[101]

С Эреком и Мабонагреном,

С Гивретом, с добрым королем

Все обступают их кольцом

И вместе шумною толпой

Приветствуют наперебой.

Ее добросердечность видя,

Мабонагрен идет к Эниде

Для самой милой из бесед;

Эрек и друг его Гиврет

Ухаживают за девицей,

Но ей и другу распроститься

Пора уже с волшебным садом.

Стоят они, обнявшись, рядом,

Ведут веселый разговор,

Что надо выйти на простор,

Вернуться в замок, и потом

Выходят вслед за королем.

Меж тем из всех земель окрестных

Король созвал дворян поместных,

И каждый приглашенью рад,

И все на зов его спешат.

Народу – тьма, не протолкаться.

К Эреку все хотят пробраться, –

Богатый, бедный, скромный, знатный

К нему с улыбкою приятной

Подходят, полные доверья,

И говорят, не лицемеря:

«Спаси господь того, чья сила

Двору отраду возвратила,

Да утвердит господь его

Заслуженное торжество».

Ведут Эрека во дворец.

И ликованье всех сердец

В согласьи с музыкой веселой,

Со скрипкой, арфой и виолой,

И жигой[102] и псалтерионом[103],

С их пеньем радостным и звоном.

Но тщетно все перечислять:

Пора об этом и кончать.

Эрек у короля по праву

Вкушает вволю честь и славу

И от него и от других,

И нет ни одного из них,

Кто б кгодить ему не тщился.

Три дня подряд тот праздник длился,

А на четвертый он решил,

Что для отъезда наступил

Пристойный срок ему как раз.

И все, кто в замке был в тот час

Опять вокруг него теснятся,

И если б с каждым попрощаться

Он по отдельности хотел –

Так и за день бы не успел.

Эрек баронов обнимает,

А прочих богу поручает

В одном приветствии ко всем.

Его супруга между тем

Баронов и прекрасных дам

С учтивостью по именам

При расставаньи назвала,

Сестрицу нежно обняла

И ласково поцеловала,

Так Радость та и миновала.

Не мешкая ни на привале,

Ни по дороге, едут дале

Эрек с Гивретом девять дней,

И вот – Робэ.[104] Там от людей

Они узнали: нездоров

Король Артур, и нынче кровь

Ему пускали для леченья,

К тому ж досады и смущенья

Для короля немало в том,

Что свита жалкая при нем, –

Пятьсот баронов: не бывало

В кругу его людей так мало,

Как получилось в этот раз.

И вот в такой унылый час

К нему приходит во дворец

Гостей неведомых гонец,

Артуру и его баронам

Он с низким говорит поклоном:

«Эрек и с ним Малыш Гиврет

Велели, государь, привет

Вам передать и разрешенья

Просить у вас на посещенье».

Король в ответ ему: «Конечно,

Мы все их примем здесь сердечно;

Немного рыцарей таких,

Пожалуй, доблестнее их

Не видели на белом свете».

Велит скорее вести эти

Он королеве передать,

Бароны крикнули седлать,

И так у них поспешны сборы

Встречать гостей, что даже шпоры

Забыли многие надеть.

Чтоб для пришельцев все успеть

Наладить в городе, с утра

Туда вошли их повара,

Десятки кравчих с вестовыми,

А весь отряд спешит за ними,

Чтоб, не замешкавшись в пути,

Скорей к воротам подойти.

И вот в Робэ они вступают,

Их люди короля встречают

Как лучшие друзья и братья:

Тут и лобзанья и объятья.

Идут в дома, доспехи сняты,

На всех уже наряд богатый,

Умыты все и, наконец,

Идти им можно во дворец.

А там, гостей едва завидя,

Король Эреку и Эниде

Велит с собою рядом сесть.

Такая же Гиврету честь

Оказана. Он их ласкает,

Эниду нежно обнимает

Целует в щечку раз и два.

А королева – та едва

Не прыгает и не танцует,

Так сердце у нее ликует

От встречи с милою четой,

А в зале шум стоит такой,

Что всем король велел молчать,

Эрека же просил начать

Рассказ про все его деянья.

Среди всеобщего молчанья

Тот сразу начинает повесть.

Рассказывает он на совесть,

Не путая, не забывая.

Вы думаете, я желаю

Напоминать вам все сначала?

Нет, вам давно известно стало

И это от меня, и то,

И не утаено ничто,

Но, повторяя много раз,

Не сможешь кончить ты рассказ,

Хоть украшай, хоть упрощай,

Хоть выраженья изменяй.

Эрек подробно изложил,

Как трех разбойников сразил,

Как пятерых он одолел,

А после графа, что хотел

Сгубить его и взять Эниду,

И как за юноши обиду

Он великанам отомстил,

И как в Лиморе учинил

Над злым владетелем расправу.

«Вы поработали на славу, –

Сказал король, – мой милый друг,

Вступите же в наш тесный круг,

Как прежде с нами все деля».

«Закон мой – воля короля.

Я, государь, здесь жить готов

Хоть года три, хоть пять годов,

Но попросите, чтоб Гиврет

На столько же остался лет».

Король Гиврета приглашает,

А тот согласьем отвечает;

Остались оба с королем,

И вот они всегда при нем,

С великой милостью и честью

Так долго жили, что известье

Пришло к Эреку под конец:

Скончался Лак, его отец,

А был он в возрасте преклонном.

И вот пришлось его баронам

Их самых первых родом, чином,

За королевским ехать сыном.

Расспрашивали, узнавали

И в Тинтажеле отыскали

За двадцать дней до Рождества.

Все были сказаны слова,

Какие говорят при сыне,

О старце древнего кончине,

Как было, как произошло.

Хоть стало сердцу тяжело,

Скрывал Эрек тоску и боль:

Не подобает, чтоб король

На людях плакал и скорбел.

Там, в Тинтажеле, он велел

Заупокойные моленья

Читать в церквах, и приношенья

Усердно делал он домам

Богоугодным и церквам.

Убогий собирал народ,

А душ там было до двухсот,

И каждого, кто приходил,

Одеждой новою дарил.

Всех божьих слуг, что победнее,

Велел одеть он, не жалея:

Им новых ряс дал в час такой,

Плащи с подкладкой меховой.

Кому ж в деньгах была нужда –

Все получали без труда.

С великим вежеством потом

Эрек решил пред королем

За вотчины присягу дать,

Просил себя короновать

Он тут же, при дворе его.

Король сказал: на Рождество,

А до него немного дней,

Эрек с супругою своей

Высоким облечется саном.

Добавил он: «В Бретань пора нам,

В наш город Нант.[105] Там во дворце,

Со скипетром своим, в венце

Предстанете вы в должный час,

Я сам почтить обязан вас».

Эрек сказал ему в ответ,

Что милости дороже нет,

И вот на Рождество баронам

Велит король и приближенным

В путь поскорее собираться:

Настало время отправляться

Артуру в Нант. Все едут с ним.

Эрек же объявил своим,

Кого он в спутники избрал,

Но ехать каждый пожелал:

Тем выше честь, чем больше люду.

Я всех перечислять не буду

По званьям их и именам,

И лишь одно добавлю вам:

Что не нанес Эрек обиды

Отцу и матери Эниды,

И первым приглашен был тесть.

Свою поддерживая честь,

Он взял с собой не простаков,

Не клириков и не шутов,

Но, как владетель именитый,

Поехал с рыцарскою свитой

В убранстве пышном. Путь далек,

Прибыть же надо в должный срок.

Но быстро промелькнули дни:

Ни разу по пути они

Надолго не остановились,

И в Нант к сочельнику явились.

Спешат скорей в дворцовый зал,

Где в это время пребывал

Артур среди людей своих.

Эрек с Энидой видят их.

Как радостно и торопливо

Бегут они к чете счастливой!

Не в силах даже рассказать я

Про поцелуи и объятья,

Про их расспросы и ответы, –

Но каждому понятно это.

Рука в руке, они потом

Идут к Артуру вчетвером.

В высоком кресле он, а слева

Сидит Геньевра – королева.

С поклонами, обоим вместе

Эрек им представляет тестя.

«Вот самый лучший друг мой, тот,

Кто оказал такой почет

Мне, пришлецу, в дому своем,

Как будто я хозяин в нем,

Хоть я ему неведом был;

Но так меня он полюбил,

Что взялся мне во всем помочь,

И даже в жены отдал дочь,

У близких не ища совета».

Король спросил: «А дама эта

С ним рядом, друг мой, кто она?»

«То, государь, его жена, –

Эрек не медлит отвечать, –

Моей жены родная мать».

«Родная мать?» – «Да, это так».

«Что ж, я не удивлен никак,

Что видим мы цветок чудесный

И нежный с ветки столь прелестной;

На добром дереве растет

И самый ароматный плод;

Энида – нам отныне ясно –

Должна по праву быть прекрасной.

Прекрасна мать ее лицом,

Прекрасный рыцарь ей отцом

От бога дан. И род их честный,

Народной памяти известный,

Не опороченный ничем».

Закончив речь, король им всем

Сесть предлагает благодушно,

И слову короля послушны

Садятся четверо рядком.

С любимой матерью, с отцом

Энида уж давно рассталась

И встречи наконец дождалась,

И сердце радости полно,

Ликует, прыгает оно,

Энида ластится к родным;

Пусть будет видно всем другим,

Что нечего стесняться ей.

Но радость сердца все ж верней,

Чем поцелуи и обьятья.

А впрочем речь хочу начать я

О том, как здесь со всей земли

Собрались графы, короли

И герцоги – вся знать – нормандцы,

Бретонцы, скотты[106] и ирландцы,

Бароны знатные сошлися

Из Англии и Корвалиса.[107]

Ведь от Валлиса[108] до Анжу,

Ни в Мэне[109] и ни в Пуату

И рыцаря мы не нашли бы,

И дамы встретить не могли бы,

Которые бы поленились

И в Нант тотчас не устремились,

Заслышав королевский зов.

И рассказать я вам готов,

Когда б вы слушать захотели,

Какая роскошь и веселье

В те дни царили при дворе.

Король Артур о той поре

Четыреста юнцов собрал

И рыцарское званье дал

Им, детям графов, королей,

Одежду роздал и коней:

На каждого – две пары платья

И три коня. Ни с кем сравнять я

Артура в этом не посмею

Дары давал он всех щедрее:

Плащи – не шерсть, а шелк Китая,

Не кролика, а горностая,

И белки шкурками подбиты,

И пышно золотом прошиты,

Сам Александр, великий царь,

Все страны покоривший встарь,

Прослывший щедрым и богатым,

Настолько не был тороватым,

И Цезарь, император Рима,

И все цари, чья слава чтима

В преданьи, песне и молве,[110]

На праздненстве, на торжестве

Так не дарили, как давал

Король Артур, когда венчал

Короной юного Эрека.

Да, щедрости такой от века

Еще не видела земля,

Как у Артура-короля.

Одежду лучшую достали

По залам тут же разбросали,

Чтоб каждый брал. А во дворе

Лежали грудой на ковре

Серебряные эстерлины:[111]

Ведь были со времен Мерлина[112]

Монетой ходовой в те дни

В Бретани[113] признаны они.

Свободно подходил народ:

Из груды, не чинясь, берет

Кто сколько пожелает взять.

Вот собралась в палатах знать

На третье утро Рождества,

Вот у Эрека голова

От радости уже кружится,

И кто же описать решится,

Имеющий над словом власть,

Хоть незначительную часть

Всего, что в замке расточали,

Когда его короновали.

Не нужно далеко ходить:

Безумцем дерзостным прослыть

Готов среди поэтов я –

Уж такова судьба моя;

Удастся мне иль не удастся,

Но я обязан попытаться.

Два пышных кресла было там,

Хочу я описать их вам:

Украшенные дорогой

Слоновой костью и резьбой,

Во всем они подобны были.

Уменья много и усилий

Их мастер к делу приложил,

Так, что любой, кто б их сравнил,

Не обнаружил бы в одном

То, что отсутствует в другом.

Все было сделано с любовью:

Лишь золото да кость слоновью

Искусный мастер применял;

Он ручкам вид такой придал,

Что в каждом кресле справа было

Изображенье крокодила,

А слева – льва.[114] Чете державной

Поднес их некий рыцарь славный,

Брюан[115] с Далеких островов,

Прибывший с прочими на зов.

В одном из них Артур воссел,

Эреку тут же сесть велел

В другое. В дивном одеяньи

Сидел Эрек. Я описанье

Его в истории нашел

И у Макробия[116] прочел,

Кого в свидетели беру я,

Что здесь не путаю, не вру я

И все, что изложить сумею,

Лишь почерпнул в его труде я.

А создали одежду эту

Четыре феи, дщери света.

Одна из них в нее воткала 117

Все геометрии начала

И в ней дала изображенье

Пространственного измеренья

Небесной тверди и земной,

И необъятности морской –

И в их длину, и в ширину,

И в высоту, и в глубину.

Был целый мир измерен тут –

И это первой феи труд.

Вторая же свои дела

От арифметики вела:

С терпеньем сочетав уменье,

Изобразила исчисленье

На ткани той вселенной всей:

Годов, недель, часов и дней,

Песчинок крошечных в пустыне,

И капелек в морской пучине,

И каждую звезду небес.

И сколько листоев темный лес

Имеет на ветвях своих.

Прилежно сосчитала их,

Все точно зная и умея,

Арифметическая фея.

А третьей феи труд прелестный

Был отдан музыке чудесной.

Немало было совершенства

В изображении блаженства,

Что роты, арфы и виолы

Нам навевает звон веселый.

Все это фея собрала

И в ткань волшебную вплела.

Четвертая из этих фей

Творила дело всех чудней:

Ведь в астрономии она

Была особенно сильна,

По звездному ходила следу,

Со звездами вела беседу

И с ясным солнцем и с луной,

И лишь от них совет благой

Она стремится получить,

Изведать все и изучить,

Что есть, что было и что будет,

И ясно и премудро судит

О тех вещах и об иных

Она по наставленью их.

И это все – в волшебной ткани,

В Эрека пышном одеяньи,

Богато золотом расшитом

И мехом для тепла подбитом

Зверька чуднóго[117] с черной шеей,

Головкой молока белее,

С пушистым голубым хвостом

И серым в пятнах животом,

И спинкой в полосах багряных;

В индийских землях, в дальних странах

Зверьки подобные родятся.

Привыкли там они питаться

Лишь пряностями этих стран.

Был королем Эреку дан

И плащ роскошный, дорогой:

В его застежке золотой

Двух хризолитов блеск огнистый,

И два сверкают аметиста –

По паре с двух ее сторон.

Собрался двор. Но удивлен

Король Артур, нигде не видя

Жены Эрека, и к Эниде

Он шлет племянника – за ней

И за супругою своей.

Говен спешит, неутомим,

Король Кадоалан за ним,

Потом властитель Галлоуэя[118]

Нет рыцаря его щедрее, –

Идер, сын Нута, и Гиврет,

И столько рыцарей вослед,

Что их бы – поклянусь – хватило

С любой покончить вражьей силой,

Не то, что дам сопровождать.

Как раз Эниду наряжать

Уже кончала королева.

С ней выступаю двое: слева

Говен, а справа Галлоуэй.

Всегда готов служить он ей

Во всем, того хотя бы ради,

Что был родной Эреку дядя.

И вот ее приводят в зал.

Король тотчас же подбежал,

Эниде руку предложил

И рядом с мужем усадил,

Чтоб ей в великой быть чести.

Потом велел он принести

Из королевских кладовых

Венцы богатые для них.

Едва успел сказать – тотчас

Исполнен был его приказ,

И вносят два венца прекрасных

В карбункулах кроваво-красных:

Их в каждом было по четыре.

Сама луна в ночном эфире

Таких лучей не изливала,

Как из каменьев самый малый.

И так светло они сияли,

Что были все в дворцовом зале

Не то чтобы изумлены,

А попросту ослеплены.

Король со всеми удивлялся,

Камнями долго восхищался,

И повелел он под конец

Двум девам взять один венец,

Другой баронам двум держать,

За клиром приказал послать,

Чтоб начинали поскорее

Епископы и иереи,

Блюдя, как должно, предписанья,

Святой обряд коронованья.

Вот выступают все подряд

Священники – и стар и млад:

Со всех концов страны в те дни

Съезжались ко двору они,

Епископ Нантский, муж почтенный,

Обряды с чинностью священной

Над новым королем свершил

И на Эрека возложил

Он первую из двух корон.

Артур велел, чтоб принесен

Был скипетр новый для Эрека;

Воистину, нигде от века

Такого не видали чуда:

Из цельного он изумруда

С широкой плотной рукоятью;

На ней же, должен вам сказать я,

Лесных зверей и птиц породы,

И рыб, что населяют воды,

И жители любой страны

Искусно изображены.

Работе мастера дивясь,

Король Артур в восторге глаз

От скипетра не отрывал,

Потом Эреку передал,

Чтоб властью королевской он

По правилам был облечен.

Затем Эниду увенчали

Вторым венцом, и тут же стали

Переходить в соборный храм

Святую мессу слушать там

И к небу вознести моленья.

От радости и умиленья,

Что королева их – Энида,

Заплакала Карсенефида,[119]

Прекрасной королевы мать,

Счастливых слез не смог сдержать

И Ликональ,[120] ее отец, –

Сбылась мечта их наконец.

Пришли к собору. У дверей –

Весь клир встречает королей,

Весь блеск церковной лепоты:

Хоругви, свечи и кресты,

Кадила, раки золотые,

Где мощи спрятаны святые,

Навстречу королям несут,

Протяжно певчие поют.

И вмиг наполнился собор:

Не видели до этих пор,

Представить было невозможно,

Чтоб столько знати столь вельможной

К одной обедне собралось.

Простым и места не нашлось:

Впускали рыцарей и дам,

Но много их осталось там

Перед заполненным собором

Баронов и дворян, которым

Не удалось войти в него.

Пропета месса. Торжество

Продолжат в замке, за столами:

Их праздничными скатертями

Накрыто боле пятисот.

А впрочем, может быть, и лжет

Рассказ восторженный об этом:

Преувеличивать поэтам

Недаром свойственно всегда.

Ну как поверить, господа, -

В одном дворце пятьсот столов?

Я все же утверждать готов:

Пять было залов, в каждом зале

Так тесно все столы стояли,

Что между ними не пройдешь.

Зато за каждым ты найдешь

То герцога, то короля,

И яства меж собой деля,

Баронов сотни ели, пили,

А с тысячу других носили,

Одетые в парчу и мех,

Кувшины, блюда. Там для всех

Вполне хватало угощенья.

Что подавали, — без сомненья

Я мог бы вам пересказать,

Но незачем перечислять

Мне здесь изысканные блюда.

Все вышли сытые оттуда.

На пире этом пил и ел –

Поверьте, сколько кто хотел.

Когда же праздник миновал,

Король Артур уже не стал

Задерживать своих гостей –

Ни герцогов, ни королей,

Ни тех дворян простого званья,

Что были на коронованьи,

Но щедро одарил он их

Не пожалел ни дорогих

Коней, ни тканей, ни оружья;

Любил Эрека он, к тому же

Душа его была щедра.

А нам рассказ кончать пора.

На сем кончается роман

Об Эреке и Эниде.



Клижес

Эрек и Энида. Клижес

Воспев Эрека и Эниду,

Ученым людям не в обиду

Овидиев канон услад

Переложив на новый лад,[121]

Поведавший в подобном роде

О соловье и об удоде,[122]

И как надкушено плечо,[123]

И как любила горячо

Изольда[124] пылкого Тристана,

Кретьен для нового романа

Отменный отыскал сюжет:

Грек, безупречный с юных лет,

Благословенная натура,

Любимец короля Артура,

Достойный своего отца,

Который покорял сердца

И, верный своему призванью,

Был в Англии, когда Бретанью[125]

Именовали ту страну.

Я свой роман с него начну.

Блистал он мужеством счастливым,

Согласно хроникам правдивым,

Чей достоверный свод притом

Храним в Бовэ Святым Петром.[126]

Нам книги древние порукой:

Обязаны своей наукой

Мы Греции, сомнений нет;

Оттуда воссиял нам свет.

Велит признать нам справедливости

За ней ученость и учтивость,

Которые воспринял Рим

И был весьма привержен к ним.

В своем благом соединеньи

Они нашли распространенье

У нас во Франции теперь.

Когда бы только без потерь

Им сохраниться здесь навеки!

Поныне римляне и греки,

Избегнув суеты мирской,

Остались в памяти людской,

Поскольку нам живое слово

Напоминать о них готово,

Почти не зная перемен.

Итак, начать готов Кретьен.

Былое былями богато.

Константинополем когда-то,

Столицей греческою, встарь

Достойный правил государь,

И было у него два сына;

Прямой наследник властелина,

Был старший преисполнен сил,

И стать он рыцарем решил,

Взыскуя всей душою славы,

Чтоб не делить ни с кем державы.

Был назван Александром он.

Меньшой Алисом наречен.

Царь Александром звался тоже,

(Нам правда вымыслов дороже) ;

Танталой[127] мы бы стали звать

Почтенную царицу-мать,

О ней рассказывая ныне,

Но речь пойдет о старшем сыне,

Который был настолько смел,

Что вдруг желанье возымел

Стать рыцарем, но нет, не дома:

Бретань ему была знакома

По слухам с некоторых пор:

Его привлек Артуров двор.

Героя не страшат препоны.

Там благородные бароны

Числом, как месяцы в году,

У государя на виду.

Герою медлить невозможно,

Его решенье непреложно,

Царевич доблестный готов

Достичь корнийских берегов,[128]

Но перед тем как в путь пуститься,

С отцом задумал он проститься,

Смирил неукротимый нрав,

Перед родителем представ.

Отважный, гордый и прекрасный,

Сын, собираясь в путь опасный,

Царю промолвил в добрый час:

«Отец, просить я должен вас,

И в просьбе вы не откажите,

Когда вы мною дорожите,

Поскольку честь просить велит,

Награду верную сулит,

Чтобы достойный отличился».

Отец ничуть не огорчился,

Отец желал ему добра;

Когда сама судьба щедра,

Грешно родителям скупиться.

Сыновней честью поступиться?

Конечно, нет! Наоборот:

Любовь свое всегда берет,

И царь ответил: «Я согласен.

Мой сын, просите! Стыд напрасен.

Что вам я должен даровать?»

Как было не возликовать

Юнцу, который, вне сомненья,

Счастливый, чаял исполненья

Своей излюбленной мечты

За счет отцовской доброты?

«Отец, — он молвил, — я не скрою:

Я тронут вашей добротою.

Отец, признаться мне пора:

Мне нужно много серебра,

А также золота помногу

Берут, по-моему, в дорогу;

Еще нужней дружина мне,

Особенно в чужой стране.

Отец, в Бретань я собираюсь,

И заслужить я постараюсь

Там при дворе такой почет,

Что в рыцари произведет

Меня король без промедленья,

Осуществив мои стремленья.

Неопоясанный мечом,

Не вижу радости ни в чем;

И надевать стыжусь доспехи»...

«Стремленьям вашим нет помехи! —

Царь восклицает. — Сын мой, здесь

Принадлежит вам город весь.

Зачем нам с вами расставаться?

Вы можете короноваться

И рыцарем хоть завтра стать:

Вам лучше в Греции блистать.

И вам в сиянии короны

Охотно присягнут бароны;

Почтят они, конечно, вас.

Некстати был бы ваш отказ».

Спешит юнец неугомонный,

В своих решеньях непреклонный;

Видать, не терпится юнцу.

Так отвечает он отцу,

Отбыть желая на чужбину:

«Принять, конечно, не премину

Я на прощание дары.

Отец мой, будьте так добры!

Вы пожелайте мне успеха!

Одежды беличьего меха

В дороге будут мне нужны,

Понадобятся скакуны.

Наверно, шелковые ткани

Весьма понравятся в Бретани.

Там, в этой рыцарской стране

Король Артур однажды мне

Присвоит рыцарское званье;

Душой владеет упованье,

И удержать меня нельзя,

В Бретань ведет моя стезя.

Там государь среди баронов —

Блюститель рыцарских законов.

Таков, по крайней мере, слух.

Сидящий сиднем явно глух

К призыву сладостному славы,

И путешественники правы.

