Book: Комедии



Комедии

Уильям Конгрив

Комедии

Комедии

Старый холостяк

1693

Quern tulit ad scenam ventoso gloria curru,

Exanimat lentus spectator, sedulus inflat.

Sic leve, sic parvum est, animum quod laudis avarum

Subruit, aut reficit.[1]

Horat. Lib. II, Epist.

МИСТЕРУ КОНГРИВУ ПО СЛУЧАЮ ПОСТАНОВКИ «СТАРОГО ХОЛОСТЯКА»

Где славы вожделеет дарованье

И обгоняют годы созреванье,

Там лишь исполним мы свой долг прямой,

Вознаградив заслуженной хвалой

Поэта за успех его большой.

Не за горами день, когда у света

Признание найдет пиеса эта

И станет не слабее, а сильней

Наш интерес непреходящий к ней.

Природа — женщина: у ней в обычье

Бежать от нас, но только для приличья.

О Конгрив, не страшись настичь ее:

Желанно ей объятие твое!

Будь с ней настойчив, хоть учтив, как ране,

И ты пожнешь плоды своих стараний:

Такие у тебя и мощь, и стать,

Что создан ты беглянкой обладать.

Над царством муз по воле Аполлона,

Чьей милостью дана ему корона,

Владычествует Драйден[2] так давно,

Что надобно ему теперь одно —

Наследник по божественному праву,

Который, от него приняв державу,

Ее от распаденья сохранит,

Хоть новых стран он ей не подчинит.

Но первенец его не жаждет власти:

Уичерли[3] в покое видит счастье.

Не до нее и Этериджу[4]: он

За рубежом разгулом поглощен.

Ли[5] мертв, и Отвея[6] уж нет в помине.

Лишь ты его надежда, Конгрив, ныне.

Живи к великой радости его

И к вящей чести острова сего.

Когда ж — пусть этот час придет попозже! —

Учитель твой с землей простится все же,

Свой гений и тебя нам завещав,

Ты, восприемник дел его и прав,

Закончи то, что начато им было,

Сравнявшись в славе с ним, как равен силой.

Любых вершин ты можешь досягнуть

И досягнешь — лишь плодовитей будь.

Пусть поучать поэта не годится —

Мне, другу твоему, сей грех простится.

Т. Саутерн[7]

ДОСТОЧТИМОМУ ЛОРДУ ЧАРЛЗУ КЛИФФОРДУ ИЗ ЛЕЙНЗБОРО[8], И ПР.

Милорд,

Жизненные перипетии впервые предоставили мне случай письменно обратиться к Вашей светлости, и я безгранично рад воспользоваться им: то, что я пишу, адресовано всем, а значит, позволяет мне выразить (и довести до всеобщего сведения) признательность и уважение, которые я питаю к Вам и силюсь подтвердить делом. Я испытываю настолько сильное стремление быть Вам полезным, что оно избавляет меня от дальнейших уверений в моей преданности: коль скоро тесные узы, связывающие меня с Вашей светлостью и Вашим домом, не разрешают мне публично воздать Вам хвалу, любое выражение моей готовности быть Вашим слугой явилось бы лишь честным, но ненужным признанием моего перед Вами долга и свидетельством моей искренней Вам благодарности.

Порою мне хочется служить Вашей светлости так, чтобы это было для меня менее выгодно, зато более лестно. Мои слова отнюдь не означают, что я жажду перестать быть Вашим должником; они означают только, что я желал бы им стать по своей воле: тогда я получил бы право гордиться тем, что разглядел и нашел человека, у которого счастлив быть в долгу без надежды когда-нибудь расплатиться.

Ваша светлость лишает меня всякой возможности соприкоснуться с Вами и не быть тут же взысканным Вашими щедротами, и хотя, по видимости, я только высказываю здесь свои к Вам чувства (что столь обычно в нашем расчетливом свете), я в то же время невольно преследую собственный интерес: Вашей светлости нельзя воздать должное, не получив при этом выгоды для себя. Конечно, кто не совершает безумств, тот не нуждается и в защитнике; но будь мы чужды ошибок, сила не находила бы себе применения, а добросердечие — повода проявиться; там же, где эти достоинства налицо, жаль не воспользоваться ими, если ты все-таки натворил глупости; поэтому, сделав ложный шаг, должно искать зашиты у силы и добросердечия. К этому своего рода поэтическому силлогизму я прибегаю сейчас для того, чтобы склонить Вашу светлость взять под свое покровительство мою пиесу. Она хоть и не первый мой опыт, увидевший свет, но первое мое прегрешение в драматическом жанре, вернее, в поэзии вообще; надеюсь поэтому, что мне ее легче простят. Будь она поставлена тогда же, когда написана, в ее защиту можно было бы сказать больше. Незнание столицы и законов сцены послужило бы начинающему автору оправданием, на которое он уже не вправе уповать после четырех лет литературного труда. Тем не менее я почитаю себя обязанным заявить, что глубоко оценил снисходительность лондонских зрителей, так тепло принявших мою пиесу при всех ее недостатках, которые — не могу не признаться и в этом — были большей частью замаскированы искусной игрой актеров[9]: убежден, что умелое исполнение в высшей степени способствовало раскрытию всех выведенных мною характеров.

Что же до критиков, милорд, я не скажу ни дурного, ни хорошего ни о ком из них — ни о тех, чьи упреки справедливы, ни о тех, кто усматривает промахи там, где их нет. Защищая свою пиесу, я дам им всем один общий ответ (который Эпиктет[10] советует давать каждому хулителю нашего труда), а именно: «Если бы те, кто находят в ней недостатки, знали бы ее так же, как я, они нашли бы куда больше таковых». Разумеется, мне вряд ли следовало делать подобное признание, однако оно может пойти на пользу и мне: отчетливое сознание своих слабостей есть, на мой взгляд, первый шаг к их исправлению.

Итак, я пребываю в надежде, что рано или поздно верну свой долг столице, чего, увы, никогда не смогу сделать по отношению к Вашей светлости, хотя неизменно остаюсь Вашим покорным и смиреннейшим слугой.


У. Конгрив

ПРОЛОГ[11]

К «СТАРОМУ ХОЛОСТЯКУ», НАПИСАННЫЙ ЛОРДОМ ФОЛКЛЕНДОМ[12]

Поэт, чья в первый рад идет пиеса,

Дрожит, как пред вдовой жених-повеса,

Который знает, сколько нужно сил,

Чтоб утолить бывалой дамы пыл:

Ведь если он свой долг исполнит хуже,

Чем исполнял его предтеча дюжий,

Прогонит новобрачного она

И осрамит везде как хвастуна.

Увы, мы часто начинаем смело,

Но к завершенью не приводим дело!

Такой же дебютант и наш поэт,

Но с легкомысльем двадцати трех лет

Он мнит, чем мне внушает подозренья,

Что все получат удовлетворенье.

Пусть много лет его Холостяку —

Та, что юна, поможет старику,

И то, что одному не сделать боле,

Вдвоем они вкусить сумеют вволю.

А попеняют нашему юнцу,

Что столь прелестной леди не к лицу

Дарить лобзанья полумертвецу, —

Он возразит, что муж в годах преклонных —

Отличное прикрытье для влюбленных.

Итак, мы новичку рискнуть дадим

И, коль его в бахвальстве уличим,

Пусть он, держась подальше от столицы,

Перо макать в чернильницу не тщится.

Но если впрямь свершит он, что сулит,

То оба пола удовлетворит:

Там мягкосерды все, где каждый сыт,

И публика почтит единодушно

Того, с кем ей и в третий раз не скучно[13].

ПРОЛОГ,

КОТОРЫЙ ЧИТАЕТ МИССИС БРЕЙСГЕРДЛ[14]

Мир изменился — это вне сомненья!

Пролог был встарь вступленьем к представленью,

И автор, что его произносил,

Зал быть поснисходительней просил.

Теперь мы далеко не так покорны.

Спектакль — война, пролог — подобье горна.

Орудуя сатирой, как мечом,

Мы с вами, судьи наши, бой ведем:

Хвалите нас, иль вас мы осмеем!

На ваше счастье, зрители честные,

Наш автор пьесу сочинил впервые,

К тому же молод он, а потому

Учтивым с вами надо быть ему.

Хоть не скажу, что в пьесе соли нету,

Она — созданье скромного поэта,

Но скоро изживет он скромность эту.

Покуда же я — адвокат его

И вышла на подмостки для того,

Чтоб публику просить... О, власть господня!

Пусть буду я повешена сегодня,

Коль помню, что у вас просить должна,

И коль пролог мой не забыт сполна!

Спаси же, небо, пьесу от провала

И, чтобы в петлю я не угадала

За то, что здесь ни слова не сказала,

Даруй нам... Но уста мне стыд сковал,

И я не в силах ждать, что скажет зал.

(Убегает.)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мужчины

Хартуэлл — угрюмый старый холостяк, прикидывающийся женоненавистником, но тайно влюбленный в Сильвию.

Беллмур — влюбленный в Белинду.

Вейнлав — ветреник, увлеченный Араминтой.

Шарпер.

Сэр Джозеф Уиттол.

Капитан Блефф.

Фондлуайф — банкир.

Сеттер — сводник.

Гавот — учитель музыки.

Пейс — лакей Араминты.

Барнеби — слуга Фондлуайфа.

Мальчик.


Женщины

Араминта — влюбленная в Вейнлава.

Белинда — ее кузина, жеманница, влюбленная в Беллмура.

Летиция — жена Фондлуайфа.

Сильвия — любовница Вейнлава, брошенная им.

Люси — ее служанка.

Бетти — служанка Араминты.


Танцоры и слуги.


Место действия — Лондон.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Улица.

Входят навстречу друг другу Беллмур и Вейнлав.

Беллмур. Вейнлав? В такую рань и уже на ногах? Доброе утро! А я-то думал, что влюбленному, который умеет здраво мыслить, расстаться чуть свет с постелью нисколько не легче, чем предаваться в ней только сну.

Вейнлав. Доброе утро, Беллмур! Не спорю, столь ранние прогулки не в моих привычках, но дело есть дело. (Показывает письма.) А чтобы не проиграть дело, нужно довести его до конца.

Беллмур. Подумаешь, дело! Время тоже не следует упускать, иначе потеряешь его впустую. Дело, друг мой, — главный камень преткновения в жизни: оно извращает наши намеренья, вынуждает идти обходными путями и мешает достичь цели.

Вейнлав. Под целью ты, конечно, разумеешь наслаждение?

Беллмур. Естественно! Только оно и придает смысл существованию.

Вейнлав. Ну, мудрецы скажут тебе на это...

Беллмур. Больше того, во что верят, или больше того, чем понимают.

Вейнлав. Постой, постой, Нед! Как может мудрый человек сказать больше, чем понимает?

Беллмур. Очень просто. Мудрость — это всего лишь умение притворяться, будто знаний и убеждений у тебя больше, чем на самом деле. Вот я прочел недавно об одном мудреце и выяснил: он знал одно — что ничего не знает. Ладно, оставим дела бездельникам, а мудрость — дуракам: им это пригодится. Мое призвание — острить, мое занятие — наслаждаться, и пусть седое Время угрожающе потрясает песочными часами! Пусть низменные натуры копошатся на этой земле, пока не выроют себе могилу глубиной в шесть футов! Дела — не моя стихия: я вращаюсь в более возвышенной сфере и обитаю...

Вейнлав. В воздушных замках собственной постройки. Вот твоя стихия, Нед. Но и для тебя, воспарившего так высоко, у меня найдется приманка, ради которой ты спустишься с облаков. (Бросает ему письмо.)

Беллмур (подхватывая письмо). Когда почерк женский, зрение у меня острей, чем у сокола, сэр. Орфография первой строки — фантастическая, но для меня в ней заключено больше изящества, чем во всем Цицероне[15]. Ну-ка, посмотрим. (Читает.) «Милый вероломный Вейнлав!..»

Вейнлав. Стой, стой! Я дал тебе не то письмо.

Беллмур. Минутку! Сначала я взгляну на подпись. Сильвия! Как ты можешь быть с нею таким неблагодарным? Она — прехорошенькая и всей душой любит тебя. Я сам слышал, с каким восторгом она отзывается о тебе.

Вейнлав. Равно как о любом другом, кем увлечена.

Беллмур. Нет, Фрэнк, ты, право, грешишь на нее: она верна тебе.

Вейнлав. Черт побери, от тебя это особенно приятно слышать: ты же обладал ею!

Беллмур. Но не ее любовью. Клянусь небом, я не лгу. Она сказала это мне прямо в глаза. Зардевшись, как девственная заря, которая обнаружила обман, скрытый ночью, этой сводницей природы, она призналась, что душою осталась верна тебе, хоть я и сумел коварно добиться блаженства.

Вейнлав. Верна, как горлица — мысленно, не так ли, Нед? Проповедуй свое учение мужьям и станешь кумиром замужних женщин.

Беллмур. Знаешь, мне кажется, женщинам не повредило бы, если б они в отсутствие мужа могли изливать свою нетерпеливую пылкость, выбирая любовника, как можно более на него похожего, и восполняя за счет воображения то, что не похоже.

Вейнлав. Но разве не обидно любовнику сознавать себя обманом для глаз?

Беллмур. Бесспорно, обидно, но любовнику, а не мужу, для которого готовность жены удовольствоваться его изображением — лучшее доказательство ее любви к нему.

Вейнлав. Страна, где такая любовь могла бы сойти за истинную преданность, должна очень глубоко погрязнуть в суеверии. Боюсь, что твое учение будет принято нашими протестантскими мужьями за чистейшее идолопоклонство. Но если ты способен обратить в свою веру олдермена[16] Фондлуайфа, второе письмо тебе не понадобится.

Беллмур. Что? Старого банкира, у которого такая миленькая жена?

Вейнлав. Именно его.

Беллмур. Погоди-ка! По-моему, ее зовут Летиция. О это лакомый кусочек! Дорогой Фрэнк, ты самый верный друг на свете!

Вейнлав. Еще бы! Я всегда вспугиваю для тебя зайцев, а ты их подстреливаешь. Мы, без сомнения, дополняем друг друга. Я бросаю женщину там, где ее подбираешь ты. Но прочти вот это. Мне назначают свидание сегодня вечером, когда Фондлуайф уедет из Лондона для встречи с неким судовладельцем на предмет взыскания суммы, которую рискует потерять. Читай, читай.

Беллмур (читает). М-м... «не будет в городе сегодня вечером, и он обещает прислать мне для компании мистера Спинтекста; но я постараюсь, чтобы Спинтекста не оказалось дома.» Превосходно! Спинтекст?.. А, кривой проповедник-пуританин!

Вейнлав. Он самый.

Беллмур (читает). М-м... «Беседа с вами будет куда приятней, если вы сумеете принять его обличье, чтобы ввести в заблуждение слуг.» Очень хорошо! Значит, я должен прибегнуть к переодеванию? Готов от всего сердца... Это придаст любви остроту, усиливая ее сходство с воровством, а для нас, любострастных смертных, грех тем слаще, чем тяжелей. Фрэнк, я потрясен твоим великодушием.

Вейнлав. Видишь ли, я не терплю, когда мужчине что-нибудь навязывают — будь то любовь или выпивка, а тут я ничего не домогался. Мне только довелось раз или два очутиться в обществе, где Летиция была самой красивой из женщин. Я, понятное дело, обратил на нее внимание, а она, видимо, приняла это всерьез. Все было бы так же, будь на моем месте ты или кто-нибудь другой.

Беллмур. Не отказался бы от такого успеха!

Вейнлав. Не сомневайся в нем. Уж если женщине приспичило наставить мужу рога, сам дьявол не уймет ее, прежде чем она в этом не преуспеет.

Беллмур. Скажи, что за человек этот Фондлуайф?

Вейнлав. Помесь домашней собачки с дворовым псом: временами педант и брюзга, временами — я сам тому свидетель — по-своему мил. Склонен ревновать, но еще больше — нежничать. Словом, часто беспричинно ревнив, но еще чаще — безосновательно доверчив.

Беллмур. Очень ровный и подходящий для моей цели характер. Я должен заполучить твоего Сеттера — парень поможет мне в моем маскараде.

Вейнлав. Можешь взять его хоть навсегда: он стал у тебя таким, что уже не пригодится никому другому.

Беллмур. А ты, бедняга, в ответ на письмо Сильвии отправишься к ней с визитом. Ее устроит любой час дня и ночи. Но разве тебе неизвестно, что там у тебя появился соперник?

Вейнлав. Известно. Старый грубиян и притворный женоненавистник Хартуэлл считает ее невинной. Вот поэтому я и стараюсь избегать ее: пусть она потоскует и разочаруется во мне, тогда сможет думать о нем. Я знаю, он ежедневно навещает ее.

Беллмур. Тем не менее по-прежнему ворчит и полагает, будто мы не знаем, что он влюблен. В самое ближайшее время его так от этого разнесет, что он волей-неволей разродится признанием. Буду рад услышать его из уст самого Хартуэлла: приятно все-таки посмотреть, как он тужится в схватках, открывая тайну, которая увидела свет задолго до срока.

Вейнлав. Ну, всего доброго! Кстати, давай пообедаем вместе. Встретимся, где всегда.

Беллмур. С радостью. Оттуда удобно проследовать с послеобеденным визитом к нашим возлюбленным. По-моему, я чертовски влюблен: недаром же я так обеспокоен тем, что не видался вчера с Белиндой.

Вейнлав. А я хоть и видел вчера свою Араминту, но тоже сгораю от нетерпения. (Уходит.)

Беллмур. До чего ж я ненасытен в любви! Кто другой, не довольствуясь тем, что он раб высокой страсти и одновременно услаждается с полудюжиной самолично приобретенных любовниц, принял бы на себя еще и заботы Вейнлава только потому, что их груз слишком тяжел для его плеч? Таким образом, я не только вынужден спать с чужими женами, заменяя мужей, но и взвалить на себя более трудную задачу — ублаготворить чужих любовниц. Пора, пора остановиться, иначе не выдержу: плоть моя и кровь тоже не вечны.

Входит Шарпер.

Шарпер. Сожалею, что застаю тебя за таким занятием, Нед. Когда человек начинает рассуждать сам с собой, считай, что он погиб.

Беллмур. Шарпер? Рад видеть тебя.

Шарпер. Ты что такой задумчивый? Разве Белинда стала жестока с тобой?

Беллмур. Нет, это не из-за нее. Сегодня мне предстоит важное дело, которое следует обдумать.

Шарпер. Скажите на милость! Какое еще важное дело может у тебя быть?

Беллмур. Так вот, знай: я должен доконать олдермена. Видимо, мне суждено нанести, ему последний удар и даровать ему титул рогоносца, дабы он сравнялся в достоинстве с остальными своими собратьями. Словом, мне придется извиниться перед Белиндой.

Шарпер. Ей-богу, лучше уж вовсе откажись от нее: надежды сделать ее своей любовницей у тебя нет, а для жены она слишком горда, ветрена, жеманна, остра на язык и красива.

Беллмур. Но денег и у нее не может быть слишком много. Не шути, Том: речь идет о двенадцати тысячах фунтов. Верно, Белинда — страшная щеголиха и жеманница, но я от всей души верю, что плутовка любит меня: она никогда не сказала обо мне доброго слова, но и бранить меня никому не позволяет. К тому же у нее, как я сказал, двенадцать тысяч фунтов. Гм... А знаешь, с другой стороны, она не кажется мне такой уж жеманной. Я воздаю ей должное, но, в конце концов, женщина — это только женщина. Конечно, я не сомневаюсь, что как таковая она мне понравится: разрази меня бог, если я не люблю весь женский пол!



Шарпер. А вот человек, который столь же пылко клянется, что ненавидит его.

Входит Хартуэлл.

Беллмур. Кто? Хартуэлл? Согласен, но он умеет и кое-что почище. Ну, Джордж, где ты сегодня выкладывал свои ядовито-злобные истины, развлекая общество, как врач развлекает собеседников рассказом об их болезнях и немощах? Какую леди ты разочаровал, убедив, что лицо, которое она подмалевывала себе все утро, — отнюдь не ее собственное лицо? Мне ведь известно, что ты, невежа, так же неблагосклонен к женщинам, как зеркало к красавице, перенесшей оспу.

Хартуэлл. Признаюсь, я не стану прибегать к мерзким фальшивым ужимкам и тошнотворной лести, чтобы подлизаться к хорошенькой разряженной потаскушке, которая, в свой черед, станет подлизываться ко мне, а заодно ублажать любого щенка, вьющегося вокруг нее, как акробат, в чьем репертуаре всегда одни и те же трюки. А ты, как я догадываюсь, именно этим сейчас и занимаешься.

Беллмур. Ну, что бы тебе поспеть сюда чуточку раньше! Ты обратил бы Вейнлава в свою веру и приобрел бы в его лице поборника своего дела.

Хартуэлл. Как! Вейнлав был здесь? Вот уж с кем любовь каждый день играет первоапрельскую шутку: он вечно в бесплодных поисках, вечно ищет приключений и никогда не приходит в порт.

Шарпер. А все потому, что слишком любит отплывать в непогоду, бороться с ветрами, идти против течения и двигаться вперед, невзирая ни на какие препятствия.

Хартуэлл. Разве он не отдал якорь близ Араминты?

Беллмур. По правде сказать, она — самая подходящая для него пара, потому что похожа на плавучий остров: то подойдет чуть ли не вплотную, то опять исчезнет. Вот он и поглощен тем, что преследует ее.

Шарпер. Она, должно быть, очень неглупая особа, коль скоро справляется с таким взбалмошным поклонником.

Беллмур. Право, не знаю. Характер, которым он наделен, очень для него удобен: он дорожит женщиной, пока она его интересует, и бросает ее, как только любовь утрачивает прелесть новизны и превращается в докуку.

Шарпер. Что обличает в нем неспособность к страсти, сильный ум и дурной нрав.

Хартуэлл. А также свидетельствует о том, что глупости Вейнлав делает с большой осмотрительностью.

Шарпер. Ты, Беллмур, обязан стоять за него хотя бы из признательности: ты с наслаждением жнешь там, где он сеял; он разрабатывает золотую жилу, а ты чеканишь на слитках свое изображение.

Беллмур. А вот Вейнлав другого мнения: уверяет, что жилу разрабатываю именно я. Что ж, каждый получает свою долю удовольствий, причем именно ту, какая больше по душе. Ему нравится вспугнуть куропатку, мне — накрыть ее.

Хартуэлл. Ну, а я предпочел бы отпустить.

Шарпер. Но понежничав с нею. Полагаю, Джордж, на большее ты уже не способен.

Хартуэлл. Заблуждаешься, любезнейший мистер Молокосос. Я способен на все, на что способен ты, и натура у меня не менее живая, разве что ртути в крови поменьше. Правда, я не разжигаю свой аппетит, а жду естественного позыва, полагая, что сперва надо почувствовать соблазн, а поддаться ему никогда не поздно.

Беллмур. Никогда не поздно? Человеку такого почтенного возраста уместней было бы сказать «никогда не рано».

Хартуэлл. Однако именно вы, юные, пылкие, дерзкие греховодники, нередко поддаетесь ему слишком поздно. Намерения у вас предосудительные, но осуществление их не доставляет вам никакого удовольствия. Ей-богу, вы так падки на искушение, что избавляете дьявола от труда искушать вас. Вы не заглатываете крючок, который сами же наживили, не потому, что осторожны, а потому, что, наживляя его, уже успели пресытиться ловлей: приманка, которую вы считали средством возбуждения аппетита, вывертывает ваш слабый желудок. Ваша любовь, как две капли воды, похожа на вашу храбрость, которую вы на первых порах стараетесь выказать при каждом удобном случае; но уже через год-другой, утратив боеспособность или оружие, вы умеряете свой пыл, и грозный клинок, раньше столь часто обнажавшийся вами, обречен навсегда ржаветь в ножнах.

Беллмур. Ей-богу, ты — старый распутник удивительно хороших правил. Вдохновляй нас, молодых, и дальше — с годами, может быть, мы сравняемся с тобой в порочности.

Хартуэлл. Я хочу, чтобы каждый был тем, чем силится выглядеть. Пусть распутник, не уподобляясь Вейнлаву, распутничает, а не целует страстно комнатную собачку, когда ему противно сорвать поцелуй с губ ее хозяйки.

Беллмур. Что ж, бывает и так, если собачка пахнет приятней, потому что ведет себя чистоплотней. Впрочем, не ополчайся на маленькие уловки такого рода, Джордж; ими нередко завоевывают женщин. Кто откажется поцеловать комнатную собачку, если это преддверие к устам хозяйки?

Шарпер. Или в жаркий день упустит случай обмахнуть даму веером, если это сулит возможность согреть ее в объятьях, когда она озябнет?

Беллмур. Или, на худой конец, почитать ей пиесу, хотя она обязательно прервет тебя на самом остроумном месте, а засмеется не раньше, чем смешное останется позади? В предвкушении награды можно стерпеть даже это.

Хартуэлл. Не спорю, состоя при женщинах, вы, ослы, несете и более тяжкое бремя: вам вменяется в обязанность наряжаться, танцевать, петь, вздыхать, хныкать, сочинять стихи, льстить, лгать, улыбаться, раболепствовать и вдобавок делать самую непосильную работу — любить.

Беллмур. Глупец! По-твоему, любить — непосильный труд?

Хартуэлл. Разве нет? Домогаться любви, преодолевая такие препятствия, — это все равно что унаследовать обремененное долгами поместье, которое, даже тогда, когда их выплатишь, даст тебе один доход — право пахать землю своими руками и поливать собственным потом.

Беллмур. Скажи на милость, а ты как любишь?

Шарпер. Любит? Хартуэлл? Да он ненавидит весь женский пол.

Хартуэлл. Да, я ненавижу лекарства, но готов принимать их, если здоровье требует.

Беллмур. Отлично, Джордж, лучше признайся заранее, на случай, если собьешься с пути.