Отвага низких тяготит,

Отважным страшен только стыд.

Тот, кто по свету разъезжает,

Свое добро приумножает.

Не век мне дома вековать!

Позвольте мне завоевать

Хотя бы подступы к награде!

Покой со славою в разладе».

Сыновним пылом увлечен,

Был счастлив царь и удручен.

Того, кто хочет сыну блага,

Такая радует отвага,

При этом тягостно в груди,

Когда разлука впереди;

Но мыслям вопреки печальным

Царь помнил, что первоначальным

Согласьем он себя связал,

И сыну царь не отказал.

«Мой сын, — сказал он, — к вашей славе

Путь преграждать я вам не вправе.

Перечить я не стану вам,

Два корабля богатых дам.

Пусть вам богатство помогает

И к щедрости располагает».

И юноша прекрасный рад:

Так значит нет ему преград!

Он будет снаряжен богато,

Получит серебро и злато,

И сверх того на этот раз

Отец дает ему наказ,

Предписывая жить пошире:

«Поверьте, сын мой, в этом мире

Царица Щедрость выше всех.

Она приносит нам успех;

Ее целебное влиянье —

Всех добродетелей сиянье.

Вы убедитесь без труда:

Поможет щедрость вам всегда.

Для знатных и богатых скупость —

Наипозорнейшая глупость;

И до скончанья наших дней

Царица Щедрость нам нужней,

Чем знатный род и воспитанье.

Уступит ей мирское знанье,

И доблесть, и высокий ум,

Сокровище глубоких дум,

Величие самодержавных;

На этом свете нет ей равных.

Она прекрасней красоты.

Так затмевает все цветы

Царица Роза свежим цветом

Наперекор любым наветам.

Царица Щедрость вознесет

Питомца выше раз в пятьсот,

Чем добродетели другие

И начинания благие.

Не перечесть ее заслуг.

Перечислять их недосуг».

И нет богаче снаряженья,

Когда готов без возраженья

Дать сыну любящий отец

Все то, чего просил юнец.

Царица горестно вздыхала

С тех пор, как, бедная, слыхала,

Что нужно сына провожать

И этого не избежать.

Зато, мечту свою лелея

И ни о чем не сожалея,

Скорбей не зная и тревог,

Спешил юнец, как только мог;

Сердечные забыл он узы;

На корабли доставить грузы

Велит он людям поскорей

И заготовить сухарей

И запасти вина и мяса,

Не потеряв притом ни часа.

Отплыть готовы корабли

От берегов родной земли,

И Александр, судьбой венчанный,

Выходит на берег песчаный,

Возглавив тех, кто вместе с ним

Отбудет к берегам иным.

Царь вышел, с первенцем не споря;

Царица не скрывает горя,

А моряки готовы в путь;

Попутный ветер начал дуть,

Погода хороша на диво;

С отцом расставшись торопливо,

С печальной матерью простясь,

Ничуть при этом не смутясь,

Хоть можно было бы смутиться,

Спешил царевич в путь пуститься,

И был он первым на борту.

Отчаливают налету,

И вдаль плывут под парусами,

Овеянные небесами.

Покуда с берега вдали

Еще виднелись корабли,

За ними следовали взоры,

Стремясь в пустынные просторы;

И безутешная печаль

Следила, как уходит вдаль

Корабль, едва заметный в море;

На берегу высоком вскоре

Пришлось подняться на утес,

Чтобы, не вытирая слез,

Любовно, робко и тревожно

Следить за ним, пока возможно.

Судьбой царевич был храним,

Господь в открытом море с ним;

Он юношу не оставляет,

Его ведет и направляет,

Являя праведную цель.

Так в море миновал апрель,

И в первой половине мая

Явился, взоры привлекая,

Английский берег им вдали;

В порт соутгэмптонский вошли[129]

Они, причаливая смело,

Когда уже завечерело.

И самый доблестный из них

Был Александр, бодрей других,

Которым становилось дурно,

Когда бывало море бурно,

Так что теперь они бледны,

Измучены измождены

И рады, страждущие души,

При виде вожделенной суши.

Гостеприимен этот брег:

Нетрудно там найти ночлег.

Гостей приветливо встречают

И на вопросы отвечают:

Мол, короля найти легко,

Винчестер,[130] мол, недалеко,

Дорога, мол, туда прямая.

Речам приязненным внимая,

Решили греки отдохнуть

И на заре продолжить путь.

Царевич рано пробудился.

Он поскорее снарядился,

Не дав замешкаться своим,

И, нетерпением томим,

Бросая вызов отдаленью,

Он поскакал по направленью

К Винчестеру во весь опор,

Туда, где королевский двор;

К полудню греки прискакали,

Нашли того, кого искали.

Доехав, спешились они;

Оставив лошадей в тени,

Они представиться спешили.

(Высокомерьем не грешили

При наилучшем короле

Из всех, кто правил на земле).

И прежде чем юнец назвался,

Юнцом король залюбовался:

Герой не может не пленять.

Плащи решили греки снять,

Обычаев не нарушая,

Доверие к себе внушая.

Гость, не успев заговорить,

Сумел придворных покорить.

Такою благородной статью

Похвастать перед высшей знатью

Достоин принц, не то что граф.

И перед королем представ,

Нарядом пышным, но пристойным,

Осанкой гордой, станом стройным

Так выделялся каждый грек,

Что все двенадцать человек

Не посрамили господина:

Под стать ему была дружина.

Врожденной доблестью блеща,

Красавец юный без плаща

Себя нимало не роняет,

Когда колени преклоняет,

Честь воздает он королю.

(Высокородного хвалю)

Двенадцать на коленях тоже.

Блюсти нельзя приличий строже!

Царевич перед королем

В благоразумии своем

Не посрамил своей державы:

«Король, — сказал он, — если правы

Те, кто повсюду славит вас,

Готов сказать я без прикрас,

Что в смысле слова самом строгом

Вы первый рыцарь перед богом.

Из тех, кто верует в Христа,

Вы самый знатный неспроста.

Я внял призыву вашей славы;

Приехал я не для забавы,

Хотел бы вам я послужить,

И если мною дорожить,

Король, вы будете в грядущем,

То, перед богом всемогущим,

Хотел бы я дождаться дня,

Когда бы в рыцари меня

Своей рукой вы посвятили;

Не рыцарь тот, кого почтили

Другие званием таким.

Король! Мы вам служить хотим!»

Король ответил: «Не отрину

Ни вас, любезный, ни дружину.

Вопрос вам, сударь, я задам:

Откуда прибыли вы к нам,

Взыскую столь достойной цели?»

«Из Греции». «Да неужели?

Отец ваш кто? Скажите мне!»

«Отец мой — царь в моей стране».

«Как звать вас, мы не разумеем».

«Меня помазали елеем,

Крещеньем к церкви привлекли

И Александром нарекли».

«Остаться вам я разрешаю,

Сердечно вас я приглашаю!

Здесь счастье вас, поверьте, ждет;

Вы оказали мне почет,

Друг Александр, сюда приехав,

И я желаю вам успехов.

Я вам скажу от всей души:

По всем статьям вы хороши!

Дружить мы будем, вне сомненья.

Зачем коленопреклоненья?

С колен извольте, сударь, встать!

Здесь предстоит вам заблистать».

Конечно, греки были рады.

Им был отраднее награды

Благожелательный прием.

На службу принят королем,

Царевич королю по нраву,

А это предвещает славу.

И каждый доблестный барон

Был Александром покорен.

Себя ведет он безупречно,

И каждый рад ему сердечно

И счастлив подружиться с ним.

Говеном[131] Александр любим.

В нем сам Говен души не чает,

Он грека другом величает.

От родины своей вдали

Приезжие приют нашли

У горожанина под кровом,

Где можно жить на всем готовом.

Утехи грекам суждены.

Привез достаточно казны

С собой царевич тороватый.

Он жил, как человек богатый,

Совет отцовский оценил

И всех щедротами пленил.

Скупиться доблестному тошно.

Он жил беспечно, жил роскошно

И, не стесняясь, тратить мог.

Царевич был душой широк,

И восхитил он всех придворных.

Он всем дарил коней отборных;

Отменных греческих коней,

Которые других ценней,

Дарил направо и налево.

И сам король и королева,

И все придворные подряд

К царевичу благоволят.

Как говорится, шел он в гору.

Король задумал в эту пору

В Бретани снова побывать.[132]

Баронов он велел созвать,

Дабы решить без промедленья,

Кому вручить бразды правленья,

Кто будет Англию блюсти.

У благородных кто в чести?

И все они, как мне известно,

Решенье приняли совместно:

Один сеньор во всей стране,

Ангре, граф Виндзорский,[133] вполне

Достоин править целым краем.

Мол, графу все мы доверяем.

Не возражал король ничуть;

Власть передав, пустился в путь.

Конечно, не без королевы.

Ее сопровождали девы.

Бретань монарха заждалась.

Бретань веселью предалась.

Повеял ветер на просторе.

Вновь Александр отважный в море:

Он состоял при короле.

На том же самом корабле

При королеве, по преданью,

Была девица по прозванью

Золотокудрая Любовь,[134]

— Моим словам не прекословь —

Пренебрегавшая любовью.

Не поведет, бывало, бровью,

Красавцев не желает знать,

Достойных рада прочь прогнать.

Но если дева так прекрасна,

Она противится напрасно

Тому, чья пагубная власть

Сулит ей в будущем напасть.

Амур в неукротимом гневе

Столь своенравной, дерзкой деве

Высокомерья не простит

И непременно отомстит.

Смеясь над гордостью былою,

Пронзил он деве грудь стрелою;

Она дрожит, она бледна,

Любить она принуждена.

Нет на земле недуга злее.

Стал Александр ей всех милее,

Но как взглянуть ей на него?

Говена, брата своего,

Золотокудрая стыдится.

Гневить Амура не годится!

Амур безжалостно казнит.

Она глаза свои винит

В том, что теперь она сгорает.

(Амур заносчивых карает!)

В слезах глаза свои виня,

Скорбит она: «Предать меня

Вы, вероломные, решили.

Передо мной вы согрешили.

То, что я вижу, мне во вред.

Во вред мне зренье? Это бред!

К моей погибели пристрастны,

Глаза мне разве не подвластны?

Да если я моим глазам

Хоть на мгновенье волю дам,

Сама-то я чего же стою?

Амур овладевает мною,

Привык он слабых побеждать.

Не видеть — значит не страдать.

Ах, если бы я не глядела,

Своим бы сердцем я владела.

Не вопрошать же мне самой,

В кого влюблен любимый мой.

Любимый? Пусть я не любима,

Но если мною только зрима

Пленительная красота,

Люблю я? Вот уж клевета!

Такое утвержденье ложно,

Когда тремя словами можно

Подобный вымысел разбить:

Нельзя глазами полюбить!

Глаза-то в чем же провинились?

Лишь в том, что сердцу подчинились.

Повиновенье — не вина.

Винить безвинных я должна?

Конечно, нет! Я засмотрелась

И ненароком загорелась

В угоду сердцу моему.

Никак я сердца не пойму.

Его судить мне надо строже.

Ему меня пытать негоже.

Меня пытать? А я сама?

Я, кажется, схожу с ума!

Как будто нет мне больше воли,

Как будто хочется мне боли!

Мне хочется? Да я в бреду!

Такую одолеть беду!

Нет без Амура мне подмоги.

Других сбивает он с дороги,

А мне укажет верный путь?

Мне, наконец, к нему примкнуть?

Мне, пострадав от вероломства,

Искать подобного знакомства?

Нет, это вовсе не по мне!»

Сама с собой наедине

С душой своей вступает в споры

И с ней ведет переговоры,

И ненавидя, и любя;

Она, как будто вне себя,

Себе самой противоречит;

Амуру, бедная, перечит,

Не ведая, что в свой черед

Над Александром верх берет

Завоеватель непреклонный.

В нее, влюбленную, влюбленный,

Царевич не подозревал,

Что вместе с нею тосковал.

Любовь такая превосходна,

Когда в признаниях свободна;

Безмолвием облечена

Страдать любовь обречена.

И королева замечает:

Обоих что-то удручает.

Он бледен, и она бледна;

И в нем и в ней болезнь видна,

И королева в этой хвори

Винить предпочитает море[135],

Хотя надежда не слабей

Среди обманчивых зыбей.

Амура море не порочит,

Лишь соглядатаев морочит,

Амур влюбленных заморит,

А в море марево царит,

Так что не видно супостата,

Как будто море виновато.

Невиноватого корят.

При этом оправдаться рад

Тот, кто действительно виновен.

Запятнан тот, кто безгреховен,

А кто греховен, тот лукав,

И виноватый словно прав.

Пусть море синее бурливо,

Винить его несправедливо.

Золотокудрая бледна

Лишь потому, что влюблена.

Когда корабль достиг причала,

Бретань властителя встречала.

Достойный всяческих похвал,

Народ бретонский ликовал.

Понятен мне восторг подобный,

Но, посвятить рассказ подробный

Предпочитая королю,

Вниманья больше уделю

Теперь не королю Артуру,

А тем, кто бой дает Амуру.

Любовью Александр томим.

Недугом одержим таким,

Безмолвно боль превозмогая,

Судьбы своей не постигая,

Вздыхает он, тоскует он,

Красавицы со всех сторон,

Благовоспитанны, спокойны,

Своей монархини достойны.

Одна из них всему виной.

Себе на горе с ней одной

Царевич говорить не смеет,

При ней, застенчивый, немеет.

Молчит она сама при нем.

Обоих жжет любовь огнем,

Открыться только невозможно.

Блаженству противоположно

Горенье, скрытое в груди,

Когда велит любовь: «Гляди!»

Хотя глядеть не подобает,

И беззащитный погибает:

Взглянуть желая, не глядит,

А поглядев, себе вредит,

Как будто мучает подмога.

Не уберечься от ожога

Вблизи подобного огня,

Который жжет, к себе маня.

Сама себя любовь питает

И неуклонно возрастает.

На убыль не пойдет она.

Пускай стыдом затаена,

В безмолвии любовь окрепла.

Огонь, покрытый слоем пепла,

Отнюдь не склонный потухать,

Напротив, рад заполыхать.

Тоску влюбленные скрывали,

Без всяких жалоб тосковали.

Когда придворные вокруг,

Таила тягостный недуг

Невозмутимость напускная.

Тем тяжелее скорбь ночная.

Судьба влюбленных такова.

Я вам поведаю сперва,

Как Александр в ночи томится

И как Амур над ним глумится,

Внушив отчаянье и гнев,

Украдкой сердцем завладев,

Которое всего дороже,

Так что покоя нет на ложе.

Царевич, глядя в темноту

И вспоминая красоту,

Скорбит среди уединенья!

«Я полоумный? Нет сомненья!

Безумец я? Безумец, да!

Я сам себе хочу вреда.

Вслух объясниться не умею,

Заговорить — и то не смею.

Я, затаив болезнь мою,

Себя безумцем признаю.

Незнанье собственных желаний —

Причина бедствий и страданий.

Как можно боль свою скрывать

И на подмогу громко звать?

Безумец чахнет и слабеет,

Подмоги попросить робеет,

Хоть помощь есть наверняка.

А как назвать мне чудака,

Который лучшего взыскует

И скорбь находит и тоскует?

Кто даст ему благой совет,

Когда надежды нет как нет?

Вот в чем скорбей моих причина,

И тут бессильна медицина.

Когда укоренится хворь,

Не помогают, спорь не спорь,

Бальзамы, корни, зелья, травы

От этой пагубной отравы;

И безнадежно мы молчим,

Когда недут неизлечим.

Неизлечим? Неправда это!

Да попросить бы мне совета,

Пойти бы вовремя к врачу,

Чьим наставлениям хочу

Довериться душою всею.

Хочу и все-таки не смею!

А кто не смеет уповать,

Тому в беде не сдобровать.

Не диво, если я страдаю,

Когда в отчаяньи гадаю,

Каким я горем омрачен.

Не знаю, чем я удручен.

Не знаю? Нет, я знаю, знаю,

Амура в муках обвиняю.

Амура? Что за ерунда!

Он милостивым слыл всегда,

Мол, все в Амуре благотворно.

К другим он милостив, бесспорно.

А мне преподал злой урок;

Амур, по-моему, жесток,

Амур не милует, карает!

Безумец тот, кто с ним играет.

Я незадачливый игрок.

Игра мне, грешному, не в прок,

В нее втянулся я невольно,

И вот Амур мне сделал больно.

Что если бросить мне игру?

Я исцелюсь, а не умру,

Но как добиться исцеленья?

Амур мне делал наставленья,

Он должен был меня карать.

И мне Амура презирать?

Клянут бездумные науку.

Претерпевать согласен муку

Я в чаяньи грядущих благ.

Амур — наставник мой, не враг!

Не враг? Но бьет он смертцым боем,

Пытает хладом, жжет он зноем.

И мне пожаловаться грех?

Нет! Враг подобный злее всех.

Меня, свирепый, истязает,

Он сердце мне стрелой пронзает.

Для человека плоть — броня.

Как супостат попал в меня?

Я вовремя не отвернулся,

Он в плаз попал, не промахнулся,

В глаз? Но тогда бы глаз болел!

И правый глаз, и левый цел,

Тогда как сердце заболело.

Весьма запутанное дело!

Попал стрелок не в бровь, а в глаз,

Но цел мой глаз на этот раз!

Через него проникло жало,

Но только сердце пострадало,

Как будто легче ранить в грудь,

Чем беззащитный глаз кольнуть.

И подтверждают рассужденья:

Свет не наносит поврежденья

Глазам, не ведающим зла.

Глаза для сердца — род стекла.

Стекло как прежде невредимо,

Хоть пропускает все, что зримо:

Стекло зовется фонарем,

Коль за стеклом свечу зажжем.

Свеча в груди — вот сердце наше.

Я фонаря не знаю краше.

Фонарь погаснуть обречен,

Когда со свечкой разлучен.

Но тем светлей фонарь зажженный,

Во тьму ночную погруженный;

И свечка, за стеклом горя,

Не повреждает фонаря.

Окно блистает по-иному,

Открытое лучу дневному.

Пускай стремителен и жгуч,

Окна не разбивает луч;

И не своим, а внешним светом

Живет окно по всем приметам.

Конечный вывод предварю:

Окну, а также фонарю,

Зерцало сердца, глаз подобен,

Воспринимать вполне способен

Он свет в сердечной глубине

И виды разные извне;

Открытый каждому предмету,

Он различает их по цвету;

Распознает он цвет любой:

Зеленый или голубой,

Пурпурный цвет и цвет багряный,

Умеет выявлять изъяны,

Благое к сердцу приближать,

Стремясь дурного избежать.

Мой глаз, по-моему, предатель.

Ему милее неприятель.

Мой глаз впустил мне в сердце луч,

Который слишком был могуч;

Мне сердце мигом изменило,

Себя плененным возомнило,

И предалось оно врагу.

Своим я верить не могу,

Когда приходится мне туго.

Три самых верных в мире друга,

Глаза и сердце на войне

Питают ненависть ко мне.

О боже, боже! Что такое?

Со мной враждуют эти трое,

Убить грозят меня свои,

Со мной ведут они бои.

Передо мною провинились,

С моим врагом объединились.

Когда на стороне врага

Неблагодарный твой слуга,

А ты злодею доверяешь, —

Ты все на свете потеряешь.

Теперь пора мне уяснить,

Как должен я стрелу ценить,

Которая меня сразила,

Хоть недостойного пронзила

Столь совершенная стрела,

Что меркнет перед ней хвала,

И описать стрелу мне трудно.

В ней все прекрасно, все в ней чудно.

Хоть постараться я готов,

Не нахожу достойных слов,

И тщетно все мое горенье.

В своем роскошном опереньи

Стрела, роскошная сама,

Столь, несравненная, пряма,

Что для взыскательного взора

Ровнее в мире нет пробора.

Под стать пробору волоса.

Вот безупречная краса!

В разгаре дивного полета

Как будто блещет позолота,

Но позолоты нет как нет.

Цвет золотой — природный цвет,

Которым блещет оперенье,

Вернее, кудри, озаренье,

Которым я живу с тех пор,

Как в море зачарован взор.

Сокровище какое, боже!

Нет в мире ничего дороже.

И мне желать богатств мирских

При виде ценностей таких?

Мне позабыть мою стихию

И предпочесть Антиохию?[136]

Нет! Оперенная стрела

На этом свете мне мила.

Меня пленяет оперенье,

Но, при ближайшем рассмотренья,

Наверно, прелести видны,

Которым вовсе нет цены.

Как быть моим глазам печальным?

Назвать бы мне чело зеркальным,

Но только ясное чело

По воле божьей превзошло

Не только зеркала, — топазы,

Затмив смарагды и алмазы.

А что касается очей,

Они подобие свечей!

Неописуемые свечи!

Стыжусь моей бессильной речи.

Неописуемы уста,

Чья солнечная красота

Все остальное затмевает.

В садах нередко так бывает:

Весною роза всех видней

Тускнеет лилия при ней.

Лик, словно лилия, тускнеет?

Нет! Словно солнце, пламенеет

Улыбка, потому-что рот

Сияет множеством щедрот:

Недаром зубы мне блеснули,

Один к другому так прильнули,

Как будто снежной белизной,

Сверкая, блещет ряд сплошной.

Вот ювелирная работа!

Слоновой костью неохота

Сегодня любоваться мне,

Коль серебро еще в цене.

Всего не высказать словесно.

В ней все поистине чудесно,

И славить можно без конца

Черты прекрасного лица,

Уподобляя чуду чудо.

Упомянуть хрусталь не худо,

Хрусталь, однако, перед ней

Простого камешка бедней.

А золотистый этот локон

Нежнее шелковых волокон.

Лишь до застежки мне видна

Пленительная белизна,

Которая подобна снегу.

Сулит она такую негу,

Что был бы я совсем здоров

При виде сладостных даров,

Когда бы только не покровы.

Ах, как, ревнивые, суровы!

Не вся знакома мне стрела,

Чьим совершенствам нет числа.

Наказан я самой судьбою.

Амур меня прельстил резьбою

И оперенье показал,

Когда стрелой меня пронзал.

Стрела всегда в своем колчане.

Ее надежно скрыли ткани.

Колчан — девический наряд.

Сраженный, жизни я не рад.

Роптать, по-моему, бесчестно.

Такой твердыни, как известно,

С наскоку не завоевать.

Амура нужно мне призвать

И у него просить пощады

И терпеливо ждать награды,

Как будто враг — мой лучший друг.

Так полюбил я свой недуг,

Что предпочесть ему здоровье

Готов я при одном условьи:

Когда бы вдруг меня спасло

То, что болезнь мне принесло!»

Так сетует ночной порою

Наш Александр, но я не скрою:

Когда вокруг ночная тьма,

Девица сетует сама:

И сердце невзначай расстроя,

Любовь ей не дает покоя,

И в ней самой кипит раздор.

Невыносимый этот спор

Последних сил ее лишает,

Отчаянье душе внушает,

Так что надеяться не в мочь.

И плачет, бедная, всю ночь.

Трепещет, мечется, вздыхает,

А сердце в ней не потухает,

И остается только впредь

Ей в сердце пристальней смотреть,

В котором, враг неодолимый,

Царит Амур неумолимый.

Девица в сумраке ночном

Раздумывает об одном,

Так что недолго помешаться.

И возражать и соглашаться

Опять она принуждена,

Безжалостным осаждена:

«Я помешалась? Он прекрасен!

Так что же, значит, он опасен?

Допустим, юноша красив,

Разумен, доблестен, учтив,

При чем тут я? Мне горя мало.

Стеречь мне вовсе не пристало

Сокровищ, вверенных ему,

Которых я не отниму.

Не отниму? Зачем лукавить?

К ним предпочла бы я прибавить.

Будь этот юноша умен,

Как царь премудрый Соломон,

И наделен прекрасным телом,

Красивый самый в мире целом

— Благая часть, но только часть! —

Когда бы мне господню власть,

Обрел бы не без основанья

Он все на свете дарованья.

Но если это не вражда,

Любовь мне, значит, не чужда?

Чужда без всяких оговорок!

Он мне совсем не так уж дорог.

Тогда зачем же день за днем

Мне думать и мечтать о нем?

Да это просто наважденье!

Его увидеть — наслажденье!

Он затмевает остальных.

Какое дело мне до них!

Он, значит, мне других дороже,

И я люблю? На то похоже!

Не знаю, кто сравнится с ним.

Он мной, наверное, любим.

Любим? Так, значит, я смирилась

И супостату покорилась,

Хоть послушанье мне претит?

Как только враг меня смутит

В своем свирепом озлобленья,

Бессмысленно сопротивленье;

Очаровательный жесток.

Меня страшит его наскок.

Уж я ли не сопротивлялась!

К сраженью предуготовлялась,

И мне поникнуть перед ним?

Что делать? Враг неотразим.

Во избежанье неудачи

Как мог он действовать иначе?

Отвергнут был он дерзко мной

И на меня пошел войной,

Завоевал мою гордыню,

Как неприступную твердыню,

И у него теперь в плену

Я, проигравшая войну.

Теперь нельзя мне жить беспечно.

Служить я буду безупречно.

Амур, на хитрости горазд,

Урок мне добрый преподаст.

Былая гордость бесполезна

Со всеми буду я любезна,

Когда велит мой господин,[137]

Хоть по душе мне лишь один.

Велит Амур во всех влюбиться?

Нет, это значит с толку сбиться.

Всех одинаково любить

Амура значит оскорбить.

Он мне такое дал прозванье,

Чтобы внушить мне упованье,

Которым помыслы живут.

Недаром, знать, меня зовут

Золотокудрою Любовью;

На зло людскому суесловью

Любовью надлежит мне быть,

И невозможно не любить.

Самой судьбою многомудрой

Я названа Золотокудрой,

И мне на это грех роптать.

Прозванью моему блистать!

Оно как будто не простое:

Сияние в нем золотое.

По имени зовут меня,

Любовь и золото маня.

Так мне сопутствует, блистая,

Любовь, но только не простая;

Мне повторяют вновь и вновь,

Что золото мое — любовь!

Невиданная позолота!

Где слава, там всегда забота.

Амур меня позолотил.

Любви обрек и посвятил,

Меня сподобил дарованья,

И чтобы моего призванья

Пренебреженьем не сгубить,

Мне полагается любить.

Любить? Кого? Вопрос уместный!

Того, кого велит Прелестный!

Вовек другим я не пленюсь.

Но как я с милым объяснюсь?

Когда я сердца не открою,

Как он узнает, что со мною?

Неужто мне заговорить,

Чтобы любовь мою открыть?

Заговорить? А где стыдливость?

Столь непристойная болтливость

Для всякой женщины — позор.

Какой бы на себя укор

Я навлекла, проговорившись,

Безумной страсти покорившись,

Как полоумная, в бреду,

Приговоренная к стыду!

Нет, лучше мне молчать, как видно,

Мне признаваться первой стыдно,

И совесть у меня чиста,

Покуда замкнуты уста.

Самой в любви признаться — низость!

В любви дороже стоит близость.

Себя не следует ронять.

Но как тогда ему понять

То, что, по-моему, понятно?

И впредь скорбеть мне, вероятно,

И в сокрушеньи молча ждать,

Когда загадку разгадать

Он без подсказки ухитрится

И заприметить умудрится

То, что влюбленный сам готов

Усвоить без обиняков.

Что это я сказала сдуру?

Не просто угодить Амуру,

Который требует заслуг,

Тогда как слово — праздный звук.

Сама теперь я убедилась,

Как мне наука пригодилась.

Любви дичилась я сперва,

Не помогали мне слова,

И я научена расплатой.

Скоту рабочему оратай

Не позволяет отдыхать.

Вот каково быкам пахать!

Сомнение меня пугает:

А вдруг он мной пренебрегает?

Боюсь напрасного труда!

Я в море сеяла тогда,

Хоть каждый знает превосходно,

Что море, как зола, бесплодно.

Подать бы мне ему намек,

Чтоб догадаться милый мог,

О ком грущу, о ком гадаю

И почему я так страдаю.

Я, безрассудная, скорблю

Лишь потому, что я люблю,

Пускай любимым не любима,

Любовью все-таки томима».

Скорбит она, как он скорбит.

Приняв невозмутимый вид,

Ведут игру одну и ту же.

Им плохо днем, им ночью хуже.

Молчать влюбленным тяжело,

А время неприметно шло,

И вскоре лето миновало.

Едва отпраздновав начало,

Воздав едва Бретани честь,

Принес октябрь дурную весть

Из Лондона и Кентербери,

Необозримые потери

Всем верноподданным суля,

Весьма встревожив короля.

Поведал государю вестник,

Что изменил ему наместник,

Что, собираясь воевать,

Он поспешил войска созвать

И в Лондоне обосноваться,

Отнюдь не думая сдаваться.

Король внезапной вести внял

И на дурной совет пенял,

Собрав баронов пристыженных.

Он упрекает приближенных,

Напомнив им, по чьей вине

Был властью облечен в стране

Предатель хуже Ганелона,[138]

Так что в опасности корона,

Когда поруган был закон,

И королю грозит урон.

Бароны правде подчинились,

Единодушно повинились,

Поскольку явно был во вред

Их опрометчивый совет.

Какие крепостные стены

От непредвиденной измены

Теперь монарха защитят?

Бароны в бой вступить хотят

И государя заверяют,

Что непременно проиграют

Изменники подобный бой

И не удержат за собой

Земель, захваченных обманом.

Грозит возмездие смутьянам.

И всех призвал король на брань,

И всколыхнулась вся Бретань.

Все принялись вооружаться.

Всегда за короля сражаться

Бретонец доблестный готов,

И возле самых берегов

Бретань воинственная в сборе.

Там корабли закрыли море,

Так что не видно волн морских.

И в шуме голосов людских

Стан простирается прибрежный

Перед войною неизбежной,

Как будто выступил в поход

Весь этот преданный народ;

Чуть кораблей не накренили,

Английский брег заполонили.

Царевич тоже в бой спешил

И короля просить решил,

Чтобы свершилось упованье,

Чтоб грекам рыцарское званье

Король британский даровал.

Царевич спутников созвал,

Возглавил их, как будто старший,

И зашагал в шатер монарший.

Король перед шатром своим,

Изволил обратиться к ним,

(Он был приветлив неизменно) :

«Вы мне скажите откровенно:

Что вам угодно, господа?»

Промолвил Александр тогда:

«Мой государь! Вы нас простите!

Как подобает, посвятите

Скорее в рыцари вы нас!»

Король ответил: «В добрый час!

Весьма похвальное стремленье.

Тут неуместно промедленье».

Им всем король добра желал.

Он за доспехами послал,

И вот принесены доспехи.

Для подвигов; не для потехи

Оружье всем король вручил,

Доспехи каждый получил.

Гордится каждый снаряженьем,

Конем, броней, вооруженьем.

В своей воинственной красе

Царевич снаряжен, как все.

На ощупь и на вид отменны,

Его доспехи равноценны

Доспехам греков остальных

(Пример для рыцарей иных!)

И все тринадцать в пылком рвеньи

Свершить готовы омовенье,

Не побоявшись волн морских;

Никто не грел воды для них

В каком-нибудь огромном чане.

Омылись в море, словно в бане.

Монархиня такую весть

Отрадной не могла не счесть;

Она царевича хвалила,

К нему весьма благоволила.

Спешит она сундук открыть.

Что Александру подарить?

Достойного вселенной целой,

Рубашкой шелковою белой

Его пожаловать не грех.

(Такой подарок лучше всех).

Была рубашка шита златом.

В подарке этом тороватом

Скрыт волос, ниточка на вид,

Чьим тонким золотом обшит

Был ворот вместе с рукавами.

Чей волос? Угадайте сами!

От вас я, впрочем, не таю,

Что к бесподобному шитью

Золотокудрая причастна.

Как рукодельница прекрасна!

Не каждый распознать бы мог,

Где блещет нить, где волосок.

Золотокудрая не знала,

Что золотом своим пленяла

Того, кто был бы восхищен,

Когда бы только ведал он,

Какого удостоен дара,

Исполнен сладостного жара.

Когда бы только взять ей в толк,

Кого оденет этот шелк,

Она бы предпочла, бесспорно,

(Что для прекрасной не зазорно)

Тот волос всем своим власам.

Но Александр не знает сам,

Какой подарок получает.

Тот, в ком она души не чает,

В неведеньи, как и она.

Тоска влюбленным суждена,

И неизвестно, в чем подспорье.

Рубашку принесли на взморье,

От королевы, говорят.

Конечно, был царевич рад

И, к ней питая уваженье,

Ценил ее расположенье.

Когда бы мог он разглядеть,

Каким сокровищем владеть

Он удостоился отныне,

Приверженный своей святыне,

Торжествовал бы день и ночь.

Ручаться в этом я не прочь.

Царевич медлить постыдился,

Тотчас оделся, нарядился,

Двенадцать спутников созвав;

И был он совершенно прав,

Когда пошел в шатер просторный,

Как сделал бы любой придворный,

Дабы предстать пред королем,

Который видел друга в нем.

И королева для начала

Взглянуть на рыцарей желала;

Был каждый рыцарь очень мил,

Но всех царевич наш затмил.

Вестям внимает рыцарь новый,

За короля стоять готовый;

Король на Лондон двинул рать,

Успев своих людей собрать.

Но граф Ангре не унывает,

Своих он тоже созывает,

Не признает своей вины.

Изменник, жаждал он войны,

Однако вскоре был встревожен.

Узнав, что город ненадежен

И Лондона не удержать,

Преступник предпочел бежать.

Тогда своих собрал он присных,

Всем горожанам ненавистных,

Весь Лондон разорил до тла

И скрылся, преисполнен зла.

До короля доходят вести

О том, что справедливой мести

Страшится дерзкий супостат;

Изменник слишком виноват,

Чтоб верить собственной охране.

И терпят голод горожане,

Когда пустует каждый ларь.

В ответ промолвил государь,

Что не предвидит искупленья

Он для такого преступленья

И что предателя казнит.

Страх супостата леденит,

Обороняться заставляет.

Поспешно Виндзор укрепляет

Преступник, помня свой удел,

В своем смертельном страхе смел.

Изменник рад перед войною

Укрыться за стеной двойною,

Как будто защищает ров

Того, кто духом пасть готов.

И веселей приободренным

За частоколом заостренным.

Три месяца работа шла,

Их козням не было числа;

Защитой служит вероломным

Глубокий ров с мостом подъемным

И неприступный частокол,

Где каждый кол — дубовый ствол.

Любой таран вратам не страшен.

Средь каменных высоких башен

Таких не сыщешь и теперь.

Окована железом дверь.

Преступники в ожесточеньи.

У самой Темзы ополченье.

Войска стоят на берегу,

Грозят коварному врагу,

Расположенье войск несметных,

Луг весь в наметах разноцветных,

Как будто к празднику зажжен,

Рекою пламень отражен.

Враждебный замок окружают.

Вдруг верховые выезжают

Оттуда словно погулять,

Как будто всюду тишь да гладь

И не пристало на досуге

В тяжелой выезжать кольчуге.

У каждого копье да щит.

У всех при этом дерзкий вид.

Заносчивые петушатся,

Нисколько, дескать, не страшатся,

Гарцуют лихо, щегольски.

С другого берега реки

Наш Александр на них взирает.

Он сразу греков собирает,

Которым слава суждена.

Я назову их имена:[139]

Корнелий, греками любимый,

Акордий непоколебимый,

Микенец Небунал потом,

Афинянин Акоридом;

Включала верная дружина

Салоникийца Феролина;

К ней Халцедон принадлежит,

И Пинадель, и Парменид,

Ророн и Нериоль с Переем.

«Друзья! Неужто мы не смеем, —

сказал им Александр в упор, —

Сбить с этих щеголей задор

Сегодня в честном столкновеньи?

Сколь дерзкое поползновенье:

На наш рассчитывать испуг!

Задирам этим без кольчуг

Дразнить нас будет неповадно,

А то, признаться, мне досадно:

Что если вправду мы смешны?

Мы только что посвящены

И не пронзали даже чучел.

Давно такой покой наскучил

Неискушенному копью.

Нам побывать пора в бою.

Мой щит ни разу не расколот.

Что ж, значит, я сражаться молод?

Эх, господа! Чего мы ждем?

На них давайте нападем!

Вот брод! Смотрите! Вы согласны?»

«Раздумья долгие напрасны, —

Сказали греки. — Решено!

Друзьям отстать от вас грешно».

Мечи берут, коней седлают;

Все в битву ринуться желают.

Отважных битва веселит.

У каждого надежный щит.

Когда сражаешься храбрее,

Копье в твоих руках острее.

Пересекают мигом брод.

Сразят неопытных вот-вот.

Злодеи копья наклонили.

Но нет! Себя не уронили,

Не сплоховали новички.

Сноровке вражьей вопреки

Врагов нахрапом сокрушают;

Играючи, опустошают

Тринадцать седел в тот же миг.

Подобный пыл врасплох застиг

Тех, кто, в себя поверив слишком,

Причислил рыцарей к мальчишкам.

И не могла не ликовать

Монарху преданная рать.

Все восхищаются недаром

Умелым рыцарским ударом;

Готовы сами в бой вступить,

Дабы победу закрепить.

Но смяты яростным напором

Бежали пешие с позором;

От смерти, впрочем, не спаслись,

За ними греки погнались,

На всем скаку кололи, били,

Мечами головы рубили.

Был Александр отважней всех,

И, довершая свой успех,

Он четверых берет живыми.

Располагая таковыми,

Других прикончив беглецов,

Не хоронил он мертвецов.

Своим успехом окрыленный,

Он королеве благосклонной

Свой первый подвиг посвятил,

И королеву посетил,

Ей предоставив этих пленных,

Еще недавно столь надменных.

Надеясь короля смягчить,

Она велит их заточить.

Все Александра похвалили,

Чью славу греки разделили.

Царевич доблестный учтив.

Отвагой войско восхитйв,

Он королеве угождает,

К ней пленников препровождает,

Грозила пленникам петля,

Как всем, кто предал короля,

Который в справедливом гневе

Перечил доброй королеве.

Он государыню призвал

И в двух словах растолковал,

Всем рассужденьям зная цену,

Как надлежит карать измену.

Покуда длился разговор,

Ничуть не походя на спор,

В шатре роскошном королевы

Сидели рыцари и девы.

Двенадцать греков не мудрят,

С красавицами говорят;

Лишь Александр молчит несмело:

Золотокудрая сидела

Почти вплотную рядом с ним,

И был царевич недвижим.

Девица с ним сидела рядом,

Давно своим смущенным взглядом

Тончайший волос распознав,

Которым ворот и рукав

Обшиты были неприметно.

Заговорить бы ей приветно,

Открыв ему секрет шитья!

А вдруг ей стыд не даст житья?

Нет, говорить, наверно, хуже.

И как назвать его к тому же?

Речь надо именем начать.

Куда пристойнее молчать!

Сама с собой в раздоре снова:

«Как мне начать? С какого слова?

Назвать по имени? Зачем?

А вдруг в ответ он будет нем?

Назвать его любезным другом?

Нам друг дается по заслугам.

Я с ним дружна? Конечно нет!

Наложен для меня запрет

На это наименованье!

Как сладостно его прозванье!

Взять и сказать бы просто «Друг!»

Заранее берет испуг...

Однако кем запрет наложен?

Никем! Так значит страх мой ложен?

Нет! Говорить я не решусь.

Солгать при этом я страшусь.

Солгать? Но как солгать возможно?

Неужто в сердце чувство ложно?

Но разве друг без друга — друг?

Пустое слово — жалкий звук.

Ко мне бы другу обратиться,

И страх мой ложный мне простится.

Вслух высказав мою мечту,

Прозванью имя предпочту.

Бог знает, что со мной творится!

Кровь ненароком загорится,

Так что при всех я вспыхну вдруг,

Его назвав «любезный друг».

В своих раздумиях очнулась,

Когда монархиня вернулась;

И Александр узнать спешил,

Зачем потребовать решил

Король к себе злосчастных пленных,

А то, признаться, жаль презренных.

И королева говорит:

«Мой Друг! На них король сердит.

Вина преступников сказалась.

Я пленных выдать обязалась

Без промедленья королю.

Всех четырех к нему пошлю.

Не помогает нам строптивость,

Когда король —за справедливость».

День беспокойный миновал.

Наутро государь созвал

Всех рыцарей своих примерных,

Вассалов доблестных и верных,

К большому своему шатру,

И все, собравшись поутру,

Смутьянов четырех судили;

Вину злодеев подтвердили,

Но как изменников карать?

Повесить? Кожу с них содрать?

Еще мучительней сожженье.

Но дал король распоряженье

Изменников четвертовать,

Чтобы не смели уповать

Другие в замке, видя это:

Мол, песня ваша тоже спета.

Суров король на этот раз.

Вассалам дав такой приказ,

Король как будто спохватился,

И к Александру обратился:

«Любезный друг! Признать пора,

Как отличились вы вчера,

Блеснув отвагой в нападеньи.

Вы заслужили награжденье.

Достойны вы моих похвал.

К вам переходят под начал,

Чтоб состоять у вас в дружине,

Пять сотен рыцарей отныне

И тысяча других бойцов,

Лихих валлийских молодцов.

Срок дайте, вас я короную.

Покуда в Грецию родную

Не возвратились вы царем,

В Уэльсе быть вам королем».

И Александр был рад награде.

Он, прямо скажем, не в накладе.

И каждый грек награде рад,

Все короля благодарят;

Достоин Александр короны,

Согласны в этом все бароны:

Король достойных отличал.

Пока царевич привечал

Всех тех, кто под его началом

(Теперь уже в числе немалом),

Запел пронзительно рожок,

Глашатай боевых тревог.

Начальник может положиться

На тех, кто рад вооружиться.

Хороший воин и плохой

Вступить готовы были в бой:

Отважные сыны Бретани,

Шотландцы, как и англичане,

Десятки тысяч верных душ.

Такая пагубная сушь

В тот год природу одолела,

Что даже Темза обмелела:

В ней рыбы плавать не могли,

На мель садились корабли.

В такую пору переправа —

Для смелых ратников забава.

Пересекают реку в брод.

Не захватить нельзя высот,

Когда войска среди долины.

Встревожились не без причины

Там, за стеною крепостной,

Обречены своей виной.

И на глазах у осажденных

Четвертовали осужденных.

Привязан к четырем коням,

Скакавшим дико по камням,

Был каждый вскоре четвертован.

Подобный жребий уготован

Всем тем, кто подло изменил.

Изменник в замке приуныл,

Однако вовсе не смирился

И королю не покорился,

Напротив, бой решил принять

И замок свой оборонять,

Осады не страшась упорной,

Поскольку гибели позорной

Король разгневанный обрек

Того, кто честью пренебрег.

В крови среди лугов зеленых

Останки жалкие казненных

Никто не станет подбирать.

Король на приступ двинул рать,

Однако приступ неудачен,

И понапрасну труд затрачен;

В защите враг понаторел.

Стреляли, не жалея стрел.

Летели стрелы, камни, дроты;

И самострел не без работы,

И дальнобойная праща,

Как будто дождь, весь день хлеща,

Шел вперемешку с градом крупным;

Казался замок неприступным.

Напрасный бой весь день кипел.

Никто в бою не преуспел.

Напор, сноровка, все некстати.

Тогда своей усталой рати

Король изволил возвестить:

«Кто сможет замок захватить,

Тот, обретая милость нашу,

Получит редкостную чашу

В пятнадцать марок золотых»[140].

Задание не из простых,

Но подвиг стоит этой чаши.

Сокровищ нет на свете краше.

Само изделье таково,

Что лучше злата мастерство.

Искусство выше разуменья,

Но драгоценнее каменья,

Снаружи блещущие так,

Что каждый жаждет этих благ,

Мечтая завершить осаду,

При этом заслужив награду.

Награда ратника влечет.

Милее рыцарю почет,

Который тех вознаграждает,

Кто ради славы побеждает.

Всегда вечернею порой

У королевы наш герой

Бывал, как рыцарю прилично;

И в этот вечер, как обычно,

Сидел он, скромный, рядом с ней,

Напротив них еще скромней

Золотокудрая сидела

И на любимого глядела,

Так что казался каждый взгляд

Ей слаще всех земных услад

И, может быть, отрадней рая.

Тут королева молодая,

Не находя других забав,

Взять Александра за рукав

С улыбкой соблаговолила.

Ее весьма развеселила

Нить, оказавшись волоском.

(Он, золотистый, нам знаком,

А ей знакомо рукоделье.)

Отсюда, впрочем, и веселье,

Что Александру невдогад.

Узнать он был бы очень рад,

Что королеву рассмешило,

Но королева не спешила

Ему секреты раскрывать,

Золотокудрую позвать

Предпочитая беззаботно,

И та приблизилась охотно,

Колени робко преклонив,

Уже плененного пленив,

Который мог ее коснуться,

Но побоялся шевельнуться,

Лишь на нее глядел немой,

Уподобляясь ей самой.

В своем безмолвном восхищеньи

Он разделял ее смущенье,

Когда нельзя в упор взглянуть

И так же боязно моргнуть.

И королева удивилась:

Что в них обоих проявилось,

Краснеть заставив и бледнеть,

Их вынуждая пламенеть

Одним и тем же властным пылом,

Скрывать который не по силам?

Других не надобно примет.

Видна любовь, сомнений нет.

Все королева разгадала,

Но, промолчав, не досаждала

Стыдливым любящим сердцам.

(Пример назойливым глупцам!)

К Золотокудрой обратилась,

Как будто просто восхитилась

Безукоризненным шитьем:

«Скажите, разве не при чем,

Девица, здесь искусство ваше?

По-моему, рубашка краше,

Когда находит зоркий глаз

В ней, скажем, кое-что от вас».

Хотя девица застыдилась

И даже чуть не рассердилась,

Ей захотелось объяснить,

Какая золотая нить

В заветное шитье закралась.

Девица очень постаралась,

И Александр возликовал,

Он свой восторг едва скрывал,

Едва не впал в самозабвенье,

Но, затаив благоговенье,

Поцеловать не смог пока

Он золотого волоска

И обрекал на воздержанье

Свое немое обожанье,

Как нам приличия велят.

Его страшил докучный взгляд

Глаз посторонних, любопытных,

Стеснительный для ненасытных.

Сам Александр не разглядел,

Каким сокровищем владел,

Сподобившись ее частицы.

Его блаженству нет границы.

Укрывшись от нескромных глаз,

Он целовал сто тысяч раз

Тот волосок в уединеньи;

Счастливый, как бы в опьяненьи,

Во тьме ночной не задремал,

Всю ночь рубашку обнимал,

Когда другие не глядели;

Он, лежа на своей постели;

Любуясь волоском одним,

Возрадовался, будто с ним

Уже владеет всей вселенной.

Амур в юдоли нашей бренной

Способен даже мудреца

На время превратить в глупца.

А между тем часы бежали.

Совет изменники держали,

Не зная, как себя вести

В надежде жизнь свою спасти,

Не уповая на пощаду.

Хоть замок выдержит осаду,

В конце концов, он будет взят.

От этих стен уйдет навряд

Король Артур, властитель гневный,

Готовый к битве многодневной.

Чем смерти в замке ожидать,

Быть может, лучше замок сдать?

Их здесь прикончат, непременно,

А там казнят их, несомненно,

Когда разгневан властелин.

Ну, словом, как ни кинь, все клин.

И разве так уж неразумно

Устроить вылазку бесшумно?

Предпочитает ночью тать

Врасплох воителей застать,

Беспечных, невооруженных,

В сон беззаботно погруженных.

Их можно вдоволь истребить,

Душ можно много загубить!

Так нападают ночью звери.

Потом подсчитывай потери!

Злодеям нечего терять.

Судьбе не смея доверять,

Введенные во искушенье,

Такое приняли решенье.

Отчаяньем гонимы в бой,

Не дорожат они собой.

Чем, кроме смерти или плена,

Вознаграждается измена?

Не хуже плена смерть ничуть.

Плен хуже смерти — вот в чем суть!

И в ожиданьи пораженья

Нельзя бежать из окруженья.