Шарпер. Он ищет себе хоть какое-нибудь оправдание — ты же видишь, что с ним творится.

Хартуэлл. Что ты хочешь сказать?

Шарпер. Только одно: если распутство, как ты выражаешься, есть слабительное, то женитьба, на мой взгляд, — это курс лечения.

Беллмур. Что я слышу, Джордж? Неужто ветер подул в эту сторону?

Хартуэлл. С таким же успехом он может подуть в любую другую. Черта с два! Я надеюсь, что небо смилостивится надо мной. Я видел на своем веку слишком много ловушек, чтобы угодить в одну из них.

Беллмур. Да кому, черт побери, ты нужен? Разве что торговке устрицами с Биллингзгета[17] — при твоем умении ругаться ей легче было бы сбывать залежалый товар. Ничего лучшего тебе при своих талантах не найти.

Хартуэлл. Мой главный талант — умение говорить правду; поэтому я и не жду, что он стяжает мне симпатии высшего общества. Хвала небесам, я честно заслужил ненависть всех знатных семей столицы.

Шарпер. И в ответ сам ненавидишь их. Но можешь ли ты надеяться, что какой-нибудь знатный дом захочет с тобой породниться?

Хартуэлл. Я надеюсь, что меня никогда не постигнет такая страшная кара, как получить знатную жену, стать рогачом первого класса и носить свои рога с тем же достоинством, что геральдический олень на гербе моей супруги. Черт побери, я не стану рогоносцем даже при самой прославленной шлюхе Англии!

Беллмур. Неужели тебе не хочется обзавестись семьей? И печься о своих детях?

Шарпер. Ты хотел сказать — о детях своей жены?

Хартуэлл. Вот теперь ты попал в точку — вся загвоздка именно в этом. О, как буду я горд и рад, если мой сын и наследник окажется похож на какого-нибудь герцога! Какое счастье услышать, как насмешник-щеголь с издевкой бросает тебе: «Сударь, ваш сынок страшно напоминает его светлость: и улыбка, и выражение лица — совершенно те же.» А другой подхватывает: «По-моему, глазами он больше смахивает на маркиза такого-то, хотя рот у него — точь-в-точь, как у лорда как-бишь-его.» Я же с беззаботным видом беру малыша за подбородок, выдавливаю из себя улыбку и восклицаю: «Да, мальчишка пошел в родню своей матери!» — хотя и дьявол, и она сама отлично знают, что он — помесь пород знати.

Беллмур, Шарпер. Ха-ха-ха!

Беллмур. И все же, Джордж, позволь задать тебе один вопрос.

Хартуэлл. Довольно! Я и так заболтался. Надеюсь, с ответом можно повременить — я тороплюсь. (Смотрит на часы.)

Беллмур. Ну, Джордж, пожалуйста...

Хартуэлл. Нет. Мало того, что я занят. Сюда еще направляется один болван. Adieu! (Уходит.)

Беллмур. Кого он имел в виду? А, это сэр Джозеф Уиттол со своим другом. Но он завернул за угол и пошел в другую сторону.

Шарпер. Сэр Уиттол? Что он за чудо такое?

Беллмур. Обыкновенный дурак.

Шарпер. Наряд у него крикливый.

Беллмур. Зато подкладка убогая. И все-таки тебе стоит с ним познакомиться, Том. Капелька твоей алхимии — и эту грязь можно превратить в золото.

Шарпер. Серьезно? Ну что ж, я нищ, как всякий алхимик, и, как алхимик, буду лезть из кожи. А кто сопровождал его? Уж не дракон ли, охраняющий клад?

Беллмур. Какой он дракон, чтоб ему пусто было! А если и дракон, то из робких. Ручаюсь, ярость в нем дремлет, а если и проснется, его достаточно отхлестать, и она снова мирно уснет.

Шарпер. Вот он какого поля ягода!

Беллмур. Именно такого, а этот старый дуралей сэр Джозеф Уиттол обожает его, считает примером доблести, называет своей опорой и спиной. Они, действительно, неразлучны, только вот прошлой ночью, не знаю уж по какому недоразумению, наш достойный рыцарь остался один и угодил в лапы грабителей. Те наверняка обчистили бы его, но я случайно проходил мимо и подоспел на выручку. По-моему, он отчаянно струсил: не успел вырваться, как тут же задал стрекача, не взглянув даже, кто его спас.

Шарпер. А этот хвастун, его спутник — офицер?

Беллмур. Нет, но притворяется военным и носит форму. А мундир в наши дни так же часто маскирует трусость, как черное одеяние — безбожника. Тебе следует знать, что этот малый побывал за границей — исключительно для того, чтобы уклониться от похода, разжился там кое-какими секретами и перепродает их здесь командующему, а тот, презирая людей достойных и предпочитая корыстных, освободил его от службы в армии...

Шарпер. По каковой причине он, без сомнения, всюду похваляется своими заслугами.

Беллмур. Рассказывает о себе чудеса и бьет во все барабаны. Сходство с барабаном — единственное, что в нем есть от вояки: шум оглушительный, а внутри пустота.

Шарпер. И годен он лишь на одно — чтобы по нему били.

Беллмур. Верно, но здесь сравнению конец: на удары он отвечает не громче, чем подколенная подушечка в церкви.

Шарпер. Его имя — и я умолкаю.

Беллмур. Для полноты картины имя у него тоже соответствующее: он величает себя капитан Блефф.

Шарпер. Что ж, попробую свести с ним знакомство, а ты следуй иным путем

И к острову любви плыви, друг мой,

Пока ищу я берег золотой.

Уходят.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена первая

Улица. Входит сэр Джозеф Уиттол, за которым следует Шарпер.

Шарпер (в сторону). Он, несомненно он, и притом один!

Сэр Джозеф (не замечая Шарпера). Гм-гм... Да, вот оно, то проклятое место, где бесчеловечные каннибалы, кровожадные негодяи чуть не убили меня ночью. Уверен, что они бы содрали с меня шкуру и продали ее, а мясо сожрали...

Шарпер. Неужто!

Сэр Джозеф. ...не подоспей на помощь любезный джентльмен, разогнавший их. Но увы! Я был так напуган, что даже не задержался, чтобы поблагодарить его.

Шарпер. Он, вероятно, имеет в виду Беллмура. Э! У меня появилась идея!

Сэр Джозеф. Господи, и куда только капитан запропастился! Я трясусь при одном воспоминании о случившемся. Нет, никогда мне на этом месте по себе не будет.

Шарпер. Почему бы и не попробовать? Неужели я недостаточно порочен? Ну-с, пожелаем себе удачи! (Громко.) Чертовское невезенье. Вот оно, Это место, это проклятое несчастливое место!

Сэр Джозеф (в сторону). Вот именно — проклятое! Я вижу, здесь не раз совершались злодейства.

Шарпер (делая вид, будто что-то ищет). Исчезла! Пропала! Будь трижды проклят случай, приведший меня сюда! Здесь, здесь — это уж точно. В аду — мне и то отрадней было бы, чем тут. Нет, ничего не найти, кроме отчаяния при мысли о потере.

Сэр Джозеф. Бедный джентльмен! Клянусь небом, я больше тут не останусь, потому что нашел...

Шарпер. Эй, кто нашел? Что нашел? Вы? Отдайте сейчас же, или клянусь...

Сэр Джозеф. Не я, сэр, не я. Клянусь спасением души, я не нашел тут ничего, кроме потери, как осмелюсь выразиться в подражание вам, сэр.

Шарпер. К вашим услугам, сэр!.. Значит, вам уже ничто не грозит. Видно, сегодня поветрие такое: всем не везет. Что ж, радуйтесь моему несчастью: оно стало выкупом за вас.

Сэр Джозеф. Мне радоваться вашему несчастью? Побойтесь бога, сэр! Напротив, я всем сердцем сожалею о вашей потере. Черт возьми, будь мы с вами знакомы, сэр, вы никогда не предположили бы во мне такого бессердечия.

Шарпер. Будь мы с вами знакомы? Неужто вы так неблагодарны, что забыли меня?

Сэр Джозеф (в сторону). О господи, только мне не хватало забыть его! (Громко.) Нет, нет, сэр, я не мог забыть вас, потому что, право же, никогда вас не видел. Ха-ха-ха!

Шарпер (сердито). Как так?

Сэр Джозеф. Минутку, минутку, сэр, дайте припомнить. (В сторону.) Он — чертовски вспыльчивый малый. Пожалуй, лучше вспомнить его, пока я еще не успел скрыться с глаз. Но уж, видит бог, как с глаз долой, так из головы вон!

Шарпер. Я полагал, сэр, что услуга, которую я оказал вам ночью, вызволив вас из рук негодяев, могла бы поглубже запечатлеться в вашей слабой памяти.

Сэр Джозеф (в сторону). Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Да это же тот самый джентльмен! Как мне отблагодарить его за такую огромную услугу? У меня были наготове подобающие слова, но он так перепугал меня, что все из головы вылетело. (Громко.) Гм-гм, сэр, покорнейше прошу прощения за то, что погрешил неблагодарностью и допустил оплошность. Целиком уповаю на ваше беспредельное великодушие и надеюсь, что оно, как половодье, начисто смоет воспоминания о моей ошибке, дабы под всеми парусами раскаяния я вновь вошел в гавань вашего расположения. (Кланяется.)

Шарпер. Вот как? Ну, что же, сэр, меня нетрудно успокоить. Подобное признание в устах джентльмена...

Сэр Джозеф. Признание? Нет, сэр, я сверхпризнателен вам и не устану изо всех сил доказывать это днем и ночью, зимой и летом, больным и здоровым. Все времена года станут для меня только поводом лишний раз засвидетельствовать благодарность вашего безмерно обязанного вам слуги сэра Джозефа Уиттола, удостоенного рыцарского звания, гм-гм.

Шарпер. Вы — сэр Джозеф Уиттол?

Сэр Джозеф. Он самый. Сэр Джозеф Уиттол из Уиттол-холла in comitatu Bucks[18].

Шарпер. Быть не может! Выходит, я имел честь оказать услугу зерцалу рыцарства и цвету учтивости нашего века? Дозвольте заключить вас в объятия.

Сэр Джозеф. Что вы, что вы, сэр!

Шарпер. Теперь я почитаю свою потерю пустяком — она с лихвой возмещена тем, что принесла мне знакомство и дружбу с человеком, вселяющим в меня восхищение.

Сэр Джозеф. Полно — вы говорите так только из любезности. Но дозволено ли мне спросить, о какой потере вы упоминали?

Шарпер. Не именуйте больше ее потерей, сэр. В ночной схватке я обронил стофунтовую ассигнацию, которую, должен признаться, пришел сюда искать хотя и без особых надежд на успех. Но мне повезло...

Сэр Джозеф. Вы нашли ее, сэр? Душевно рад за вас.

Шарпер. Ваш покорный слуга, сэр... Не сомневаюсь, что вы обрадованы, так легко получив возможность выразить вашу признательность и щедрость, поскольку уплата столь ничтожной суммы полностью избавит от долга благодарности вас и вдвойне обяжет меня.

Сэр Джозеф (в сторону). Что он, черт побери, имеет в виду под ничтожной суммой? (Громко.) Но разве вы не нашли пропажу, сэр?

Шарпер. Я не нашел ее, но обрел надежду на вас, сэр.

Сэр Джозеф. Гм!

Шарпер. Но довольно об этом: не могу же я усомниться в чести сэра Джозефа Уиттола.

Сэр Джозеф. Что вы, что вы, сэр!

Шарпер. Обречь меня на потерю того, чем я рискнул, служа вам, — нет, такая низменная мысль никогда не закрадется вам в голову. Разумеется, в известном смысле я вознагражден уже тем, что вы спасены. Будем считать, что я просто дал вам в долг, а вы — смело берусь сказать это за вас — не захотите...

Сэр Джозеф. Нет уж, сэр, с вашего позволения, я скажу за себя сам. Я презираю нечестность, сэр, но в данную минуту у меня, право, нет денег.

Шарпер. Чепуха! У вас не может не быть ста фунтов. Одно ваше слово — и вам где угодно откроют кредит. Это же все равно, что ссудить пригоршню грязи владельцу многих акров земли — что вам стоит ее вернуть? А деньги — это грязь, сэр Джозеф, всего лишь грязь.

Сэр Джозеф. Не скрою, однако, что я отмыл руки от этой грязи и всю ее переложил на свою спину.

Шарпер. Неужто вы так экстравагантны в вопросах туалета, сэр Джозеф?

Сэр Джозеф. Ха-ха-ха! Очень удачная шутка, ха-ха-ха! Я даже не подозревал, что так мило сострил. Каламбур получился даже лучше вашего. Вот оно, доказательство того, что мы с вами слишком недолго знакомы. Вы мало знаете меня, а потому и выпустили впустую заряд вашего остроумия. Я лишь намекал на одного моего друга, которого именую своей спиной: он неразлучно сопровождает меня во всех опасностях и прикрывает от них. В сущности, он — моя спина, голова и грудь разом. О, это истый смельчак! Когда он со мной, я совсем другой человек. Рядом с ним я, прости меня, господи, не боюсь даже дьявола. Ах, окажись он поблизости той ночью...



Шарпер (сердито). А если бы и оказался, что тогда сэр? Он вряд ли бы сделал или пострадал больше, чем я. Потерял бы он сто фунтов?

Сэр Джозеф. Что вы, сэр! Ни в коем случае. Зато я сберег бы их. Нет, нет, сэр, клянусь спасением души, я не хотел сказать ничего обидного. (В сторону.) Чертовски вспыльчивый малый! (Громко.) Но, как уже было сказано, я отдал ему все наличные деньги, чтобы он выкупил из заклада свой длинный палаш. Впрочем, у меня с собой кредитное письмо на двести фунтов к олдермену Фондлуайфу, и после обеда вы убедитесь, сэр, что я — человек, с которым вам стоило встретиться.

Шарпер (в сторону). Готов в этом поклясться! (Громко.) Как это великодушно и как похоже на вас!

Входит капитан Блефф.

Сэр Джозеф. А вот и он. Добро пожаловать, мой Гектор Троянский[19], мой удалец, моя спина! Признаюсь, я так трясся, пока тебя не было.

Блефф. Полно, мой юный рыцарь! Надеюсь, вы тряслись не от страха? Он должен быть неведом тому, кто водит дружбу со мной.

Сэр Джозеф. Конечно, конечно! Поверь, я презираю страх с тех самых пор, как чуть не умер с перепугу. Но...

Блефф. Какое еще «но»? Кстати, юноша, вот ваше противоядие — иезуитский порошок от трясучей болезни[20]. Но кто это с вами? Отважен ли он? (Кладет руку на эфес шпаги.)

Сэр Джозеф. О да, он храбрец и чертовски умный малый. Драчлив, как петух.

Блефф. Серьезно? Тогда я уважаю его. Но бывал ли он за границей? На своей навозной куче каждый петух драться горазд.

Сэр Джозеф. Бывал он там или нет — не знаю, но все-таки представлю тебя.

Блефф. Я представлюсь сам. Сэр, я уважаю вас: вы, как я понял, любите драться, а я чту тех, кто это любит. Целую эфес вашей шпаги, сэр.

Шарпер. К вашим услугам, сэр, но вас ввели в заблуждение: коль скоро речь нейдет ни о моем близком друге, ни о моем отечестве, ни о моей религии, я не склонен драться.

Блефф. Прошу прощения, сэр, но коль скоро драка сама по себе, без всяких приправ, недостаточно вкусное для вас блюдо, вы мне не по вкусу, потому что

Для боя повод в бое вижу я.

Бой — мой закон, религия моя.

Сэр Джозеф. Хорошо сказано, мой герой! Разве это не великолепно, сэр? Черт побери, он говорит правду: драка для него все — и еда, и питье, и одежда. Но не спеши: этот джентльмен — один из ближайших моих друзей и спас мне прошлой ночью жизнь. Я же тебе рассказывал.

Блефф. Тогда я снова уважаю его. Могу я узнать ваше имя, сэр?

Шарпер. Да, сэр. Меня зовут Шарпер.

Сэр Джозеф. Прошу вас, мистер Шарпер, обнимите мою спину. Вот так, прекрасно! Черт побери, мистер Шарпер, он храбр, как Каннибал! Не так ли, моя молодецкая спина?

Шарпер. Вы хотели сказать — как Ганнибал[21], сэр Джозеф?

Блефф. Без сомнения, сэр. Конечно, Ганнибал был отличный малый. Однако сравнения — опасная штука, сэр Джозеф. Ганнибал был отличный малый в свое время. Но живи он сейчас, — увы, он был бы ничем, совершенно ничем.

Шарпер. Почему, сэр? Сомневаюсь, что среди наших современников найдется столь же великий полководец.

Блефф. Простите, сэр, вы за границей служили?

Шарпер. Я, сэр? О нет, сэр.

Блефф. Так я и думал. В таком случае вы ничего не знаете, сэр. Боюсь, вам даже неизвестны подробности последней кампании во Фландрии[22].

Шарпер. Мне известно о ней лишь то, что сообщалось в газетах и письмах.

Блефф. Газеты!.. Поверьте, сэр, во всех газетах за весь прошлый год не сказано и двух слов правды. Расскажу вам престранную историю на этот счет. Вам следует знать, сэр, что во время последней кампании я находился во Фландрии, занимая там некую должность — но это уже к делу не относится. Возможно, сэр, в ту пору и было сделано не все, что нужно, но один ваш покорный слуга, который предпочитает остаться безымянным, явился очевидцем того, что все-таки было сделано. Не скажу, что сделал это, главным образом, он, хотя и мог бы это сказать: я ведь никого не называю по имени. Так вот, мистер Шарпер, представьте себе, за все то время, когда я вправе был ожидать фельдмаршальского жезла, ни один мерзопакостный газетчик даже не упомянул обо мне! Клянусь всеми войнами на свете, ни один из них не удостоил меня внимания, словно Нол Блефф и не жил на земле!

Шарпер. Действительно, странно!

Сэр Джозеф. И тем не менее это правда, черт побери, мистер Шарпер: я ведь каждый день ходил в кофейни читать газеты[23].

Блефф. Полно! Какое это имеет значение! Вы же видите, мистер Шарпер: я с радостью вышел в отставку и стал частным лицом. Сципион[24] и другие тоже так делали.

Шарпер (в сторону). До чего же наглый мошенник!

Сэр Джозеф. А все твоя проклятая скромность! Право, ты мог бы еще стать генералом, если бы не ушел от дел.

Блефф. Довольно, сэр Джозеф! Вы знаете: я не терплю подобных разговоров.

Сэр Джозеф. Позволь мне хотя бы поведать мистеру Шарперу, как ты однажды понюхал пороху прямо из жерла пушки. Ей-Богу, понюхал: огонь лизнул эти непроходимые бакенбарды.

Блефф. Гром и молния! Что вы имеете в виду, сэр Джозеф?

Сэр Джозеф. Убедились? Я же говорил вам: он так скромен, что ни в чем не признается.

Блефф (сердито). Вздор! Вы перебили меня, и я забыл, на чем остановился. Придержите язык и оставьте меня в покое.

Сэр Джозеф. Я нем.

Блефф. Этот палаш — я, кажется, говорил вам о нем, мистер Шарпер? — этот палаш я считаю наилучшим богословом, анатомом, адвокатом и казуистом во всей Европе: он разрешит любой спор и перерубит любой узел.

Сэр Джозеф. Нет, теперь дайте сказать мне: он перерубает волос. Я сам видел, черт побери!

Блефф. Проклятье! Это ложь, сэр. Ничего вы не видели и не увидите. Повторяю: вы не можете это видеть. Ну-с, что теперь скажете?

Сэр Джозеф. Я слеп.

Блефф. Гром и молния! Осмелься меня перебить кто-нибудь другой...

Сэр Джозеф. Поговорите вы с ним, мистер Шарпер: я смотреть на него — и то боюсь.

Шарпер. Капитан, сэр Джозеф раскаивается.

Блефф. О, я спокоен, сэр, спокоен, как пушка, которую разрядили. И все же, сэр Джозеф, вести себя так — большая неосторожность: вы знаете, я вспыльчив. Но полно, полно, вам ведь известно, что я так же быстро остываю.

Сэр Джозеф. Прости меня! Я понимаю, что подчас веду себя глупо.

Блефф. Довольно!

Сэр Джозеф. Пойдем пропустим по стаканчику и окончательно потушим ссору. Не выпьете ли с нами, мистер Шарпер?

Шарпер. Непременно, сэр. Нет, нет, капитан, следуйте за сэром Джозефом первый — вы же его спина.

Уходят.

Сцена вторая

Гостиная Араминты.

Араминта, Белинда, Бетти.

Белинда. Ах нет, дорогая! Милая, добрая, любезная кузина, прошу тебя — довольно! Видит бог, от таких разговоров заболеть можно!

Араминта. Чем ты так задета? Что особенного я говорю?

Белинда. Ах, ты не говоришь — ты бредишь, ты неистовствуешь, восхваляя грязное неуклюжее двуногое создание по имени мужчина. Ты сама не понимаешь, что несешь, — так далеко завел тебя твой, лихорадочный пыл.

Араминта. Если, по-твоему, любовь — лихорадка, не приведи нас бог излечиться от нее! Пусть у меня будет довольно масла, чтобы питать это пламя до тех пор, пока оно не испепелит меня.

Белинда. Что еще за хныканье! О боже, как мне надоели твои отвратительные выдумки! Любовь — дьявол, а любить — значит быть одержимой им, и вселяется он во что угодно — в голову, в сердце, в кровь. Нет, нет, ты окончательно погибла, и я возненавижу из-за тебя все человечество.

Араминта. Как ты все преувеличиваешь! Но ничего: появится Беллмур, побудет с тобой, и картина разом изменится.

Белинда. Мерзкий человек! Удивляюсь, кузина...

Араминта. Я тоже удивляюсь тебе, неужели ты воображаешь, будто я не вижу, что ты любишь его?

Белинда. А мне даже нравится твоя нелепая выдумка. Ха-ха-ха! Любить мужчину!

Араминта. Да, мужчину. Не станешь же ты любить животное?

Белинда. Если уж и стану, то во всяком случае не осла, которого так напоминает твой Вейнлав. О господи, мне довелось однажды видеть осла с такой грустной мордой... Ха-ха-ха! Не сердись — не могу удержаться... что истый влюбленный решил бы, что бедная скотина тоже начинена стрелами, пламенем, алтарями и прочим, что полагается. Но довольно! Поговорим серьезно, Араминта. Если бы ты могла взглянуть моими глазами хоть на одну сцену ухаживания, ты бы поняла, как смешон влюбленный во всей своей красе, видит бог, сразу бы поняла! Но ты увлечена игрой, а потому не способна замечать промахи, очевидные для каждого стороннего наблюдателя.

Араминта. Ошибаешься. Я отлично замечаю кое-что в этом роде, когда ты встречаешься с Беллмуром. Ты даже не помнишь, что ночью видела его во сне и громко звала.

Белинда. Вздор! Мне ведь и дьявол может присниться. Следует ли из этого, что я его люблю?

Араминта. Это еще не все: ты стиснула меня в объятиях, назвала его именем, прижала к груди. Клянусь, не разбуди я тебя щипком, ты задушила бы меня поцелуями.

Белинда. Гнусная клевета!

Араминта. Нет, не клевета. Не лги, кузина, — мы здесь одни. Могу сказать тебе и больше.

Белинда. Я все отрицаю.

Араминта. Как! Даже не выслушав?

Белинда. Ты преднамеренно взводишь на меня напраслину, а я преднамеренно ее отрицаю. И вообще, кузина, ты ведешь странные разговоры. Видит бог, я боюсь за тебя: ты идешь дурным путем.

Араминта. Ха-ха-ха! Забавно!

Белинда. Смейся, сколько хочешь, но...

Араминта. Ха-ха-ха!

Белинда. Ты думаешь, ехидная усмешка тебе к лицу? Черт бы побрал этого Беллмура! Зачем ты постоянно мне о нем толкуешь?

Араминта. А, правда вышла-таки наружу! Теперь, когда ты озлилась, я окончательно уверилась, что ты любишь его. Не бойся, кузина, я буду молчать: я никогда не предавала тебя.

Белинда. Рассказывай хоть всему свету! Это ложь.

Араминта. Полно! Лучше поцелуемся и опять станем друзьями.

Белинда. Фи!

Араминта. Пожалуйста, не будь такой заносчивой.

Белинда. Пожалуйста, не будь такой нахальной. Бетти!

Араминта. Ха-ха-ха!

Бетти. Звали, сударыня?

Белинда. Принеси мою пелерину и капор, а лакею скажи — пусть сходит за портшезом[25].

Бетти уходит.

Араминта. Надеюсь, ты уезжаешь не в обиде на меня, кузина?

Входит Пейс.

Пейс. Сударыня, там...

Белинда. Подали портшез?

Пейс. Нет, сударыня, но там к вашей милости пришли с визитом мистер Беллмур и мистер Вейнлав.

Араминта. Они остались внизу?

Пейс. Нет, сударыня: они ведь заранее справились, дома ли вы.

Белинда. Они пришли к тебе, кузина. Полагаю, я вольна распоряжаться собой?

Араминта (Пейсу). Проводи их сюда.

Пейс уходит.

Возвращается Бетти с пелериной, капором и зеркалом.

Не уверена, кузина: по-моему, мы обе — заинтересованные лица. Впрочем, если ты и дальше останешься в таком расположении духа, нам будет не очень весело. (В сторону.) Не сомневаюсь: ее не придется убеждать остаться.

Белинда. Я сделаю тебе одолжение и уйду, чтобы ты вдоволь насладилась беседой, которая так тебе приятна. Но дай-ка мне взглянуть на себя — подержи зеркало. Боже, как ужасно я сегодня выгляжу!

Араминта. Бетти, да помоги же моей кузине!

Белинда (Бетти, которая надевает на нее капор). Убери лапы! И пойди присмотри, чтобы портшез нашли с очень высокой крышей или с очень низким сиденьем. Постой, мисс Непоседа! Тебе только бы поскорее в лакейскую ушмыгнуть. Вернись и убери все это. Я передумала и остаюсь.

Бетти уносит капор и пелерину.

Араминта (в сторону). Все как и следовало ожидать. (Громко.) Значит, ты не сделаешь мне одолжения, кузина, и оставишь обоих гостей мне одной?

Белинда. Нет. Я поразмыслила и решила, что слишком сострадаю тебе. Я не предоставлю тебя самой себе: дьявол не упускает ни одной нашей оплошности, а ты сейчас в таком удобном для него состоянии, что один бог знает, долго ли ты сможешь противостоять соблазну. А я забочусь о твоей репутации.

Араминта. Весьма тебе обязана. Ну, кто теперь ехидничает, Белинда?

Белинда. Только не я. Зову в свидетели свое сердце: я осталась здесь только из любви.

Араминта. А я не покривлю совестью, сказав, что верю тебе.

Входят Вейнлав и Беллмур.

Беллмур. Хвала Фортуне! Застать вас обеих вместе, леди, это...

Араминта. На мой взгляд, не такое уж большое чудо.

Беллмур. Что касается вас, сударыня, — согласен. Но мой тиран и я — как два ведра на коромысле: всегда врозь.

Белинда. И не похоже, что впредь будет по-другому. Тем не менее, мы частенько сталкиваемся и стукаемся.

Беллмур. То есть как «не похоже»? Упаси нас от этого Гименей[26]! Вот что значит, черт побери, слишком глубоко залезать в долг: я отдал в ваше распоряжение целый мир любви, и вы сочли, что вам никогда со мной не расплатиться; поэтому вы избегаете меня, как избегают слишком настойчивого кредитора.

Белинда. И если говорить откровенно, самого нахального и неугомонного из всех назойливых кредиторов: те все-таки отстают, когда видят, что у должника нет денег. Заимодавец же, требующий любви, — вечный мучитель: он не дает нам покоя...

Беллмур. Пока не взрастит любовь там, где ее не было, и не получит награду за свои труды. Назойливость в любви — как назойливость при дворе: сперва вы гонитесь за собственной выгодой, потом приучаетесь видеть в ней монаршую милость.

Араминта. Милости, добытые нахальством и назойливостью, подобны признаниям, вырванным под пыткой, когда истязуемый, чтобы избавиться от мук, сознается в том, что ему и в голову-то не приходило.

Вейнлав. Я, напротив, сказал бы, что милости, завоеванные таким путем, являются законной наградой за неутомимое служение любви. Любовь — божество: следовательно, ему подобает служить и молиться.

Белинда. Вот вы бы, мужчины, и молились любви, а нас оставили в покое.

Вейнлав. Вы — храмы любви, а где же служить ей, как не в них?

Араминта. Увы, мы не храмы, а несчастные глупые кумиры, которых вы сами сотворили и которых в первом же порыве раздражения бросаете, чтобы создавать себе новые. В наше время возлюбленных и религию меняют ради каприза или выгоды.

Вейнлав. Сударыня!

Араминта. Ну, довольно! Я нахожу, что мы становимся серьезными, а значит рискуем стать скучными. Если мой учитель музыки не ушел, я развлеку вас новой песенкой, которая очень соответствует моему собственному мнению о любви и представителях вашего пола. (Зовет.) Эй, слуги! Мистер Гавот ушел?

Входит Пейс.

Пейс. В соседнюю комнату, сударыня. Сейчас позову. (Уходит.)

Беллмур. Почему вы не хотите выслушать меня?

Араминта. Что случилось, кузина?

Беллмур. Ничего, сударыня, кроме...

Белинда. Да помолчите вы, ради бога! Господи, он так извел меня разговорами о пламенной страсти, что я теперь целый год буду шарахаться при одном виде огня.

Беллмур. Увы, ничто не властно растопить лед вашего жестокого сердца!

Белинда. О господи, как мне надоели ваши мерзкие выдумки! Вы все это уже говорили. Если вам так необходимо нагличать в разговоре, делайте это хотя бы на разные лады. Нельзя вечно представать в языках пламени — вы же не дьявол. Не желаю слышать больше ни одной фразы, начинающейся словами «я сгораю» или «пламенно умоляю вас, сударыня!»

Беллмур. А тогда объясните, как вам угодно, чтобы вас обожали. Я человек сговорчивый.

Белинда. А тогда знайте: мне угодно, чтобы меня обожали молча.

Беллмур. Гм! Я и предполагал, что право разговаривать вы оставите за собой. Но лучше не затыкайте мне рот: мысли, которые запрещено высказывать, могут ударить в голову, а уж тогда я начну выражать их вольными жестами.

Белинда. Чего вы этим добьетесь? И чем вам помогут вольные жесты, которых я все равно не пойму?

Беллмур. Коль скоро у меня будет связан язык, мне потребуется полная свобода действий, чтобы вы поскорее меня поняли. К тому же самый мой убедительный аргумент я вообще могу выразить только пантомимой.

Входит Гавот.

Араминта. Слава богу! Теперь мы послушаем пение и положим конец спорам. (Гавоту.) Исполните нам, пожалуйста, новую песенку.

Гавот (поет).

Делия на склоне лет

Девушке дает совет:

«Чтоб в тебе как можно доле

Друг твой видел божество,

Кое в чем ему дай волю,

Но не позволяй всего.

Чуть в мужчинах пыл угас,

Как они бросают нас.

Помнить следует девице,

Что цена их клятвам — грош.

Новы в нас для них лишь лица,

Прочее — одно и то ж».

Араминта. Понравилась вам песенка, джентльмены?

Беллмур. Исполнена превосходно, но от содержания я не в восторге,

Араминта. Так я и предполагала — в нем слишком много правды. Если мистер Гавот проследует с нами в сад, мы послушаем ее снова: быть может, во второй раз она понравится вам больше. (Беллмуру.) Вы проводите туда мою кузину?

Беллмур. Конечно, сударыня. Заговорить я с ней не посмею, а жестами объясниться попробую. (Делает Белинде знаки.)

Белинда. Фи! Ваша немая риторика еще нелепей ваших наглых речей: обезьяна куда более надоедливая тварь, чем попугай.

Араминта. Верно, кузина, и это доказывает, что животные верны природе: мужчины ведь тоже творят больше глупостей, чем произносят.

Беллмур. Что ж, мое обезьянничанье вернуло, по крайней мере, свободу моему языку, хотя признаюсь, что был бы рад продолжать любовный торг молча: это избавляет человека от бесконечной лжи и ненужных клятв в день, когда приходится скреплять сделку. Кроме того, у меня есть известный опыт, который учит:

Ту, что слова оставит без вниманья,

Растрогать могут взгляд или касанье:

В любви красноречиво и молчанье.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена первая

Улица перед домок Сильвии.

Входят Сильвия и Люси.

Сильвия. Значит, он не придет?

Люси. Да нет же, придет. Ручаюсь, едва вы войдете в дом и приготовитесь принять его, как он уже явится.

Сильвия. Почему ты не называешь его по имени? Кого ты имеешь в виду?

Люси. Как — кого? Хартуэлла, конечно.

Сильвия. Безмозглая! Я говорила о Вейнлаве.

Люси. У вас не больше надежд вернуть его любовь, чем вернуть себе девство. Поэтому уймите свое сердце и не упускайте случай устроить свои дела. Приберите к рукам Хартуэлла, пока наживка не сорвалась с крючка: годы-то бегут. Вчера старикан изрядно клюнул на приманку и сегодня, без сомнения, достаточно распален, чтобы проглотить ее.

Сильвия. Что ж, так и придется поступить: другого выхода нет. И все же, каких бы душевных мук это ни стоило, я должна знать, как Вейнлав отказал тебе. Отвечай же! Как он принял мое письмо — гневно или презрительно?

Люси. Ни так, ни этак, а в десять раз хуже — с адским равнодушием. Клянусь светом солнца, мне в рожу ему плюнуть хотелось! Принял письмо! Да он принял его так, как я приняла бы одного из ваших любовников, явись он с пустыми руками; как принимает вельможа счет от суконщика или посвящение от нищего поэта; более того — как принимают письмо от жены.

Сильвия. Как! Он его не прочел?

Люси. Пробежал, просил кланяться и сказал, что прочесть внимательно ему недосуг — это требует времени, а он, видите ли, спешит.

Сильвия. Просил кланяться и даже не прочел внимательно! Он бросил меня: его приворожила Араминта. О, как кипит моя кровь при одном имени соперницы! О, как мне хочется проклясть их обоих, чтобы наградой за любовь ей стала вечная ревность, а ему — разочарование! О, если бы я могла отомстить за муки, на которые он меня обрек! Я чувствую в себе всю ярость, на какую способна женщина: во мне пылает не любовь, а жажда мести.

Люси. Я придумала, как посеять между ними раздор.

Сильвия. Как, милая Люси?

Люси. Вам известно, что Араминта покорила его и привязала к себе притворной скромностью...

Сильвия. Значит, нам надо убедить его, что она любит другого?

Люси. Не угадали. Вот если бы нам удалось доказать Вейнлаву, что она обожает его, состряпав, скажем, поддельное письмо от ее имени, это бы взвинтило привереду и отбило у него вкус к Араминте.

Сильвия. Да что ты! Это ничего не даст.

Люси. Не беспокойтесь и положитесь во всем на меня. Я вызнаю, что произошло нынче между ними, и сразу начну действовать. Но погодите-ка! Если я не ошибаюсь, вон там, на углу, стоит Хартуэлл и разглагольствует сам с собой. Да, это он. Ступайте в дом, сударыня, примите его полюбезней, расцветите лицо улыбкой, напустите на себя невинный вид и притворитесь, будто вам нет нужды притворяться. Вы же знаете, чем его пронять.

Сильвия. Изображать любовь так же трудно, как скрывать, но я все-таки попытаюсь в меру слабых своих сил, хотя, боюсь, у меня не хватит умения.

Люси. Какое там к черту умение, сударыня! Притворству нас учит сама природа.

Обманываем мы мужчин с рожденья,

Себя же сами вводим в заблужденье.

Уходят.

Сцена вторая

Там же.

Входит Хартуэлл, за которым следуют Вейнлав и Беллмур.

Беллмур. Гляди-ка! Уж не Хартуэлл ли это направляется к Сильвии?

Вейнлав. И, кажется, рассуждает сам с собой. Попробуем подслушать.

Хартуэлл. Куда, черт побери, я иду? Гм! Ну-ка, подумаем. Не дом ли это Сильвии, пещера волшебницы, от которой мне надо бы бежать, как от чумы? Войти сюда значит надеть на себя пропитанную ядом рубашку, броситься в объятия лихорадки и в приступе безумия ринуться в самое губительное пламя — женские объятия. Ха! Вовремя опомнился. Вот сейчас приведу мысли в порядок и удалюсь.

Беллмур. Не допусти этого, о Венера!

Вейнлав. Тс-с!

Хартуэлл. Ну, что же ты не уходишь, Хартуэлл? Ноги, выполняйте свой долг! Нет, не сдвинулись ни на дюйм. Черт побери, я пойман! Вон там для меня север, и туда, только туда указывает моя стрелка. Проклинать себя я могу, перебороть — нет. О восхитительная, проклятая, дорогая, пагубная женщина! Боже, как будут хохотать надо мной юнцы! Я стану посмешищем столицы. Не пройдет и двух дней, как меня увековечат в уличной песенке и воспоют в грустной балладе на мотив «Радостей престарелой девицы» или «Посрамленного холостяка», а еще через день мой портрет в качестве обязательного украшения расклеют в сапожных лавочках и общественных уборных. Проклятье! Страшно даже подумать! Пойду-ка навстречу опасности, чтобы отделаться от опасений. (Входит в дом Сильвии.)

Беллмур. Очень надежное лекарство, probation est[27]. Ха-ха-ха! Ты прав, бедняга Джордж: ты выставил себя на посмешище. Зловредный Лондон подхватит шутку как раз на том месте, где ты заговорил всерьез. Ха-ха-ха! Он разрывался, как старый стряпчий между двумя гонорарами.

Вейнлав. Или как юная особа между жаждой наслаждения и боязнью за свою репутацию.

Беллмур. Или как ты сам сегодня, когда, устрашенный собственной смелостью, сорвал поцелуй с губ Араминты.

Вейнлав. Она затеяла из-за этого ссору.

Беллмур. Ба! Женщины сердятся на подобные обиды лишь для того. чтобы иметь потом удовольствие простить их.

Вейнлав. Я тоже люблю удовольствие, которое дает нам примирение. На мой взгляд, прощенью, полученному слишком легко, — грош цена.

Беллмур. Ты сам не знаешь, чего тебе надо — чтобы она сердилась или чтобы радовалась. Был бы ты доволен, женившись на Араминте?

Вейнлав. А ты был бы доволен, угодив в рай?

Беллмур. Гм... По совести говоря, мне туда не очень хочется, тем более — уже сейчас. Нет, я сперва постараюсь заслужить эту награду, потрудившись ради нее вместе со своим поколением.

Вейнлав. Вот и я не хочу жениться на Араминте, пока ее не заслужу.

Беллмур. Но каким образом ты рассчитываешь добиться той, кто никогда не сдастся?

Вейнлав. Ты прав, но я бы...

Беллмур. Женился на ней без ее согласия? Да, ты — загадка не по женскому уму.

Входит Сеттер.

Верный Сеттер? Какие новости? Как подвигается наш замысел?

Сеттер. Как всякий низкий замысел, сэр, — неплохо. Дьявол вознаграждает наши усилия успехом.

Беллмур. Приятно слышать, Сеттер.

Вейнлав. Ладно, оставляю тебя с твоим наперсником. (Уходит.)

Беллмур. Ты приготовил все, что нужно?

Сеттер. Все, сэр, все — и большую священническую шляпу, и драгоценную книжечку, и длиннополое духовное одеяние, прикрывающее плотскую мерзость. Не забыл я и черный пластырь, которым, как мне сказали, Трибю-лейшен Спинтекст залепляет себе один глаз в качестве епитимьи[28] за то, что грешил в молодости любовными взглядами; правда, кое-кто утверждает, что именно этим глазом он удостоверился в непостоянстве своей жены.

Беллмур. Ну что ж, в одежде этого фанатика я и пойду исповедовать Летицию.

Сеттер. Нет, сэр, лучше подготовьте ее к исповеди, а для этого помогите ей согрешить.

Беллмур. Вечером будь у своего хозяина — я зайду за вещами. (Уходит.)

Сеттер. Буду, сэр. Интересно, у кого же из этих двух джентльменов я собственно состою на службе? Для одного я — слуга; для другого, который лучше изучил мои способности, я — сводник, что, без сомнения, гораздо почетней. За одним я следую, как за своим хозяином; другой сам следует за мной, как за своим проводником.

Входит Люси.

Люси (в сторону). А вот и его висельник-слуга, над которым я имела власть во время царствования моей госпожи. Но он слишком лакей, чтобы не страдать пороками своего хозяина, а, следовательно, не гнушаться верностью.

Сеттер (не замечая Люси). Не подлежит сомнению, что человек, начисто лишенный дарований, не может быть сводником. Сводник должен быть тактичен, усерден, осторожен, молчалив и так далее, а, главное, храбр, как Геркулес, то есть пассивно храбр и активно послушен. Ах, Сеттер, какой клад пропадает в тебе лишь потому, что ты пребываешь в безвестности!

Люси (в сторону). Он задумчив. Значит, затевает пакость. Может быть, в маске[29] я выпытаю больше. (Надевает маску. Громко.) На одно слово, достойный джентльмен.

Сеттер. Ах, если бы свет знал обо мне, я мог бы стать большим человеком!..

Люси. Мне совестно мешать вашим размышлениям...

Сеттер. И был бы не первым, кто достиг величия благодаря сводничеству.

Люси. Да поразят тебя чума и нужда, многодумный сводник!

Сеттер. Что? Кто ты, злобная тварь, оторвавшая меня от грез о величии? Кто ты, гнусная помеха...

Люси. Твоим гнусным философствованиям, жалкий тщеславный негодяй! Как ты смеешь так заноситься, зная, чем занимается твой хозяин? Ведь он же обер-сводник при мистере Беллмуре!

Сеттер. Хорошо сказано, мисс, будь я... Но откуда ты знаешь моего господина и меня?

Люси. Как вас не знать, если вы оба...

Сеттер. Видимо, мужчины. Что ж, по всей вероятности, так оно и есть. Я нередко замыкаю колонну и вхожу в брешь, пробитую моим хозяином.

Люси. Да, предатель своей законной повелительницы, в брешь, но это брешь в вашей собственной чести.

Сеттер. Ого! Но кто же ты? Сдвинь это светское лицо и яви свою каждодневную личину.

Люси. Нет, приятель, я не сниму маску: тебя надо не только оскорбить, но и лишить надежды на месть.

Сеттер. Ну я, кажется, учуял, кто ты такая. Ты какая-нибудь брошенная служанка, с которой мы недавно позабавились и которая пришла сюда, чтобы подразнить свое воображение воспоминаниями о совершенном над ней надругательстве.

Люси. Нет, подлый льстец, превозносящий пороки своего господина! Ты — чучело, сляпанное из обносков и отрепьев его безудержного щегольства!

Сеттер. А ты — подобие своей мерзопакостной госпожи, слепленное из ее грязных мыслишек и выношенного белья!

Люси. Чтоб тебе издохнуть в петле, шавка нищего! Твой хозяин — всего-навсего попрошайка в любви: стоит у порога и ноет, а в дом войти робеет.

Сеттер. А ты — глазок в воротах своей госпожи, которые открываются каждому, кто постучит. Словом, ты — большая дорога, ведущая к твоей хозяйке.

Люси. Скотина! Жаба поганая! Нет, я больше не выдержу! (Срывает с себя маску.) Гляди и трепещи!

Сеттер. Как! Миссис Люси?

Люси. Не понимаю, как у тебя еще хватает наглости смотреть мне в глаза!

Сеттер. Простите, сударыня, а на ком вина? Кто первым бросил камень? Кто слишком низко оценил мои должностные обязанности? И как я мог узнать тебя? Инстинктом, что ли?

Люси. Твой инстинкт должен был подсказать тебе, висельник, какая у меня должность. А ты опорочил ее самым подлым образом. Я не обижаюсь на то, что ты наговорил о моей особе; но поношение и позор, которым ты предал мое невинное ремесло, — этого я не перенесу! (Делает вид, что плачет.)

Сеттер. Право, Люси, мне очень жаль, что так получилось. Признаю себя виновным, хотя мы оба непочтительно отзывались о нашем ремесле. Я готов дать тебе любое удовлетворение.

Люси. Поклянись.

Сеттер. Клянусь изо всех сил.

Люси. Тогда будем кратки. Почему твой хозяин не пришел сегодня, как его просили в письме, которое я ему принесла?

Сеттер. Отвечу не менее кратко: его дело слушается в другом суде.

Люси. Довольно! Отвечай человеческим языком: как далеко зашло у них с Араминтой?

Сеттер. Так далеко, что возврата уже нет, хотя в данную минуту мой хозяин находится в немилости из-за сорванного насильно поцелуя. Мы с тобой, Люси, можем целоваться и без таких ухищрений.

Люси. Отстань!.. Ну и сокровище же он!

Сеттер. Потому-то тебе и хочется вставить этот брильянт в медальон твоей госпожи.

Люси. Где он сейчас?

Сеттер. Скоро будет на Пьяцце[30].

Люси. Вспомни, как ты сегодня вел себя. Я хочу прочесть на твоем лице раскаянье.

Сеттер. Как, Люси! Ни малейшего знака расположения? Разве у нас с тобой в обычае расставаться с сухими губами?

Люси. Нет, нет! Назад! Я не желаю, чтобы меня тискали и целовали — я в неподходящем расположении духа.

Сеттер. Я тебя в нем не оставлю: пойду с тобой и развеселю.

Уходит.

Сцена третья

Улица.

Входят сэр Джозеф Уиттол и Блефф.

Блефф. Итак, сэр, из-за вашей неуместной щедрости...

Сэр Джозеф. И доброты, спина моя: я — человек добрый, тут уж ничего не поделаешь.

Блефф. Вы дали ему стофунтовый чек на Фондлуайфа.

Сэр Джозеф. Да, да. Он, бедняга, это заслужил.

Блефф. Вы не посчитались со мной, хотя у меня были свои виды на эти деньги. Если хотите остаться в живых и вновь смотреть мне в лицо, заставьте его вернуть чек. Ступайте и принесите чек сюда. Я буду ждать вас.

Сэр Джозеф. Можешь ждать хоть до Судного дня[31]. У меня довольно ума, черт побери, чтобы не лезть на рожон! Я не дам выпустить себе кишки из-за ста фунтов. Я уплатил их за свое спасение. Уж не думаешь ли ты, что я — будь это даже менее опасно — настолько неблагодарен, чтобы потребовать их у джентльмена обратно?

Блефф. Тогда отправьтесь к нему от моего имени. Передайте, пусть вернет деньги, иначе билбо[32] скажет свое слово и начнется кровопролитие. Если же он упрется, добавьте, — но шепотом, только шепотом, — что я проткну его насквозь. Помните: говорить тихо-претихо.

Сэр Джозеф. Не беспокойтесь: я скажу это так тихо, что он и не расслышит. Черт бы побрал тебя, забияка! Спятил ты, что ли? Или вообразил, будто спятил я? Нет, я не люблю приносить дурные вести: это занятие, которое плохо вознаграждается. Словом, иди говори с ним сам.

Блефф. Клянусь эфесом, он угрозами принудил вас к соглашению. Полагаю, что деньги вы дали из страха, чистого презренного страха. Сознавайтесь — так ведь?

Сэр Джозеф. Да нет же, черт побери! Вовсе я не испугался, хотя должен признаться, он некоторым образом застиг меня врасплох. Конечно, не могу сказать, что страх тут совсем уж не при чем: мне хотелось избежать неприятностей. Он чертовски вспыльчивый малый, и если бы я тоже дал волю себе, добром бы не кончилось — это ясно. И все же думаю, что, если бы ты был рядом, я скорее отдал бы ему сотню собственных зубов, чем сотню фунтов. Ах, черт! Появись он здесь теперь, когда я зол, я сказал бы ему... Тс-с!

Входят Беллмур и Шарпер.

Беллмур. И везуч же ты, мошенник! Вон твой благодетель. Тебе полагалось бы выразить ему признательность — ты ведь получил деньги.

Шарпер. Сэр Джозеф, ваш чек был принят и немедленно оплачен. Я вернулся, чтобы принести вам свою благодарность.

Сэр Джозеф. Она будет принята менее охотно, чем повод к ней, сэр.

Беллмур. Мне кажется, Том, что сэр Джозеф, несмотря на рыцарское звание, раскаивается в своем поступке. Он в эту минуту похож на Рыцаря Печального образа[33].

Шарпер. Двойная щедрость с его стороны! Вы отвергаете мою благодарность, сэр? Сделайте одолжение. Но надеюсь, вы не обижены тем, что я ее принес?

Сэр Джозеф. Быть может, да, быть может, нет, быть может, и да и нет, сэр. Что из того? Полагаю, сэр, что я могу обижаться, не обижая вас?

Шарпер. Ну и ну! Капитан, не объясните ли вы, в чем дело?

Блефф. Мистер Шарпер, дело тут нехитрое: сэр Джозеф разгадал ваш трюк и, будучи человеком чести, не желает, чтобы его обманывали.

Шарпер. Трюк, сэр?

Сэр Джозеф. Да, трюк, сэр, и, будучи человеком чести, я не желаю, чтобы меня обманывали, и потому, сэр...

Шарпер. Минутку, сэр Джозеф, всего два слова. Памятуя о недавно оказанной мне услуге, я бы не хотел, чтобы вы дали втянуть себя в историю, чрезмерно полагаясь на это подобие человека, на этого хвастуна, портящего воздух.

Сэр Джозеф. О боже! Капитан, подойди сюда и вступись за себя. Я дам ему отпор, если ты меня поддержишь.

Шарпер. В таком случае я опережу вас. (Бьет сэра Джозефа.) Вот тебе! Получай, дурак!

Сэр Джозеф. Капитан, и ты это стерпишь? Не проткнешь его насквозь?

Блефф. Тише! Сейчас это не очень удобно. Я найду другое время.

Шарпер. Что ты. там бормочешь о времени, мошенник? Ты был подстрекателем, так вот тебе памятка, чтобы ты не забывал: всему свое время. (Пинает его.)

Блефф. Сейчас ваше время, сэр. Воспользуйтесь им как можно лучше.

Шарпер. Всенепременно воспользуюсь: вот тебе еще. (Пинает его.)

Блефф. Вы очень любезны, сэр, но здесь слишком людное место, чтобы отблагодарить вас. И я лишь шепну вам на ухо, что еще вас увижу.

Шарпер. Ах, ты, неподражаемый трус! Ты не только увидишь меня, но и почувствуешь — вот так, например. (Пинает его.)

Беллмур. Ха-ха-ха! Но прошу тебя, уйдем. Пинать такого щенка просто неприлично, разве что тебе холодно, а другого способа согреться нет.

Беллмур и Шарпер уходят.

Блефф. Очень хорошо... Просто прекрасно... Впрочем, не имеет значения. Разве все это не великолепно, сэр Джозеф?

Сэр Джозеф. Скорее печально. По-моему, даже весьма печально. Я предпочел бы ходить всю жизнь голым, чем похваляться подобным великолепием.

Блефф. Смерть и ад! Выслушать такое оскорбление! Лучше умереть, чем снести его! (Обнажает палаш.)

Сэр Джозеф (в сторону). Боже, почему гнев его не пробудился раньше! (Громко.) Нет, милый капитан, не приходи в ярость: он ведь уже ушел. Вложи оружие в ножны, вложи, дорогая моя спина! Тебя просит об этом твой сэр Джозеф. Дай я расцелую тебя. Только спрячь оружие, спрячь!