Попробуй только убеги,

Когда со всех сторон враги!

Изменники во тьме кромешной

Вооружаются поспешно,

Согласно замыслам дурным.

Крадутся ходом потайным,

От посторонних скрыты взглядов.

Образовали пять отрядов

По двадцать сотен рядовых

На десять сотен верховых,

Поскольку выигрыш вернее

Там, где удар всего страшнее.

Расчет злодейский очень прост:

Не будет ни луны, ни звезд.

Когда к шатрам подкрались тати,

Луна взошла для них некстати,

Рассеяв пагубную тьму,

Я полагаю, потому,

Что всякий замысел бесплоден,

Который богу неугоден,

А богу ненавистен грех.

Отсюда этот неуспех.

Отвратней, чем любой мошенник,

Для вседержителя изменник;

И сам господь, сдается мне,

Велел тогда светить луне,

Так что полночное светило

Весьма злодеям повредило.

Среди окрестной темноты

Блеснули при луне щиты,

И шлемы вдалеке блеснули,

А часовые не заснули.

Там на постах сторожевых

Немало было часовых.

Луна велит им: «Не зевайте!»

«К оружью, рыцари! Вставайте! —

Раздался дружный крик тотчас. —

Идут изменники на нас!»

Все рыцари вооружились,

Как будто спать и не ложились;

В одно мгновенье при луне

Был каждый рыцарь на коне.

Все войско было наготове —

Война воителям не внове.

Им всем хотелось дать отпор

Тому, кто нападал, как вор,

Когда хозяин безоружен.

Был неприятель обнаружен,

Хоть, разделясь на пять частей,

Избрал во мраке пять путей.

Отряд один дубравой крался,

Другой по берегу пробрался,

В долине третий был отряд,

Четвертый в роще, говорят,

И пятый поспешал упорно,

Крадясь расселиною горной,

Чтобы застичь врасплох шатры

Среди глухой ночной поры,

Но просчитались, промахнулись.

Вблизи шатров они наткнулись

На королевские войска,

Незримые издалека.

Отпор дают они злодеям.

Конец предательским затеям!

(Войска-то были начеку!)

Ломали копья на скаку,

Рубились яростно мечами,

Не тешась праздными речами.

И тех и этих душит гнев.

Как на добычу хищный лев,

Они бросались друг на друга.

Всем приходилось в битве туго.

Народу много полегло,

Обороняться тяжело.

Изменникам досталось тоже.

Они хотели подороже

В сраженьи жизнь свою продать,

Когда пощады глупо ждать

И нет надежд на избавленье.

К ним подоспело подкрепленье,

Подмога с четырех сторон,

Но был им нанесен урон.

В позорном страхе удалялись,

Щиты разбитые валялись,

И мертвых больше пятисот.

Не слишком радостный исход!

Отлично греки воевали,

И Александр устал едва ли,

Изменникам внушая страх.

На первых, помнится, порах

Им был сражен вояка жалкий,

Который вряд ли стоил палки,

Хотя носил он между тем

И тонкий шелк, и щит, и шлем.

Сразив противника такого,

Напал он сразу на другого,

Которого ударил так,

Что богу душу отдал враг;

Душа мгновенно улетела,

Остыло брошенное тело.

Противник третий родовит

В искусстве бранном даровит,

Но Александр ему с наскока

Мечом пронзает оба бока,

Доспехи вдребезги круша,

И отлетает в миг душа.

Сразил он многих в ходе боя,

Злодеям не давал покоя;

Как молния, то здесь, то там

Грозил он яростным врагам,

И без особенной натуги

С размаху рассекал кольчуги,

Щиты и шлемы, словно воск,

Разбрызгивая кровь и мозг.

Рать королевская рванулась:

От негодяев отвернулась

Удача в битве навсегда.

Клятвопреступникам беда!

Повсюду мертвые лежали.

Стремглав изменники бежали.

С позором битву проиграв,

Бежал Ангре, преступный граф.

Он бросил знамя, посрамленный;

И, пораженьем уязвленный,

Изменник со стыда сгорал;

Своих приспешников собрал

Он, чтобы в замок возвратиться.

Рискуя жизнью поплатиться,

Избрал он потаенный путь,

Чтобы скорее ускользнуть.

Но Александр за ним погнался

И второпях не обознался,

Пока еще не победил,

Однако точно проследил

Дорогу к вражеской твердыне.

Он видит рыцарей в долине,

Которых нам не трудно счесть:

Прибавить нужно греков шесть

К двум дюжинам валлийцев смелых;

Отряд воителей умелых

Числом, по-моему, таков:

Там было тридцать смельчаков.

Их втихомолку поджидая,

За беглецами наблюдая,

Успев приметить неспроста,

В какие въехали врата

Изменники в смертельном страхе.

При боевом своем размахе

Измыслил хитрость наш герой,

Рискнуть готовый головой.

К своим он присоединился

И откровенно объяснился.

«Сеньоры, — молвил он своим, —

Разумен или одержим,

Допустим, я неосторожен;

Приязнью вашей обнадежен,

Прошу вас: не перечьте мне!»

Доверились ему вполне

Воители без возражений.

Все тридцать ждут распоряжений,

И Александр им говорит:

«Друзья! Изменим внешний вид!

Щиты убитых вы возьмите.

Нам это на руку, поймите!

И копья можно взять у них.

Нас в замке примут за своих,

Нам распахнут они ворота.

Мне замок этот взять охота!

Изменников мы перебьем,

А, может быть, возьмем живьем,

Как будет господу угодно.

Мы замок можем взять свободно,

А то, друзья, признаюсь вам,

Я сам себе житья не дам».

Все тридцать слова не сказали,

Себе щиты убитых взяли

И поскакали прямиком.

Был в замке каждый щит знаком,

К тому же стража в суматохе

Не помышляла о подвохе.

Своих признали по щитам.

А вдруг погоня по пятам?

Попристальнее не взглянули,

Ворота мигом распахнули,

Впускают в замок верховых,

Не чая козней роковых,

Впускают и не возражают,

Те, молчаливые, въезжают,

Угрюмо едут и молчат,

Устало копья волочат.

Они голов не поднимали,

Как будто в тягостной печали

Они склонились на щиты,

При этом скрыв свои черты.

За ними три стены наружных,

Пред ними толпы безоружных,

Среди которых виден граф.

Изменник был во всем неправ.

Средь безоружных челядинцев

Из рыцарей и пехотинцев

Лишь восемь вооружены

И как бы насторожены,

Точнее говоря, доселе

Разоружиться не успели;

И наши тридцать смельчаков

Напали без обиняков

На это воинство дурное.

Легко представить остальное;

Держались крепко в стременах,

На безупречных скакунах,

Воинственным объяты жаром,

В миг потеряли счет ударам,

И не щадили никого;

Сразили двадцать одного

На всем скаку почти мгновенно.

Изменники кричат: «Измена!»

Тут хоть кричи, хоть не кричи,

Хвататься надо за мечи,

Поскольку, кроме трех сраженных,

Осталось пять вооруженных.

Сам граф Ангре вступает в бой.

Сражаться графу не впервой.

Виновник этого раздора,

Сразил он грека Мальцедора.

Узрев, что верный грек убит,

Наш Александр о нем скорбит,

Задетый этим за живое;

Он как бы стал отважней вдвое,

На графа бросился стремглав,

И сразу же копье сломав,

Не отступил: он жаждал мести,

Считая мщенье делом чести.

Однако граф еще силен,

Во многих битвах закален;

Останься граф монарху верным,

Он был бы рыцарем примерным.

Ударил Александра граф,

Копье тяжелое сломав.

Удар безжалостен и точен,

Но щит у Александра прочен.

Удар он стойко перенес.

Был каждый рыцарь как утес.

Держались крепко в седлах оба,

Но графа обуяла злоба:

Вина виновного грызет,

И в битве графу не везет.

Противники не утомились,

Вновь друг на друга устремились,

Без копий схватка горячей,

Тогда настал черед мечей,

А победителя не видно.

Хоть графу отступить обидно,

Он схватку вынужден прервать,

Изменникам не сдобровать.

Их, безоружных, настигают,

Сраженных наземь повергают,

Кромсают, рубят, разъярясь,

Втоптать готовы графа в грязь.

Граф опозорен, граф поруган.

Изменник был почти напуган.

Не смея боя продолжать,

Предпочитает он бежать,

Надеясь в башне отсидеться.

Куда еще злодею деться?

Был граф отчаяньем гоним.

Его приспешники за ним.

Они бежать не успевали.

Их беспощадно убивали.

Семь человек едва спаслись,

Едва до башни добрались,

Но запереться не спешили.

Вход защищать они решили,

И в ожидании других

Обороняли дверь для них,

Спасти надеясь в обороне

Своих от вражеской погони;

Упорно защищали вход,

Покуда недобитый сброд,

Теснясь в ближайшем укрепленья,

Вооружался в озлобленьи:

Подмоги граф преступный ждал.

Грек хитроумный Небунал

Помог царевичу советом:

Мол, если вражеским клевретам

Отпор мы загодя дадим,

Мы путь подмоге преградим,

Не дав изменникам проходу;

И не пробьется на свободу

Их нечестивый господин,

И не спасется ни один.

Итак, оборонять ворота —

Наипервейшая забота;.

Подмоге преградить пути

Под силу только двадцати;

Предотвратят они потери,

Тогда как десять возле двери

Дадут изменникам урок,

Чтобы коварный граф не мог

С другими в башне запереться.

Успел, должно быть, осмотреться

Во вражьем замке Небунал.

Он толк в искусстве бранном знал.

Остались возле двери десять,

Чтобы врагам не куролесить,

Тогда как двадцать у ворот.

Валит вооруженный сброд,

Все рвутся в бой, покуда целы;

У многих были самострелы,

У многих острые клинки;

Идут, рассудку вопреки,

Вооруженные холопья;

У них мечи, секиры, копья.

Дойти дерзнули до ворот,

Но был закрыт надежно вход.

У входа верная застава.

Ждет нападающих расправа.

Все козни вражьи Небунал

Заранее предугадал,

И не пробилось подкрепленье,

И захлебнулось наступленье,

И нападенье сорвалось.

Прорваться им не удалось,

И было каждому заметно:

Они в проход ломились тщетно,

Напрасно лезли на рожон.

Раздался плач детей и жен,

И, безутешные, в печали

Юнцы и старцы закричали;

Был даже небу слышен крик,

Однако в башню не проник;

И, значит, графу в башне худо,

Не ускользнуть ему оттуда.

Бойцов довольно четырех,

Чтоб не напасть врагам врасплох,

Своих не вызволить обманом

И не пробить стены тараном;

И чтобы в башне бой вести

К неустрашимым десяти

Шестнадцать присоединились.

Все двадцать шесть не поленились.

Там десять яростно дрались

И даже в башню ворвались;

Однако, словно в исступленьи,

Граф оказал сопротивленье.

Решается его судьба.

Стоит он около столба,

Секирой машет, полон гнева,

Разит направо и налево.

Дают изменники отпор,

Жестоко мстят за свой позор,

Смертельные наносят раны;

Хоть люди Александра рьяны,

Но вместо двадцати шести

Должны тринадцать бой вести.

Таким подсчетом огорченный,

Сражением разгоряченный,

Наш Александр схватил бревно

(Чем в битве биться, все равно)

И за своих вступился смело,

Отвагою решая дело

Уже в преддверьи торжества,

Хотя, по-моему, сперва

Им был сражен вояка жалкий,

Который вряд ли стоил палки,

Хотя носил он шлем и щит;

На графа Александр сердит.

Бревном разит он супостата.

Для графа тяжела расплата.

Сраженный пошатнулся вдруг,

Секиру выпустил из рук

И на ногах не удержался.

Изменник больше не сражался.

Тут Александр его схватил

И этим битву прекратил.

Изменники как по приказу

Оружие сложили сразу.

И то сказать: зачем отпор,

Когда захвачен в плен сеньор?

Итак, оружие сложили.

Они позор свой заслужили,

Им кары страшные грозят.

О том, что вражий замок взят,

Не знали в королевском стане.

Лишь поутру на поле брани

Средь мертвых тел, в крови, в пыли

Щиты знакомые нашли

И о своих затосковали.

Скорбели греки, горевали;

В тоске не помнили себя;

О предводителе скорбя,

На щит его в слезах склонились

И в том, что живы, повинились.

Скорбят Корнелий и Нерей,

Желая умереть скорей;

Поражены как будто громом

Скорбят Корней[141] с Акоридрмом;

Им всем сердца тоска теснит;

Рыдает горько Парменид,

Рвет волосы свои, тоскуя,

Страданий в горести взыскуя;

Всем пятерым сеньора жаль,

Одолевает их печаль;

Пять греков не подозревали,

Что понапрасну горевали,

Что мертв совсем не их сеньор,

Что в заблужденье вводит взор

Знакомый щит, который брошен,

Как будто смертью грек подкошен,

Что принимают за своих

Они покойников чужих

И что настигла злая доля

Там только грека Нериоля[142];

Они, по правде говоря,

Других оплакивали зря.

Всех мнимое постигло горе,

Все громко зарыдали вскоре;

Так целый королевский стан

Щитами был введен в обман,

Которого не отличали

От правды в тягостной печали,

И целовали каждый щит,

Как сердце скорбное велит.

Скорбело войско в заблужденьи,

И не нуждалась в подтвержденьи

Распространившаяся весть.

Всех плакавших не перечесть,

Но громче всех рыдали греки,

Оставшись якобы навеки

Без государя своего.

Золотокудрой каково,

Когда скорбят по всей округе

И слышен плач о мертвом друге!

Печали дева предалась

И, пожалев, что родилась,

Внимала воплям и рыданьям,

Сама подавлена страданьем,

Которое должна скрывать,

Как будто стыдно горевать

И скорбь таить при людях нужно;

Спокойна вроде бы наружно,

Немного разве что бледна,

А в сердце боль затаена.

Однако все вопят уныло,

Не до нее скорбящим было;

У каждого была тогда

Своя печаль, своя беда;

У каждого своя утрата.

Кто друга потерял, кто брата.

Телами берег был покрыт,

И люди плакали навзрыд.

Всех обездолила судьбина:

Отец оплакивает сына,

А сын — убитого отца.

Нет причитаниям конца.

Своих оплакивают кровных,

Сановных или несановных,

Двоюродных или родных.

От этих новостей дурных

Струятся слезы, словно реки;

Не знали плачущие греки,

И не предвидели войска,

Что радость общая близка.

Свои своих не известили

О том, что замок захватили;

Не знали, как подать им знак,

Хоть побежден лукавый враг.

Обезоруженных связали,

И те в отчаяньи сказали,

Что предпочли бы умереть;

Им стыдно, мол, на свет смотреть.

Так посрамленные терзались.

Казнить их, впрочем, отказались

До королевского суда,

Поскольку прав король всегда.

Сражен, обезоружен, связан,

Своим приспешникам показан

Изменник в башенном окне.

И убедились те вполне

Посредством собственного взора,

Что видят пленного сеньора.

Изменники удручены.

С высокой крепостной стены,

Не тешась баснями пустыми,

Поклялся богом и святыми

Им Александр, что всех сразит,

Кто королю еще грозит.

«На вас, — он молвил, — я ударю!

Сдавайтесь лучше государю,

К нему ступайте все скорей,

И станет государь добрей.

Все, кроме графа, будут живы —

Мои речения пе лживы

Смягчите сердце короля,

О милосердии моля;

Пред ним склонитесь вы смиренно,

И пощадит вас, непременно,

Король, мой праведный сеньор,

Смягчив суровый приговор.

Иначе жалости не ждите!

Оружие сложив, идите

И возвестите королю,

Что вас к его стопам я шлю,

Что Александр вас посылает,

Который вам добра желает.

Тех, кто победу возвестит,

Король, наверное, простит.

Со мной сражаться вам накладно.

Я всех прикончу беспощадно».

И в сокрушении своем

Склонились перед королем,

О милосердии молили

И победителя хвалили;

И к доброй вести слух склоня,

Король садится на коня;

Придворных он опережает,

И в замок первым он въезжает,

К царевичу благоволя,

Который встретил короля;

Был выдан королю изменник,

Преступный граф, злосчастный пленник

Но прежде чем его судить,

Героя надо наградить.

Все Александра восхваляли

И неумолчно прославляли.

Сменилась радостью тоска,

Возликовали все войска,

А греки верные тем паче.

Но как вознаградить богаче

Того, кто рисковал собой,

Добившись чаши золотой?

Преодолел он все препоны.

Лишь королевы да короны

Король герою не отдаст.

Тот, кто на подвиги горазд,

Заслуживает, несомненно,

Всего, что в мире драгоценно.

Но тот, кто замок с бою взял,

Просить награды не дерзал,

Хотя, блеснув отвагой бранной,

Желал он лишь своей желанной;

Победой восхищая всех,

Он предпочел бы неуспех,

Когда бы мог такой ценою

Соединиться с ней одною;

Хотя в сраженья был он смел,

Ее руки просить не смел,

Как будто воевал впустую,

И даже чашу золотую

Говену сразу же вручил,

Едва награду получил,

Как бы приписывая другу

Свою великую заслугу;

И в скрытности своей тверда,

Золотокудрая горда,

Успеху рыцарскому рада,

А где заслуга, там награда.

Прозреть бы рыцарю на миг!

Когда бы Александр постиг

Какие чувства возбуждал он!

Нет, не напрасно счастья ждал он!

Но в сердце помысел сокрыт,

А сердце вслух не говорит.

Сердца в смятении незримом,

Болят они в раздоре мнимом;

И Александру до сих пор

Милее всех шатров шатер,

Где с государыней девица.

Туда скорее бы явиться,

Но как на горе недосуг:

Героя чествуют вокруг,

А он почетом тяготится,

Спешит с придворными проститься

И королеву посетить,

Которую нельзя не чтить;

Он был весьма любезно встречен:

Его сердечный пыл замечен

Был государыней давно.

Не всем читать в сердцах дано,

И, как всегда, любовь стыдлива,

Но королева прозорлива;

Золотокудрая при ней,

Томленье в двух сердцах видней;

И началось в уединеньи

Спасительное объясненье.

Им королева говорит,

Что в них давно любовь царит,

Что дева рыцарем любима

И в ней любовь неодолима,

Но это вовсе не беда,

И не причина для стыда,

Поскольку этот юный воин

Ее любви вполне достоин,

Наверное, достойней всех,

И полюбить его не грех,

Красавица не возражала,

И королева продолжала:

«Друг Александр, вы сам не свой.

Поверьте мне, любовь порой

Страшнее ненависти лютой:

Любовь грозит великой смутой

Тем, кто любовь свою таит;

Безумье скрытным предстоит,

А посему весьма опасно

Любовь свою таить всечасно;

И чтобы вам не пострадать,

Урок я вам согласна дать,

Рассеяв умопомраченье.

Я вас готова взять в ученье,

И запираться вам грешно,

Любовь заметна все равно;

Два сердца слиты воедино,

И вы страдаете безвинно.

Я вас прошу: откройтесь мне,

Я понимаю вас вполне.

Такая скрытность — не заслуга,

Вы убиваете друг друга,

Хотя известно искони:

Любовь убийству не сродни.

Подумайте со мною вместе,

Совет благоразумный взвесьте!

Вступайте честь по чести в брак,

Иначе вам нельзя никак.

Любовь счастливая продлится,

Навеки сердце исцелится.

Так лучше было бы для вас,

Сыграем свадьбу в добрый час!»

Ответил Александр учтиво:

«Вы рассудили справедливо.

Чистейшей правдой дорожа,

Я не дерзаю, госпожа,

Оспорить мудрое сужденье.

Грешно вводить вас в заблужденье.

Я в сердце много дней таю

Любовь мою, печаль мою.

Отрадно сердцу ваше слово,

И сердце вторить вам готово.

Благодарю за доброту

И говорю начистоту,

Вам доверяясь непритворно:

Да, я люблю, люблю, бесспорно,

Все горячей день ото дня.

Но дева любит ли меня?

Моею стать она согласна?

Пускай любовь моя напрасна,

Пусть не любим я, все равно

Ее любить мне суждено».

Девица возражать не стала,

В ответ она затрепетала,

Не в силах сердца подавить;

И ей пришлось любовь явить

Хоть ненароком, хоть невольно;

Молчать ей было слишком больно.

Золотокудрая дрожит,

Сказав, что вся принадлежит

Своей любимой королеве,

Как подобает кроткой деве;

Все королева поняла,

Она влюбленных обняла.

«Я ваше счастье предваряю, —

Сказала, — я тебе вверяю,

Друг Александр, Любовь твою,

Друг другу вас я отдаю;

Вы заодно теперь всецело:

Единый дух, едино тело.

Она твоя, он, дева, твой!»

Обрел красавицу герой.

Нет счастью никакой преграды.

Король с Говеном были рады.

Сыграли свадьбу в тот же день.

Мне, право, было бы не лень

Вам рассказать о пированьи

И о всеобщем ликованьи;

Рад описать я торжества,

Но надо мне беречь слова;

Грех расточать слова впустую.

Итак, я дальше повествую.

Стал Виндзор Александру мил.

В один и тот же день явил

Он миру столько дарований,

Сподобясь трех завоеваний,

Трех почестей в кратчайший срок:

Во-первых, замок взять он смог,

А, во-вторых, определенно,

Король заверил благосклонно,

Что сам он будет королем

В Уэльсе, во дворце своем.

При этом, в-третьих, рыцарь юный,

На шахматной доске фортуны

Уже король из королей:

Он с королевою своей.

Как подобает королеве,

Золотокудрая во чреве

На третий месяц понесла,

И в ней любовь произросла.

Ей дивный жребий уготован,

Ей был прекрасный сын дарован

По воле благостных небес.

Младенца нарекли Клижес,

И был он всех на свете краше.

О нем повествованье наше.

Я посвятил ему роман,

И ненавистен мне обман;

Во всем Клижес хорош на диво.

Я расскажу о нем правдиво.

Свершил он славные дела.

Тут весть из Греции пришла

О государевой кончине.

О старшем, о любимом сыне

Царь перед смертью тосковал.

Своих баронов он созвал,

Предупреждая своевольство,

И снарядить велел посольство

К британским дальним берегам,

Поскольку находился там

Тот, кто, согласно царской воле,

Уже сидел бы на престоле.

Отплыли греки в дальний путь.

Отплыли, чтобы потонуть;

Однако спасся, к сожаленью,

Изменник, склонный к преступленью;

Он Александра не любил,

Меньшому брату предан был,

В Константинополь возвратился

И сразу в россказни пустился:

Мол, был он в Англии самой,

И Александр отплыл домой,

Но буря налетела вскоре,

И потонул с другими в море

Его достойный господин,

И спасся, дескать, он один.

Оплакав мнимую утрату,

Передают меньшому брату

Корону, царство и престол.

Так на престол Алис взошел,

И Александр узнал об этом.

Отцовским вопреки заветам

Стал императором Алис;

Раздор над Грецией навис,

И Александр, узрев коварство,

Отвоевать задумал царство.

С ним продолжал король дружить.

Готов король вооружить

Своих воинственных британцев;

И самых смелых чужестранцев

Неустрашимые страшат.

Пред ними дрогнет младший брат.

Легко прослыть воякой смелым,

Располагая войском целым,

Но Александр не из таких.

Губить не хочет он своих,

Решив призвать к ответу брата.

Вся Греция не виновата.

Неустрашимый наш герой

Взял сорок рыцарей с собой,

Золотокудрую и сына,

Чтобы не мучила кручина;

Весь двор героя провожал.

Корабль не плыл, корабль бежал,

Не потонул в морских глубинах

И через месяц был в Афинах.

Вошел он в достославный порт,

Который был богатством горд.

Сам император в этом граде.

Спешил созвать он славы ради

Туда блистательную знать.

Себя хотел он показать.

И Александр без промедленья

Для точного уведомленья

В Афины вестника послал,

Поскольку выяснить желал,

Готовы ли вернуть корону

Ему без боя по закону.

А вестник был красноречив,

Безукоризненно учтив,

При этом рыцарь превосходный

И сам афинянин природный

По имени Акоридом,

Блистал он редкостным умом.