Блефф. Клянусь небом, этого не спрячешь!

Сэр Джозеф. Чего, забияка?

Блефф. Оскорбления.

Сэр Джозеф. Довольно о нем — с этим покончено. Я говорю о палаше.

Блефф. Что ж, сэр Джозеф, если вы просите... (Вкладывает палаш в ножны.) Но разве вас, друг мой, не оскорбляли, не избивали, не пинали?

Сэр Джозеф. Да, как и тебя. Но неважно — все уже позади.

Блефф. Неправда, клянусь бессмертным громом орудий! Тому, кто осмеливается говорить мне в лицо такие слова, не дожить до следующего вздоха. (Напускает на себя грозный вид.)

Сэр Джозеф. Говорю тебе в лицо, капитан... Нет, нет, я говорю не тебе в лицо. Черт возьми, будь у тебя такая же грозная физиономия пятью минутами раньше, его песня была бы спета: он скорее отважился бы расцеловать тебя, чем ударить. Но человек не может помешать тому, что говорится или делается за его спиной. Идем же! Довольно думать о том, что прошло.

Блефф. Я созову военный совет — надо обсудить план мести.

Сцена четвертая.

Гостиная Сильвии.

Хартуэлл, Сильвия, певец и танцоры в причудливых нарядах.

Песня

С Тирзой Аморе лежал.

Он ее в объятьях жал

И твердил со вздохом томным,

Предаваясь ласкам скромным:

«Если вволю не упьюсь

Тем, чего отведал вкус,

С жизнью я сейчас прощусь».

За песней следует танец.

Сильвия. В самом деле, очень мило. Я готова смотреть на них хоть весь день.

Хартуэлл. Относится ли это и ко мне? На меня вы тоже готовы смотреть весь день?

Сильвия. Умей вы петь и танцевать, я с удовольствием смотрела бы и на вас.

Хартуэлл. Но ведь пел и танцевал-то я: и музыка, и пение, и танец вызваны к жизни мною. (Вытаскивает кошелек и потряхивает им.) Видите, Сильвия, здесь все — песни и танцы, поэзия и музыка. Слышите, как нежно гинеи звякают одна о другую, танцуя под собственный звон? На деньги покупается все, а деньги у тебя будут: я отдам и этот кошелек, и все свое достояние, лишь бы завоевать твою любовь! Ну, скажи, ты — моя? Отвечай, сирена! (В сторону.) Ох, зачем я смотрю на нее? Увы, не могу оторваться? (Громко.) Говори, милый ангел, дьявол, святая, ведьма! Не мучь меня ожиданием.

Сильвия. Не смотрите на меня так. Я краснею, я глаз не в силах поднять.

Хартуэлл (в сторону). Где ты, мужская гордость? Во что я превратился? В мои-то годы стать игрушкой в руках бабенки! Чтобы черт тебя побрал, бородатый младенец, которого она водит на помочах! О старческое слабоумие! Вот именно, слабоумие! Неужели благородное чувство похоти может достигать такой остроты? Пылкая кровь не остывает, и любовь, разливаясь по жилам и преисполняя меня ребяческой, нет, младенческой покорностью, властно зовет: «Прильни к моим полным молока сосцам!» (Громко.) Скажи, Сильвия, ты могла бы меня полюбить?

Сильвия. Я, право же, боюсь ответить, прежде чем поверю вам, а поверить боюсь еще больше.

Хартуэлл (в сторону). О черт! Как ее невинность терзает и пленяет меня! (Громко.) Дитя мое, ложь — сущность искусства любви, которым обычно так ловко владеют мужчины. Но я в нем такой новичок, что можешь поверить: я не искушен в ее коварных таинствах. Клянусь душой, я не смею лгать даже ради того, чтобы услужить другу или обзавестись любовницей.

Сильвия. Но все-таки лжете, говоря, что любите меня?

Хартуэлл. Нет, нет, дорогая простушка, прелестное мое дитя! Я говорю, что люблю тебя, и говорю правду, чистую правду, которую стыжусь открыть.

Сильвия. Но я слышала, что любовь нежна: она разглаживает нахмуренный лоб, просветляет гневное лицо, смягчает грубый нрав и делает человека добрым. У вас же такой вид, словно вы хотите кого-то припугнуть, и говорите вы так, будто полны не любовью, а злобой.

Хартуэлл. Я полон и той, и другою: любуюсь тобой и злюсь на себя. Да поразит меня чума за то, что я так сильно люблю тебя, но я уже не в силах остановиться! Мое чувство — зазубренная стрела: легко вонзается, но трудно вытаскивается.

Сильвия. Ах, будь я уверена в вашей любви... Но разве я могу быть уверена?

Хартуэлл. Рассмотри симптомы моего недуга и спроси всех тиранок твоего пола, не по этой ли разноцветной ливрее узнают они своих болванов-поклонников. Я грущу без тебя, выгляжу ослом при тебе, не сплю из-за тебя по ночам, грежу о тебе наяву, много вздыхаю, мало пью, ем того меньше, ищу уединения, стал слишком интересен сам для себя и, как мне дали понять, весьма утомителен для окружающих. Если это не любовь, значит это — безумие, и тогда оно простительно. Да что там! Есть еще один, самый верный признак — я даю тебе деньги.

Сильвия. Нет, это не признак: я слышала, что джентльмен платит даже самой дурной женщине, если хочет заполучить ее в постель. О боже! Надеюсь, вы на это не рассчитываете: я не хочу стать шлюхой.

Хартуэлл (в сторону). Очень жаль.

Сильвия. Я не пущу вас к себе в постель, даже если вы женитесь на мне: у вас ужасная борода — она будет колоться. А вы намерены жениться на мне?

Хартуэлл (в сторону). Надо же! Простушка, а задает такие каверзные вопросы! Проклятье! Меня опутают быстрее, чем я опомнюсь. Я ведь уверен: стоит мне сделать предложение, как она его примет. (Громко.) Жениться? Нет, я намерен любить тебя.

Сильвия. Но если вы любите меня, вы должны жениться на мне. Я прекрасно помню, что мой батюшка любил мою матушку и был женат на ней.

Хартуэлл. Да, да, дитя мое, в старину люди женились по любви, но теперь мода изменилась.

Сильвия. Не убеждайте меня — я по себе знаю, что она не изменилась: я люблю вас и хочу стать вашей женой.

Хартуэлл. Я сбрею бороду, она не будет колоться, и мы отправимся в постель...

Сильвия. Нет, я не настолько глупа и вполне могу остаться честной девушкой. Вот, возьмите (бросает ему кошелек) — я не хочу оставлять у себя ничего вашего. Я ненавижу вас и не желаю больше видеть: вы задумали опозорить меня. (Направляется к дверям).

Хартуэлл (в сторону). Будь она проклята! Пусть убирается — для меня это счастье, избавление. И все же она подлинное сокровище! Сколько нежности, красоты, порядочности! (Громко.) Постой, Сильвия! (В сторону.) Жениться?.. Каждый мужчина раз в жизни остается в дураках, но жениться — значит остаться в дураках на всю жизнь.

Сильвия. Зачем вы остановили меня?

Хартуэлл. Я отдам тебе все, что у меня есть, ты будешь все равно что моя жена, и свет поверит в это; более того, ты сама будешь так считать, пусть только я так не считаю.

Сильвия. Клянусь любовью к вам, нет! Я лучше умру, чем стану вашей содержанкой.

Хартуэлл (в сторону). Женщина, к тому же неопытная, может быть, и останется честной — хотя бы из упрямства и духа противоречия. Проклятье! Это всего лишь «может быть», да и то на унизительных условиях! (Громко.) В таком случае, прощай. Не видя тебя, я сумею справиться с собой.

Сильвия. Прощайте! (Делает вид, что плачет.)

Хартуэлл. Гм! Ну, поцелуемся на прощание. (В сторону.) Ее поцелуй слаще свободы. (Громко.) Ты добилась своего — я женюсь на тебе. Вся моя решимость растаяла от этого поцелуя. Еще один!

Сильвия. А когда венчанье?

Хартуэлл. Как можно скорей. Не стану оставлять себе времени на раздумья, чтобы не остыть. Жди меня вечером — я бегу выправлять разрешение. Еще один поцелуй в доказательство того, что я действительно рехнулся. Так! (Уходит.)

Сильвия. Ха-ха-ха! Старый лис угодил в западню!

Входит Люси.

Боже, как ты меня напугала! Я уже решила, что он вернулся и слышал мои слова.

Люси. Ох, сударыня, я встретила вашего поклонника: он спешил так, словно бежал за повитухой.

Сильвия. Нет, милочка, он бежал за священником, предвестником появления повитухи месяцев этак через девять. Я нахожу, что умение притворяться так же естественно для женщины, как умение плавать для дикаря: даже если мы ныряем в омут впервые, нам ничего не грозит — нас выручит наш природный дар. Но как твои успехи?

Люси. Соответствуют вашим пожеланиям, коль скоро Вейнлава все равно не исправишь. Я выведала, что они с Араминтой вправду поссорились, и написала подложное письмо, в котором она первая ищет примирения. Уверена, это подействует. Идемте, я вам покажу. Идемте, идемте, сударыня, — вы получите истинное удовольствие, утолив и свою страсть, и свой гнев. Письмо доставит вам немалую радость — в нем соединилось все, что может прельстить наш пол.

Для женщины нет больше наслажденья,

Чем разом и любовь вкушать, и мщенье.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Сцена первая

Улица перед домом Фондлуайфа.

Входят Беллмур в одежде пуританского проповедника и Сеттер.

Беллмур. Вот ее дом. (Смотрит на часы.) Ну как, Сеттер? Идет мне лицемерие? Хорошо на мне сидит?

Сеттер. Наинабожнейшим образом.

Беллмур. Не понимаю, почему наши молодые люди так хвастаются своим безбожием. Распутничать под маской благочестия куда удобней.

Сеттер. Тс-с, сэр, и живей сюда! Из-за угла показался Фондлуайф и направляется в нашу сторону.

Беллмур. Ты прав: это он, а ему не следует видеть меня.

Уходят.

Входят Фондлуайф и Барнеби.

Фондлуайф. А я говорю, что останусь дома.

Барнеби. Но, сэр...

Фондлуайф. Вот несчастье! В этого парня вселился дух противоречия. Кому я сказал, бездельник, что останусь дома?

Барнеби. Умолкаю, сэр, но тогда прощай пятьсот фунтов!

Фондлуайф. Это как же? Погоди, погоди, ты, кажется, сказал, что условился с его женой, с самой Комфорт?

Барнеби. Условился. И Комфорт пришлет сюда Трибюлейшена, как только он объявится дома. Я, конечно, могу привести молодого мистера Прига, чтобы он составил компанию хозяйке, пока вы в отлучке, но вы говорите...

Фондлуайф. Что? Что я говорю, мошенник? Я говорю, чтобы он близко к моему дому не подходил; я говорю, что он тщеславный юный левит[34], изнеженный деликатесами, которые поглощает, чтобы выглядеть изящным в глазах женщин. Откровенно сказать, боюсь, не осквернил ли он уже алтарь нашей сестры Комфорт, чей добрый муж введен в заблуждение его набожным видом. Я говорю, что похоть сверкает у него в глазах и цветет на щеках и что я скорее доверю свою жену раскормленному капеллану какого-нибудь лорда, нежели ему.

Барнеби. Время уходит, сэр, а там ничего не сделать до вашего прихода.

Фондлуайф. А здесь ничего не сделать до моего ухода. Поэтому я останусь, понятно?

Барнеби. И рискнете сорвать сделку, сэр?

Фондлуайф. Ну, довольно, довольно. Человеку, у которого красивая жена, и без этого забот хватает.

Барнеби. Только в том случае, сэр, когда он не выполняет своих супружеских обязанностей. А уж это все равно что из тщеславия снять хороший дом и напустить туда жильцов, чтобы было чем аренду платить.

Фондлуайф. Очень меткое сравнение, мошенник! Ступай, попроси мою Кокки выйти сюда. Я дам ей кое-какие наставления перед уходом и кое в чем ее разубежу.

Барнеби уходит.

А покамест попробую разубедить себя. Скажи, Айзек, почему ты ревнуешь? Почему ты так не доверяешь родной жене? Потому что она молода и пылка, а я стар и бессилен. Зачем же ты тогда женился, Айзек? Затем, что она была красива и соблазнительна, а ты упрям и влюблен до безумия, влюблен так, что и теперь не властен подавить в себе влечение. А разве то, что соблазняет тебя, Айзек, не соблазняет других, которые могут соблазнить ее? Сильно этого опасаюсь. Но ведь твоя жена любит тебя, больше того, обожает? Да. Тогда к чему твои тревоги? Увы, она любит меня больше, чем имеет к тому оснований. А мы, коммерсанты, не доверяем слишком сговорчивым партнерам — у них всегда есть скрытые намерения. Следовательно, и у твоей жены есть скрытые намерения, которых тебе не разгадать, сколько бы ты, Айзек, не бился. Но тс-с!

Входит Летиция.

Летиция. Надеюсь, мое сокровище не покинет меня. Правда, Никкин?

Фондлуайф. Жена, глубоко ли задумалась ты над тем, как отвратителен, ужасен, вопиющ грех прелюбодеяния? Взвесила ли ты всю тяжесть его, спрашиваю я? Это очень весомый грех, и хотя он ляжет на твои плечи, твой муж тоже будет вынужден нести часть этого бремени. Твоя вина падет и на его голову.

Летиция. Боже милостивый! Что ты имеешь в виду, дорогой мой?

Фондлуайф (в сторону). Признаюсь, у нее обольстительные глаза. И сомневаюсь, что могу доверить ее даже Трибюлейшену. (Громко.) Отвечай, ты подумала, что значит наставить рога мужу?

Летиция. (в сторону). Странно! Я уверена, что он ни до чего не докопался. (Громко.) Кто очернил меня перед моим ненаглядным? Надеюсь, мое сокровище не допускает, что мне приходили или придут в голову подобные мысли?

Фондлуайф. Нет, нет. Я же говорю, что они приходят мне.

Летиция (в сторону). Не знаю, что и подумать. Но я обязательно выясню, что это значит. (Громко.) Как ты жесток, милый! Неужели ты послал за мною только ради этого? Разве разлука с тобой слишком малое для меня горе, что ты усугубляешь его несправедливыми подозрениями? (Всхлипывает.) Ты знаешь, как я предана тебе, и потому тиранишь меня. Продолжай, жестокий человек! Глумись над моим бедным сердцем, пока оно не разобьется. При таком обращении тебе недолго ждать. Впрочем, ты этою хочешь... Что ж, скоро ты дождешься своего, да, да, дождешься. Оно разобьется в угоду тебе. (Вздыхает.)

Фондлуайф (в сторону). Кажется, я в самом деле переборщил. Нет, вы только посмотрите: она и впрямь плачет. Нежная моя глупышка! (Громко.) Не надо, Кокки, не надо, дорогая моя, не плачь. Я просто пошутил, я же не всерьез.

Летиция (в сторону). Значит, опасности нет. А я-то перепугалась! (Громко.) Ты вечно шутишь над моим горем, жестокий! Ох, зачем я так люблю тебя! И все же...

Фондлуайф. Послушай, Кокки...

Летиция. Нет, нет, я надоела тебе — в этом все дело. Ты найдешь себе другую жену, другую влюбленную дурочку, чтобы разбить сердце и ей. Но будь как угодно жесток ко мне — я все равно стану молиться за тебя, а когда умру с горя, дай бог тебе найти жену, которая полюбит тебя так же, как любила я. Раз тебе угодно, я рада буду мирно почивать в холодной могиле. (Вздыхает.)

Фондлуайф (в сторону). Боже, она тронула бы даже каменное сердце! Признаюсь, я не в силах дольше сдерживаться. (Громко.) Нет, милая Кокки, это ты разобьешь мое сердце, право, разобьешь. Видишь, ты заставила плакать меня, своего бедного Никкина, и я не оставлю тебя — лучше уж все потерять.

Летиция (в сторону). Избави и упаси, господи! Это значило бы завести шутку слишком далеко.

Фондлуайф. Ты не поцелуешь своего Никкина?

Летиция. Уходи, скверный Никкин, ты не любишь меня.

Фондлуайф. Поцелуй, поцелуй! Право же, я очень тебя люблю.

Летиция. Нет, не любишь. (Целует его.)

Фондлуайф. Как! Я не люблю мою Кокки?

Летиция. Не-е-т.

Фондлуайф. Признаюсь, ты мне милей пятисот фунтов, и ты сама это подтвердишь, когда я потеряю их ради тебя.

Летиция. Нет, ты не станешь жертвовать делами ради меня, не станешь, Никкин. Если ты не поедешь, я подумаю, что ты продолжаешь ревновать меня.

Фондлуайф. Ха-ха-ха! Неужели подумаешь, глупышка? Тогда я пойду — я не ревную. Бедная моя Кокки, поцелуй своего Никкина, ну поцелуй. Хи-хи-хи! Скоро сюда придет один хороший человек. Он поговорит с Кокки и научит ее, как следует вести себя жене.

Летиция (в сторону). Надеюсь, придет такой, что покажет мне, как следует вести себя мужу. (Громко.) Рада поучиться и угодить моему сокровищу. (Целует его.)

Фондлуайф. Милая моя умница! Поцелуй Никкина еще раз, а затем в дом, в дом, в дом. До свиданья.

Летиция. До свиданья, Никкин!

Фондлуайф. До свиданья, Кокки!

Летиция. До свиданья, Никкин!

Фондлуайф. До свиданья Кокки! До свиданья! До свиданья.

Расходятся в разные стороны.

Сцена вторая

Улица.

Входят Вейнлав и Шарпер.

Шарпер. Как! Араминта потеряна?

Вейнлав. В подтверждение моих слов прочти вот это. (Протягивает ему письмо.)

Шарпер. М-м... (Читает вслух.) «И то, что тогда показалось дерзостью, сейчас, по размышлении, кажется мне лишь следствием вашей не в меру бурной страсти. Боюсь, что на этот раз даю слишком веское доказательство своей собственной. Я в ужасе от того, что написала, но какая-то непонятная сила вынудила меня взяться за перо. Прошу об одном — не судите меня чрезмерно строго. Ваша Араминта.» — Потеряна? Ради всего святого, скажи: ты не потерял разум? Здесь же подписью и печатью удостоверяется, что она принадлежит тебе. Скорее к ней, друг, к этой восхитительной дыне, созревшей и лишь ожидающей, когда ее разрежут! Она все это время вынашивала любовь к тебе и теперь разрешилась от бремени.

Вейнлав. Плод не ко времени, и родила она его до срока.

Шарпер. Ты так и не отделался от своей дурацкой причуды, Фрэнк? У тебя нездоровый, свидетельствующий о дурном характере, желудок: ты лишь отведываешь любви, а переварить ее не можешь.

Вейнлав. Могу, если ем сам, но не терплю, когда меня пичкают. Господи, неужели на свете нет женщины, которая доставила бы мужчине удовольствие поохотиться за ней! Мне вечно мешают, а то и просто не дают завершить погоню: дичь, которую я должен преследовать, кидается мне под ноги. Когда заяц сам прыгает в зубы борзой — это скучно и противоестественно: заядлый охотник — и тот почувствует отвращение. Я люблю травить, а не подбирать дичь.

Шарпер. Надеюсь, однако, ты не собираешься бросить Араминту? Это поистине было бы достойно не охотничьего пса, а дворняги. Придешь на Мэлл[35]?

Вейнлав. Нет, сегодня вечером там будет она. Впрочем, нет, приду, и Араминта увидит, как ошибалась в своем...

Шарпер. Выборе. Но не такая же ты скотина, чтобы пренебречь ею?

Вейнлав. Я разочаровал бы ее, поступив иначе. Судя по всему, она ждет именно этого.

Коль ты мужчина, убегай от той,

Что бегать начинает за тобой.

Сцена третья

Комната в доме Фондлуайфа.

Слуга вводит Беллмура, переодетого пуританским проповедником, с черным пластырем на глазу и книгой в руках.

Слуга. Не угодно ли отдохнуть, сэр? Вот стул. Хозяйка сейчас выйдет, сэр. (Уходит.)

Беллмур. Надежно скрытый под заемным одеянием, я рассею все подозрения и не рискую быть узнанным. Этот наряд — порука моего духовного звания, а со мной неразлучные новеллы Скаррона[36] вполне сойдут за молитвенник. По-моему, я точная копия Монтуфара из «Лицемеров»[37]. А вот и она сама.

Входит Летиция.

Вот так Аврора сквозь ночной покров

Вдруг озаряет толщу облаков

И смертным возвращает зренье вновь.

(Сбрасывает облачение, пластырь и пр.)

Летиция. «Так, заалев румянцем...» (Замечает Беллмура и вздрагивает.) О боже, будь мне защитой! Кто здесь?

Беллмур. Ваш поклонник.

Летиция (в сторону). Друг Вейнлава? Я знаю его в лицо. Значит, Вейнлав предал меня.

Беллмур. Вы удивлены, сударыня? Но разве вы не ожидали возлюбленного? В первое мгновение ваши глаза, хотя они теперь и потуплены, взглянули на меня с непритворной нежностью.

Летиция. У меня достаточно оснований удивляться и вашему появлению, и вашей наглости. Они для меня внове. Вы не тот, кого я рассчитывала увидеть: в вашем лице я приветствовала святого человека, а не лицемера.

Беллмур. Вернее сказать, вы приветствовали не лицемера, а лицемерие.

Летиция. Кто вы, сэр? Вы, без сомнения, ошиблись домом.

Беллмур. В кармане у меня лежит инструкция, где предусмотрено все, кроме подобной суровости. (Вытаскивает письмо.)

Летиция (в сторону). Мое письмо! Подлый Вейнлав! В таком случае притворяться бесполезно. (Громко.) Очевидно, вы меня с кем-то перепутали. (Направляется к двери.)

Беллмур (в сторону). Или я сильно ошибаюсь или мы не расстанемся. (Громко.) Постойте, сударыня. Признаюсь, я действительно ошибся и приношу вам тысячу извинений. Какой же я безнадежный тупица! Простите ли вы мне беспокойство, причиненное вам? Но это ошибка, которую так легко совершить.

Летиция (в сторону). Что бы это значило? Немыслимо, чтобы он перепутал меня с другой. А он — красивый мужчина, хотя и напугал меня. Теперь, рассмотрев его хорошенько, я уже не перепутаю его ни с кем. (Громко.) Всем нам свойственно ошибаться, сэр. Коль скоро вы признаете свою ошибку, дальнейшие объяснения излишни.

Беллмур. Поверьте, сударыня, у меня есть другое объяснение, позабавней, и вам стоит его выслушать. Вчера вечером, ожидая друга, я засиделся у него дома допоздна, и мои с ним короткие отношения позволили мне воспользоваться его постелью. Хозяина не было всю ночь, а утром слуга подал мне письмо. Распечатав его, я счел содержавшийся в нем план настолько очаровательным, что весь день напролет думал об одном — как его осуществить, и лишь потом удосужился прочесть адрес на конверте. Я был крайне изумлен, обнаружив, что письмо адресовано мистеру Вейнлаву. Приношу миллион извинений, сударыня, и, видит бог, готов дать вам любое удовлетворение.

Летиция (в сторону). Я попалась! Вейнлав либо не виноват, либо друг его сумел красиво выйти из положения.

Беллмур. Вы, кажется, чем-то озабочены, сударыня?

Летиция. Надеюсь, вы — джентльмен и, узнав о проступке слабой женщины, не воспользуетесь этим, чтобы погубить ее репутацию. По-моему, вы для этого слишком благородны...

Беллмур. И слишком влюблен. Если я говорю неправду, значит, лицо мое — лжесвидетель и заслуживает быть выставленным у позорного столба. Нет, богом клянусь...

Летиция. Если хотите, чтобы я поверила, не клянитесь, а просто обещайте.

Беллмур. Хорошо, обещаю. Но обещание — это такое холодное слово! Разрешите мне поклясться этими очами, этими смертоносными очами, этими целительными устами. Пусть они с чарующей нежностью коснутся моих губ и навеки скрепят мое слово!

Летиция. На этом условии — согласна.

Беллмур целует ее.

Беллмур. Мгновение показалось мне вечностью. Еще раз — на любых условиях.

Летиция. Нет, нет... (В сторону.) Впервые вижу такого приятного наглеца. (Громко.) А вы не осудите меня? Уступаю лишь для того, чтобы купить ваше молчание. (Целует его.) Ах, что же я делаю!

Беллмур. Что ты делаешь? Этого не передаст ничей язык, даже твой. Это можно передать лишь твоими устами. Ох, мне дурно от избытка блаженства. Любовью заклинаю, отведи меня куда-нибудь, где я смогу прилечь. Скорей! Боюсь, что у меня пароксизм.

Летиция. Господи, что еще за пароксизм?

Беллмур. Ну, в общем, припадок. Я уже чувствую симптомы.

Летиция. А это надолго? Я боюсь вас вести к себе в спальню.

Беллмур. Нет, ненадолго. Дай мне только прилечь, и все пойдет на лад.

Сцена четвертая

Сент-Джеймсский парк[38].

Входят навстречу друг другу Араминта и Белинда.

Белинда. Как я рада встретить тебя, дорогая! Я была на Бирже[39] и так устала.

Араминта. Почему?

Белинда. Ах, эти изуверские варварские наемные кареты! Я превратилась в форменное желе. Наверно, я ужасно растрепана? (Достает карманное зеркальце.)

Араминта. Да, голова у тебя чуточку не в порядке.

Белинда. Чуточку? Нет, в страшном беспорядке. Что за отвратительная физиономия! Какой плачевный вид! Ха-ха-ха! Дай бог, чтобы сюда никто не завернул, прежде чем я не подремонтируюсь. Ах, дорогая, сколько перевидела я сегодня разной деревенщины! Ха-ха-ха! Не могу отделаться от мысли, что выгляжу сейчас точь-в-точь как эти особы. Подколи, милочка, вот здесь, а я буду рассказывать. Вот так, прекрасно. Благодарю, дорогая. Как я уже говорила тебе... Фи, это самый непокорный локон!.. Так вот, я уже говорила... Ну теперь я тебе нравлюсь? Или по-прежнему уродлива? Все еще выгляжу ужасно? Так ведь?

Араминта. Нет, нет. Ты выглядишь как нельзя лучше.

Белинда. Итак... Но на чем я остановилась, дорогая? Я говорила...

Араминта. Ты собиралась о чем-то рассказать, милочка, но так и не успела начать.

Белинда. Ах да, о комичнейшем зрелище. Когда я была в лавке миссис Снипуэлл, туда заглянул сельский сквайр в сопровождении жены и двух дочек. О боже, не девушки, а пара плохо вылизанных щенят!

Араминта. Представляю себе. Пухленькие, румяные сельские девушки...

Белинда. Жирные, как откормленная домашняя птица. А разряжены, честное слово, так, что ты приняла бы их за фрисландских хохлаток, у которых перья растут задом наперед. Ох, до чего же нелепые создания! Такие простенькие, такие чуждые моде и всему общепринятому! У меня не хватило терпения втихомолку любоваться ими, и, предложив одной из них переделать перед платья, я постаралась придать ему более современный вид.

Араминта. Господи! И ты решилась нанести этой леди подобную обиду? А вдруг она из знатного рода?

Белинда. Судя по туалету, могу поклясться: не только из знатного, но еще из древнего. Обиду? Чепуха! Ты заблуждаешься: несчастная девчонка приседала и кланялась так, словно я — ее крестная мать. Я же пыталась привести ее в божеский вид, и она поняла это, потому что поблагодарила меня и преподнесла мне два тепленьких яблока, которые извлекла из кармана нижней юбки. Ха-ха-ха! А другая стояла и глазела на меня, раскрыв рот. И по лицу ее я живо представила себе фасад их дома: глаза — два окна с выступом, рот — парадная дверь, гостеприимно распахнутая на радость пролетающим мухам.

Араминта. Словом, ты развлекалась. А что они накупили?

Белинда. Папаша взял рог для пороха, календарь и футляр для гребешка; мать — высоченный чепец с оборками и ожерелье из крупного янтаря; дочки лишь изорвали по паре лайковых перчаток, тщетно силясь их примерить. Боже мой! Сюда идет болван, который обедал позавчера у миледи Фрилав.

Входят сэр Джозеф Уиттол и Блефф.

Араминта. Быть может, он не узнает нас.

Белинда. Для вящей уверенности наденем маски.

Надевают маски.

Сэр Джозеф. Сейчас подцеплю какую-нибудь, черт побери! Я намерен весело провести ночку. А по дороге зайду к олдермену Фондлуайфу и перехвачу еще полсотни. Поверь, забияка, всего у нас будет выше головы — и вина, и женщин. Подумать только! После этой мадеры я стал легче на ногу, чем кузнечик... Ого! Видишь этих сердцеедок, забияка? (Напевает.) «Смотрите, кто здесь. Смотрите, кто здесь. Та-ра-ра-ра-ра-ра-рам!» Ей-богу еще стакан мадеры, и я отважусь атаковать их без твоего прикрытия.

Блефф. Вот и атакуйте, рыцарь. А у вас найдется, что им сказать?

Сэр Джозеф. Что сказать? Вздор! Ерунда! Не беспокойся, у меня найдется, что сказать, если, конечно, не позабуду. Честное слово, память изрядно меня подводит.

Белинда. Какой ужас! Кузина, что делать? Эти страшилища направляются к нам.

Араминта. Не беда. Сюда, как я вижу, идет Вейнлав. Признаюсь в своей слабости: мне хочется дать ему случай помириться со мной. А возможность избавить нас от приставаний этих хлыщей — самый удобный к тому случай.

Блефф. Клянусь своими ножнами, мы рады встрече с вами, сударыни.

Араминта. Мы, к сожалению, нет.

Блефф (Белинде). А что скажет моя прелестная верховая лошадка?

Белинда. Ах вы, грязное чудовище, милейший неряха, капитан Пифпаф или Блефф, как бишь вас там! Убирайтесь, солдафон, — от вас разит бренди и табаком. Фи! (Плюет.)

Блефф (в сторону). Вот те на! Меня встречают ударом в морду, а я даже не знаю, что ответить.

Араминта (в сторону). Надеюсь, что болван, доставшийся на мою долю, не столь самоуверен и его нетрудно будет осадить.

Сэр Джозеф. Гм! Простите, сударыня, откуда дует ветер?

Араминта. Глубокомысленный вопрос! У вас, сэр, видно, ум за разум зашел, что вы спрашиваете о таких вещах?

Сэр Джозеф (в сторону). Слава богу, разговор завязался. Теперь я затрещу, как сорока.

В отдалении показываются Шарпер и Вейнлав.

Белинда. Араминта, милая, я устала.

Араминта (тихо, Белинде). Давай снимем маски, чтобы Вейнлав не мог не узнать нас. От своего болвана я в два счета отделаюсь. (Громко.) Извольте, сэр Джозеф, я открою лицо, но после этого немедленно уходите. Я вижу человека, который начнет ревновать, если заметит, что я говорю с вами. Будьте осторожны — ни слова в ответ и тотчас же исчезайте. (Снимает маску.)

Сэр Джозеф (в сторону). Богачка, обедавшая у миледи Фрилав! Сэр Джозеф, твоя будущность обеспечена! Ей-богу, я по уши влюблен. Но буду осмотрителен и скрытен.

Блефф. Клянусь, я увижу ваше лицо.

Белинда. Обязательно. (Снимает маску).

Шарпер (приближаясь). Ваш покорный слуга, достойные леди. Мы уже опасались, что вы лишите нас возможности узнать вас.

Араминта. Мы хотели побыть одни, но убедились, что дурак имеет над дамой в маске то же преимущество, что имеет трус, пока его шпага в ножнах; поэтому нам пришлось снять маски ради самозащиты.

Блефф (сэру Джозефу). При виде этого малого кровь бросается мне в голову. Находиться рядом с ним я не в силах, а оружие в парке обнажать нельзя.

Сэр Джозеф. Как жаль, что я не смею остаться и сообщить ей, где я живу!

Сэр Джозеф и Блефф уходят.

Шарпер. В истинной красоте, равно как в истинной храбрости, есть нечто такое, чем не дерзают восхищаться мелкие души. Видите? Совы исчезли, как при восходе солнца.

Белинда. Очень учтиво с их стороны! Но мне кажется, мистер Вейнлав тоже не протер себе глаза, хотя солнце и взошло: у него такой вид, словно он боится приблизиться. Ну, будет, кузина, помирись с ним. Клянусь, он выглядит сейчас таким жалким! Ха-ха-ха! Да, влюбленный вдали от своего предмета подобен телу без души. Мистер Вейнлав, могу я поручиться, что впредь вы будете вести себя хорошо?

Вейнлав (в сторону). Теперь я должен притвориться, будто знаю так же мало, как она, о том, что известно ей так же хорошо, как мне. (Громко.) Верно, мужчина склонен наносить обиды там, где их охотно прощают. Однако, сударыня, я умею не злоупотреблять милосердием и новых обид уже не нанесу.

Араминта (в сторону). Как он холоден!

Белинда. Я растопила для вас лед, мистер Вейнлав, и на этом расстаюсь с вами. Пойдемте, мистер Шарпер, погуляем и посмеемся над тем, что вульгарно — и в великих и в малых. Видит бог, я обожаю Каули[40]. А вам он нравится?

Шарпер. Еще бы, сударыня! Это же наш английский Гораций.

Белинда. Ах, он такой изысканный, такой утонченный! У него есть все, что я люблю в этом мире. Идемте-ка в ту сторону: я вижу там одну парочку, чью историю вам расскажу.

Белинда и Шарпер уходят.

Вейнлав. Полагаю, сударыня, что законные формальности должны соблюдаться даже в случае отмены наказания: обидчику следует просить о привлечении его к суду и тогда, когда амнистия уже у него в кармане.

Араминта. Я потрясена! Эта наглость затмевает предыдущую, но кто бы ни привил ее вам, уповая на мое мягкосердечие, он сильно обманул вас, в чем вы и убедитесь.

Вейнлав (в сторону). Это еще что такое? Куда ее понесло? Вот неожиданный поворот!

Араминта. Низкий человек! Разве вы недостаточно оскорбили меня своей грязной страстью?

Вейнлав. Грязной? В другом месте вы прилагали к этой страсти куда более нежный эпитет.

Араминта. В другом месте? Злодейский умысел на мою честь! Но будь ты даже наделен подлостью и злобой всего своего пола, тебе и тогда не запятнать моей репутации. Нет, я не заблуждалась, стараясь не думать о людях хорошо. Не знаю, долго ли я обманывалась бы в вас: я еще не успела составить себе окончательное мнение. К счастью, ваша низость, проявившаяся так быстро, не дала ему превратиться в ложное убеждение. Уходите, недостойный, неблагодарный человек, и берегитесь попадаться мне на глаза!

Вейнлав. Уж не сон ли мне приснился? Быть может, я сплю и сейчас? Чему мне верить — глазам или ушам? Ваше волнение, сударыня, исключает дальнейшие переговоры, но вот молчаливое свидетельство того, что вы простили мою вину. (Достает письмо и протягивает ей, Араминта вырывает его и бросает в сторону.)

Араминта. К чему бы вы ни прикоснулись, все отравлено. Дотронешься — волдырь вскочит.

Вейнлав. Ваш язык отрицает то, что сделала рука?

Араминта. Опять загадки, бессмысленные и дерзкие! Видимо, мне следует удалиться.

Вейнлав. Нет, сударыня, уйду я. (В сторону.) Она знает, что на листке ее подпись и не захочет опозорить себя в глазах первого же, кто найдет письмо. (Уходит.)

Араминта. Женское упрямство закрыло мне глаза, а женское любопытство побуждает вновь раскрыть их. (Подбирает письмо и уходит.)

Сцена пятая

Другая часть парка.

Входят Белинда и Шарпер.

Белинда. Клянусь, мы никого не пощадили. Мистер Шарпер, вы — истинный мужчина. Где вы научились так ловко злословить?

Шарпер. По правде говоря, сударыня, это у меня природный дар, хотя признаюсь, что отшлифовал его, чтобы стяжать симпатии женщин.

Белинда. Вы правы: умение злословить — первое достоинство дамского угодника.

Шарпер. Я скорее сказал бы — второе и самое лучшее.

Входит Пейс.

Белинда. Ну, что, Пейс? Где моя кузина?

Пейс. Ей стало нехорошо, сударыня, и она спрашивает, прислать ли карету обратно за вами.

Белинда. О господи, конечно, нет: я еду с ней. Идемте, мистер Шарпер.

Уходят.

Сцена шестая

Комната в доме Фондлуайфа.

Входят Летиция и Беллмур. Одеяние Беллмура, шляпа и пр. разбросаны по комнате.

Беллмур. Напрасные опасения! Здесь ни души, шума никакого.

Летиция. Могу поклясться, что слышала голос своего чудовища. Я до смерти перепугалась. Послушай, как у меня бьется сердце.

Беллмур. Это сигнал любовной тревоги. Давай вернемся и вновь...

Фондлуайф (за кулисами). Кокки! Кокки! Где ты, Кокки! Я возвратился домой.

Летиция. Ах, это он! Скорей, скорей собирай свои вещи!

Фондлуайф (за сценой). Кокки! Отвори, Кокки!

Беллмур. Чума его порази! Чтоб его рога воткнулись ему в глотку! Пластырь! Где мой пластырь? (Мечется по комнате, собирая вещи.)

Летиция. Это ты, сокровище мое? (Беллмуру.) Да оставь ты этот пластырь! (Кричит.) Ты не заглянешь сюда, Никкин? (Беллмуру.) Беги ко мне в спальню, живо!

Беллмур убегает.

Фондлуайф (за кулисами). Загляну, дорогая, но я очень спешу.

Летиция. В таком случае я отопру. (Открывает дверь.)

Входят Фондлуайф и сэр Джозеф.

Фондлуайф. Целую тебя, дорогая. Я встретил по дороге судовладельца, и мне нужно взять из твоего шкафчика бумаги и счета.

Летиция (в сторону). Я погибла!

Сэр Джозеф. Прошу вас, любезный олдермен, сначала выдать мне пятьдесят фунтов: я тороплюсь.

Фондлуайф. Я уже выплатил сто по чеку. Теперь еще пятьдесят? Ну, что ж, у меня найдется как раз эта сумма в золоте. (Уходит.)

Сэр Джозеф (в сторону). Ей-богу, прелюбопытно! До чего хорошенькая плутовка! Заговорю-ка с ней. (Громко.) Не слышали чего-нибудь нового, сударыня?

Летиция. Я редко выхожу из дому, сэр. (В тревоге расхаживает по комнате.)

Сэр Джозеф. Вы удивляете меня, сударыня. На дворе такая хорошая погода.

Летиция. По-моему, напротив, очень скверная.

Сэр Джозеф. Вы правы, сударыня, очень скверная. И как долго держится!

Возвращается Фондлуайф.

Фондлуайф. В этом кошельке пятьдесят фунтов, сэр Джозеф. Если задержитесь еще на минутку, я возьму бумаги и буду ждать вас внизу, у лестницы.

Летиция (в сторону). Погибла! Спасения нет! Что делать? Постой, постой! Этот болван может сослужить мне службу. (Пока Фондлуайф направляется к двери, она подбегает к сэру Джозефу, чуть не сбивает его с ног и кричит.) Прочь, грубиян! Прочь, негодяй! На помощь, дорогой мой! Господи, помилуй! Как мог ты оставить меня наедине с этим сатиром?

Фондлуайф. Боже милостивый! В чем дело? Что случилось?

Летиция. Стоило тебе повернуться спиной, как он, словно лев рыкающий, ринулся на меня, пытаясь насильно сорвать поцелуй.

Сэр Джозеф. О боже, какой ужас! Ха-ха-ха! Олдермен, ваша жена не сошла с ума?

Летиция. Ах, я до смерти перепугалась! Неужели ты не уберешь его с моих глаз?

Фондлуайф. Предатель! Я вне себя! Ах ты, коварный злодей!

Сэр Джозеф. Ого! Сами вы предатель, черт вас побери! Если уж на то пошло, здесь надо мной чуть не совершили насилие.

Фондлуайф. Как! Этот мерзостный богохульник еще бранится? Вон из моего дома, отродье блудницы вавилонской[41], исчадье Вила и Дракона[42]! Помилуй бог! Напасть на мою жену, мою Дину[43]! О, сихемит! Вон отсюда, кому я сказал?

Сэр Джозеф. Да в них обоих дьявол вселился! (Уходит.)

Летиция. Почему ты не следуешь за ним, дорогой? Выпроводи его из дому.

Фондлуайф. Он не вернется — я запру эту дверь. Дай мне ключи от шкафчика, Кокки! На моих глазах приставать к моей жене! Ручаюсь, он тайный папист или вообще француз[44].

Летиция (в сторону). Что бы еще придумать? (Громко.) Ах, дорогой, я так перепугалась, что забыла предупредить тебя: у бедного мистера Спинтекста случился такой приступ колик, что его пришлось уложить на нашу постель. Ты потревожишь его. Я пройду тише.

Фондлуайф. Бедняга!.. Нет, ты не знаешь, какие бумаги нужны. Я не помешаю ему. Дай ключ.

Летиция дает ему ключ, подходит к дверям спальни и громко говорит.

Летиция. Не беспокойтесь, мистер Спинтекст, это только мистер Фондлуайф. Перевернитесь на живот — это успокаивает колики.

Фондлуайф. Да, да, не вставайте. Я вас не потревожу. (Уходит.) Летиция. Если он не разглядит его лица, обман не обнаружится. Благосклонная Фортуна, выручи меня один-единственный раз, и больше я никогда не стану твоей должницей. Но какая дьявольская незадача!

Возвращается Фондлуайф.

Фондлуайф. Бедняга, бедняга! Надо признать, ему невесело: он лежит пластом. Дорогая, согрей поднос или салфетку. Где Дебора? Пусть положит ему на живот что-нибудь горячее или разотрет его руками, иначе он не встанет. А что это за книга? (Берет книгу, забытую Беллмуром.)

Летиция. Молитвенник мистера Спинтекста, дорогой. (В сторону.) Дай бог, чтобы я не ошиблась!

Фондлуайф. Хороший человек! Уверен, он нарочно забыл книгу, чтобы ты наткнулась на нее и нашла в ней кой-какие благочестивые поучения. (Раскрывает книгу.) Спаси нас, боже! Чудовище! Вот так молитвенник! Да это же псалтырь самого дьявола! Ну-ка, поглядим. (Листает.) «Невинное прелюбодеяние»?

Летиция (в сторону.) Горе! Все опять погибло.

Беллмур (подглядывая). Проклятое невезенье! Ходи я на распутство с «Наставлением в благочестии» в кармане, меня никто бы не уличил!

Фондлуайф. Прелюбодеяние, да еще невинное! О боже! Вот так назидание! Вот так умерщвление плоти!

Летиция. Милый муженек, я тоже изумлена. Но это, наверно, хорошая книга — просто размышления о греховности.

Фондлуайф. Размышления? Ну, нет. Пока меня не было, здесь зашли дальше размышлений. Где этот старый святоша? Я его выкурю из норы. (Уходит.)

Летиция (в сторону). Я так растеряна, что даже не могу ничего придумать.

Возвращается Фондлуайф, таща за собой Беллмура.

Фондлуайф. Сюда, сюда, новый Анания[45]! Как! Что такое? Кто это?

Летиция (вскрикивает в притворном изумлении). Ой!

Фондлуайф. Ах ты, похотливая тварь! Значит я поруган? Я это чувствую: у меня чешется лоб, на нем зреют почки, я цвету, у меня прорастают рога! Но кто вы такой, черт побери, — да простит меня небо за брань! Но...

Летиция. Смилуйся над нами, боже! Кто это? Кто вы такой? Что вы такое?

Беллмур. М-м...

Летиция. Во имя... Дорогой мой, не приближайся к нему. Боюсь, это нечистый дух. У него и в самом деле есть копыта.

Фондлуайф. А у меня рога, милочка. Боюсь, что это нечто из плоти, потаскушка ты этакая! Порази тебя чума, дорогая! Ну, сирена, признавайся, кто этот почтенный дюжий проповедник?

Летиция. Право, право же, дорогой Никкин, я впервые вижу этого дурного человека.

Фондлуайф. Зато мне сдается, что это мужчина.

Летиция. Скорее волк в овечьей шкуре.

Фондлуайф. Ах ты, дьявол в его истинном обличье — женском теле! Выходит, ты знаешь только, что он оброс шерстью? А ты, нераскаянная Магдалина[46], не любишь баранины!

Беллмур (в сторону). Теперь я знаю, что мне говорить. Надо благородно оправдывать ее и нахально винить себя.

Летиция. Пусть мне вовеки не вкушать блаженство твоих объятий, если я когда-нибудь видела его лицо!

Фондлуайф. Ну и чудеса, прости господи! Нет, я просто восхищаюсь твоей наглостью. Взгляни-ка на него повнимательней. Ручаюсь, он не так беззастенчив и запираться не будет. Ну-с, значит, вы никогда не встречались? Отвечайте.

Беллмур. Поскольку притворяться бесполезно, я нахожу, что обязан сказать правду и воздать должное вашей жене. Да, мы никогда не встречались.

Фондлуайф. Гм?

Летиция. Поверь, дорогой, никогда.

Фондлуайф. Полно! Вы оба в сговоре — вот во что я верю. Разве ты не лечила его от колик, миссис Шарлатанка? Неужели ты не узнаешь своего пациента? «Перевернитесь на живот — это успокаивает колики». Сознавайся, Иезавель[47]!

Летиция. Пусть этот гадкий человек отвечает за себя сам. Или он думает, что мне больше нечего делать, кроме как оправдываться? С меня довольно, что я могу доказать свою невиновность моему дорогому мужу.

Беллмур. Клянусь честью, так оно и есть. Я слишком медлил с ответом, но все это правда.

Фондлуайф. Прежде всего, сэр, кто вы такой и чем занимаетесь?

Беллмур. Я распутник.

Фондлуайф. Очень верно сказано.

Летиция. Мерзкий бесстыдник!

Фондлуайф. А сюда зачем пришли, сэр?

Беллмур. Чтобы переспать с вашей женой.

Фондлуайф. Еще лучше! Очень вежливый и, по-моему, правдивый человек.

Летиция. Какое нестерпимое бесстыдство!

Фондлуайф. Итак, сэр... Прошу вас, наденьте шляпу... Итак, вы добились своего, а? И я, как следовало ожидать, стал чем-то вроде чаевых для распутника, иначе говоря — рогоносцем, не так ли? Говорите. Я склонен верить каждому вашему слову.

Беллмур. Что ж, признаюсь: именно так было задумано, но, на свое несчастье, вы возвратились слишком рано и помешали мне составить ваше счастье.

Фондлуайф. Гм. Если, нарушая свое слово, вы будете говорить обиняками, вы — не тот, за кого я вас принял. Продолжайте да посмелей. Не стесняйтесь своего ремесла. Признавайся, признавайся и ты мне еще больше по душе придешься, это уж точно. Неужели ты думаешь, что я не сумею достойно вести себя в звании рогоносца после трех лет обучения семейной жизни? Говори, говори. Прямота — сущий клад.

Беллмур. Ладно. Я вижу, ты хороший, честный человек и потому признаюсь во всем.

Фондлуайф. О я очень честный человек! Ты еще никогда не спал с женой более честного человека.

Летиция (в сторону). Ах, как сердце щемит! У меня одна надежда — на его наглость. Правда, ее, слава богу, ему не занимать.

Беллмур. Буду краток. Мой шпион известил меня, что ты, вероятно, отлучишься — я ведь уже давно задумал одарить тебя своим вниманием, честный Айзек. Я проведал также, что ты вызвал к себе Спинтекста. Я подстроил ему ловушку и раздобыл его одеяние, в котором предстал твоим слугам, и те провели меня сюда. Разыграв приступ колик, я получил предлог улечься в твою постель: я надеялся, что, услыхав о моем недомогании, твоя жена по доброте душевной собственноручно даст мне болеутоляющее. Ты сам понимаешь, что последовало бы за этим. Но ты, невежа, постучался в дверь раньше, чем твоя жена успела подойти ко мне.

Фондлуайф. Ба! Вот уж это сомнительно. Тут можно и верить и не верить.

Беллмур. Конечно, можно, и я надеюсь, ты не поверишь ни единому слову. Но я-то, даже ради спасения жизни, не могу сказать неправду.

Фондлуайф. Как! Ты хочешь, чтобы я тебе не поверил?

Беллмур. Разумеется. Ведь не поверив, ты должен будешь разойтись с женой, и тогда мы обретем надежду видеть ее в обществе. Кроме того, поощряемая содержанием, которое полагается ей при раздельном жительстве...

Фондлуайф. Ну нет! Если уж мы разойдемся, пусть она содержит себя сама.

Летиция (плача). Ах, любимый, как ты можешь быть таким жестоким варваром! Твои слова о разлуке разбивают мне сердце!

Фондлуайф. Негодяйка! Притворщица!

Беллмур. Почему ты так жесток с нею, Айзек? У тебя сердце горного тигра. Клянусь честью отъявленного грешника, она не изменила тебе — по крайней мере со мной. Подойдите к нему, сударыня, обвейте белоснежными руками его упрямую шею, омойте его неумолимое лицо потоками слез.

Летиция бросается Фондлуайфу на шею и осыпает его поцелуями.

Беллмур за его спиной целует ей руку.

Вот так! Несколько нежных слов, поцелуй, и добрый человек оттает. Видите, его мягкосердечная натура уже берет свое!

Летиция. Право, дорогой, когда ты постучал, я как раз спускалась по лестнице, а служанка мне и говорит, что мистер Спинтекст лежит в постели с приступом колик. И ты не ответишь мне, жестокий Никкин? Поверь, я умру, если ты не ответишь.

Фондлуайф. Нет, нет, я не могу говорить: сердце мое слишком переполнено. Ты знаешь, я был тебе нежным супругом, преданным рабом. А ты оказалась вероломной Далилой, и филистимляне...[48] Разве ты не осквернена, разве не утратила чистоту? Говори!

Летиция (плача). Не-е-т.

Фондлуайф (со вздохом). Ах, если бы я мог поверить тебе!

Летиция. Мое сердце разбито! (Притворно падает в обморок.)

Фондлуайф. Как! Что? Нет, нет, не надо, я верю тебе, верю! Пожалуйста, сэр, приподнимите ее.

Летиция. О-о! Где ты, мой дорогой?

Фондлуайф. Я здесь, здесь и верю тебе, а не своим глазам.

Беллмур. А я так очарован любовью вашей горлицы к вам, что, уйдя отсюда, — изо всех сил постараюсь вступить в брак.

Фондлуайф. Ладно, ладно, сэр. Все хорошо, пока я в это верю. Вас, сэр, я не благодарю за ее добродетель. И если разрешите, покажу вам, как выйти из дому. Идем, дорогая. Я верю тебе, верю, это уж точно.

Беллмур. Видите, какое блаженство верить ближнему. Недаром говорится:

Паденье жен — всегда вина мужей:

Жена верна, покуда верят ей.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Сцена первая

Улица.

Встречаются Беллмур в одеянии пуританского проповедника и Сеттер. С другой стороны появляются Хартуэлл и Люси.

Беллмур. Сеттер? Вот кстати!

Сеттер. Поздравляю с возвращением, сэр! Удачно съездили? Или привезли груз обратно?

Беллмур. Нет, только балласт. Путешествие оказалось восхитительным, и я до сих пор стоял бы на якоре в гавани, не захвати нас противник врасплох. Но мне пора бы сменить оснастку.

Сеттер. Я помогу вам, сэр.