Акоридом не без причины

Спешил наведаться в Афины;

Он посетил своих родных

И многое узнал от них:

Едва скончался император,

Пришел ко власти узурпатор;

Обманом был захвачен трон.

Нарушен, стало быть, закон,

И время требовать расплаты;

И прямо в царские палаты

Решил направиться гонец;

Вошел он молча во дворец;

Не отвечая на приветы,

Вникал во внешние приметы,

В которых различает взор,

Кому привержен царский двор;

И перед самым царским троном

Монарха не почтил поклоном,

И не сказал он: «Государь!»

Как будто перед ним не царь.

Заговорил без всякой лести:

«Алис! Внемли приятной вести!

Ты знаешь: Александр в порту.

Я своего сеньора чту.

Он в правоте своей уверен,

Добиться своего намерен.

Ведь Александр — твой старший брат.

Константинополь, стольный град,

Принадлежит ему по праву.

Ты брату возврати державу

Во избежанье горших бед.

Алис! Вот мой тебе совет!»

Алис ответил: «Друг любезный!

Твои советы бесполезны.

Мой брат погиб, а ты, гонец,

Ты сумасшедший или лжец.

Зловредный вымысел напрасен.

Мой брат в порту? Довольно басен!

Не верю лживым словесам.

Я брата должен видеть сам.

Мой друг! Я рассуждаю здраво.

Ты бредишь или лжешь лукаво.

Будь старший брат мой жив теперь,

Он сам пришел бы, ты поверь!

Я был бы рад родному брату.

Но воспротивиться захвату

Я, без сомнения, смогу,

И не намерен я врагу

Отдать корону и державу».

Совет Алису не по нраву,

Однако вестник перед ним

По-прежнему неустрашим.

«Алис! — ответил он спокойно, —

Ты поступаешь недостойно.

Тогда пред богом и людьми

От брата вызов ты прими.

Увертками пренебрегаю!

Тебя покинуть предлагаю,

Твою наказывая спесь,

Всем тем, кого я вижу здесь.

Законный государь известен.

За государя тот, кто честен!»

Алис, однако, в свой черед

Вопрос клевретам задает;

Вопрос достаточно тревожен:

Кровопролитный бой возможен;

Грозит губительный раздор.

Кто Александру даст отпор?

На всех ли можно положиться?

Не лучше ли разоружиться?

Неутешителен ответ.

Не смеет ни один клеврет

Ввязаться в бой междоусобный.

Мол, неуместен бой подобный;

Пускай раздор в стране возник,

Как Этиокл и Полиник[143],

Сражаться братьям не пристало.

В кровопролитьи толку мало.

Мол, не сулит война добра,

Договориться, мол, пора;

Из-за такого столкновенья

Недолго потерять владенья;

Друг друга незачем дразнить,

Дороже нужно мир ценить.

Алису сразу стало ясно:

Сопротивление напрасно,

Поскольку не надежен двор.

Благоразумный договор —

Вот что заменит оборону

И. сбережет ему корону,

Ничем Алису не грозя.

Хитрее выдумать нельзя.

Корысть Алис превозмогает;

Он Александру предлагает

Державой греческою впредь

Неограниченно владеть,

А императорское званье

На том же самом основанье

Алис навеки сохранит,

Короной только знаменит.

Был на корабль посол направлен,

И от войны народ избавлен.

Принять подобный договор

И прекратить на этом спор

Был добрый Александр согласен,

И путь в Афины безопасен.

В Афины Александр вступил,

Однако присовокупил

Он оговорку к договору,

В грядущем исключая ссору.

Уговорились братья так:

Вступать Алис не должен в брак.

Один Клижес — наследник трона,

И перейдет к нему корона.

Алис не смел ответить: «Нет!»

Он Александру дал обет

До самой смерти не жениться.

Пришлось Алису подчиниться.

Так заключили договор,

И Александру с этих пор

Алис перечить не пытался;

Он императором считался,

Но, впрочем, только на словах;

Благоговение и страх

Баронам преданным внушая,

По-своему дела решая,

Там Александр один царил,

Добро без устали творил,

Как император полновластный,

Высоким доблестям причастный.

На свете каждая страна

Властителю подчинена;

О власти властелин радеет,

А властелином смерть владеет,

За всеми пристально следит

И Александра не щадит.

В плен смерть взяла его незримо.

Он заболел неизлечимо,

И сыну из последних сил

Он перед смертью говорил:

«Клижес! Добра тебе желаю,

Но я себе не представляю,

Где ты научишься добру.

Весь мир британскому двору

Обязан рыцарской наукой.

Король Артур тому порукой.

И если бы твоя звезда

Тебя направила туда,

Где впору доблести учиться,

Ты мог бы вскоре отличиться,

Как было некогда со мной.

Запомни: дядя твой родной —

Сеньор Говен, мой друг сердечный,

При этом рыцарь безупречный.

Попробуй перед ним блеснуть.

Перед тобою верный путь!»

Наставив сына, умер вскоре

От беспощадной некой хвори.

Утрата слишком тяжела.

Утраты не пережила

Золотокудрая в печали.

Обоих вместе погребали.

Клижес тоскою был томим,

Алис как будто вместе с ним,

Но время раны залечило.

Оно Клижеса научило

Былое горе забывать.

Весь век негоже тосковать.

Опять сидит Алис на троне.

Он в императорской короне,

Но соблюдал он свой обет

И не женился много лет,

Однако внял дурным советам,

Доверился своим клевретам,

Вступить он согласился в брак

(Дурной советник — злейший враг.)

Так императора прельстили:

К нему бароны зачастили,

Советовали взять жену

И осчастливить всю страну.

И повелитель слабодушный,

Своим советникам послушный,

На них нисколько не сердит;

Он только разыскать велит

Наизнатнейшую девицу,

Чтобы украсила столицу

Умом своим и чистотой,

При этом славясь красотой.

Уклончивый ответ не к месту,

Нашли в Германии невесту;

Там императорская дочь —

Такая девушка точь-в-точь.

Германский император[144] славен,

Монарху греческому равен;

Другим тягаться с ним не в мочь,

А императорская дочь

Всех затмевает христианок:

И чужестранок, и гречанок.

Алис тогда без лишних слов

Направил в Ренеборк[145] послов.

Послы доехали не скоро,

Однако действовали споро,

Так что германский властелин

Не видел никаких причин

Приезжих огорчать отказом,

И дело порешили разом;

Сам император был не прочь

Узреть возлюбленную дочь

На императорском престоле

(Мечта, бесплодная дотоле).

Итак, препятствие в одном:

Саксонский герцог[146] женихом

Принцессы юной мог считаться;

Отнюдь не склонный с ней расстаться,

Придворных герцог мог побить

И новобрачных оскорбить,

Которым, кроме верной свиты,

Нужна дружина для защиты.

Подобный выслушав ответ,

В грядущем не предвидя бед,

Послы с Германией простились

И восвояси возвратились.

Властитель выслушал послов

И в путь отправиться готов.

Собрал он воинство скорее;

Он выбирал бойцов храбрее;

Его племянник среди них.

Клижес отважней остальных.

Племянник дядей обездолен —

Был брак Алису недозволен.

Он сам давал такой обет,

Теперь нарушил он запрет.

Алис поехал в Кельн жениться,

А это значит провиниться.

Алис берет себе жену

И на себя берет вину.

Царило в Кельне ликованье,

Большое было пированье.

Германец там торжествовал,

Грек от него не отставал;

Конечно, в Кельне греков ждали,

Которые не запоздали,

И место всем гостям нашлось,

Их сорок тысяч собралось.

Одеты были все нарядно.

Двум императорам отрадно

Теперь друг друга лицезреть:

Родство монархов сблизит впредь.

И в ликованьи непритворном

Бароны во дворце просторном.

Велит взволнованный отец

Позвать невесту во дворец.

Она пришла без промедленья.

Была достойна изумленья

Неизреченная краса.

Творящий в мире чудеса,

Господь над нею потрудился,

И мир красавицей гордился.

Всевышний деву сотворил,

Но никого не одарил

Искусством сладостным и стройным,

Подобных совершенств достойным.

Простая речь моя бедна,

А между тем наречена

Фениссою была девица,

Известно всем, что Феникс-птица

Прекрасней всех на свете птиц.

Так затмевала всех девиц

Фенисса красотой своею.

Описывать ее не смею,

Поскольку для таких чудес

В природе нашей нет словес.

Безукоризненному стану

Я расточать похвал не стану,

И ненаглядные черты,

Грудь, плечи, локоны, персты

Мне славословить не пристало,

Здесь моего искусства мало.

Когда бы десять сотен лет

Не покидать мне белый свет,

За каждый год существованья

Удваивая дарованья,

Я говорить бы не дерзал.

Девица поспешила в зал,

Забыв накинуть покрывало.

Светило восторжествовало

Во всем величии своем;

Бросало вызов четырем

Карбункулам ее сиянье,

И в несказанном обаяньи

Клижес, как солнце, заблистал,

Когда красавице предстал;

Сияние не раздвоилось,

Удвоилось и проявилось,

Как свету горнему дано:

Два солнца светят заодно,

Окрасив мир своим румянцем,

Своим безоблачным багрянцем.

Рассказ продолжить поспешу!

Клижеса кратко опишу.

Его достоинств я не скрою:

Дано редчайшей красотою

В пятнадцать лет ему блистать

Нарциссу юному под стать,

Который под высоким вязом

Спокойствие утратил разом,

Себя увидел в роднике,

И умер в тягостной тоске,

Желая сам себя напрасно.

Глупцом красавцу быть опасно.

Клижесу видеть нужно впредь,

Где золото, где просто медь,

На что Клижес вполне способен.

Был сам он золоту подобен.

Золотокудрому юнцу

Румянец розы был к лицу.

Силен Клижес, высок и строен,

Самой природой удостоен

Столь многочисленных щедрот,

Что в нем людской прославлен род.

Природа многих обделила,

Все даровать благоволила

Она любимцу своему.

Когда сопутствует уму

Столь ослепительная внешность,

Вполне заслужена успешность.

Как фехтовальщик и стрелок

Он превзойти Тристана мог,

Ценил собаку на охоте

И птицу ловчую в полете.

И рядом с дядею своим

Племянник был неотразим.

Его прекрасным находили,

Очей с красавца не сводили,

Клижеса видя в первый раз,

Но также восхищенных глаз

С Фениссы не сводили греки,

И был пленен Клижес навеки,

Собою, впрочем, овладел

И на красавицу глядел,

Страстей своих не выдавая,

Приличия не забывая,

Но был он слишком упоен,

И потому не видел он,

Что взгляд внимательный девичий

В обход стеснительных приличий

Дарован был ему в ответ.

(Взгляд стоит взгляда, спору нет.)

Взгляд затаенный, ненасытный,

Влюбленный, а не любопытный,

На взгляд подобный обменить —

Друг друга значит оценить.

К чему пустые разговоры?

Меняются сердцами взоры.

Что толку думать и гадать?

Иначе сердца не отдать.

Отдать? Но это наважденье,

И я ввожу вас в заблужденье!

Не отдают своих сердец,

И я, выходит, просто лжец.

Придется приступить иначе

К моей немыслимой задаче.

Отлично понимаю сам:

Двум человеческим сердцам,

Как было ведомо доселе,

В одном не разместиться теле,

Но если вам угодно внять,

Я начинаю объяснять:

Два сердца волею судьбины

И порознь могут быть едины.

Сплотила так судьба двоих,

Что воля каждого из них

Другим владеет, как ни странно:

Одно и то же двум желанно.

Когда двоих влечет одно,

Признать, пожалуй, не грешно,

Что в них едино сердце зримо,

Поскольку сердце неделимо.

Различны оба существа,

А сердце в них одно, не два.

И как союз подобный тесен,

Мы знаем из поэм и песен.

Когда согласье таково,

Одно пред нами существо.

В одной груди, как нам известно,

Сердцам различным слишком тесно;

Один огонь в груди горит,

Одно желание царит;

И если двое столь едины,

Разъединять их нет причины,

А сердце, как заведено,

В одной груди всегда одно.

Но продолжать велит забота,

Хоть отвлекаться неохота

И вызывают интерес

Во мне девица и Клижес.

Саксонский герцог в эту пору,

Всегда начать готовый ссору,

Некстати злобой запылал.

Он в Кельн племянника послал,

Чтобы юнец, посол задорный,

Напомнил договор бесспорный

И, настояв на нем всерьез,

Фениссу герцогу привез.

Назвав ее своей женою,

На императора войною

Саксонский герцог не пойдет.

К сражению отказ ведет.

Юнец исполнил порученье,

Он понимал его значенье,

Он говорил, а не кричал,

Но император промолчал,

И все придворные молчали,

Лишь головами покачали.

И незадачливый гонец,

Самонадеянный юнец,

Молчанье грозно прерывает,

На бой Клижеса вызывает.

Готовы к бою скакуны.

На них от каждой стороны

По триста рыцарей садятся,

И все как будто в бой годятся.

В миг опустел дворцовый зал.

Конечно, каждый пожелал

Ристаньем любоваться конным.

Девицы к стеклам льнут оконным,

И потеряли все покой.

Всех занимает этот бой.

Амуром пламенным влекома,

Хоть с ним дотоле незнакома,

В своих движеньях не вольна,

Принцесса тоже у окна

В тревоге сладостной садится.

Глядит она не наглядится

На молодого смельчака,

Любуется издалека,

Души не чая в благородном,

Чей образ в сердце несвободном;

Однако без обиняков,

Кто этот юноша таков,

Ей стыд спросить не позволяет

И в сердце радость подавляет.

В окно бросает робкий взгляд,

А за окном щиты блестят;

Блистают рыцари щитами,

Отвагой бранной блещут сами.

Принцессе, впрочем, не до них.

Не замечая остальных,

Смотреть старается принцесса

Не на других, а на Клижеса,

Она пленилась им одним,

Очами следует за ним;

Он перед битвой горячится,

Рад перед нею отличиться.

Он думает о ней одной

И потому стремится в бой,

Как торжествующий избранник.

Отважен герцогский племянник.

Он копий много поломал,

Урон для греков был не мал,

Но, в стременах упруго стоя,

Ошеломил Клижес героя,

Опустошил его седло,

Все это в миг произошло.

Был юный рыцарь опозорен.

Судьбе, однако, непокорен,

Своим подавленный стыдом,

Он снова сел в седло с трудом,

Как бы надеясь отыграться.

Не стоило ему стараться.

Копье свое склонил Клижес,

Он взял его наперевес,

И недруг больше не хвалился,

Опять на землю повалился.

Удвоен был его позор.

Юнец утратил свой задор;

Его соратники в смущеньи

Не смеют помышлять о мщеньи.

Им славы не завоевать,

Пожалуй, им не сдобровать.

Им не дает Клижес пощады.

Германцы рады, греки рады.

И растерявшихся врагов

До самых гнали берегов,

Побитых загоняли в воду,

Мол, поищите сами броду.

Захлебываются в воде

И даже тонут кое-где.

Был герцогский племянник с ними,

Гонимый наравне с другими.

Клижес копьем ему грозил,

Мальчишку в омут погрузил.

Юнец бежал, стыдом подавлен,

А победитель был прославлен;

И возвратился во дворец

Наш торжествующий храбрец.

И проходил он после боя

Вблизи девичьего покоя,

Где встречи трудно избежать

(Зачем на это возражать?).

Мгновенно взгляд ответил взгляду.

Так получил Клижес награду.

О нем германцы говорят,

И вопрошают все подряд:

«Кто этот юноша прекрасный?

С ним состязаться — труд напрасный!

Не победить его никак.

Откуда прибыл к нам смельчак?»

Был слышен говор повсеместный:

«Кто этот отрок неизвестный?»

Зажми попробуй людям рот!

И вскоре разузнал народ,

Кто этот юный триумфатор

И как приезжий император

Нарушил собственный обет.

Все это больше, не секрет.

Вняв, наконец, подобным слухам,

Воспрянула принцесса духом.

Амур над ней не подшутил:

Ей человек достойный мил.

Он всех отважней, всех красивей,

Знатнее всех и всех учтивей,

Ни с кем на свете несравним.

И кто равняться может с ним?

Тем более принцессе грустно.

Скрывать приходится искусно

Ей чувства нежные свои.

(Любовь, попробуй, затаи,

Скрываясь перед целым светом!)

А кто поможет ей советом?

Любовь принцессу тяготит,

При этом скрытность ей претит.

Принцесса юная страдает,

Она приметно увядает.

Ей жизнь как будто тяжела.

Красавица невесела.

Забыты прежние забавы,

Как под влиянием отравы.

Принцесса с каждым днем грустней.

Следит с тревогою за ней

Ее кормилица Фессала.

Толк в магии Фессала знала.

Фессалой женщина звалась

И, вероятно, родилась

Она в Фессалии недаром[147].

Весь этот край привержен чарам.

Известно всем давным-давно:

Колдуний там полным-полно.

Бледна принцесса, молчалива,

Зато Фессала прозорлива.

Ее вопрос направлен в цель:

«Скажите, мадемуазель,

Вас, может быть, околдовали?

Совсем зачахли вы в печали.

Я, право, удивляюсь вам.

Доверьте вашу боль словам,

Своих недугов не стыдитесь.

Вы очень скоро убедитесь:

Боль вашу можно утолить.

Сумею вас я исцелить.

Подагру, астму я врачую,

Излечиваю водяную;

Могу исследовать мочу,

Как полагается врачу.

В мои обширные познанья

При этом входят заклинанья.

Моя наука такова.

В хитросплетеньях ведовства

Не уступлю самой Медее[148].

Нет, я, наверное, мудрее.

Перед кормилицей своей

Стыдиться незачем скорбей.

Вы все равно не отмолчитесь.

Я вам советую: лечитесь!

Я вас прошу наедине:

Доверьтесь мне, откройтесь мне!

Когда признаться вы готовы,

Вы скоро будете здоровы.

Сама лечить я вас возьмусь,

За дело тщательно примусь,

А я считаюсь мастерицей.

Вы будете императрицей,

Не подобает вам болеть,

Нельзя мне вас не пожалеть.

Но вы признайтесь, что случилось.

Чем сердце ваше омрачилось,

И почему болит оно?»

Открыться деве мудрено.

Страшится дева порицаний,

Стыдится собственных желаний.

Ей слишком тяжело молчать,

И слишком страшно отвечать.

Но перед нею не болтунья,

А настоящая ведунья,

Искусная в делах людских

И в заклинаньях колдовских.

Девичья бледность ей заметна.

Уклончивость, пожалуй, тщетна.

Пожалуй, нечего хитрить.

Решилась дева говорить:

«По правде говоря, Фессала,

Я в общем-то не захворала,

Но мне порою тяжело,

А что со мной произошло,

Сказать я просто затрудняюсь.

Я так бессвязно изъясняюсь!

Сама не знаю, что со мной.

Нельзя назвать меня больной,

Но я при этом не здорова.

Точнее не найти мне слова,

Но мне болезнь моя сладка,

И веселит меня тоска,

И я страдаю добровольно,

Мне хорошо, когда мне больно.

Нельзя пожаловаться мне,

Когда болезнь моя вполне

С моим желанием согласна.

Любая жалоба напрасна.

По доброй воле я больна,

Страданьем вознаграждена.

В страданья вся моя отрада.

Моя болезнь —моя услада.

На это можно возразить:

Мол, все взялась я исказить,

Мол, все это невероятно.

Неужто мне болеть приятно?

Болеть приятно, спорь не спорь!

Не знаю, что это за хворь,

Но я ничуть не притворяюсь.

В догадках только я теряюсь,

И мне лечиться недосуг.

Мне слишком дорог мой недуг».

Все так подробно описала,

Что многомудрая Фессала

Игру Амура видит в том,

Чему присущ такой симптом:

Больную радует мученье,

И услаждает огорченье.

Из всех болезней не горька

Одна любовь наверняка,

Вернее, горе в ней порою

Сладчайшей кажется игрою,

А иногда наоборот.

Фессала это сознает

И отвечает: «Вне сомненья,

Понятны ваши затрудненья.

Я ваш недуг могу назвать

(Нам с вами нечего скрывать!)

Вы мне как будто бы сказали,

Что вы здоровы лишь в печали.

Вполне разумные слова!

Любовь, поверьте, такова.

В ней заодно печаль и радость,

В ней горечь, только в ней же сладость,

Нет, никакой другой недуг

Не услаждает наших мук;

Гнетут недуги остальные,

От них в отчаяньи больные.

Одна любовь не повредит:

И огорчит, и усладит,

И возразить на это трудно,

Но более чем безрассудно

Затаивать любовь свою».

«Искусница! Я не таю

От вас моей тревоги тайной.

Боюсь я только, что случайно

О ней проговоритесь вы».

«Сударыня, не для молвы

Столь откровенные признанья.

Доверьтесь мне без колебанья!

Доверьтесь, в этом нет вреда.

Я помогла бы вам тогда,

Желанье ваше зная точно,

И ваше счастье будет прочно».

«Не скрою помыслов моих.

Пусть император — мой жених,

От этого не веселее.

Его племянник мне милее.

И если я ему мила,

Я вряд ли буду весела.

Вот что особенно досадно.

Все это слишком безотрадно.

Скорей погибнуть соглашусь,

Чем с ним разыгрывать решусь

Роман Изольды и Тристана.

Страшусь подобного романа.

Судьба Изольды мне претит,

Напоминать Изольду — стыд.

Двоим она принадлежала,

Тристана сердцем ублажала,

А телом сладостным своим

Служила все-таки двоим

И ни с одним не порывала,

С двоими век бы вековала.

Любовь такая — мерзкий грех,

Я не хочу таких утех;

Я полагаю, счастье цельно,

И сердце с телом нераздельно,

Двоих не стану веселить

И самое себя делить;

Кому душа, тому и тело, —

Вот как любить бы я хотела.

Придется, видно, мне страдать.

Я тела не смогу отдать

Вовеки другу дорогому.

Я предназначена другому.

Отцовской воле покорюсь

С моей судьбою примирюсь.

Я буду верною женою

Тому, кто завладеет мною.

Но император согрешил:

Обет нарушить он решил.

Отцовскую исполню волю,

Но я Клижеса обездолю.

Когда бы ваше ремесло

В подобном случае могло

Оставить мне мою свободу,

Предотвратив мою невзгоду!

Фессала! Знает целый свет,

Что император дал обет

До самой смерти не жениться.

Перед Клижесом провинится

Он, заключив со мною брак.

Предотвратить нельзя никак

Такого клятвопреступленья.

Напрасны все мои стремленья.

Я предпочла бы умереть,

А мне рожать придется впредь.

Клижес лишается наследства.

Искусница! Найдите средства,

Чтобы могла я не родить.

Я вас готова наградить,

Я буду вашей до могилы!»

Призвав таинственные силы,

Искусница была не прочь

Своей питомице помочь.

Смешать она решила зелья

И привкус мнимого веселья

Волшебному придать питью,

Располагая к забытью,

Которым сладкий сон раскрашен.

Девице сонный муж не страшен.

С ним ляжет рядышком она,

Сон между ними как стена,

Но не заметит муж помехи,

В глубоком сне вкусит утехи;

При этом думать будет он,

Что наслаждение — не сон.

Не разуверит пробужденье

В подобном сладком наважденьи;

Он слишком будет убежден

В том, что любовью услажден;

Во сне вкушая наслажденье,

Днем будет верить в сновиденье.

Принцесса счастлива была —

Такая участь ей мила.

Девице говорит Фессала,

Чтобы девица уповала

На мудрость и на мастерство.

Сулит наука торжество.

Вот упоительное чувство!

Способно тайное искусство

Великий грех предотвратить.

Клижеса можно защитить,

Трон для него обороняя,

При этом девство сохраняя.

Клижесу это невдомек.

Предположить Клижес не мог,

Что за него такая сила.

Искусницу благодарила

Девица, доверяясь ей.

Искусство тайное сильней,

Когда искусству доверяют

И этой веры не теряют.

Наутро дочь свою позвал

Германский император в зал.

Красавица не удивилась,

Послушно в зал она явилась.

Вы понимаете меня?

Отныне близкая родня

Два императора друг другу.

Оповестили всю округу

О том, что свадьба во дворце.