Беллмур. Ба! Не Хартуэлл ли это вон там, у дверей Сильвии? Скройся да поживей, а я последую за тобой: не хочу, чтобы меня узнали.

Уходит Сеттер.

Хартуэлл (к Люси). Не успокоюсь, пока дело не будет сделано.

Люси. Его можно сделать и не утруждая себя вторично поисками капеллана вашего брата. Вон шествует олицетворение благочестия, видите? (Указывает на Беллмура.)

Хартуэлл. Но это же пуританин.

Люси. Это служитель божий, облеченный властью свершить нужный вам обряд. Он рукоположен в законном порядке.

Хартуэлл. Изложи суть и добавь, что я хорошо заплачу.

Люси. Не беспокойтесь. Ступайте и подготовьте невесту.

Уходит Хартуэлл.

Беллмур (в сторону). Гм! Вон куда ветер дует! До чего же я удачлив! Если мне удастся уговорить эту бабенку сохранить тайну — мы славно позабавимся.

Люси. Сэр! Ваше священство!

Беллмур. Сударыня? (Открывает лицо.)

Люси. Боже, спаси и помилуй! Мистер Беллмур, вы ли это?

Беллмур. А ты думаешь — кто?

Люси. Я думаю, что не должна верить глазам своим и что вы — это не вы.

Беллмур. Разумно. Но чтобы убедиться, что я — это я, получай обычный подарок. (Целует ее.)

Люси. Ох, мистер Беллмур, теперь я верю, что вы вправду служитель божий — вы так набожно целуетесь.

Беллмур. Ну, Люси, что у тебя за дело ко мне?

Люси. Никакого. Произошла ошибка.

Беллмур. И ты усугубишь ее, Люси. Я знаю, у твоей хозяйки интрижка с Хартуэллом и ты приняла меня за Трибюлейшена Спинтекста в надежде обвенчать их. Разве не так? Признавайся — я не выдам тебя, честное слово, не выдам. Или ты не доверяешь мне, Люси?

Люси. Увы! Мистер Вейнлав и вы погубили мою несчастную госпожу, пробив брешь в ее репутации. Можно ли винить ее за то, что она заткнет эту брешь мужем?

Беллмур. Значит, все обстоит так, как я предполагаю?

Люси. Именно так. Но вы сохраните тайну?

Беллмур. Вот уж тайна! Но я, конечно, сохраню ее, и, чтобы не быть у тебя в долгу, доверю тебе другую. Твоя хозяйка не выйдет за Хартуэлла, Люси.

Люси. Что? О боже!

Беллмур. Не кипятись, Люси: я обеспечу ей мужа получше. И вот тебе подтверждение серьезности моих намерений: оно смягчит тебя. (Дает ей деньги.) Пойми, Хартуэлл — мой друг, и, хотя он слеп, я не могу дать ему угодить в ловушку и по глупости жениться на шлюхе.

Люси. На шлюхе? Да будет вам известно, что моя госпожа презирает...

Беллмур. Полно, полно, Люси. Шлюхи, знаешь ли, тоже бывают высокого полета. Но ближе к делу, если ты разрешишь познакомить тебя с ним. Продолжай заблуждаться на мой счет: я обвенчаю их. Нет, нечего тебе раздумывать, или я возьму и все испорчу. У меня есть свои причины поступать так — я расскажу о них, когда войдем в дом. А пока что обещаю — положись на меня! — помочь твоей хозяйке обзавестись мужем. Больше того — не только ей, но и тебе, Люси. Вот моя рука, а вот еще одна гарантия. (Снова дает ей деньги.)

Люси. Ну, вас сам дьявол не перехитрит! Вы же знаете мою покладистую натуру. Ладно, попробую и на этот раз услужить вам, но если вы обманете меня, да обрушатся на вас проклятия всех честных добросердечных женщин!

Беллмур. Иными словами, да поразит меня чума! Ну, пошли.

Уходят.

Сцена вторая

Там же.

Входят Вейнлав, Шарпер и Сеттер.

Шарпер. Говоришь, только что вошел вместе с Люси?

Сеттер. Сам видел, сэр. Я стоял на углу, где вы меня застали, и подслушал весь разговор. Мистер Беллмур собирается обвенчать их.

Шарпер. Ха-ха-ха! Вот забавное надувательство! При встрече я как следует помучаю Хартуэлла. Фрэнк, ну, пожалуйста, давай подразним его, заставим рвать и метать, пока пена на губах не выступит и он не изблюет свой брачный обет вместе с процентами. Но я вижу, ты что-то скис.

Сеттер (Шарперу). Сэр, на два слова. (Шепчется с ним.)

Вейнлав. Шарпер клянется, что она отреклась от письма. Я верен, что мне он говорит правду, но сомневаюсь, что она сказала правду ему. Однако, по его словам, она неподдельно встревожена и не раз вспыхивала от изумления и гнева. То же, насколько помнится, было и в парке. Если я ошибся, у нее есть все основания вести себя так. Я начинаю сомневаться.

Шарпер (Сеттеру). Неужто?

Сеттер. Сегодня после полудня, сэр, примерно за час до того, как мой хозяин получил письмо.

Шарпер. По правде говоря, очень похоже.

Сеттер. Я ее знаю, сэр. Убежден, что уж это, по крайней мере, из нее вытяну. Она — потайной ход к секретам своей хозяйки. Я все из нее выжму — дайте только взяться.

Шарпер. Слушай, Фрэнк, твоя ищейка вынюхала, где собака зарыта. Письмо, которое встало тебе поперек глотки, подложное. Это трюк, выкинутый Сильвией из мести, а придумала его Люси.

Вейнлав. Ого! В этом есть резон. Но как ты узнал?

Сеттер. Я кое-что заподозрил, сэр, и вот почему. Люси выспрашивала меня, как ваши успехи у миссис Араминты, давно ли вы с ней виделись, когда увидитесь снова и где будете в такое-то время. Словом, все подробности.

Вейнлав. И ты сказал — где?

Сеттер. На Пьяцце.

Вейнлав. Там я и получил письмо. Вероятно, ты прав. Но почему ты, болван, не разыскал меня раньше и не известил обо всем?

Сеттер. Я сводничал для мистера Беллмура, сэр.

Шарпер. Почтенное занятие. Думаю, что против такого оправдания возражать не приходится.

Вейнлав. Будь проклято мое легковерие! Если я потеряю Араминту, то поделом. Но если признание и раскаяние чего-нибудь стоят, я вновь ее завоюю или хоть вымолю себе прощение (Уходит.)

Шарпер. И когда, наконец, Беллмур выйдет!

Входит Беллмур.

Сеттер. Легок черт на помине.

Шарпер. И поздравляет себя с удачной проказой. Настоящий проповедник-пуританин после мятежной проповеди — и тот не выглядит таким довольным.

Беллмур. Шарпер, призови к оружию свою меланхолию. Я заставлю тебя посмеяться — шутка получилась великолепная. Когда изготовишься, скажи.

Шарпер. Будь у меня дурной характер, я обманул бы твои ожидания, выслушал бы рассказ о твоей великолепной шутке с такой же серьезностью, с какой епископ в духовном суде разбирает дело о супружеской неверности, и улыбка ни разу не прорезала бы мое лицо. Но ты смотри на вещи просто и посмейся сам.

Беллмур. С какой стати? Я лучшего мнения о твоем уме и бросаю тебе вызов.

Шарпер. Не жалей я времени, я дал бы тебе поставить этот опыт. Но честный Сеттер подслушал ваш разговор с Люси и все мне передал.

Беллмур. В таком случае благодарю за то, что ты не оставил меня в дураках. Но сейчас я сообщу вам кое-что, чего вы не знаете. Обвенчав их, я улучил момент и дал Сильвии понять, что раскрыл ее обман. Сперва она приняла это, как приняла бы такой афронт любая женщина, но обещание возместить потерю одного мужа, быстренько раздобыв ей другого, несколько укротило ее.

Шарпер. Но каким образом, черт побери, ты надеешься выполнить свое обещание? Уж не женишься ли на ней сам?

Беллмур. Пока что не питаю такого намерения. Не пораскинешь ли умом за меня? Уверен, что изобретательный мистер Сеттер тоже придет тебе на помощь.

Сеттер. Разумеется, сэр!

Беллмур. Оставляю вас наедине, а сам пойду переоденусь. (Уходит.)

Входят сэр Джозеф Уиттол и Блефф.

Шарпер. Эге! Фортуна не без умысла посылает сюда этого болвана. Сеттер, подойди поближе, сделай вид, что не замечаешь их, и слушай. (Шепчется с ним.)

Блефф. Не бойтесь его: теперь я готов к встрече. Скоро он поймет, что ему безопасней было бы разбудить спящего льва.

Сэр Джозеф. Тс-с! Тс-с! Разве ты не видишь его?

Блефф. Покажите мне его! Где он?

Сэр Джозеф. Не кричи так! Теперь не то что раньше — мне не до шуток. Взгляни вон туда. Поверь, стоит ему заслышать рычащего льва, как он ударом палки превратит его в осла, ревущего на обычный ослиный лад. Разве ты не читал этой басни Эзопа[49], забияка? А ведь у него немало полезных нравоучений, скажу я тебе, да и в «Лисе Ренаре»[50] — тоже.

Блефф. К черту ваши нравоучения!

Сэр Джозеф. Умоляю, тише!

Блефф (понижая голос). К черту ваши нравоучения! Я должен отомстить за урон, нанесенный моей чести.

Сэр Джозеф. Вот и мсти, капитан, если считаешь нужным: ты волен распоряжаться своей шкурой, как тебе угодно. Но я, черт побери, оставляю тебя. (На цыпочках пятится назад.)

Блефф (почти шепотом, и тихонько следуя за ним). Чудовищно! Неужели вы покинете друга в опасности? Честь запрещает вам отказаться передать мой вызов.

Сэр Джозеф. Разве по моему лицу похоже, что я пойду передавать вызов? Честь — твоя область, капитан. А я, как известно всему свету, рыцарь и уважаемый человек.

Сеттер (тихо Шарперу). Положитесь на меня, сэр: я все усвоил.

Шарпер (громко). Немыслимо! Араминта влюбилась в болвана?

Сеттер. В голове у нее только он — она не может говорить ни о чем другом.

Шарпер. Помнится, она расхваливала его все время, пока мы были в парке. Но я думал, это лишь для того, чтобы пробудить ревность Вейнлава.

Сэр Джозеф. Что я слышу? (Тихо Блеффу.) Затаи дыхание, мой славный забияка, и давай послушаем. Ей-богу, речь идет обо мне.

Шарпер. Проклятье! Непостижимо! Болван, идиот, полоумный!

Сэр Джозеф (тихо). Все ясно: это я собственной персоной.

Шарпер. Негодяй, избравший своим покровителем отребье рода человеческого, мерзавец, ищущий защиты у хвастливого труса!

Сэр Джозеф (тихо). А теперь речь о тебе, моя спина!

Блефф с грозным видом взирает на сэра Джозефа.

Шарпер (Сеттеру). Она обещала Вейнлаву до завтрашнего утра обвенчаться с ним, не так ли?

Сеттер. Так, сэр. И мне ведено весь вечер сопровождать ее, а потом отвести в назначенное место.

Шарпер. Пойду предупрежу твоего хозяина, а ты по возможности поторопи ее. (Уходит.)

Сеттер. Каким бы славным призом мог я распорядиться, если б был негодяем! Какая роскошная шхуна с богатейшим грузом уходит в плавание под моей охраной! Двенадцать тысяч фунтов плюс оснастка, а сколько еще добра спрятано под палубой! И все это поручено моим попечениям. Прочь, соблазн! Сеттер, покажи себя достойным человеком, оправдай доверие, прослыви честным. Да, прослыви честным! Гм, и это все? Увы, быть честным — мало: важно им слыть. Репутация — вот главное. А на что она такому бедняку, как я? Репутация выше нас. А вот знатные люди — те выше репутации. Выходит, репутация — такая же чепуха, как честность. Эх, попадись мне сэр Джозеф с кошельком золота в руке, я устроил бы все к собственной выгоде!

Сэр Джозеф (выступая вперед). Хе-хе-хе! Это вам, мистер Сеттер. (Позвякивает золотыми в кошельке.) Берите, берите — я поймал вас на слове.

Сеттер. Сэр Джозеф да еще с капитаном! Пропал, погиб! Я погиб, мой хозяин погиб, моя хозяйка погибла, все погибло!

Сэр Джозеф. Не отчаивайтесь, друг, дело вашей хозяйки в надежных руках, это уж точно. Полно, мистер Сеттер, я все слышал, и разговоры теперь — пустая трата времени. Коль скоро все так получилось, пусть за меня ходатайствуют эти достойные джентльмены. (Дает ему золотые.)

Сеттер. О боже, сэр, что вы задумали? Покуситься на мою честность? Конечно, у этих джентльменов весьма убедительный вид, но...

Сэр Джозеф. Но их мало? Будут еще, друг. Вот, бери все. Ну?

Сеттер. Право, сэр Джозеф, у вас такие подкупающие манеры, что...

Сэр Джозеф. А как, добрый мой Сеттер, держалась эта миленькая плутовка, говоря о сэре Джозефе? Блестели у нее глазки? Пускала она слюнки? Вздымалась у нее грудка? Ох, как, ей-богу, я счастлив! Поглаживала она животик? Не отошла ли она в сторону, чтобы поправить подвязку и поразмыслить о любви, а, Сеттер?

Сеттер. Да, сэр.

Сэр Джозеф (Блеффу). Как, забияка! Ты в меланхолии из-за того, что я стяжал милость дамы? Ничего, я помирю тебя с ней и ее кузиной. Я ведь помню, как они несправедливо с тобой обошлись. Ручаюсь, я снищу тебе ее расположение.

Блефф. Плевал я на него! Могу показать вам умоляющие письма других красоток, почище, чем эта. Вот глядите: это я получил нынче утром. (Показывает письма.) Хотите прочесть? Аристократический почерк, верно? Вот еще одно — от графини. Нет, ошибся: от супруги рыцаря. Она мне передала его через мужа. А эти два от очень высокопоставленных особ.

Сэр Джозеф. Это уж точно: либо от очень высокопоставленных, либо от весьма незнатных — только они пишут такими каракулями. (Читает письма.)

Блефф шепчется с Сеттером.

Сеттер. Капитан, я готов на все, чтобы услужить вам, но это так трудно.

Блефф. Вовсе нет. Мне ли его не знать?

Сеттер. Вы не забудете об условиях?

Блефф. Я изложу их на чеке, пока возьми наличными. (Дает ему деньги.) Идемте, рыцарь. Я договорился за вас с Сеттером.

Сэр Джозеф. О честный Сеттер! Я дам ему все, что угодно, только вот ночью в дом не впущу.

Уходят.

Сцена третья

Возле дома Сильвии.

Входит Шарпер, таща за собой Хартуэлла.

Шарпер. Перестань, пожалуйста, насмешничать и следуй за мной. Быть может, мы не застанем ее, но идти недалеко — только вон до того углового дома.

Хартуэлл. Куда? Куда? Какой еще угловой дом?

Шарпер. Да вон тот с двумя белыми колоннами.

Хартуэлл. Кого, ты говоришь, мы собираемся навестить? (В сторону.) Ох, как сердце заныло!

Шарпер. До чего же ты беспокойный и любопытный человек! Ладно, отвечу: молодую особу, совращенную и брошенную Вейнлавом. Разве ты ни разу не слышал, как Беллмур попрекал его Сильвией?

Хартуэлл (в сторону). Смерть, преисподняя и брак! Моя жена!

Шарпер. Почему вид у тебя кислый, как у новобрачного, который выяснил, что он у супруги не первый?

Хартуэлл (в сторону). Ад и дьявол! Неужели он что-нибудь пронюхал? А если нет, я буду дураком, коли проболтаюсь. Притворюсь-ка да испытаю его. (Громко.) Ха-ха-ха! Разве это причина для хандры, Том? Так ли уж редки подобные несчастья?

Шарпер. Нет, отнюдь, нет. Кое-кто из женщин проходит через этот искус, прежде чем запереться в обители супружеских утех. Но, прошу тебя, пойдем, или я отправлюсь один и сам наслажусь этой леди. Всего хорошего, Джордж! (Удаляется.)

Хартуэлл (в сторону). О пытка! Как он мучит и терзает меня! Проклятье! Признаться мне в своем позоре или сознательно позволить ему распутничать с моей женой? Нет, это невыносимо. (Громко.) Шарпер!

Шарпер. Ну, что еще?

Хартуэлл. Ох! Я женат.

Шарпер (в сторону). Прощай, хандра! (Громко.) Женат?

Хартуэлл. Да, женат — безусловно и непоправимо.

Шарпер. Спаси тебя господь, друг! Давно?

Хартуэлл. Целую вечность! Я женился два часа тому назад.

Шарпер. Наш старый холостяк женат! Вот забавно! Ха-ха-ха!

Хартуэлл. Проклятье! Ты еще насмехаешься! Послушай: если ты дорожишь нашей дружбой и бережешь свою репутацию, не подходи близко к этому дому, к этому угловому дому, к этому публичному дому. И не задавай вопросов. (Уходит.)

Шарпер. Клянусь небом, он рехнулся.

За радость горем платит человек:

Спешил жениться — кайся весь свой век.

Входит Сеттер.

Сеттер.

Другие ж мыслят в глубине души:

Навек женился — каяться спеши.

Шарпер. Ты снова здесь, мой Меркурий[51]?

Сеттер. Не возражаю против высокого слога, сэр: мои успехи дают мне право на подобный титул — Меркурий тоже был сводником. Но сейчас, хоть я и краснею, признаваясь в этом, я несколько унизил достоинство своего высокого звания и опустился до устройства заурядных брачных дел.

Шарпер. Чьих, например, милейший проныра?

Сеттер. Буду краток — у меня еще куча важных поручений. Наш план осуществляется в соответствии с вашим замыслом. Блефф оказался сущим предателем: подкупает меня, чтобы я свел его с подлинной леди, а сэру Джозефу подсунул подставную.

Шарпер. Ах, мерзавец! Но надеюсь...

Сеттер. Нет, нет, сэр, за меня не беспокойтесь. Я по секрету сообщил рыцарю о предательстве, и он согласился казаться обманутым с виду, чтобы обмануть капитана на деле.

Шарпер. Где невеста?

Сеттер. Переодевается к свадьбе в доме одного моего друга. Но сюда направляется целое общество. Если вы проследуете со мной, сэр, я вам все расскажу.

Уходят.

Сцена четвертая

Там же.

Входят Беллмур, Белинда, Араминта, Вейнлав.

Вейнлав (Араминте). О это было безумие. Неужели вы не простите меня? Мужчина, утративший разум, вправе ждать от женщины сострадания.

Араминта. Которым он пренебрегает, как только приходит в себя.

Вейнлав. Я не прошу ни о чем, кроме прощения.

Араминта. Если уж вы попрекнули меня ложным прощением, до чего дойдет ваша наглость, когда вам дадут его на самом деле? Не стоит прощать того, кто не заслуживает, чтобы на него гневались.

Белинда (Беллмуру). По совести говоря, я решила выйти замуж за вас лишь для того, чтобы избавиться от вашей назойливости: вы такой беспокойный влюбленный, что подаете надежду стать более чем заурядным тихоней-мужем.

Беллмур. Вы так думаете? Или это убеждение таких, как вы?

Белинда. Конечно. Вы, модные мотыльки, низвели брак до того, что он стал похож на легкое французское блюдо.

Беллмур (в сторону). Надеюсь, без соуса в виде французской болезни.

Белинда. Вы такие искусники в приготовлении его, то есть в ухаживании, что можно подумать, будто вы готовите красивый обильный стол, но когда мы садимся за еду, она оказывается привлекательной лишь с виду, а на деле холодной и невкусной. Подчас это лишь остатки того, что невесть сколько раз подогревалось для других и напоследок, окончательно остыв, подается жене.

Беллмур. Не оставить родной жене ни одного горячего блюда может лишь отпетый негодяй. Вы, робкие девы, составляете себе превратное представление о муже как о существе, разительно непохожем на того мягкого, покорного, уступчивого, легкого человека, который именуется влюбленным, а потому заранее противопоставляете брачные невзгоды радостям ухаживания. Нет, ухаживание до брака — все равно что музыка в театре до начала спектакля: подлинное наслаждение наступает тогда, когда взвивается занавес.

Белинда. А я скорее сравнила бы ухаживание с остроумным прологом к скучнейшей пьесе.

Входит Шарпер.

Шарпер. Слушай, Беллмур, если ты собираешься сопровождать дам, спеши с ними к дому Сильвии, пока Хартуэлл окончательно не пал духом от терзаний.

Беллмур (Белинде). Сейчас, сударыня, вам представится возможность отплатить Хартуэллу за то, что он обидел вашу белку.

Белинда. Ах, какой он грязный грубый человек!

Араминта. У них с кузиной давние счеты. Он, по-моему, ни разу не переступил порог нашего дома с тех пор, как они поссорились.

Беллмур. Не затруднитесь дойти вон до того углового здания, и я расскажу вам по пути такое, что развлечет и развеселит вас.

Уходят.

Сцена пятая

Комната в доме Сильвии.

Входят Хартуэлл и мальчик.

Хартуэлл. Говоришь, вышла вместе со служанкой?

Мальчик. И еще с тем мужчиной, что явился за ними. Кажется, они называли его Сеттер.

Хартуэлл. Так! Теперь еще этот неподражаемый сводник! Проклятая, проклятая потаскушка! Не может удержаться даже в день свадьбы! До ночи не дотерпела! Что за страшное состояние брак! Как жестоко мы заблуждаемся, когда, устав от бремени жизни,

...Найти хотим

Опору в той, кому, как все мы мним,

Назначено быть нашим «я» вторым

И кто для нас, мужчин, первейший враг.

Нет, знай Адам, что с Евой вступит в брак,

С ребром он не расстался б быстро так.

Входят Беллмур, Белинда, Вейнлав и Араминта.

Беллмур. Как, Джордж! Ты сделался рифмачом? А меня уверяли, что мрачный звон свадебных колоколов рассеивает чары поэзии.

Хартуэлл. Стыд и срам! Я разоблачен!

Вейнлав и Араминта разговаривают в стороне.

Белинда. Поздравляю, поздравляю, мистер Новобрачный! Желаю счастья, сэр.

Хартуэлл. Желать ближнему счастья не в натуре женщины. С таким же успехом вы могли бы пожелать мне бессмертия.

Белинда. Ха-ха-ха! Мужчины, женившись, превращаются в форменных шутов.

Беллмур. И потому могут быть терпимы лишь в обществе своих жен.

Белинда. А вскоре становятся невыносимы и для них. Могу поклясться, что едва ли есть женатый человек, который через месяц после свадьбы остался бы любезен с женой и учтив с посторонними. Смотрите, как Хартуэлл выглядит уже сейчас. Ха-ха-ха!

Беллмур. Ха-ха-ха!

Хартуэлл. Проклятье! Вы, видно, решили, что я для вас посмешище? С вами, сэр, мы еще поговорим, а пока что уберите отсюда свою осу, иначе шут может стать слишком дерзким. Я ведь тоже умею мухобойкой трахнуть.

Белинда. Она у вас не залежится без дела: ваша жена привыкла к такому обращению.

Беллмур. Не в бровь, а в глаз!

Хартуэлл. Все демоны и ведьмы не властны взбесить меня сильнее, чем женщина! Вы переполнили чашу моего терпения, сударыня! Исчезните, или...

Беллмур. Легче, легче, черт побери! Или ты собираешься обнажить шпагу против женщины?

Вейнлав. Что тут происходит?

Араминта. Боже милостивый! Что ты ему сделала?

Белинда. Надавила на желчный пузырь. Вот эта тварь и взвыла.

Вейнлав. Прекрати, Беллмур! Ты слишком настойчиво дразнишь его, а он все принимает всерьез...

Белинда. Ей-богу, я уже начинаю его жалеть.

Хартуэлл. Будь проклята ваша жалость! Дайте мне только минутку передышки... За что вы меня так, сэр? А вы, сударыня? Разве я обесчестил ваше семейство, сэр, обещав вашей сестре жениться на ней и совратив ее? Чем я навредил вам? Разве я привел врача к вашему умирающему отцу и пытался продлить его жизнь, хотя вам уже исполнилось двадцать один? Разве вы, сударыня, предоставляли мне благоприятную возможность, а я не воспользовался ею? Разве вы сулили мне милости, а я отказывался от них? Разве...

Белинда. Фи! Что имеет в виду этот грязный человек! О боже, помоги мне уйти отсюда!

Араминта. Пусть меня повесят, если я вас пожалею. Вы получили по заслугам.

Беллмур. Однако все это становится несколько непристойным.

Вейнлав. Полно! Вы сами разбередили его рану. (Хартуэллу.) Ну, Джордж...

Хартуэлл. А ты — главный виновник моих несчастий. Не стань Сильвия твоей любовницей, она могла бы сделаться честной женой.

Вейнлав. Не стань Сильвия твоей женой, моя любовница могла бы остаться мне верна, так что мы квиты. Но успокойся! Я слышал о твоей беде и подоспел тебе на выручку.

Хартуэлл. Смертный приговор уже приведен в исполнение, а ты обещаешь его отменить?

Вейнлав. А что бы ты за это дал?

Хартуэлл. Все, что угодно, — ногу, обе ноги, руку. Больше того, я готов расстаться со своим мужским естеством, лишь бы избавиться от жены.

Входит Шарпер.

Вейнлав. Это, конечно, самый верный путь, но вот человек, который продаст тебе твою свободу гораздо дешевле.

Шарпер. Вейнлав, я только что оказался в известном смысле твоим крестным отцом: я клятвенно обещал кое-что от твоего имени и надеюсь, ты меня не подведешь.

Вейнлав. Я не ставлю подпись на чистом листе, друг.