Не изменяется в лице

Трудолюбивая Фессала.

Ликуя, челядь пировала.

Одна Фессала ворожит,

О чем поведать надлежит.

Среди всеобщего безделья

Фессала смешивает зелья,

Усердно сдабривает их

Большим количеством других

Приправ душистых, сладких, пряных,

Так что для трезвых и для пьяных

Приятен этот аромат,

Соединение услад.

Фессала завершила дело,

Когда уже завечерело.

Напиток дивный был готов.

Накрыто несколько столов,

И подают роскошный ужин.

Фессале виночерпий нужен,

Чтоб император перед сном

Упился колдовским вином.

Замешкалась она в досаде,

Увидев, что Клижес при дяде.

Он дяде за столом служил,

Как будто бы не дорожил

Он родовым своим уделом,

Беспечный самый в мире целом;

Так сам себе юнец вредит.

За ним искусница следит,

И, наконец, она решает,

Что ей Клижес не помешает.

Она Клижеса позвала,

И отошел он от стола,

Держась при этом превосходно:

Мол, что искуснице угодно?

«Извольте, друг, меня простить, —

Она сказала, — угостить

Я императора желаю

И вам подать предоставляю

Ему напиток дорогой.

Напиток никакой другой

Не стоил бы питья такого,

И ради Ричарда[149] святого

Других не наливайте вин.

Пусть император пьет один

Такой напиток драгоценный.

Понюхайте, какой отменный!

Не ведаю, откуда он

В подвалы наши завезен.

Я там нашла его случайно,

Но он хорош необычайно.

Он слаще меда во сто крат.

Вдохните этот аромат,

И в императорскую чашу,

Доказывая верность вашу,

Налейте лучшего вина,

Чтоб император пил до дна.

Хорош напиток, повторяю.

При этом вас я заверяю:

Благоуханное вино

Целебных снадобий полно.

И вам, поверьте, не в убыток

Ваш дядя выпьет сей напиток!»

Поверить был Клижес готов,

Напиток взял без лишних слов,

Худого не подозревая,

До края чашу наливая.

Вино сверкало в хрустале

На императорском столе;

В своем племяннике уверен,

Был император неумерен,

Чудесный аромат вдохнул,

Пригубил он, потом глотнул,

И выпил, наконец, немало.

Сначала в голове играло,

Потом по жилам разлилось

И снова в голову взвилось.

Из-за стола встает не пьяный,

Волшебным хмелем обуянный,

Чтобы в глубокой тьме ночной

Упиться одурью хмельной,

В очаровании витая,

Сон явью сладостной считая.

Дурманит хмель, морочит хмель,

А между тем уже постель

Епископы благословляют

И новобрачных оставляют,

Как полагается, одних,

Чтобы супругом стал жених.

Как полагается? Нет, грешен!

В словах я чересчур поспешен.

Ночь брачная не такова.

Хоть было боязно сперва

Лежать красавице в постели,

Питье вполне достигло цели,

Так спящего зачаровав,

Что не желал других забав

Столь сладостно завороженный

И, в сновиденье погруженный,

Считал, что счастлив наяву.

Вот что искусством я зову.

Ему во сне блаженство снится.

Девица хочет отстраниться,

Ей страшно с ним наедине,

Тогда как счастлив он во сне.

Он видит в пылком обольщении

Девичье милое смущенье,

Как водится, девичий страх

На первых видит он порах,

Ее зовет сердечным другом,

Он упоен ее испугом,

Девичьей внемлет он мольбе

И в упоительной борьбе

Он, торжествуя, побеждает.

Его ничто вознаграждает.

Ничто в объятьях держит он,

Целует свой бесплотный сон;

Ничто сломить он вожделеет,

Ничто, восторженный, лелеет,

Ничто словами рад заклясть,

Ничто ласкает спящий всласть,

И, овладев твердыней мнимой,

Столь высоко во сне ценимой,

Усталый, верит, что не спал,

Что супротивник милый пал.

Так император наслаждался

И ни о чем не догадался.

Обрисовал я все зараз

И продолжаю мой рассказ.

Нет в мире слаще опьяненья,

Но предстояли затрудненья.

Саксонский герцог не дремал,

Последним новостям внимал

И, собирая рать большую,

Не тратил времени впустую.

Шпионы при дворе кишат.

Оповестить его спешат

О происшествиях малейших

(Врагов не сосчитаешь злейших).

Ведется тайная игра.

Гостям в обратный путь пора.

Их провожают в путь вельможи.

Германский император тоже

Намерен зятя проводить.

Надеется предупредить

Он столкновение в дороге,

А то придворные в тревоге.

Саксонский герцог их страшил,

Хоть нападать и не спешил.

Рать императорская в сборе.

Достигли Ренеборка вскоре,

Расположились на лугу,

И на дунайском берегу

Ничьей не требуя опеки,

Свои шатры разбили греки,

Среди которых был Клижес.

Неподалеку Черный Лес.

А берег противоположный

Избрал саксонец осторожный;

Был герцогский племянник там,

Готовый мстить своим врагам.

Из-под ветвистого навеса

Узнал он сразу же Клижеса.

Три смелых юноши при нем.

Был каждый со своим копьем.

Они беспечно состязались

И под ударом оказались.

Был герцогский племянник зол.

Облюбовав укромный дол,

С двумя вассалами в засаде

Засел племянник, верный дяде;

Как вор, забившись в буерак,

Клижесу в спину метил враг,

Но вовремя Клижес нагнулся,

И неприятель промахнулся,

Ударил он исподтишка,

Задел Клижеса, но слегка.

И разъярен своим раненьем,

Разгневан подлым нападеньем,

С врагом своим в открытый бой

Вступил бесстрашный наш герой;

Клижес отважный был рассержен,

И сразу недруг был повержен;

Копьем Клижес его сразил,

Насквозь противника пронзил.

Тогда саксонцы задрожали

И с перепугу в лес бежали.

Настигнуть их Клижес решил

И распроститься поспешил

Он со своими молодцами.

Он поскакал за беглецами

Туда, где герцогская рать.

Не стал Клижес подмоги ждать.

Готовил герцог нападенье,

За греками вел наблюденье.

Тут появились беглецы.

В слезах поведали юнцы,

Как их безжалостно побили

И как сеньора загубили.

Мол, герцогский племянник пал.

Урон, как видите, не мал.

И герцог в ярости клянется,

Что никому не улыбнется,

Пока убийца будет жив.

Клижесу голову срубив,

Утешит герцога воитель.

Пусть герцогу достойный мститель

Преподнесет кровавый дар,

Клижесу нанеся удар.

Доставить голову Клижеса

Пообещал один повеса,

Хвастун из горе-храбрецов.

Клижес преследовал юнцов

И был саксонцами замечен.

(Отважный чересчур беспечен.)

И поскакал хвастун к нему:

Мол, сразу голову сниму!

Клижес врагов заметил тоже.

В стан вражеский скакать негоже.

Назад он поскакал скорей,

Но не нашел своих друзей

Там, где оставил их недавно.

Когда саксонец пал бесславно,

В стан трое кинулись тотчас

И, все поведав без прикрас,

Двух государей всполошили.

Вооружиться там спешили,

А между тем во весь опор

Саксонец, не жалея шпор,

Упорно за Клижесом гнался.

Взглянув, Клижес не обознался:

Саксонец гонится за ним.

И как всегда неустрашим,

Клижес нисколько не смутился,

К врагу спокойно обратился.

Его саксонец перебил,

Клижеса дерзко оскорбил.

С наскоку всадник этот шалый

Кричит ему: «Послушай, малый!

Мне голова твоя нужна,

Которой, впрочем, грош цена,

Так что молоть не стоит вздору,

Но я пообещал сеньору

Доставить голову твою.

Его племянник пал в бою.

Плати за это головою!»

Готовый заплатить с лихвою,

Клижес нахалу отвечал:

«Ну что ж, попробуйте, вассал,

До головы моей добраться.

Извольте только постараться!»

Бахвалу твердою рукой

Нанес Клижес удар такой,

Что всадник, позабыв о мести,

С конем своим свалился вместе;

Сраженный гибельным копьем,

Своим придавленный конем,

Себе переломивший ногу,

Воитель отдал душу богу.

И спешившись одним прыжком,

Его же собственным клинком

В миг обезглавил сам бахвала

Клижес отважный для начала.

Он голову копьем поддел,

Чтоб герцог на нее глядел,

Не радуясь такому дару.

Сам на себя накликал кару

Тот, кто грозился по пути

Клижесу голову снести.

Убитый был обезоружен.

Шлем обезглавленным не нужен.

Клижес примерил шлем чужой,

Оставил щит надежный свой.

Щит вражеский вполне годится.

Не долго думая, садится

Клижес на вражьего коня,

Врагов заранее дразня;

А греки между тем в печали

Коня без всадника узнали.

Был юный всадник восхищен.

Он видит больше ста знамен,

Поскольку с греками совместно,

Германцы выступили честно.

Саксонцам этот щит знаком.

Гонимый, скажет прямиком

К ним верховой в знакомом шлеме,

Который был распознан всеми.

А император приуныл,

В своей тревоге скорбной мнил,

Что был Клижес убит, что это

Копьем безжалостным поддета

Его, Клижеса, голова.

Так все подумали сперва.

Лихую предвкушая сечу,

Саксонским рыцарям навстречу

Клижес воинственный спешит.

Врагов морочит шлем и щит.

И прерывая наблюденье,

Саксонский герцог в заблужденьи

Сказал: «Наш рыцарь виден там.

Он голову Клижеса нам

Везет, спасаясь от погони.

Скорее на конь!» Были кони

Все наготове, под седлом.

Отважный мчится напролом,

Подобно грозному Самсону,

И, прорывая оборону,

Чужой при этом держит щит.

Все думают, Клижес убит,

И на коня глядят невольно.

Саксонцы рады, грекам больно.

Тогда Клижес копье нагнул,

Копьем из ясеня взмахнул,

При этом целится с разгону

Он в грудь саксонскому барону

Отрубленною головой.

Саксонец рухнул, чуть живой.

Он в стременах не удержался.

Клижес отчаянно сражался,

Такие выкрикнув слова:

«Саксонцы! Вот вам голова!

Чья голова, смотрите сами.

А я Клижес, я перед вами.

Теперь давайте вступим в бой.

Страшит вас, видно, вызов мой!»

Воспрянул император духом.

Теперь он знает не по слухам,

Он слышал сам: племянник жив.

Кричит Клижес, врагов смутив.

Саксонский герцог был встревожен.

Опасный враг не уничтожен,

И нужно стягивать войска.

Скорее! Вражья рать близка!

Шли греки на саксонцев строем,

Саксонцы отступали с боем.

Со всех сторон сраженье шло.

Щиты дробились, как стекло,

И копья крепкие ломались.

Противники не унимались.

Им осмотреться недосуг.

Удары сыплются вокруг,

Не защитят от них кольчуги.

У многих лопнули подпруги,

И в битве не было числа

Всем тем, кто выбит из седла.

Клижес и герцог повстречались

И друг на друга вскачь помчались.

Добротным древкам вопреки

Переломились на куски

Их копья сразу, как лучинки,

И не нуждаются в починке.

Однако юный воин цел,

В седле сидит он, как сидел;

Саксонцы видят: плохо дело.

Седло другое опустело.

Саксонский герцог посрамлен.

Мог взять Клижес его в полон,

Но вся саксонская дружина

Спасти пыталась господина,

И чтоб меча не затупить

Пришлось Клижесу отступить.

Он отступил не без трофея.

Увел, врагов своих рассея,

Он герцогского скакуна

Белее белого руна.

Конь без малейшего изъяна

Достоин был Октавиана[150].

Скакун арабский был хорош.

Глаз от него не отведешь.

Когда Клижес в седло садился,

Им каждый грек в душе гордился,

Германец каждый тоже рад.

Беспечным было невдогад,

Какие пагубные ковы

Врасплох застигнуть их готовы.

Как только герцог был спасен,

Пришел к нему один шпион,

Промолвив: «Государь любезный!

Я человек, тебе полезный.

Всех греков отвлекла война,

Так что в шатре сидит одна

Наипервейшая девица

(Она теперь императрица).

Ее нетрудно захватить.

Когда изволишь отпустить

Надежных рыцарей со мною,

Одною тропкой потайною

Их доведу я до шатра.

Отправиться уже пора.

Не обнаружится пропажа.

Пока еще в отлучке стража.

В ловушку мы не попадем,

К тебе девицу приведем».

И герцог принял предложенье.

Он отдает распоряженье,

А воля герцога — закон.

Сто рыцарей повел шпион.

Число подобное чрезмерно.

Шпион рассчитывает верно:

Ему для вылазки такой

Довольно дюжины одной.

В шатре девицу захватили,

В саксонский стан поворотили —

С девицей дюжина из них.

Вперед послали остальных;

И герцог внял приятной вести.

Он перемирье честь по чести

Спешил до завтра заключить,

Надеясь греков проучить.

И перемирье заключили,

Предателя не уличили.

Приказ был верным грекам дан

Немедля возвратиться в стан;

Клижес, однако, был в дозоре

И заприметил, зоркий, вскоре

Вдали двенадцать верховых.

Они в доспехах боевых.

Зачем двенадцать скачут скопом

Таким стремительным галопом,

Как будто скрыться норовят?

Беглец обычно виноват,

От колебаний толку мало.

Клижесу сердце подсказало,

Что происходит в этот миг.

К ним скачет рыцарь напрямик.

Саксонцы видят верхового,

Но принимают за другого.

Мол, сам саксонский властелин

Встречать нас выехал один.

Двенадцать были бестолковы.

Навстречу герцогу готовы

Все поскакать во весь опор.

Клижес меж двух высоких гор

Тогда скрывается в долине.

По этой, собственно, причине

Он был двенадцати незрим,

Но видел тех, кто перед ним.

Остались шестеро с девицей,

Неспешно едут вереницей.

Летят стремглав другие шесть,

Везут приятнейшую весть

Возлюбленному властелину.

Придется в узкую долину

Им всем въезжать по одному,

Горланят хором потому:

«Саксонский герцог, слава богу,

У этих греков недотрогу

Похитили мы в добрый час.

Старались, герцог, мы для вас!»

И отдаленным этим крикам

Клижес внимает в гневе диком,

Который сердце больно жжет.

Саксонцев рыцарь стережет,

Узнав, что схвачена девица.

В пустыне яростная львица,

Своих утратившая львят,

Барс, чьи клыки врагам грозят,

Дракон, таящий пламя в зеве,

Не так опасны в лютом гневе.

Клижес готов отдать в бою

За эту деву жизнь свою.

Без этой девы жизнь постыла.

Клижеса кража возмутила.

Готовый отплатить сполна,

Клижес, пришпорив скакуна,

Копьем грозил неумолимо

И прямо в цель попал, не мимо.

Дышать саксонец перестал,

В груди почувствовав металл.

Воитель в этом убедился,

Коня пришпорить потрудился

И приготовился опять:

Один сражен, осталось пять.

Поодиночке бить их можно.

Его решенье непреложно:

Их покарать Клижес решил.

Противник в западню спешил.

Другой саксонец приближался.

Он также весело держался,

Приятной вестью окрылен.

Саксонец был ошеломлен.

Он рта раскрыть не успевает

Ему доспехи пробивает

Клижес, не дав заговорить,

Так что пропала даром прыть,

И вместе, не достигнув цели,

Душа и слово улетели.

Саксонец третий не отстал.

Своей веселостью мечтал

Ой весть хорошую приправить,

Однако герцога поздравить

Злосчастному не довелось:

Он был пронзен копьем насквозь.

И вот уже гонец четвертый

Лежит недвижно, распростертый.

С ним рядом пятый и шестой.

Расчет, как видите, простой.

Пересчитать нетрудно шлемы.

Все шестеро саксонцев немы,

Лежат и больше не спешат.

Ничуть не более страшат

Теперь Клижеса остальные.

Победы хороши двойные.

Убитые не без вины,

Все шестеро посрамлены;

Везли девицу верховые,

Другие шестеро, живые,

Хотя приходит их черед.

Как волк добычу стережет,

Бросаясь на нее, голодный,

Так юный воин благородный

Готов двенадцать победить,

Чтоб только деве угодить,

И это даже не заслуга.

Нельзя влюбленным друг без друга,

И без него умрет она,

Уже теперь удручена

Отсутствием того, кто рядом.

Саксонца смерив гневным взглядом,

Клижес не сжалился над ним,

Покончив сразу же с другим,

Чтоб не замахиваться даром;

Двоих сразил одним ударом,

Копье из ясеня сломав.

(Всегда сильнее тот, кто прав.)

Не шевелились больше двое

В своем безжизненном покое.

Другие скачут не с добром,

Грозят Клижесу вчетвером.

Клижес нисколько не встревожен,

Меч быстро выхватил из ножен,

Замахивается мечом.

Клижесу битва нипочем.

Отважный был в себе уверен,

Он защищать любовь намерен.

Клижес мечом взмахнул едва,

И покатилась голова;

Врагу перерубил он шею

Рукою твердою своею.

Лихая схватка не долга.

Осталось только три врага.

Фенисса юная сначала

Клижеса вовсе не узнала.

Она хотела про себя,

Чтобы, саксонцев истребя,

Клижесом рыцарь оказался,

В неравный бой смельчак ввязался.

«Убьют его, убьют вот-вот,

Нет, лучше пусть Клижес живет!» —

Фенисса думала в испуге.

Уже Клижес в одной кольчуге,

Он прочь отбрасывает щит,

Который вдребезги разбит.

Сражаются с Клижесом трое.

Герой, задетый за живое,

По-прежнему неколебим.

Досталось крепко всем троим.

Они заслуживали кары.

На них посыпались удары.

Любовь и доблесть против них.

Так покарал Клижес троих.

Кто мертв, кто тяжко изувечен.

Клижес, как прежде, безупречен.

Он раненого отпустил,

Чтобы саксонец известил

Об этом своего сеньора.

Достоин герцог был позора.

Клижес над ним торжествовал.

Саксонцу он себя назвал.

Пусть будет герцогу известно,

Кто побеждает повсеместно.

Внял герцог новости такой.

Охвачен гневом и тоской,

Судьбе перечить он пытался,

А между тем Клижес остался

С Фениссою наедине.

В благоприятной тишине

Взаимная любовь сильнее,

Так что признание нужнее,

Но, как любовь ни горячит,

Она молчит, и он молчит,

Любовь стыдятся обнаружить,

Любовь хотят обезоружить;

Друг с другом рядом находясь,

Друг друга все-таки стыдясь,

Непонимания страшатся,

Промолвить слова не решатся;

Не то что пламенных речей,

Стыдятся собственных очей,

Которые красноречивы,

Тогда как слишком боязливы

В своем безмолвии уста.

Любовь как будто заперта.

Когда девица боязлива,

Нет в этом никакого дива:

Боязнь красавице к лицу.

Но как страшиться храбрецу,

Бесстрашному в смертельной схватке?

Где ключ найти к такой загадке?

Разгадка, видно, тяжела.

Когда девица нагнала

Такого страха на рубаку,

Выходит, гончую собаку

Зайчонок может затравить,

А горлица бобров ловить,

Орлов пугает голубица,

Страшит крестьянина телица,

Кирка пугает мужика,

Боятся соколы чирка,

Пугает ястреба цыпленок,

За волком гонится козленок,

Олень медведя задерет:

Вселенная наоборот.

Нет, я в догадке не теряюсь.

Вам объяснить я постараюсь,

Как мог влюбленный наш смельчак,

Попав как будто бы впросак,

Смутиться чуть ли не в испуге,

Не объяснившись на досуге.

Вы, братство избранных натур,

Которых просветил Амур

В своей учтивой, верной свите,

Вы мне, конечно, возразите;

Изысканный закон храня,

Вы опровергнете меня:

Мол, кто любовью пламенеет,

Тот не дрожит и не бледнеет.

Не говорю, что это вздор,

Но продолжать готов я спор.

Кто не дрожит и не бледнеет,

Не бредит и не цепенеет,

Тот всем законам вопреки

Ведет себя по-воровски.

Его усердие — личина.

Кто не боится господина,

Тот господина подведет

И непременно обкрадет

При первом случае удобном.

Таит коварство в сердце злобном

Такой бестрепетный слуга.

Бесчестным честь не дорога.

Трепещут перед господином,

Сеньора видя в нем едином,

Дрожат пред ним, потупя взор.

Амур — наставник и сеньор,

И только тот — его придворный,

Кто страх питает непритворный:

Любовь без страха — ночь без дня,

Без солнца день, дым без огня,

Без букв писанье, воск без меда,

Луна во тьме без небосвода,

Весна без птиц и без цветов.

Я вам доказывать готов:

Когда влюбленный не робеет,

В нем, стало быть, любовь слабеет;

Боязнь с любовью заодно,

Любить без страха не дано;

Неустрашимому, бесспорно,

В любви страшиться не зазорно.

Клижеса трусом не зови!

Он робок разве что в любви,

Не грех влюбленному стесняться.

Он мог бы невзначай признаться,

Но это дядина жена.

Любовь подобная грешна.

Не забывает он об этом.

Подавлен тягостным запретом,

Клижес признаться не дерзал,

Слов сокровенных не сказал.

Так, молчаливые, смущались.

В свой стан поспешно возвращались

И торопили лошадей,

Чтобы доехать поскорей,

Хоть угадать могли едва ли,

Как люди в стане горевали,

Считая, что погиб Клижес,

Поскольку юноша исчез,

И что особенно обидно,

Фениссы нет, ее не видно.

Пропала, что ли, навсегда?

Непоправимая беда!

Большое войско безутешно.

Обоих ищут безуспешно,

Обоих войску было жаль,

Но быстро минула печаль;

Все с облегченьем улыбнулись,

Когда пропавшие вернулись.

Их все встречали, как один.

Для скорби больше нет причин,

И нет причины для печали.

Их императоры встречали,

Внимая добрым новостям,

Счастливым радуясь вестям.

Вокруг ликующие лица.

Но где была императрица?

Как разыскал ее Клижес?

Из мертвых юноша воскрес?

Все рассказал Клижес подробно,

И все нашли, что бесподобно

Он проявил себя в бою:

Отвагу доказав свою,

С бесчестием не примирился.

Саксонский герцог разъярился

От нестерпимого стыда,

Клижесу предложив тогда

Решить в единоборстве дело.

Мол, если примешь вызов смело

И в этой схватке победишь,

Тем самым дяде угодишь,

Который, почестей не стоя,

Уйдет с женою после боя;

А если будешь ты убит,

Прав тот, кто в битве победит.

Отменно вежлив по-романски,

По-гречески и по-германски

Толмач все это повторил,

Единоборство предварил.

Был сведущ в языках посланец,

И сразу понял все германец,

Все каждый грек уразумел.

Клижес, конечно, слишком смел,

Но войско за него дрожало.

Надежды на победу мало.

В тревогу вызов повергал,

Двух императоров пугал.

Отвагою Клижес пылает

И на коленях умоляет

Единоборство разрешить.

Он герцога рад сокрушить,

Конечно, рассуждая здраво,

Он заслужил такое право,

Но греков этот бой страшит.

Вдруг будет юноша убит?

Клижеса дядя подымает,

Воинственного унижает

И за руку берет его,

Промолвив: «Наше торжество,

Племянник милый, слишком явно,

Зачем же гибнуть вам бесславно?

Вы побеждаете шутя,

Но вы пока еще дитя.

Зачем же вы в своем задоре

Мне причинить хотите горе?

Мне вашу волю грех стеснять.

Вам вызов гибельный принять

Не то чтобы не позволяю,

Нет, вас я просто умоляю

Немного поберечь себя.

Я заклинаю вас любя,

Ну, сделайте мне одолженье!»

«Нет, государь, не пораженье, —

Клижес ответил, — стращен стыд.

Бог непослушного простит.

Вступить пора мне в поединок.

Не надо никаких заминок.

Не уступить позвольте вам».

Заплакал император сам,

Увещевать не мог он строже.

От радости заплакал тоже

Клижес, который рвался в бой,

Германец плакал сам не свой,

Не стыдно грекам прослезиться.

«Готов я с герцогом сразиться», —

Сказал Клижес без лишних слов,

Не задержав его послов.