Шарпер. Не бойся, я поступлю с тобой честно: полное и безоговорочное прощение сэру Джозефу Уиттолу и капитану Блеффу за любые обиды, нанесенные ими тебе по сегодняшнее число включительно. Идет?

Вейнлав. Согласен.

Шарпер. Тогда разреши мне попросить дам на минутку надеть маски. (Кричит.) Входите, леди и джентльмены.

Хартуэлл. Черт! Какое мне дело до всего этого?

Вейнлав. Терпение!

Входят сэр Джозеф Уиттол, Блефф, Сильвия, Люси и Сеттер.

Блефф. Напоминаю, мистер Шарпер: любые обиды.

Сэр Джозеф. Да, да, капитан, настаивай на этом слове. Именно — любые.

Шарпер. Условие принято. Эти джентльмены — свидетели, что вам гарантируется прощение.

Вейнлав. Да, я предаю забвению все, что произошло по данную минуту включительно.

Блефф. Очень великодушно, сэр, потому что, признаюсь, завладев...

Сэр Джозеф. Нет, нет, капитан, тебе не в чем признаваться, хе-хе-хе! Это я завладел и должен признаться...

Блефф. Что вас тоже перехитрили, ха-ха-ха! — прибегнув к некоему военному маневру, вроде контрподкопа, что я сейчас и докажу с позволения моей прелестной супруги Араминты.

Люси снимает маску.

О дьявол! Я все-таки обманут.

Сэр Джозеф. Это всего лишь некий военный маневр, вроде контрподкопа. Я полагаю, мистер Вейнлав, вам известно, чьей рукою я завладел? Но все предано забвению.

Вейнлав. Мне известно, чьей рукой вы не завладели. Будьте любезны, леди, разочаруйте его.

Араминта и Белинда снимают маски.

Сэр Джозеф. Что? Ох, сердце!... Ну, Сеттер, ты законченный негодяй!

Шарпер. Сэр Джозеф, советую вам загодя заручиться прощением вот этого джентльмена. (Указывает на Хартуэлла.) Вейнлав, правда, был так великодушен, что простил потерю любовницы, но я не знаю, как Хартуэлл отнесется к потере жены.

Сильвия снимает маску.

Хартуэлл. Моя жена! Мой василиск! Клянусь светом дня, это она! Дай обнять тебя, Шарпер! Но ты уверен, что она вправду обвенчалась с ним?

Сеттер. Вправду и по закону. Я свидетель.

Шарпер. Беллмур все тебе объяснит.

Хартуэлл подходит к Беллмуру.

Сэр Джозеф (Сильвии). Простите, сударыня, кто вы? Я нахожу, что нам стоит познакомиться поближе.

Сильвия. Мой самый большой недостаток в том, что я — ваша жена.

Шарпер. Не бойтесь, сэр Джозеф: ваш удел совсем не так уж плачевен. Ваша жена — красивая леди и притом очень хорошего рода.

Сэр Джозеф. Она леди уже потому, что я ношу звание рыцаря.

Вейнлав. Такой участи достоин дурак и более высокого звания. Прошу относиться к ней как к моей родственнице, не то вы еще услышите обо мне.

Блефф (к Люси). Ну а ты, супруга, тоже знатная дама?

Сеттер. И моя родственница. Прошу оказывать ей соответствующее уважение. Желаю счастья, моя честная Люси! По-моему, мы не зря дружили с тобой семь лет.

Люси. Придержи язык. Я обдумываю, каким ремеслом мне заняться, пока мой супруг будет стяжать лавры на войне.

Блефф. Довольно войн, супруга, довольно! Пока я буду стяжать лавры за границей, может случиться, что дома мне приготовят совсем другое украшение.

Хартуэлл. Одобряю твою шутку, Беллмур, и благодарю тебя, а из благодарности — я ведь вижу, куда тебя несет! — постараюсь не допустить, что бы ты угодил в ту же ловушку, из которой вызволил меня.

Беллмур. Благодарю за добрые намерения, Джордж, но в браке, видимо, есть что-то колдовское: недаром же я твердо решил вступить в него.

Хартуэлл. Значит, давать тебе добрые советы бесполезно. Что до меня, то спасшись один раз, я не женюсь вторично, или пусть бог пошлет мне жену уродливую, как старая сводня.

Вейнлав. Сварливую, как старая дева.

Беллмур. Похотливую, как молодая вдова.

Шарпер. И ревнивую, как бесплодная супруга.

Хартуэлл. Уговорились.

Беллмур. А я, невзирая на эти страшные пророчества, предупреждения и пример, который у меня перед глазами, все-таки обреку себя на пожизненное заключение.

Белинда. Узник, используй свои оковы как можно лучше. (Протягивает ему руку.)

Вейнлав. Могу ли я надеяться на такое же счастье?

Араминта. Не стоит ли нам изучить сначала опыт наших друзей?

Беллмур (в сторону). Честное слово, она не смеет дать согласие из боязни, что он тут же пойдет на попятный. (Громко.) Увидимся завтра утром в церкви. Может быть, наше падение пробудит и в вас охоту пасть. Сеттер, ты, по-моему, говорил...

Сеттер. Они у дверей, сэр. Сейчас позову.

Входят танцоры и исполняют танец.

Беллмур. Итак, мы отправляемся в путешествие на всю жизнь. Берите с собой ваших спутников и спутниц. Сожалею, старина Джордж, что ты по-прежнему остаешься в одиночестве.

Хартуэлл.

Скакун, покуда молод, резво мчится.

Звенит его бубенчик, круп лоснится,

И солнце сбрую золотит на нем,

И нипочем ему любой подъем.

Но ах! Дорога что ни год труднее,

И мы кряхтим под ношею своею —

Супругой, прочно севшей нам на шею.

Конь с места сам берет во весь опор,

Но к финишу он не придет без шпор.

Все уходят.

ЭПИЛОГ,

который читает миссис Барри[52]

Как слишком любопытная девица,

Что до венца вкусить утех стремится,

Но, их познав, все рада бы отдать,

Чтоб снова целомудренною стать,

Так кажется и нашему поэту

(Который мне велел сказать вам это),

Что пьесу зря на суд он отдал света.

Но сделанного не воротишь вновь.

Пусть помнит: нету розы без шипов.

Я слышу, он вздыхает: «В общем мненье

Меня погубит это представленье».

Глупец, твои напрасны опасенья!

Когда б нас первый ложный шаг губил,

Давно б подлунный мир безлюден был.

Так пусть, осел, тебе утехой будет

Мысль, что тебя ослы такие ж судят.

Но я забыла, что пришла просить

Спектакль не слишком рьяно поносить

И подразнить вас набралась нахальства:

Уместно в эпилогах зубоскальство.

К тому ж, чтоб не сказали: «Ты — дурак»,

Всех обозвать старайся первым так.

Ну что, хлыщи? Вам пьеса по душе ли?

Клянусь, что жив наш юный автор еле.

И, вам представ, разжалобил бы вас,

Но он не выйдет, критиков боясь.

Вы ж новичка смелее подбодрите

И, словно дьявол грешнику, внушите

Ему, что только тот, кто верх берет,

Идет у женщин и на сцене в счет.

Двойная игра

1693

Interdum tamen, et vocem Comoedia tollit.[53]

Horat. Ars Poet

Syrus. Huic equidem consilio palmam do: hic me magnifice effero,

Qui vim tantam in me, et potestatem habeam tantae astutiae,

Vera dicendo ut eos ambos fallam.[54]

Terent. Heaut.

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО МОЕМУ ДОРОГОМУ ДРУГУ МИСТЕРУ КОНГРИВУ ПО ПОВОДУ ЕГО КОМЕДИИ ПОД НАЗВАНИЕМ «ДВОЙНАЯ ИГРА»

Итак, в комедии взошло светило,

Что звезды века прошлого затмило.

Длань наших предков, словно божий гром,

Врагов мечом разила и пером,

Цвел век талантов до потопа злого[55].

Вернулся Карл[56], — и ожили мы снова:

Как Янус[57], нашу почву он взрыхлил,

Ее удобрил, влагой напоил,

На сцене, прежде грубовато-шумной

Верх взяли тонкость с шуткой остроумной.

Мы научились развивать умы,

Но в мощи уступали предкам мы:

Не оказалось зодчих с должным даром,

И новый храм был несравним со старым[58].

Сему строенью, наш Витрувий[59], ты

Дал мощь, не нарушая красоты:

Контрфорсами усилил основанье,

Дал тонкое фронтону очертанье

И, укрепив, облагородил зданье.

У Флетчера[60] живой был диалог,

Он мысль будил, но воспарить не мог.

Клеймил пороки Джонсон[61] зло и веско,

Однако же без Флетчерова блеска.

Ценимы были оба всей страной:

Тот живостью пленял, тот глубиной.

Но Конгрив превзошел их, без сомненья,

И мастерством, и силой обличенья.

В нем весь наш век: как Сазерн тонок он,

Как Этеридж галантно-изощрен,

Как Уичерли язвительно умен.

Годами юн, ты стал вождем маститых,

Но не нашел в соперниках-пиитах

Злой ревности, тем подтверждая вновь,

Что несовместны зависть и любовь.

Так Фабий[62] подчинился Сципиону,

Когда, в противность древнему закону,

Рим юношу на консульство избрал,

Дабы им был обуздан Ганнибал;

Так старые художники сумели

Узреть маэстро в юном Рафаэле[63],

Кто в подмастерьях был у них доселе.

Сколь было б на душе моей светло,

Когда б мой лавр венчал твое чело!

Бери, мой сын, — тебе моя корона,

Ведь только ты один достоин трона.

Когда Эдвард отрекся, то взошел

Эдвард еще славнейший на престол[64].

А ныне царство муз, вне всяких правил,

За Томом первым Том второй возглавил[65].

Но, узурпируя мои права,

Пусть помнят, кто здесь истинный глава.

Я предвещаю: ты воссядешь скоро

(Хоть, может быть, не тотчас, не без спора)

На трон искусств, и лавровый венец

(Пышней, чем мой) стяжаешь наконец.

Твой первый опыт[66] говорил о многом,

Он был свершений будущих залогом.

Вот новый труд; хваля, хуля его

Нельзя не усмотреть в нем мастерство.

О действии, о времени и месте

Заботы нелегки, но все ж, по чести,

Трудясь упорно, к цели мы придем;

Вот искры божьей — не добыть трудом!

Ты с ней рожден. Так вновь явилась миру

Благая щедрость, с каковой Шекспиру

Вручили небеса златую лиру.

И впредь высот достигнутых держись:

Ведь некуда уже взбираться ввысь.

Я стар и утомлен, — приди на смену:

Неверную я покидаю сцену;

Я для нее лишь бесполезный груз,

Давно живу на иждивенье муз.

Но ты, младой любимец муз и граций,

Ты, кто рожден для лавров и оваций,

Будь добр ко мне: когда во гроб сойду,

Ты честь воздай и моему труду,

Не позволяй врагам чинить расправу,

Чти мной тебе завещанную славу.

Ты более, чем стоишь строк,

Прими ж сей дар любви: сказал — как мог.

Джон Драйден

ДОСТОПОЧТЕННОМУ ЧАРЛЗУ МОНТЕГЮ, УПРАВЛЯЮЩЕМУ ФИНАНСАМИ[67]

Сэр!


Я желал бы от всего сердца, чтобы эта пиеса обладала наивозможнейшими совершенствами, дабы она была более достойна вашего благосклонного внимания, а мое посвящение ее вам было бы соразмерно с тем глубочайшим почтением, каковое всякий, кто имеет счастье быть с вами знакомым, испытывает к вашей особе. Сия комедия снискала ваше одобрение, быв еще в безвестности; ныне, представленная публике, она нуждается в вашем покровительстве.

Да не подумает кто-либо, что я почитаю свою пиесу лишенною недостатков, ибо иные из них очевидны для меня самого. Не стану скрывать, что намеревался (побуждаем к сему то ли тщеславием, то ли честолюбием) сочинить комедию искусную и при том правдивую; однако таковое предприятие привело мне на память поговорку Sudet multum, frustraque laboret ausus idem[68]. И ныне, наказуя себя за гордыню, я вынужден покаяться: и замысел был дерзок, и выполнение его несовершенно. Однако же смею полагать, что не во всем постигла меня неудача, ибо в том, что относится к развитию действия, комедия построена правильно. Это я могу утверждать с некоторой долею самодовольства, подобно тому, как зодчий может утверждать, что дом построен по плану, начертанному им, или как садовник — что цветы посажены им в соответствии с таким-то рисунком. Поначалу мною была замыслена мораль, а уж потом к этой морали я сочинил басню и не думаю, чтобы воспользовался хоть в чем-нибудь чужой мыслью. Сюжет я сделал насколько мог ясным, ибо он в пиесе единственный; а единственным я его сделал потому, что хотел избежать путаницы и положил соблюдать три сценических единства. Впрочем, сэр, моя речь является большой дерзостью в отношении вас, чья проницательность лучше распознает ошибки, чем я сумею в них оправдаться, вас, чья благожелательная зоркость, подобно зоркости влюбленного, обнаружит скрытые здесь красоты (буде они имеются), о коих мне самому не пристало распространяться. Полагаю, что не совершил неприличия, назвав вас влюбленным в поэзию: весьма широко известно, что она была благосклонной к вам возлюбленной, — не умея отказать вам ни в каких милостях, она принесла вам многочисленное и прекраснейшее потомство... Я обрываю себя здесь на полуслове по причине понятной, надеюсь, каждому: дабы не сбиться на поток восхвалений, которые мне было бы столь легко расточать о ваших трудах, а вам было бы столь тягостно выслушивать.

С тех пор как комедия была представлена на театре, я прислушивался ко всем сделанным ей упрекам, ибо отдавал себе отчет, в каком месте тонкий критик мог бы приметить слабость. Я был готов отразить нападение; признаю с полной искренностью, что в иных местах предполагал настаивать на своем, в иных — оправдываться; а если бы уличен был в явных ошибках, то чистосердечно бы в них покаялся. Однако я не услышал ничего такого, что требовало бы публичного ответа. Самое существенное, что могло быть истолковано как упрек, следовало бы отнести не на счет сей пиесы, но на счет всех или большей части пиес, которые вообще были когда-либо написаны: речь идет о монологе. И потому я хочу ответить на этот упрек не столько ради самого себя, сколько для того, чтобы избавить от хлопот своих собратьев, коим могут сделать подобный же упрек.

Я допускаю, что когда человек разговаривает сам с собой, это может показаться нелепым и противоестественным; так оно и есть по большей части; но порою могут представиться обстоятельства, в корне меняющие дело. Так нередко бывает с человеком, который вынашивает некий замысел, сосредоточась на нем, и когда по самой природе сего замысла исключается наличие наперсника. Таково, конечно, всякое злодейство; есть и менее вредоносные намерения, которые отнюдь не подлежат передаче другому лицу. Само собою разумеется, что в подобных случаях зрители должны отчетливо видеть, замечает ли их сценический персонаж или нет. Ибо если он способен заподозрить, что кто-то слышит его разговор с самим собой, он становится до крайности отвратительным и смешным. Да и не только в таком случае, но и в любом месте пиесы, когда актер показывает зрителям, что знает об их присутствии, это невыносимо. С другой же стороны, когда актер, произносящий монолог, взвешивает наедине сам с собою pro и contra[69], обдумывая свой замысел, нам не следует воображать, что он говорит с нами, ни даже с самим собой: он лишь размышляет, и размышляет о том, о чем было бы непростительно глупо говорить вслух. Но поскольку мы являемся незримыми для него свидетелями развивающегося действия, а сочинитель полагает необходимым посвятить нас во все подробности затеваемых козней, то персонажу вменяется в обязанность уведомить нас о своих мыслях; а для того он должен высказать их вслух, коль скоро еще не изобретен иной способ сообщения мыслей.

Другой весьма неосновательный упрек был сделан теми, кто не удосужился разобраться в характерах действующих лиц. По их мнению, герой пиесы, как им было угодно выразиться (имелся в виду Милфонт), — простофиля, которого легче легкого вставить в дураках, обвести вокруг пальца. Но разве каждый, кого обманывают, непременно простак или глупец? В таком случае я боюсь, что мы сведем два различных сорта людей к одному и что самим мошенникам будет затруднительно оправдать свое звание. Неужели же чистосердечного и порядочного человека, питающего полное доверие к тому, кого он полагает своим другом, к тому, кто ему обязан всем, кто (подтверждая это мнение) соответственно себя ведет и проверен в ряде случаев, неужели — говорю — этого человека, оказавшегося жертвой предательства, следует поверстать тотчас же в дураки по единственной причине, что тот, другой, оказался подлецом? Да, но ведь Милфонта предостерег в первом акте его друг Беззабуотер. А что собственно означало это предостережение? Оно всего лишь должно было пролить некоторый свет зрителям на характер Пройда до его появления, но никак не могло убедить Милфонта в измене; этого Беззабуотер сделать был не в состоянии, ибо не знал за Пройдом ничего предосудительного, тот просто ему не нравился. Что же до подозрений Беззабуотера о близости Пройда с леди Трухлдуб, то следует обратить внимание, как на это отвечает Милфонт, и сопоставить ответ с поведением Пройда на протяжении всей пиесы.

Я снова просил бы своих оппонентов глубже заглянуть в характер Пройда, прежде чем обвинять обманутого им Милфонта в слабости. Ибо, подводя итоги разбору этого возражения, могу сказать, что, лишь недооценив хитрость одного персонажа, можно было прийти к выводу о глупости другого.

Но есть одно обстоятельство, которое задевает меня более, чем все кривотолки, которые довелось мне слышать: это утверждение, что на меня обижены дамы. Я душевно скорблю по сему поводу, ибо не побоюсь заявить, что скорее соглашусь вызвать неудовольствие всех критиков мира, чем одной-единственной представительницы прекрасного пола. Утверждают, что я изобразил некоторых женщин порочными и неискренними. Но что я мог поделать? Таково ремесло сочинителя комедий: изображать пороки и безумства рода человеческого. А коль скоро существуют лишь два пола, мужской и женский, мужчины и женщины, из коих и состоит человеческий род, то если бы я не касался одной из его половин, мой труд был бы заведомо несовершенным. Я весьма рад представившейся мне возможности низко склониться перед обиженными на меня дамами; но чего иного они могли ждать от сатирической комедии? — ведь нельзя ждать приятной щекотки от хирурга, который пускает вам кровь. Добродетельным и скромным не на что обижаться: на фоне характеров, изображенных мною, они лишь выиграют, а их достоинства станут более заметны и лучезарны; особы же другого рода могут тем не менее сойти за скромных и добродетельных, если сделают вид, что сатира нисколько их не задела и к ним не относится. Поэтому на меня возводят напраслину, якобы я нанес вред дамам, тогда как на самом деле я оказал им услугу.

Прошу прощения, сэр, за ту вольность, с какою я излагаю свои возражения другим лицам в послании, которое должно бы быть посвящено исключительно вам; но коль скоро я намереваюсь посвятить вам и свою пиесу, то полагаю, что имею известное право привести доводы в ее пользу.

Я почитаю своим долгом, сэр, объявить во всеуслышание, какую благожелательность вы явили к моим стараниям: ибо во имя хорошего замысла вы отнеслись со снисхождением к дурному его исполнению. Я уповаю, что, следуя той же методе, вы примете и сие посвящение. За то великодушие, с коим вы взяли под свое покровительство мое новорожденное чадо, я не могу воздать вам ничем иным, как только определив его к вам на службу теперь, когда оно возмужало и вышло в свет. Иными словами, благоволите принять сие, как знак памяти об оказанных мне милостях и как свидетельство истинного почтения и благодарности от бесконечно вам обязанного вашего, сэр, покорного слуги


Уильяма Конгрива

ПРОЛОГ,

КОТОРЫЙ ЧИТАЕТ МИССИС БРЕЙСГЕРДЛ

У мавров способ был такой в дни оны

Определять, верны ль им были жены:

Младенцев, появившихся на свет,

Бросали в море — выплывет иль нет;

Законный — выплывет, считали люди,

А кто утонет, — тот зачат во блуде.

Вот так же и поэт, сомнений полный,

Свой труд в неверные бросает волны,

Не зная — к славе труд сей поплывет

Или безвестно канет в бездну вод,

Ублюдок он иль вдохновенья плод.

Прочь, критики! В неистовстве разбойном

Вы, как акулы, зрителей мутя,

Готовитесь пожрать мое дитя.

Да будет море тихим и спокойным.

Коль детище мое обречено,

Пусть раньше, чем пойти ему на дно,

Еще с волной поборется оно.

А мы, — могли бы мы без спасенья

Ручаться за свое происхожденье?

Отнюдь ничью я не намерен мать

В супружеской измене уличать,

Однако ж тьма почтенного народу

При испытанье канула бы в воду.

Но мы, блюдя сохранность брачных уз,

Ввели сей искус лишь для детищ муз;

Мужья же в нашем городе — не мавры,

Здесь принято носить рога, как лавры,

Равно лелеять чад своей жены, —

Неважно, от кого те рождены.

Но что б ни претерпела пьеса эта,

Одно есть утешенье у поэта:

Он сохраняет право на развод,

Коль Музой будет порожден урод.

Итак, от вас он приговора ждет.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА[70]

Мужчины

Пройд — мошенник; лжедруг Милфонта, притворный воздыхатель леди Трухлдуб, тайно влюбленный в Синтию.

Милфонт — влюбленный в Синтию и помолвленный с нею.

Лорд Трухлдуб — дядя Милфонта.

Беззабуотер — друг Милфонта.

Лорд Вздорнс — напыщенный фат.

Брехли — развязный фат.

Сэр Пол Слайбл — старый дурень в рыцарском достоинстве, под башмаком у своей жены; брат леди Трухлдуб и отец Синтии.

Псалм — капеллан лорда Трухлдуба.


Женщины

Леди Трухлдуб — влюблена в Милфонта.

Синтия — дочь Сэра Пола от первого брака, невеста Милфонта.

Леди Вздорнс — жеманница; мнит, что обладает поэтическим даром, остроумием и ученостью.

Леди Слайбл — помыкает своим мужем и податлива на ухаживания.


Мальчик, лакеи, слуги.


Действие происходит в доме лорда Трухлдуба.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Галерея в доме лорда Трухлдуба.

Входит Беззабуотер, пересекает сцену; в руках у него шляпа, шпага и перчатки — он только что из-за стола. Милфонт догоняет его.

Милфонт. Нед!.. Нед, куда ты устремился? Что, бьешь отбой? В самом деле, не думаешь ли ты нас покинуть?

Беззабуотер. Где дамы? Мне надоело дуть вино, и я рассудил, что женское общество будет приятнее.

Милфонт. Стало быть в мозгах у тебя кавардак, видно ты и впрямь выпил лишнего.

Беззабуотер. Ничуть. Но эти твои дураки чересчур расшумелись; и если уж приходится терпеть бессмысленный галдеж, то женские голоса, по-моему, куда музыкальнее и делают чепуху более сносной.

Милфонт. Пожалуй. Они в том конце галереи предаются чаепитию и сплетням, как издревле повелось у них после обеда. Но я выдумал предлог, чтобы нагнать тебя: мне надо сообщить кое-что наедине, а нынче вечером, полагаю, для этого едва ли представится много возможностей.

Беззабуотер. Ну вот, пожалуйста! Этот назойливый хлыщ все равно не оставит тебя в покое.

Входит Брехли.

Брехли. Друзья, друзья, мальчики, где вы? Прозакладываю бутылку: вы сдаетесь! Да? Беззабуотер, это твои шутки: вечно расстраиваешь компанию, исчезая не вовремя.

Беззабуотер. А ты вечно расстраиваешь компанию, являясь некстати.

Брехли. Ишь ты! Ха-ха-ха! Я знаю, ты мне завидуешь. Злоба, чванная злоба, клянусь богами, — и жгучая зависть. Вот пусть Милфонт будет судьей: кто лучше сможет сострить и оценить чужую остроту — ты или я. Полно, приятель! Если я сказал, что ты, уходя, расстраиваешь компанию, то разумел лишь одно: когда ты уходишь, компания расстраивается — ей будет не над кем посмеяться. А, Милфонт?

Милфонт. Клянусь, Брехли, ты попал не в бровь, а в глаз. Ему и ответить нечем.

Брехли. О дражайший Милфонт! Пропади я пропадом, если ты не душа общества, не субстрат остроумия, не дух... винный! Провалиться мне в тартарары, если хоть три стоющих словца было сказано, или хоть одно оценено по достоинству с того мгновения, как ты был отсечен от тела нашего сообщества. Ха-ха! По-моему, изысканная метафора. Ей-богу, такого мне в твое отсутствие не придумать. А, Беззабуотер?

Беззабуотер. Гм... Ты, собственно, о чем?

Брехли. O mon coeur[71]! О чем? Ну нет, я тебя накажу за тупоумие: провалиться мне, если я стану тебе растолковывать.

Милфонт. Да бог с ним, он в этом не силен. Но, милый Брехли, прости, тут у меня есть дело.

Беззабуотер. Будь добр, ступай: ты видишь, мы не расположены шутить.

Милфонт. Мы тотчас же вернемся, а ты пока иди и поддерживай в компании бодрость и веселье. Пожалуйста, не то ведь они уснут.

Брехли. И то ведь правда — уснут!.. Ну, я пойду, пойду, ты просто веревки из меня вьешь... Но провалиться мне, если я отмочу хоть что-нибудь стоящее до твоего прихода. А уж ты, пожалуйста, канашка ты моя, поторопись, пожалуйста, поторопись, не то меня разорвет. Да еще там тебя ждут твой дядя лорд Трухлдуб, он клянется лишить тебя наследства, и сэр Пол Слайбл, этот грозится не принять тебя в зятья, и лорд Вздорнс, который отказывается танцевать завтра на твоей свадьбе, а я, провалиться мне в тартарары, не сочиню тебе эпиталаму[72] — вот и пораскинь-ка, чем ты рискуешь.

Милфонт. Да, да, нам только перемолвиться двумя словами, и я последую за тобой.