В победе герцог был уверен;

Подумав, что Клижес растерян

И, значит, побежден почти,

Велел оружье принести.

Саксонский герцог в битву рвался.

Клижес в себе не сомневался,

Великих преисполнен сил.

Он императора просил

О милостивом дарованьи;

Немедля в рыцарское званье

Был юный воин возведен.

Оружием вознагражден,

Он применить его стремился

И в ожидании томился,

В сраженье так и норовил.

Мечом его благословил

Печальный государь, вздыхая,

Хоть неуместна скорбь такая,

Пока воитель на коне;

Клижес на белом скакуне,

Слоновой костью щит отделан,

В любом сраженьи будет цел он;

Весь в белом с головы до ног,

Затмить наш юный рыцарь мог,

На скакуне гарцуя белом,

Снег, самый белый в мире целом.

Немного времени прошло.

Саксонский герцог сел в седло.

Заранее разоружились

Все, что вокруг расположились

И с той, и с этой стороны.

Лишь двое вооружены,

Такое принято решенье.

Скрепили клятвой соглашенье:

Не будет копий и мечей —

Довольно зрителю очей.

Был каждый склонен торопиться,

Подобным зрелищем упиться

Нетерпеливый зритель рад;

Он ждет наград, а не утрат.

Юнцу сопутствуют зеницы

Взволнованной императрицы.

Когда Клижес в бою падет,

Фениссу тоже гибель ждет:

Лежать им рядом в двух могилах.

Ему помочь она не в силах

И без него не в силах жить.

Ей больше нечем дорожить.

Вокруг толпятся молодые,

Седые, толстые, худые;

На поединок все сошлись.

За копья рыцари взялись.

Так друг на друга устремились,

Что копья в миг переломились.

Валялись кони на земле,

Держаться незачем в седле.

Вскочили рыцари мгновенно.

Заговорили откровенно

Мечи, по шлемам застучав,

Такою песней зазвучав,

Что испугался каждый зритель,

Не разобрав, где победитель.

Мечи сверкают и блестят.

От шлемов искры так летят,

Что в страхе люди засмотрелись:

Казалось, шлемы загорелись,

И под ударами мечей

Горят они все горячей.

Так, неустанно и упорно,

Железо выхватив из горна,

По наковальне бьет кузнец.

«Когда конец? Когда конец?!» —

Вассалы думают в тревоге.

Восторжествует кто в итоге?

Никто покуда не в долгу,

В чем я заверить вас могу,

С лихвой платеж без счетов точен,

Однако герцог озабочен.

Он полагал, что смельчака

Осилит с первого броска;

И снова герцог размахнулся.

Не дрогнул, только пошатнулся

И на одно колено пал

Тот, кто вовек не отступал.

Клижес при этом не сдавался,

Но император взволновался:

Опасность юноше грозит.

Прикрыл Клижеса верный щит.

Фенисса, в страхе замирая,

Кричит: «Мария Пресвятая!»

Не в силах более смотреть.

Как было ей не обмереть!

Казалось ей, любимый ранен,

Рассудок скорбью затуманен;

Смятенье выдал слабый крик.

Она поникла бы в тот миг,

Однако свита подбежала,

Императрицу поддержала,

Как будто вместе с ней скорбя.

Пришла красавица в себя.

Ее ничуть не осудили,

Великодушной находили;

Бароны тронуты весьма.

Мол, государыня сама

Душой за подданных болеет,

Всех рыцарей своих жалеет,

Мол, каждым, как и надлежит,

Императрица дорожит.

Едва донесся голос милый,

Усталому он придал силы;

Клижес воспрянул в тот же миг,

Он герцога врасплох застиг,

Неустрашимо нападает,

Обороняться вынуждает;

Клижес ничуть не утомлен,

Проворен, ловок и силен,

Сильнее даже, чем сначала.

(Не зря красавица кричала!)

Страшит воинственный задор,

И нелегко давать отпор.

Взглянув на юношу сурово,

Промолвил герцог: «Право слово,

Ты, в общем, доблестный боец.

Мне жаль племянника, юнец,

А то бы я, как говорится,

Хотел с тобою помириться

И поединок прекратить,

Но за своих нельзя не мстить».

Клижес ответил: «Герцог, что вы!

Признать вы разве не готовы:

Законов я не попирал.

Из двух возможных зол избрал

Я наименьшее, поверьте.

Победу предпочел я смерти,

А ваш племянник был убит.

Был мальчик на меня сердит,

Но в битве не имел успеха,

Победа — миру не помеха».

Увидел герцог, что Клижес

Взял в поединке перевес.

Дальнейший бой вести опасно,

Зачем упорствовать напрасно?

Не в силах герцог победить.

Из положенья выходить

Решает герцог, не сдаваясь.

И в слабости не признаваясь,

Клижесу молвил он: «Юнец!

По всем статьям ты молодец,

Но ты со мной сражаться молод,

И если будешь ты заколот,

Я славы не приобрету.

Мою ты видишь доброту?

Юнец, давай признаем честно:

Тебе со мною биться лестно,

Тогда как стыдно мне с тобой

Вести такой неравный бой.

Со мною бьешься ты вторично,

И ты сражаешься отлично.

Не уступил ты дважды мне,

Прославлен будешь ты вдвойне;

И нам с тобой, пожалуй, впору

Закончить миром нашу ссору».

«Нет, герцог, — юноша в ответ, —

Тогда сказал бы целый свет,

Что вы меня в бою щадили,

К неопытному снисходили.

Мне, герцог, вас благодарить?

Нам с вами нечего мудрить.

Когда хотите ры мириться,

Извольте, герцог, покориться!»

Клижесу герцог уступил

И этим жизнь себе купил;

Клижеса всюду прославляли,

Отважного благословляли;

Гордились греки храбрецом:

В грязь не ударил он лицом.

Клижес достоин был успеха,

Зато саксонцам не до смеха.

Саксонский герцог сплоховал,

Как перепуганный бахвал;

Он вел себя в бою позорно;

Клижесом побежден, бесспорно,

Он мир постыдный заключил,

А то бы душу разлучил

С поверженным усталым телом

Клижес отважный между делом.

Поруган, как последний трус,

Утратив к поединкам вкус,

Саксонский герцог уязвленный

Домой вернулся, посрамленный.

В Константинополь путь открыт,

Опасность грекам не грозит;

Им проложил Клижес дорогу,

Не звал германцев на подмогу;

Германский император мог

Домой вернуться без тревог;

Простился с греками сердечно,

Надолго, если не навечно,

Простился с дочерью своей,

С Клижесом так же, как и с ней

И с венценосным зятем тоже:

Отъезд откладывать негоже.

Покоя лишь Клижесу нет:

Отцовский вспомнил он завет.

Клижес намерен отпроситься

И в состязаньях искуситься;

Стремился в Англию храбрец.

Как завещал ему отец,

Искусства рыцарского ради

Признанье короля и дяди[151]

Клижес хотел приобрести;

У императора в пути

Просил племянник позволенья

Осуществить свои стремленья

И посетить родню свою

В британском рыцарском краю;

Он говорил красноречиво,

Благоразумно и учтиво,

Себя с достоинством держал,

Однако дядя возражал,

Ответив: «Милый мой племянник,

Зачем, как бесприютный странник,

Хотите вы покинуть нас?

Не удивит вас мой отказ,

Я замыслов своих не скрою:

Вам лучше царствовать со мною!»

Отказом дядиным задет,

Промолвил юноша в ответ:

«Мой государь! Понять нетрудно:

Я поступил бы безрассудно,

Такую принимая честь.

Нельзя мне рядом с вами сесть.

Готов признать я виновато:

По малолетству рановато

Мне государством управлять.

Подростков надо наставлять,

Чтобы смотрел подросток в оба.

Как золоту, нужна мне проба,

Мне проба высшая нужна,

Юнцам без пробы грош цена.

Пусть от природы я способный,

Найти надеюсь камень пробный

В Британии, где с давних пор

Дарован доблести простор;

Согласно моему мечтанью,

Подвергнусь там я испытанью

И завоюю там почет.

Меня Британия влечет,

Страна, где доблестным раздолье.

Нет, государь, не своеволье

Сегодня говорит во мне,

И если по моей вине

Вы против моего прошенья,

Отправлюсь я без разрешенья:

Подобный неизбежен шаг!»

«Племянник милый, коли так

И вы подвигнуты призваньем,

Ни просьбой, ни увещеваньем,

Я вижу, вас не удержать.

Не стану больше возражать,

Племянник мой, храни вас боже!

Задерживать мне вас негоже.

Мой друг, желаю вам добра,

Дам золота и серебра;

При ваших доблестях бесспорных

Нельзя не взять коней отборных,

Которых лучше выбрать вам».

Внять не успев его словам,

Клижес благодарил, счастливый,

И получил, нетерпеливый,

Обещанное в сей же час.

Он золото взял про запас

И выбрал четырех отменных

Коней, поистине бесценных;

Был первый масти золотой,

Не хуже был скакун гнедой,

Был белый конь, даю вам слово,

Ничуть не хуже вороного;

Но перед тем как уезжать

Прощания не избежать;

Клижес, готовый в путь пуститься,

Пришел с Фениссою проститься

И на коленях перед ней

Заплакал грустного грустней,

Слезами скорбно заливая

Ее наряд из горностая.

Клижес поднять не смеет глаз.

Красавица на этот раз

Впервые за него стыдится.

Она готова рассердиться,

В недоумении глядит,

Клижеса чуть ли не стыдит,

Мол, что расплакался, болезный?

Она сказала: «Друг любезный!

С колен вам, братец, лучше встать,

Вам не пристало трепетать.

Не плачьте! Говорите смело».

«Вот, госпожа, какое дело!

Никак сказать я не решусь.

У вас в Британию прошусь!»

«В Британию? Зачем, скажите!

Мне все подробно изложите».

«В путь отправляюсь, госпожа,

Заветом отчим дорожа;

Взыскую рыцарского края!

Отец велел мне, умирая:

«В Британию направь свой путь,

И там средь рыцарей побудь!»

Я был бы просто малодушен,

Когда бы мною был нарушен

Такой торжественный завет,

И возвращаться смысла нет

В Константинополь мне покуда:

Длиннее вдвое путь оттуда,

И нам проститься лучше здесь.

Поскольку вам я предан весь,

Был должен я проститься с вами!»

Вздыхал он с горькими слезами

С ней расставаясь, выдавал

Любовь, которую скрывал

Он в глубине души напрасно,

И было бы, казалось, ясно

Всем в мире, кроме них самих,

Когда такой находит стих.

В любви Клижес не признавался,

Уехал, как намеревался;

Императрица день за днем

Упорно думает о нем.

В своих раздумьях одинока,

Не видя дальнего истока,

Не замечает берегов,

Боится мыслей, как врагов,

Удручена незримым гнетом.

В Константинополе с почетом

Императрицу встретил двор;

В раздумии, как до сих пор,

Клижесу предана, как прежде,

В смятеньи, в горести, в надежде

Живет Фенисса им одним,

Готовая погибнуть с ним

И с ним, воскреснув, исцелиться,

Готова с ним развеселиться

И с ним готова тосковать.

С любимым век бы вековать!

Как от недуга и невзгоды,

Такой прекрасный от природы,

Лик ненаглядный потускнел,

А был он светел, чист и бел.

От этой хвори нет лекарства.

До греческого государства

Императрице дела нет.

Постыл Фениссе целый свет.

С тех пор, как с ним она рассталась,

Воспоминаньями питалась;

Как он прощаться приходил,

Как сердце ей разбередил,

Когда расплакался сначала,

Императрица вспоминала;

Припоминала много дней,

Как он заплакал перед ней,

Как перед нею преклонился,

И как в лице переменился.

Но, говоря начистоту,

Кусочек лакомый во рту,

Приправлен медом и корицей,

Припрятан был императрицей,

Так что на черный день привык

Его приберегать язык,

Смакуя сладостное слово,

Как будто кушанье готово;

Не надобно других услад.

Все заменяет этот клад,

Чей вкус в разлуке был изведан.

Как сладко сердцу слово «предан»!

Сказал он: «Вам я предан весь!»

Сокровище такое взвесь,

Изустный клад вверяя сердцу,

И запирать не нужно дверцу,

Нет в мире крепче сундука,

Надежней в мире нет замка;

И для сокровища такого

Нигде хранилища другого

На целом свете не найти;

Лишь сердце вечно взаперти.

Тайком к подобному затвору

Вовек не подобраться вору,

Там не опасны ястреба.

Зачем другие погреба,

Когда подобного строенья

Не достигают наводненья

И не грозит ему пожар.

Укрыт надежно редкий дар.

Однако, чтобы насладиться,

Во многом нужно убедиться,

Все неустанно проверять,

Боясь надежду потерять,

И взвешивать все «за» и «против»,

Рассудок этим озаботив,

Блуждающий среди словес:

«Когда пришел ко мне Клижес

И мне сказал, что весь мне предан,

Секрет любви был мне поведан?

Как мне понять его слова?

Допустим, если я права,

Любовь ко мне Клижес питает,

Своею дамою считает

Он в глубине души меня,

Столь высоко меня ценя,

Хоть я с моею красотою

Его, прекрасного, не стою.

Что я такое перед ним?

Одной любовью объясним

Его привет неизъяснимый.

Моим Клижес непобедимый

Не стал бы называть себя,

Меня при этом не любя;

Я правильно себе сказала:

Любовь его со мной связала.

Вот почему Клижес робел.

Но есть, как правило, пробел

В наистройнейшем рассужденьи.

Вдруг я в приятном заблужденьи?

Иной твердит: «Я предан вам!»

Всем посторонним тут и там,

А сам при этом лжет, как сойка,

Такая у него «настройка,

И невозможно правдой счесть,

Его бессовестную лесть.

Так что сомненье неизбежно.

Вдруг мне Клижес польстил небрежно?

Тогда мне больше свет не мил.

Но он при этом слезы лил,

В лице при этом изменился.

Мне скорбный плач его приснился?

Пожалуй, говоря всерьез,

Подделать невозможно слез,

И побледнеть нельзя притворно.

Такое подозренье вздорно.

Словами лгут, а не лицом.

Грех мне считать его лжецом,

Но я в любви не разбираюсь.

Что мне подумать? Я теряюсь.

Сгореть недолго со стыда.

Произошла со мной беда.

Беда? Беда! Меня прельстили,

Обманом сердце захватили

Пустые льстивые слова.

Он мне польстил, а я мертва!

Как только слово поманило,

Мне сердце сразу изменило,

В разладе гибельном со мной,

Возненавидев дом родной.

И слезы, стало быть, поддельны?

Я знаю, только враг смертельный

Способен был средь бела дня

Похитить сердце у меня.

Я знаю? Нет, все это ложно.

Подделать слезы разве можно?

Но почему заплакал он?

В меня, наверное, влюблен.

Заплакал он перед разлукой;

Слывет разлука тяжкой мукой.

Расплакаться немудрено.

При этом, как заведено,

Я с ним учтиво распростилась,

Потом, однако, спохватилась,

Неискушенная, в беде:

Пропало сердце. Сердце где?

Вернуть я сердца не пыталась.

Без сердца, значит, я осталась?

За что Клижес меня казнит,

В чем неповинную винит?

Я перед ним не виновата.

За что подобная утрата?

Клижес пустился в дальний путь,

И сердце, стало быть, ничуть

В его груди с моим не схоже?

Спор заводить себе дороже.

Расстаться двум сердцам нельзя,

У них навек одна стезя,

Нельзя разрознить их для пробы,

Без сердца сердце не ушло бы;

Я сердцем брошена моим,

Которое ушло с другим.

Какое меж сердцами сходство?

Различны служба и господство.

Одно другому не равно.

Мое служить обречено.

Смиряться верным слугам впору.

Слуга сопутствует сеньору,

Свои бросает он дела,

И это я пережила:

Мне сердце больше не подвластно,

К сеньору своему пристрастно;

Два сердца было до сих пор,

А почему один сеньор?

Наверно, так судьбе угодно:

Из двух сердец одно свободно.

Мое сеньором пленено,

Ему сопутствует оно.

Сеньор в пути, слуга в дороге,

А я, печальная, в тревоге;

Где господин, там и слуга;

Дорога, видимо, долга,

И заключенье непреложно:

Вернуть мне сердце невозможно.

Вернуть? Какой безумный бред!

Я принесла бы сердцу вред.

Умрет в неволе ретивое,

По доброй воле пусть, живое,

Закабалится навсегда;

Служить сеньору — не беда;

Сеньор мирволит слугам верным,

Он дорожит слугой примерным,

Особенно в чужом краю;

Любезность выказал свою

Он перед тем как отлучиться,

И там сумеет отличиться.

Кто господином дорожит,

Как верным слугам надлежит,

Тот рад сдувать с него пылинки,

Сеньора славя без запинки,

В чем воля добрая видна,

Но есть задоринка одна:

Лоск наведет слуга снаружи,

И хорошо, когда не хуже

Лощеный господин внутри.

Не слишком пристально смотри,

Не то придется отвернуться,

Чтоб ненароком не запнуться,

Распространяя похвалы

Во избежание хулы,

Мороча всех, себе не веря,

Когда гораздо хуже зверя

Сеньор, который нечестив,

Труслив, как заяц, прихотлив,

Коварен, жаден, криводушен;

Сеньору скверному послушен

Слуга, почтительный на вид,

Отворотившись, рот кривит,

Но продолжает восхваленья

Во избежание глумленья

И притворяется глухим,

Когда другие спорят с ним,

Но, замечая невниманье,

Он погружается в молчанье;

Слуга сеньора бережет.

Когда сеньор его солжет,

Он ложь немедля подтверждает,

Сеньору этим угождает;

Чтобы сеньора не ругать,

Слуге придется вечно лгать.

Лгать сердцу моему придется,

Иначе блага не дождется,

Слуга всегда сеньору льстит;

Клижес, однако, даровит,

Он честен, доблестен, прекрасен,

Хорош Клижес без всяких басен.

В разлуке сердце я пойму.

В дороге сердцу моему

Усовершенствоваться нужно;

И развлекаться недосужно;

Простая истина строга:

«Каков сеньор, таков слуга».

Томят Фениссу рассужденья,

В которых столько наслажденья,

Что можно рассуждать весь век,

А в это время пересек

Клижес бушующее море,

Достиг он Валлингфорда[152] вскоре,

И там, на берегу морском,

Он снял себе роскошный дом,

Но было бы скрывать напрасно:

Фениссу вспоминал всечасно

Клижес влюбленный день и ночь,

Не в силах грусти превозмочь;

Превозмогал он грусть едва ли;

Его сопутники узнали,

Что королевский близок двор,

Где рыцарям назначен сбор.

В Оксфорде будет состязанье,

Четырехдневное ристанье;

Оксфорд как будто недалек.

Клижеса город этот влек,

И был Клижес почти у цели.

До состязанья две недели;

Доспехи надо заказать,

Чтоб на победу притязать.

Наш рыцарь медлит неслучайно.

Он посылает в Лондон тайно

Оруженосцев трех своих.

Доставить как бы для троих

Доспехи нужно без огласки

Неодинаковой окраски:

Доспехи черные нужны,

Доспехи зеленей весны

И ярко-красные доспехи

Отнюдь не просто для потехи;

Доспехи следует притом

В дороге прикрывать холстом,

Оруженосцы постарались:

Не слишком долго собирались

И в Лондон съездили стремглав,

Доспехи лучшие достав,

Вооружение на славу,

Доспехи рыцарю по нраву;

Клижес велел припрятать их,

Доспехов не забыв других:

Они лежат, напоминая,

Как был на берегу Дуная

Под сенью греческих знамен

Он в рыцари произведен.

А по какой такой причине

Клижес держал доспехи в скрыне?

Я вам ответить не спешу.

Я вам сначала опишу,

Как благородные бароны,

Минуя разные препоны,

Съезжаются со всей земли.

Баронов почести влекли.

С простолюдинами не схожи,

В Оксфорд съезжаются вельможи,

Король Артур в Оксфорде сам,

Баронов принимал он там.

В Оксфорде столько всякой знати,

Что мне вопросы ваши кстати.

Спросить бы вы меня могли:

«Откуда эти короли»?

И был бы мой ответ подробен.

Такой предлог весьма удобен:

Рассказ бы я замедлить мог.

Однако наступает срок,

И первый рыцарь выезжает.

Другим он явно угрожает,

Он страшен рыцарям другим,

Никто не смеет биться с ним,

Хоть это рыцарь превосходный

И, несомненно, благородный.

Нельзя вопроса не задать:

«Кого изволит рыцарь ждать?

Зачем изволил показаться?

Кто с ним намерен состязаться?

И на вопрос дают ответ:

«Ему, пожалуй, равных нет.

Зачем пустые отговорки?

Он из блистательной четверки,

Непревзойденной до сих пор».

«Как он зовется?» — «Сагремор!

Вы Сагремора не узнали?

Вам присмотреться не пора ли?»

«Сам Сагремор?» — «Сам Сагремор!»[153]

Услышав этот разговор,

Пугавший рыцаря иного,

Сесть на Мореля вороного,[154]

Весь в черном, поспешил Клижес.

Он сразу вызвал интерес.

Конь вороной вперед рванулся,

Народу рыцарь приглянулся;

Все говорят наперебой:

«Он, кажется, хорош собой,

Блистает рыцарской сноровкой,

Копье держать умеет ловко,

Щит у него хорош весьма,

Должно быть, он сошел с ума,

Исполнен пылкого задора,

Он вызывает Сагремора,

Хоть Сагремор внушает страх

Всем рыцарям во всех краях,

А этот, рвущийся к победам,

Неведом нам... И нам неведом!

Да он чернее чернеца!»

И пересудам нет конца.

Пока в народе рассуждали,

Клижес и Сагремор не ждали;

Они пришпорили коней.

(Кто победит, судьбе видней.)

Отвагой рыцари пылали,

Друг друга испытать желали.

Клижес держал копье и щит,

В искусстве бранном даровит,

Намерен яростным напором

Взять верх над гордым Сагремором,

Который думал в свой черед,

Что верх в бою всегда берет;

И закипело состязанье,

В котором взяло верх дерзанье;

Был неспособен Сагремор

Дать неизвестному отпор

И вскоре сдался, побежденный;

Клижес, победой награжденный,

Признание завоевал,

Другим он спуску не давал.

Смешалось рыцарство, смутилось,

И состязанье прекратилось.

Никто не рвался больше в бой.

С Клижесом рыцарь никакой

Не смеет больше состязаться,

Боясь побитым оказаться.

Себя приезжий показал.

С ним состязаться не дерзал

Никто из рыцарей покуда,

Побитым в состязаньи худо.

Отваги не хватало всем,

К тому же черный рыцарь нем,

Для всех остался он загадкой,

Куда-то скрылся он украдкой,

Хоть любопытство всем внушил.

Клижес домой к себе спешил;

И возвратившись без помехи,

Он сбросил черные доспехи,

Их запер сразу под замок,

Чтоб видеть их никто не мог;

Он завтра будет весь в зеленом.

В своем жилище отдаленном

От посторонних скрылся тот,

Кто черным рыцарем слывет.

Клижес нигде не появился,

Хоть в городе остановился;

Всех поразил его успех,

Но почему-то, как на грех,

Не видел ни один дозорный,

Куда девался рыцарь черный.

Король Артур спросил о нем.

«Его не сыщешь днем с огнем, —

Вассалы дружно отвечали, —

Его мы больше не встречали».

Послал король в конце концов

Не меньше двадцати юнцов

На поиски, однако тщетно:

Клижес уехал незаметно,

Уехал рыцарь под шумок,

И разузнать король не мог

О нем, прославленном победой.

Его отчизна — не Толедо,

Не Цезарея[155] и не Крит[156].

Король придворным говорит:

«Я удивляюсь, право слово!

Вы отвечайте мне толково!

Здесь перед нами призрак был,

Который рыцарей побил?

А если это заблужденье,

Узнать его происхожденье,

В лицо герою заглянуть,

Наверно, мог бы кто-нибудь?»

И впрямь нельзя не поражаться.

От рассуждений воздержаться,

Как видно, королю не в мочь.

О черном рыцаре всю ночь

Его бароны рассуждали,

И так и сяк они гадали.

На состязание пора.

Туда, где рыцарям вчера

Урок преподал рыцарь черный,

Явился Ланселот Озерный.[157]

Он первым выступить решил.

Бой Ланселота не страшил,

Смельчак не ведал опасений.

Зеленый, словно луг весенний,

Приехал рыцарь молодой,

Хорош скакун его гнедой,

Которым так залюбовались,

Что диву сами же давались;

Но всадник лучше скакуна.

«Сноровка рыцаря видна, —

Все говорят, — видать, проворный!

Похуже будет рыцарь черный.

Перед зеленым черный слаб,

Как невысокий чахлый граб

Перед зеленою сосною.

Не спутать лавра с бузиною!

Наверно, кто-нибудь знаком

С новоприбывшим смельчаком?»

Никто приезжего не знает.

Он состязанье начинает.

Зеленый рыцарь очень мил.

И в мешковине бы затмил

Клижес прекрасный Ланселота.

Не помогла бы позолота,

Поскольку перед красотой

Наряд померкнет золотой.

Успеха рыцари искали,

И друг на друга поскакали;

Гнедой несется, как стрела,

И сразу выбил из седла

Зеленый рыцарь Ланселота,

Щит золотой пробив с налета,

И побежденным признает

Себя впервые Ланселот;

Рванулись в бой другие смело,

И состязанье закипело;

Ломались копья тут и там,

Досталось рыцарским щитам.

Зеленый равных не имеет;

Всех тех, кто с ним тягаться смеет,

Он выбивает из седла.

Непобедимому хвала!

Всех задевая за живое,

Клижес сражался лучше вдвое,

Так что вчерашний свой итог

Удвоить он сегодня мог,

И торжеством венчая дело,

Исчез, едва завечерело;

Клижес домой к себе спешит,

Берет он ярко-красный щит;

Он завтра будет в ярко-красном

На состязании опасном,

Припрятав нынешний убор

Там, где чужой немыслим взор.

О ком поговорить баронам,

Как не о рыцаре зеленом?

И тот, кто рыцарем побит,

О нем охотно говорит,

Распространяя отзыв лестный,

Хоть сгинул рыцарь неизвестный.

Болтали все, кому не лень.

Сам Персеваль[158] на третий день,

Там соизволил появиться,

Намереваясь порезвиться.

Клижес хотел сразиться с ним,

Известным именем таким

Неодолимо привлеченный,

Заранее разгоряченный;

И вместе с ним стремился в бой

Скакун испанский золотой.

Клижес в доспехах ярко-красных.

Привлек он самых беспристрастных;

Невольно подивились все

Такой воинственной красе,

И были все признать согласны:

Не знает равных рыцарь красный.

Вот скачут, не жалея шпор,

Противники во весь опор;

Согнулись копья, распрямились.

Нет, копья, не переломились,

Хоть копий рыцарям не жаль.

Клижесом ранен Персеваль.

С коня свалился, побежденный;

К земле как будто пригвожденный,

Сам Персеваль без лишних слов

Клижесу сдаться был готов.

Взял верх Клижес над Персевалем.

(Непобедимого похвалим!)

А состязание идет,

С другими бой Клижес ведет,

Других Клижес одолевает,

Других из седел выбивает,

Страшит противников своих.

Способный биться за двоих,

Троих сразить вполне способен.

Он целой крепости подобен.

Безвестный рыцарь знаменит.

Как наковальня, щит звенит,

Удар выносит за ударом.

Противник тратит время даром.

Клижес по-прежнему в седле,

А сам противник на земле

И должен сдаться в наказанье.

Так проходило состязанье.

Был красный рыцарь невредим

И, стало быть, непобедим.

Знакомство с ним для лучших лестно,

И пригласить его уместно

Хотя бы даже ко двору.

Как солнце, скрылся ввечеру

От этих чаяний напрасных

Герой в доспехах ярко-красных,

Которые убрал потом.

С другим появится щитом

В других доспехах рыцарь новый,

Все также к подвигам готовый,

Однако всех не проведешь.

Был сам с собою рыцарь схож,

О чем уже ходили слухи.

Высказывались в этом духе

Все те, кто рыцарем побит:

Один и тот же нас громит,

Меняя каждый день доспехи.

Нам достается на орехи

От одного весельчака.

Был удивлен Говен слегка.

Все это необыкновенно.

Грвен желает непременно

Свести знакомство с шутником,

Который слишком всем знаком;

Говен своих не обесславит,

Сам завтра рыцарей возглавит.

Говен бахвальства не терпел,

В искусстве бранном преуспел,

Копьем владея превосходно.

Он побеждал, кого угодно.

Говен привык рубить с плеча

И, что касается меча,

Себе не знал поныне равных

Среди героев достославных.

Себя решил он испытать.

Ему, наверное, под стать

Тот, кто коней своих меняет;

Меняя перья, не линяет,

Воинственный, три дня подряд,

О чем повсюду говорят.

В доспехах лилии белее,

Как будто в белом веселее,

Клижес на белом скакуне

Гарцует о четвертом дне;

Арабский конь белее снега.

Взлетит он, кажется, с разбега.

Говен отважный тут как тут.

Был нравом рыцарь этот крут.

С достойным рад Говен сразиться.

Зачем с ничтожными возиться?

Остался с ним наедине

Клижес на белом скакуне

И в бой вступить намеревался,

Хоть говор внятно раздавался:

«Говен, друзья, непобедим.

Не стоит связываться с ним.

Он, пеший, конного страшнее».

Тревожный говор все слышнее.

Расслышав этот внятный гул,

Клижес копье свое нагнул.

Достойны кони восхвалений,

Способны обогнать оленей,

Которым слышен лай собак;

Противники скакали так,

Что копья вдребезги разбились,

Как будто древки раздробились;

Был каждый щит пробит насквозь.

Так состязанье началось.

Подпруги лопнули мгновенно.

Противники одновременно

Упали со своих коней,

Вскочили на ноги скорей.

Мечами, пешие, рубились.

Щиты мгновенно раздробились,

Почти разрублен каждый шлем.

Король явился между тем,

И целая толпа сбежалась,

Однако схватка продолжалась,

И люди стали говорить:

Их, дескать, нужно помирить.

Король, однако, выжидает,

За ними зорко наблюдает;

Упорно бились храбрецы,

Друг друга стоили бойцы.

Пускай Говен — воитель смелый,

Ничуть не хуже рыцарь белый.

Никто в бою не побежден,

Один другим не превзойден.

Тревога всеми овладела.

Хоть совершенству нет предела,

Подобный бой прервать пора.

Затягивается игра,

И, очевидно, бой напрасен.

Вмешаться был король согласен.

Он говорит: «Прервите бой,

Друзьями будьте меж собой!

Говен, племянник мой любезный,

Ваш поединок бесполезный

Просил бы вас я прекратить.

Не грех достойного почтить.

К нам рыцаря вы пригласите,

Его, пожалуйста, просите

Явиться нынче ко двору».

«Я это на себя беру, —

Ответствовал Говен учтиво. —

Решенье ваше справедливо».

И отличившись наконец,

Как завещал ему отец,

Клижес ответил, что согласен.

Весь в белом, рыцарь был прекрасен.

Король Артур повеселел.

Он рыцарям кончать велел,

Мол, слишком затянулось дело,

И состязанье надоело.

Успешно завершив бои,

Клижес доспехи снял свои;

Смельчак, прославленный в народе,

Оделся по последней моде,

Он, свой доказывая вкус,

Принарядился, как француз.

Все при дворе его встречают,

Его любезно привечают;

Приветам не было конца,

Все рады видеть храбреца,

Зовут его своим сеньором

И занимают разговором,

«Здесь вами все побеждены,

Награды вам присуждены».

Клижес при этом благонравен:

«Другим я разве только равен!»

Отважного благодарят,

Единодушно говорят:

«Мы победителя узнали.

Свести знакомство не пора ли

Нам с вами, сударь, в добрей час?

Сеньором называем вас.

Нам с вами, сударь, не сравняться,

Так высоко нам не подняться.

Когда светило дня взошло

И в мироздании светло,

Нельзя не меркнуть звездам прочим.

Мы вашу славу лишь упрочим.

Как звезды, сударь, мы при вас.

Блеск наших доблестей погас

Пред вашей славою всесветной».

Клижес внимает безответно

Таким высоким словесам,

Не рад подобной славе сам.

Отважный скромен был в общеньи,

Был очень мил в своем смущеньи,

На почести не притязал.

И повели Клижеса в зал.

Предстал, придворными хвалимый,

Пред королем неодолимый.

Клижес достоин был хвалы.

В зал между тем внесли столы.

Перед обильною едою

Тазы с чистейшею водою

В просторный зал принесены,

И полотенца всем нужны;

Их подают в одно мгновенье,

Не затянулось омовенье.

Оказан юноше почет.

Клижеса за руку берет

Король, героя ублажая,

Его перед собой сажая

И собираясь расспросить,

Но прежде нужно закусить.

День, славу богу, был скоромный,

И был зажарен бык огромный,

Гостей насытила еда.

Заговорил король тогда:

«Мой друг, сказать бы не могли вы:

Вы, может быть, столь горделивы,

Что было вам не по нутру

Явиться сразу ко двору?

Я видел ваши дарованья.

Происхожденья и прозванья

Вам, сударь, лучше не скрывать.

Как вас, любезный рыцарь, звать?».

Клижес нисколько не чинился

И откровенно изъяснился,

Все рассказав на этот раз.

Подробный выслушал рассказ

Король, внимая всей душою.

Клижеса с радостью большою

Он обнимал и целовал:

Мессир Говен возликовал

И обнял юношу сердечно.

Все были рады бесконечно,

Все говорят наперебой,

Что этот юноша — герой;

Король Клижесом любовался,

Все лето с ним не расставался,

Клижеса больше всех любил,

Во Франции с Клижесом был;

В Нормандии, как и в Бретани,[159]

Немало было испытаний;

Нигде Клижес не сплоховал,

Повсюду восторжествовал.

Всех доблесть юная затмила,

Но юношу любовь томила,

Неумолимо сердце жгла.

Ему разлука тяжела.

Клижес Фениссу вспоминает,

Покоя без нее не знает,

И в тягость юноше почет;

Клижеса в Грецию влечет,

И не придумаешь мученья

Больней подобного влеченья;

И в сокрушении своем

Клижес простился с королем.

Король с Говеном огорчились,

С ним неохотно разлучились,

Им отпускать Клижеса жаль,

Но юношу влекла печаль,

Обременяя тяжко душу.

Преодолеть спешил он сушу,

Он море преодолевал,

В дороге дальней изнывал,

Как будто сердце в плен попало,

Как будто сердце искупало

Наитягчайшую вину,

Томясь в безрадостном плену,

Но выкуп сердце заплатило.

Наличных у него хватило;

Неумолимому пути,

Плененный, пошлину плати!

Клижеса думы удручают.

В Константинополе скучают

Или не думают о нем?

И днем и в сумраке ночном

О нем красавица грустила.

Императрицу тяготила

Жизнь беспросветная сама.

Жизнь без него — сплошная тьма.

Разлука сердце удручала.

Корабль, однако, у причала

В Константинопольском порту:

Фениссе ждать невмоготу.

Жизнь для Фениссы прояснилась,

Как только весть распространилась

О том, что прибыл друг назад.

Был император тоже рад.

Возликовала вся столица,

Но больше всех императрица;

Благонамеренная знать

Клижеса кинулась встречать;

Сам император показался,

С племянником облобызался,

И соблюдает этикет

Племянник, повидавший свет,

Установленьям не переча.

Сердечна в меру эта встреча;

Однако есть всему предел.

Когда Клижес вблизи узрел

Пресветлый лик императрицы,

Он чуть не позабыл границы

И, как Амур повелевал,

Чуть было не поцеловал

Свою желанную, безумный,

Хотя вокруг теснился шумный

И наблюдательный народ.

Их провожали до ворот

И пешие и верховые.

С Фениссою Клижес впервые

В константинопольском дворце.

Клижес меняется в лице.

Там веселились несказанно,

Там все старались беспрестанно

Ему польстить и услужить.

Клижеса рады ублажить

Высокородные бароны.

За исключением короны

Все дядя рад ему отдать,

Хотя нетрудно угадать:

Тоскуя во дворце богатом,

Пренебрегал чистейшим златом

И серебром пренебрегал,

Тот, кто любовь превозмогал,

Когда встречал императрицу.

Он мог входить в ее светлицу,

Изнемогая, весь в огне

Он с ней сидел наедине,

Не вызывая нареканий,

Не то что дядиных взысканий.

Текли томительные дни.

Остались в комнате одни

Они, влюбленные, однажды,

Исполнены взаимной жажды;

Пришла пора поговорить.

Дверь поспешили затворить,

Чтобы чужие не глядели.

В безлюдной комнате сидели,

Никто не слышал их словес.

С Фениссой рядышком Клижес.

Императрица не молчала.

Она Клижеса для начала

Просила, как бы невзначай,

Обрисовать британский край,

Говеном интересовалась,

Другого, впрочем, добивалась,

Боясь, что, рыцарствуя там,

Где множество прекрасных дам,

Одной из них Клижес пленился.

Клижес ничуть не затруднился

Ответить на такой вопрос:

«Я сердцем, госпожа, прирос

К моей любви, пленен всецело.

Британии достигло тело,

Но мне признаться вам пора,

Что, так сказать, моя кора,

Как дерево без древесины,

Не содержала сердцевины.

Сопровождало сердце вас,

Не отлучаясь ни на час.

Оно в Германии осталось

И вместе с вами обреталось

Здесь, в Греции, не где-нибудь.

Я без него пустился в путь,

Я без него сюда вернулся,

И с ним я здесь не разминулся.

А вам самой, скажите мне,

Вам в этой нравится стране?

Вам люди здешние по нраву?

Здесь вы нашли себе забаву?

Держава наша какова?»

«Признаться, радостей сперва

Я в Греции не испытала,

Их вовсе не было сначала.

Мне сердцем как повелевать?

А сердце вздумало порвать

С моею, так сказать, корою,

И с ним рассталась я, не скрою,

И мне узнать не довелось,

Как сердцу моему жилось

В стране Британской чужедальней.

Где веселее, где печальней?»

«Но мне Британский край знаком!

Скажите, в месяце каком

Там сердце ваше побывало?

Других, конечно, толку мало

Оповещать об этом вам,

Но, госпожа, там был я сам!»

«Могли бы вы заметить сами,

Чье сердце было вместе с вами,

В дороге вами дорожа».

«Мечтать об этом, госпожа,

Не смел я, нет, не смел я, право.

Не знал я, рассуждая здраво,

В какое общество попал».

«Мой друг, достойны вы похвал.

Скрывать не стоит, вероятно:

Услышать было мне приятно,

Что сердце ваше в тишине

Всегда сопутствовало мне».

«Да, вас оно сопровождало».

«Мне сердце ваше угождало?

Мое сопутствовало вам».

«Вам сердцем должное воздам.

Я полагаю, не прервется

То, что взаимностью зовется».

«Друг другом, друг, мы дорожим,

Друг другу мы принадлежим,

Вы мой навек, я ваша тоже.

Никто другой, избави боже,

Доселе не владеет мной.

Хоть называюсь я женой,

Во мне вы обретете деву.

Адам познал праматерь Еву,

Но до сегодняшнего дня

Ваш дядя не познал меня,

Напитком сонным услажденный.

Он, в заблужденьи пробужденный,

Считает явью сладкий сон.

Весь день воображает он

Объятья мнимые ночные,

Считает, как и остальные,

Меня примерною женой,

А я цела такой ценой.

Я ваша вся душой и телом.

Единственному в мире целом,

Вам рада я принадлежать.

Не будем правду искажать!

К вам, друг мой, сердце тяготело.

Вам предназначенное тело

Навеки вам бы предалось.

Так тяжко мне страдать пришлось,

Как будто хворь неизлечима,

Но даже если я любима,

Известный мне претит роман.

Вы, слава богу, не Тристан;

Отвергнута моей натурой

Любовь Изольды белокурой,

И, кроме вас, никто другой

Вовек не насладится мной;

Сказать я вам должна в смущеньи:

Нам остается похищенье.

Похитить вы меня должны.

Предосторожности нужны,

Чтоб нас никто не смел порочить.

Вам нужно дядю обморочить.

Так пораскиньте-ка умом:

Куда деваться нам потом?

Подумать следует об этом.

Придумав что-нибудь с рассветом,

Ко мне придете поутру.

Тут промедленье не к добру;

Опасностей не устрашимся

И вместе действовать решимся».

Ее словами восхищен,

Как будто к жизни возвращен,

Клижес Фениссе покорился,

О встрече с ней договорился.

Влюбленным было спать не в мочь,

В раздумьи провели всю ночь,

Гадали, думали, мечтали

И встретились, как только встали;

Советуются меж собой,

Своею заняты судьбой.

Недолго думая, счастливый,

Сказал Клижес нетерпеливый,

Что в голову ему пришло:

«Ждать, госпожа, мне тяжело.

Уедем в Англию скорее!

Решенья, право, нет мудрее.

Извольте внять моим словам!

Там будут очень рады вам.

Елене были рады в Трое,

Вам будут рады больше втрое;

Парису я не уступлю.

Я вас представлю королю

(Он, кстати, мой сородич кровный),[160]

Успех предвижу безусловный.

Вот как решил я, госпожа,

Всецело вам принадлежа;

Последнее за вами слово,

Вам сердце взять всегда готово».

Фенисса молвила в ответ:

«Мой друг, должна сказать я «нет!»

Изольде подражать не стану,

Вы тоже не чета Тристану,

Но если вместе с вами я

Отправлюсь в дальние края,

Осудят наше поведенье,

Как пагубное заблужденье,

По нашей собственной вине.

Скажите, кто поверит мне,

Что я была императрицей,

Оставшись чистою девицей?

Начнется сразу болтовня.

Сочтут распутною меня,

Тогда как вас — придурковатым

И вдвое больше виноватым.

Невинность лучше соблюсти

И праведно себя вести,

Не нарушая мудрых правил,

Как нам велит апостол Павел,[161]

А чтобы злые языки

Всем кривотолкам вопреки

Нам пристыдить, как говорится,

Мне лучше мертвой притвориться

Во избежании греха.

Мысль, согласитесь, не плоха!

Сперва для виду заболею. —

Обдумайте мою затею,

Задача ваша нелегка!

Склеп оборудуйте пока,

Чтобы лежать императрице

В благоустроенной гробнице,

Где можно будет мне дышать.

Вам только бы не оплошать!

Никто не хватится пропажи.

Меня похитив из-под стражи,

Доставьте вы меня тайком

В уединенный некий дом,

Где нас никто не обнаружит.

Всех смерть моя обезоружит,

И осчастливит нас побег:

Я буду вашею навек,

Вы будете моим по праву.

Мою постылую державу

Готова бросить я тотчас,

Чтобы не царствовать без вас.

Приют убогий и укромный

Милее, чем дворец огромный,

Вы только будьте там со мной.

Любовью вашею одной

Владея в бедности смиренной,

Владеть я буду всей вселенной.

Об этом людям не узнать.

Нас не посмеют запятнать

Своим поспешным осужденьем.

Гробница будет подтвержденьем

Того, что я погребена.

Поверит в это вся страна;

Моя кормилица Фессала

Поможет мне, как помогала

Своей премудростью всегда».

«В совете мудром нет вреда, —

Сказал Клижес. — Когда при этом

Искусница своим советом

Нам помогать благоволит,

Премудрость вещая сулит

Всем начинаниям успешность.

Недопустима здесь погрешность.

Есть у меня искусник свой,

Художник, только не простой;

Он живописью несравненной

Дает уроки всей вселенной;

Он как ваятель знаменит,

В искусстве чудеса творит.

Искусник мой зовется Жаном.

Он вашим хитроумным планам

Весьма содействовать бы мог.

Искусство — дорогой залог,

А перед Жаном остальные,

Как дети малые грудные.

Антиохия[162], как и Рим,

Благоговеют перед ним.

Жан — мой слуга, слуга примерный.

При этом человек он верный.

Когда позволите вы мне,

Как водится, наедине

С ним откровенно потолкую;

Беседу заводя такую,

Авось потом не поплачусь;

Сначала клятвой заручусь.

Наставив Жана речью строгой,

Я заручусь его подмогой».

Ответила Фенисса: «Да»!

Расстался с ней Клижес тогда.

Фенисса мешкать не желала.

Ее кормилица Фессала

При ней, как прежде, состоит,

Своих познаний не таит.

За ней Феписса посылает.

Фессала ждать не заставляет,

Всегда готова дать совет.

Ей доверяя с малых лет,

Фенисса с ней заговорила,

Ей мысль заветную открыла,

Своих желаний не тая:

«Искусница! Признаюсь я

В том, что скрывать пришлось доселе.

Вы показали мне на деле

Науку мудрую свою.

Премудрость вашу признаю,

И с вашим вечным попеченьем

Своим делюсь я злоключеньем;

Мне снова нужен ваш совет.

Для вас, конечно, не секрет,

Что для меня навек бесценно,

Что мне дороже всей вселенной,

Чему навек привержен взор;

Я знаю с некоторых пор,

Я вижу ясно, кто со мною

Живет надеждою одною,

Моим желанием томим,

Моим страданием гоним,

Моей тревогою встревожен,

И наш союз вполне возможен.

Соединиться как мне с ним?

Мне ваш совет необходим,

Которым я бы дорожила».

Свой план Фенисса изложила:

Для виду заболеть сперва,

Потом дышать едва-едва

И умереть потом притворно.

Клижес придет за ней, бесспорно,

Порою темною ночной.

«Навеки будет он со мной», —

Нетерпеливая мечтала.

Императрица ждать устала.

Как ей блаженство обрести?

Ей все заказаны пути,

Осталась ей одна дорога.

Нужна красавице подмога,

Иначе счастья не видать:

«Доколе в жизни мне страдать,

Мне жить без радости доколе?»

И сострадая скорбной доле,

Фессала говорит в ответ,

Что здесь наука не во вред

И что возможен хлад поддельный,

Такой же точно, как смертельный,

Как будто тело без души,

Окоченевшее в тиши,

Лежит в немом своем покое.

Имеется питье такое.

Питья подобного глотнуть

Достаточно, чтобы заснуть,

И тело будет в гроб готово,

Однако живо и здорово;

В гробнице после похорон

До срока не прервется сон.

Вот что ответила Фессала.

Тогда Фенисса ей сказала:

«Я вам вверяюсь, госпожа,

Путь в замогильный мрак держа;

Вы сторону мою держите

И обязательно скажите

Всем при дворе, что я больна

И что нужна мне тишина».

Фессала как бы в сокрушеньи

Придворным сделала внушенье:

«Шуметь не надо, господа!

Наделать может шум вреда.

Занемогла императрица,

У ней, должно быть, огневица;

Ей вреден громкий разговор.

Я не слыхала до сих пор

От госпожи подобных жалоб.

Вам удалиться не мешало б!

Вам прямо, господа, скажу:

Тревожусь я за госпожу!»

Фессале каждый подчинился,

И сам Клижес уединился;

Он Жана пригласил потом

И с ним беседовал тайком:

«Жан, знаешь ты, какое дело?

Принадлежишь ты мне всецело.

Тебя могу отдать я в дар,

Продать я мог бы, как товар,

Тебя со всей семьей твоею.

Ты знаешь, я тобой владею.

Жан! Слово я тебе даю:

Исполнишь волю ты мою,

Потрудишься ты мне в угоду

И обретешь навек свободу!»[163]

Жан молвил: «Сударь, я готов!

Бояться стыдно мне трудов.

Вам буду рад я пригодиться.

Конечно же, освободиться

С детьми моими и с женой

Я был бы рад любой ценой.

Располагайте, сударь, мною,

Увидите, чего я стою!

Работы тяжкой не страшусь.

Работать сразу соглашусь;

Исполнить ваши повеленья

Согласен я без промедленья».

«Жан! Верить я тебе привык,

Но не решается язык

В подобных мыслях сознаваться.

Дай клятву мне повиноваться,

Не выдавая никому,

Что я, быть может, пр