Брехли. Ладно, ладно. А ты, Беззабуотер, можешь остаться вместе со своим тупоумием. (Уходит.)

Беззабуотер. Назойливый хлыщ!

Милфонт. Говоря по чести, он — добродушный хлыщ, и выходки его порою весьма забавны; будь к нему поснисходительней: в нынешних обстоятельствах это сослужит мне службу. Сказать откровенно, я хотел бы, чтобы сегодня веселье продолжалось любой ценой: даже если за терпенье воздадут глупостью, а внимание вознаградят трескотней. Иной раз бывает, что здравый смысл неуместен, равно как и сама истина. Прошу тебя, смотри нынче на все сквозь пальцы: позволь Брехли острить, даже если ему заблагорассудится тебя вышучивать.

Беззабуотер. Вот те на! С чего это вдруг столь необычная просьба?

Милфонт. О, никаких оснований для особенного беспокойства нет: я неотступно слежу за интригой. Но мне бы хотелось, чтобы шум и гам притупили ум леди Трухлдуб; ведь сам дьявол не превзойдет ее мозг в изобретательности, а фантазию в способности порождать злых духов.

Беззабуотер. А я-то думал, что твой страх перед ней уже миновал. Разве не завтра твоя свадьба с Синтией? Разве ее отец, сэр Пол Слайбл, не явился нынче с целью подписать брачный контракт?

Милфонт. Так-то оно так. Но суди сам, есть ли у меня повод для тревоги: на всем свете лишь ты и Пройд посвящены в тайну пламенной страсти дядиной жены, леди Трухлдуб, ко мне. С той поры как изъявление ее чувств натолкнулось на мой отказ, она постоянно сеяла раздор между мною и дядюшкой; и делала это так тонко, что он ни разу не усомнился в ее ко мне благожелательности. Ее злоба, как потайной фонарь, отбрасывала на меня свой луч лишь в том направлении, в каком ей хотелось. Однако мне было куда легче сопротивляться натиску ее неприязни, чем домогательствам ее любви: из этих двух зол я почитал меньшим ее вражду. И вот, то ли побуждаема отчаянием и видя, как уплывает время и сокращает возможности осуществления ее замыслов, то ли надеясь на отмщение, то ли уповая на ответную любовь, — не знаю, но нынче поутру она нагрянула ко мне, когда я был в постели.

Беззабуотер. Какое безумие! Хорошо еще, что природа не дала ее полу способности совершать насилие. Господи помилуй!.. Ну, продолжай. Что было дальше?

Милфонт. А то, что удивило меня всего более: я ожидал встретиться с неистовством отвергнутой женщины, обуреваемой жаждой мести, но не услышал громовых раскатов в ее голосе и не увидел молний в ее глазах, она истекала слезами и исходила вздохами. Долгое время ни один из нас не мог вымолвить ни слова: ее язык был скован страстью, мой — изумлением... Вслед за сим, говоря кратко, она не упустила ничего из того, на что ее толкала необузданная страсть и чего не описать в деликатных выражениях. Когда же она увидела, что все тщетно и что я продолжаю стоять на страже своей чести и родственного долга по отношению к дядюшке, тут-то и поднялась буря, которой я опасался с самого начала. Соскочив, как фурия, с постели, она схватила мою шпагу, и немалые усилия потребовались, чтобы она не поранила меня или себя самое. Когда же удалось ее обезоружить, она ретировалась, пылая яростью, извергая угрозы, подкрепленные тысячью клятв, что не сомкнет, мол, глаз, пока не увидит воочью мою погибель.

Беззабуотер. Умопомрачительная женщина! Но какого черта, неужели она считает тебя таким простаком, чтобы с твоей помощью сделать наследника, который тебя самого лишит наследства? Ведь насколько мне известно, завещание составлено в твою пользу при условии, что у дядюшки не будет детей?

Милфонт. Совершенно верно. Так вот, услуга, о которой я прошу, окажется для тебя сущим удовольствием: я поручаю тебе весь вечер занимать леди Слайбл, чтобы моя почтенная тетушка не могла прибегнуть к ее помощи для осуществления своих целей. И если тебе случится завоевать благосклонность леди Слайбл, то можешь перетянуть ее на мою сторону. Она хороша собой и знает это, непроходимо глупа, но считает себя умницей, и у нее старый муж, который в ней души не чает.

Беззабуотер. Признаюсь, отличный фундамент для того, чтобы на нем строить куры.

Милфонт. Лорд Вздорнс и его супруга будут достаточно заняты: будут восхищаться друг другом и светскостью Брехли — как они это называют. За дядей я буду наблюдать сам, а Джек Пройд обещал неотступно следить за тетушкой и при малейшем подозрении предупредить меня. Что же до сэра Пола, моего будущего тестя, то он, переполненный отцовской нежностью к Синтии, будет оберегать дочь от малейших неприятностей на пороге ее счастья.

Беззабуотер. Итак, ты составил диспозицию. Боюсь только, как бы оборона не оказалась всего слабее там, где у противника главные силы.

Милфонт. Ты имеешь в виду Пройда? Почему, скажи на милость, ты не доверяешь ему?

Беззабуотер. Честно говоря, объяснить не берусь. Как ты знаешь, он всегда мне не нравился; я ведь в некотором роде приверженец физиогномики.

Милфонт. Его связывает со мною долг благодарности: не ради ли меня оказывает Пройду милости мой дядюшка?

Беззабуотер. Твоя тетушка, ты хочешь сказать.

Милфонт. Тетушка?

Беззабуотер. При всем том, что она пылает к тебе страстью, я очень заблуждаюсь, если меж ними нет близости, о которой ты не подозреваешь.

Милфонт. Да бог с тобой! Он попросту хочет услужить мне — и для пользы дела войти к ней в доверие.

Беззабуотер. Ну, я бы рад ошибиться. Но мстительная ненависть твоей тетушки как нельзя лучше могла бы проявиться в том, чтобы произвести на свет младенца, который тебя обездолит. Она красива и ловка и, разумеется, распутна, а Пройд явный охотник до мирских утех, и благоприятных возможностей у них предостаточно. Его привязанность к тебе, ты сам сказал, зиждется на интересе; но интерес можно пересадить, и если он пустит корешок в миледи, то уж не знаю, чего ты дождешься от плода.

Милфонт. Если твои подозрения справедливы, то признаюсь, что в последствиях трудно сомневаться... Но я вижу, что компания расходится, пойдем-ка им навстречу.

Уходят.

Сцена вторая

Там же.

Входят Беззабуотер, Милфонт, лорд Трухлдуб, лорд Вздорнс, сэр Пол Слайбл, Брехли.

Лорд Трухлдуб. Стыдись, племянник! — сбежать и оставить нас с твоим тестем отбиваться от молодых людей!

Милфонт. Прошу прощения у вашей светлости, мы возвращаемся.

Сэр Пол. Возвращаетесь, зятек? Боженька ты мой, вот и отлично... Странность какая! Клянусь, я немножко того... последняя бутылка была уже для меня чересчур, — все, конечно, так оно и было. Мы без вас скучали; но мистер Брехли — где он? — я подтвержу под присягой, что он остроумнейший человек и отличный собутыльник. И милорд Вздорнс, ваша светлость тоже весельчак, ха-ха-ха!..

Лорд Вздорнс. О сэр Пол! Что вы имеете в виду? Весельчак! Какая дикость! Вы бы еще назвали меня шутом гороховым!

Сэр Пол. Отнюдь. Я заявлю под присягой, что это истинная правда: разве не смешат вас шутки мистера Брехли? То-то, ха-ха-ха!

Лорд Вздорнс. Это ни с чем не сообразно! Сэр Пол, вы впали в странное заблуждение, думаю, на вас повлияло шампанское. Смею вас заверить, сэр Пол, что я не смеюсь ничьим шуткам, кроме шуток дам и моих собственных, смею вас заверить, сэр Пол.

Брехли. Как? Как, милорд? Вы наносите обиду моему остроумию. Пропади я пропадом, да неужели из всего, что я говорю, ни над чем нельзя посмеяться?

Лорд Вздорнс. О! Не понимайте меня превратно, я этого не сказал, ваши умозаключения зачастую вызывают у меня улыбку. Но особе высшего круга менее всего приличествует смеяться: это столь низменное выражение чувств! Смех доступен любому[73]. Пред ставьте только, что вы смеетесь шуткам человека не вашего круга, или смеетесь тогда, когда кому-то из вашего круга вовсе не смешно — это ни с чем не сообразно! Увеселяться тем, что веселит толпу! Нет уж, если я и смеюсь, то всегда в одиночку.

Брехли. Наверно потому, что смеетесь собственным остротам, ей-богу, ха-ха-ха!

Лорд Вздорнс. Ха-ха! Признаю тем не менее, что ваши остроты способны вызвать у меня улыбку.

Брехли. Ну да, милорду нежелательно скалить зубы, чтобы я ему не стал зубы заговаривать.

Лорд Вздорнс. Ха-ха-ха! Признаю, сказано так славно, что я не мог сдержаться.

Беззабуотер. Мне кажется, что игра слов скорее вызовет перемену в лице вашей светлости, чем простая острота.

Лорд Трухлдуб. Сэр Пол, не присоединиться ли нам к дамам и не выпить ли по чашке чаю, чтобы привести мысли в порядок?

Сэр Пол. С превеликим удовольствием. Мистер Брехли, пойдемте с нами, — или позовите меня, когда вздумаете сострить, я похохочу незамедлительно.

Лорд Трухлдуб и сэр Пол Слайбл уходят.

Милфонт. И ваша светлость никогда не смотрит комедий?

Лорд Вздорнс. О да, случается. Но я никогда не смеюсь.

Милфонт. Неужели?

Лорд Вздорнс. Нет, сэр, никогда не смеюсь.

Беззабуотер. Неужели? Зачем же тогда ходить в театр?

Лорд Вздорнс. Затем, чтобы выделяться из публики и досаждать сочинителям[74] эта братия так заносится, если какая-либо из их дурацких острот имеет успех у зрителей боковых лож[75]; признаюсь — ха-ха-ха! — я сплошь и рядом заставляю себя подавить позыв к смеху — ха-ха-ха! — только бы они не слишком о себе воображали.

Милфонт. В этом, милорд, не менее жестокости к самому себе, чем ехидства по отношению к ним.

Лорд Вздорнс. Вначале, не скрою, мне приходилось совершать над собою изрядное насилие; но теперь я научился владеть собой.

Брехли. Пропади я пропадом, милорд, но вы совершили открытие в сфере юмора! Воистину это удар по острословию и мне жаль моих пишущих друзей, но, клянусь, я люблю ехидство! Нет, черт меня побери, до чего ловко: остроумие побивается остроумием. Алмаз гранится алмазом — клянусь, никак иначе!

Лорд Вздорнс. О, я так и полагал, что от вас-то остроумие не укроется,

Беззабуотер. Остроумие? Где же оно? Какое к дьяволу остроумие в том, что удерживаешься от смеха, когда тебе смешно?

Брехли. О господи, а вам это невдомек? Вот именно в том, что удерживаешься от смеха. Не улавливаете? (Тихо Вздорнсу.) Милорд, Беззабуотер славный малый, но, знаете ли, тугодум. Туповатый, не слишком сообразительный, что-то в этом роде. (Вслух.) Сейчас я объясню. Предположим, ты подходишь ко мне — нет, постой, Беззабуотер, я же тебе хочу пояснить — предположим, говорю я, ты подходишь ко мне и хохочешь во все горло, держась за бока... Так. А я серьезно на тебя смотрю и осведомляюсь о причине столь неумеренной веселости, а ты себе хохочешь и не можешь слова вымолвить... А я продолжаю серьезно смотреть, ну разве слегка улыбаюсь.

Беззабуотер. Улыбаешься? Вот те на, какого черта тебе улыбаться, когда по твоему предположению я ничего тебе не мог сказать?

Брехли. Постой, постой! Сделай милость, не перебивай меня... Я вот и говорю, что в конце концов ты мне скажешь, только не сразу.

Беззабуотер. Послушай, а нельзя ли сразу, а то мне все это очень уже надоело.

Брехли. Так вот, ты мне выкладываешь забавнейшую шутку или отличный каламбур и при этом лопаешься от смеха, а я слушаю и гляжу на тебя вот так... Разве ты не будешь обманут в своих ожиданиях?

Беззабуотер. Нисколько: если это поистине остроумная вещь, то я готов к тому, что ты ее не оценишь.

Лорд Вздорнс. Как можно, мистер Беззабуотер! В свете единодушно почитают мистера Брехли остроумцем, и моя супруга отзывается о нем в этом смысле весьма лестно, надеюсь, вы можете положиться на ее суждение.

Брехли. Ба, милорд, он в этом ничего не смыслит! Вы не можете себе представить, до чего трудно ему растолковать. (Беззабуотеру.) Возьмемся за дело с другого конца: вообрази, что я скажу тебе нечто остроумное...

Беззабуотер. Вот тут я действительно буду обманут в своих ожиданиях.

Милфонт. Оставь его, Брехли, он упорствует в невежестве.

Брехли. Жаль его, провалиться мне в тартарары!

Милфонт. Не присоединимся ли к дамам, милорд?

Лорд Вздорнс. С превеликой охотой, без них мы как в пустыне.

Милфонт. А может быть еще бутылочку шампанского?

Лорд Вздорнс. Да ни за какие блага мира, ни капли более, умоляю вас!.. О невоздержанность! У меня и без того лицо раскраснелось. (Вынимает карманное зеркальце и глядится в него.)

Брехли. Дайте-ка и мне взглянуть, дайте-ка, милорд! Я разбил зеркальце, что было вделано в крышку моей табакерки, (Хватает зеркальце и глядится.) Гм... Провалиться мне, а у меня прыщ вскочил.

Лорд Вздорнс. Тогда вам необходимо наклеить мушку. Моя супруга вам поможет. Пойдемте, джентльмены, allons, пойдемте все вместе.

Уходят.

Сцена третья

Комната в доме лорда Трухлдуба.

Входят леди Трухлдуб и Пройд.

Леди Трухлдуб. И слышать не хочу! Вы вероломный и неблагодарный человек. Да, да, мне известно ваше вероломство.

Пройд. Признаюсь, мэдем[76], я проявил слабость, но лишь потому, что стремился услужить вам.

Леди Трухлдуб. Чтобы я доверилась тому, кто, как мне известно, предал своего друга!

Пройд. Какого друга я предал? И кому?

Леди Трухлдуб. Вашего закадычного друга Милфонта — мне. Посмеете это отрицать?

Пройд. Не посмею, миледи.

Леди Трухлдуб. А разве не обманули вы моего супруга, который словно родной отец вызволил вас из нужды и дал средства к существованию? Разве не обманули его самым гнусным образом, в его собственной постели?

Пройд. При вашем содействии, миледи, и для того лишь, чтобы вам услужить, как я уже заметил. Не стану отрицать. Что еще, мэдем?

Леди Трухлдуб. Еще? Дерзкий негодяй! Чего же еще, когда я покрыта позором? Разве вы не обесчестили меня?

Пройд. О нет, в этом неповинен: я никому не говорил ни слова. Итак, Это обвинение отклонено, перейдем к следующему.

Леди Трухлдуб. Проклятье! Уж не смеетесь ли вы над моим гневом? Бесстыдный дьявол! Но берегитесь, не дразните меня, ибо, клянусь геенной огненной, тогда вам не избежать моей мести!.. Растленный мерзавец! С каким хладнокровием он признается в неблагодарности и измене! А есть ли более черное злодейство? Для моего-то греха есть тысяча оправданий: кипучий нрав, страстная душа, удрученная сразу и любовью и отчаянием, способная воспламениться от малейшей искры. Но холодный, расчетливый негодяй, в жилах которого ровно пульсирует черная кровь, — чем он может оправдаться?

Пройд. Не соблаговолите ли успокоиться, миледи. Не могу говорить, если меня не слушают. (Леди Трухлдуб мечется по комнате.) Я решился на самый дерзкий обман ради вас, и вы же меня за то упрекаете. Я готов оставаться обманщиком, чтобы вам услужить, а вы выплескиваете мне в лицо тирады о совести и чести, и тем студите мой пыл. Как же мне поступить? Вы знаете, что я завишу от вас, жизнь моя и средства к существованию в вашей власти, ваша немилость приведет меня к неминуемой гибели. Предположим, я могу предать вас, но ведь не стану же я предавать самого себя. Не буду отговариваться честностью, ибо вам ведомо, что я шельма, но я бы хотел вас убедить, что быть верным вам мне велит необходимость.

Леди Трухлдуб. Необходимость? О бесстыдный! Так вас не может побудить на то благодарность, не может подвигнуть долг? Разве не предоставила я в ваше распоряжение и свое богатство и самое себя? Разве не были вы по природе своей лакеем, которого я превратила в хозяина надо всем, надо мною и над моим мужем? Куда девалась та смиренная любовь, томление, обожание, коими платили вы мне первоначально и в незыблемости коих клялись?

Пройд. Они непоколебимы, они укоренились в моем сердце, откуда их не вырвет ничто, даже вы...

Леди Трухлдуб. Даже! Что значит — даже?

Пройд. Не сочтите за обиду, мэдем, если я скажу, что питаю к вам искреннее и самоотверженное чувство, на которое вы бы никогда не соблаговолили ответить, если бы не жажда мести и расчет.

Леди Трухлдуб. Вот как!

Пройд. Послушайте, мэдем, мы здесь одни, так сдержитесь и выслушайте меня. Когда я начал по вас вздыхать, вы были влюблены в своего племянника, не так ли? Я сразу это понял, что свидетельствует о моей любви: вы столь искусно скрывали страсть, что она была видна лишь моему ревнивому взору. Это открытие, признаюсь, сделало меня смелее: я подумал, что оно дает мне над вами власть. Пренебрежение к вам племянника укрепило мои надежды. Я ждал случая и вот подстерег вас, только что отвергнутую им, распаленную любовью и обидой. Ваше расположение духа, моя настойчивость и благоприятные обстоятельства позволили осуществиться моему замыслу: я не упустил удачного мгновения и был осчастливлен. С той поры как любовь моя перестала быть словесной, можно ли выразить ее словами?

Леди Трухлдуб. И что же, бес искуситель! — разве я не ответила на твою любовь столь же страстно?

Пройд. Страсть ваша, признаю, была пылкой, но целью ее была месть: Этим своим кумиром женщина осквернила храм божества, и любовь была превращена в святотатство. Родись у вас сын и наследник, юный Милфонт окажется на краю пропасти и, дабы избежать падения, вынужден будет ухватиться за вас.

Леди Трухлдуб. Как, снова меня дразнить? Ты играешь на мне, как на сигнальном рожке, будоража мой едва смирившийся дух себе на забаву? О стыд!

Пройд. Что ж, мэдем, если все начнется сначала, я буду вынужден уйти. К чему это? Я лишь повторил то, о чем вы поведали мне сами в минуту любовной откровенности. Чего ради вам отрицать? Да и сможете ли вы? Не тем же ли огнем подогревается нынешняя горячность? Разве не продолжаете вы его любить? А ведь пожелай я теперь досадить вам, я бы и не подумал расстраивать его свадьбу, назначенную на завтра... Между тем, если бы у вас было чуть-чуть терпения...

Леди Трухлдуб. Как, что вы сказали, Пройд? Новая выдумка, чтобы подстегнуть мою вспыльчивость?

Пройд. Небо свидетель, нет! Я ваш раб, желания ваши мне закон, и не знать мне отдыха, пока я не верну мир вашей душе — дайте лишь на то согласие.

Леди Трухлдуб. О Пройд, зачем мне с тобой лицемерить? Ты знаешь меня, знаешь самые сокровенные закоулки и тайники моей души. О Милфонт! Я горю... Женится завтра!.. Отчаяние терзает меня. Но знает душа, что, любя, я его ненавижу: только бы овладеть им однажды, а там сразу же предать на погибель.

Пройд. Успокойтесь: вы овладеете им и погубите разом. Это доставит вам удовольствие?

Леди Трухлдуб. Но как, как? О милый, о бесценный негодяй, как?

Пройд. Вы уже уговорились с леди Слайбл?

Леди Трухлдуб. Да, она, судя по всему, согласится с готовностью.

Пройд. Она должна быть вполне убеждена, что Милфонт в нее влюблен.

Леди Трухлдуб. Она от природы легковерна в этом смысле, а сверх того питает к нему такую слабость, что поверит мне прежде, чем я начну ее убеждать. Но не пойму, чего вы намереваетесь достичь столь смехотворной уловкой: первый же разговор с Милфонтом ее разубедит.

Пройд. Я знаю. Мне это не помешает. Я приготовлю кое-что еще; но нам необходимо время, чтобы поставить более прочный капкан. Стоит мне выиграть несколько минут, и хитроумие мое найдет лазейку.

Довольно мига, чтоб разрушить то,

Что не построить снова лет за сто.

Уходят.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена первая

Галерея в доме лорда Трухлдуба

Входят леди Вздорнс и Синтия.

Синтия. Да неужели, мэдем? Возможно ли, чтобы ваша светлость были настолько влюблены?

Леди Вздорнс. Я совершенно лишилась сна. Вот уже три недели, как я не сомкнула глаз.

Синтия. Поразительно! Я только диву даюсь, как от бессонницы и от избытка любви и от необычайной остроты ума, присущей вашей светлости, у вас еще не зашел ум за разум.

Леди Вздорнс. О, дорогая Синтия, не смейтесь над своей подругой. Однако в самом деле я тоже, как вы сказали, диву даюсь. Впрочем, я знаю способ: у меня были фантазии и галлюцинации, но я дала им выход.

Синтия. Какой же, мэдем?

Леди Вздорнс. О я пишу, пишу без остановки. А вы не пробовали писать?

Синтия. Что писать?

Леди Вздорнс. Романсы, элегии, сатиры, послания, панегирики, памфлеты, пьесы или героические поэмы.

Синтия. Бог с вами, миледи. Я довольствуюсь ролью их прилежной читательницы.

Леди Вздорнс. Но это ни с чем несообразно! Вы влюблены и не пишете! Будь я и мой супруг похожи на вас, мы никогда бы не нашли друг друга. О господи! Как было бы печально, если бы я и мой супруг никогда не нашли друг друга!

Синтия. И разумеется, в таком случае ни вы, ни ваш супруг никогда бы не нашли пары.

Леди Вздорнс. Разумеется не нашли бы! — вот именно. Мало того, что лорд Вздорнс в полном смысле слова джентльмен, он истинный аристократ! О, в нем нет ничего плебейского! Позволю себе сказать, что единственно чего ему не хватает — это синей ленты и звезды[77]: тогда бы уж он сверкал, как истинный фосфорисцент нашей гемисферы[78]. Вам понятно это сочетание двух необычных слов?

Синтия. Да, да, мэдем, я не такая невежда. (В сторону.) Во всяком случае я тебе в этом не признаюсь, чтобы ты не докучала мне объяснениями.

Леди Вздорнс. Тогда простите. Но они греческого происхождения, и я опасалась, что вы можете не догадаться об этимологии. Тем более, дорогая, я удивлена, что столь образованная девушка не пишет! Боже мой! Как же тогда Милфонт может убедиться, что вы его любите?

Синтия. Клянусь, мэдем, тот, кто не верит моему слову, никогда не познакомится с моим почерком.

Леди Вздорнс. Я признаю, что Милфонт приятный молодой человек, но думается, что у него не лучшие манеры.

Синтия. Не лучшие манеры? А что вы называете лучшими манерами, мэдем?

Леди Вздорнс. Нечто особое, ну вот как bel air[79] или brilliant[80] у мистера Брехли, или значительность в сочетании с любезностью у моего супруга, словом, нечто присущее лишь одному ему, что-то такое je ne sais quoi[81]. Мне он представляется слишком заурядным.

Синтия. В его обращении действительно нет ни развязности, ни напыщенности, он мне этим и нравится. А вот и он.

Леди Вздорнс. Вместе с моим супругом; и прошу заметить разницу.

Входят Лорд Вздорнс, Милфонт и Брехли.

Синтия (в сторону). Дерзкая особа! Кажется, я с ней поссорюсь.

Леди Вздорнс. Милорд, я только что рассказывала Синтии о том, как влюблена в вас; клянусь, так оно и есть, и я не стыжусь в этом признаться. Ах, от любви у меня колотится сердце! При мысли о ней я не могу вздыхать, да, да! Мой милый супруг! — ха-ха-ха! — вы помните? (Жмет ему руку, обволакивает нежным взглядом и разражается смехом.)

Лорд Вздорнс. Прелестное создание! Ну как не помнить? О этот взгляд! Да, да! Неотразим! Вот так мое сердце попало в силки, и с тех пор я пребываю в счастливом рабстве.

Леди Вздорнс. О какое красноречие! Какое обольстительное красноречие! Какая чарующая нежность во всем облике и в выражении лица! А ваш поклон! Дорогой супруг, поклонитесь как тогда, когда я подарила вам свой портрет. Вот, предположим, это мой портрет. (Подает ему карманное зеркальце.) Ну, пожалуйста, милорд, — ах, он очаровательно кланяется!..

Лорд Вздорнс отвешивает глубокий поклон и целует зеркальце.

Нет, милорд, не целуйте его столь пылко, я должна признаться, что ощущаю уколы ревности.

Лорд Вздорнс. Я увидел в зеркальце свой образ и целовал его в вашу честь.

Леди Вздорнс. Ах, высшая степень учтивости! Мистер Брехли, будьте судьей: был ли когда кто так хорошо воспитан, как милорд?

Брехли. Никто и никогда кроме вас, миледи, пропади я пропадом!

Леди Вздорнс. О, как это изящно сказано! Пусть я расстанусь с жизнью, если вы не остроумнейший в мире человек! Мистер Милфонт, вы не думаете, что мистер Брехли необычайно остроумен?

Милфонт. О да, мэдем.

Брехли. О что вы, мэдем!..

Леди Вздорнс. Кладезь остроумия!

Брехли. О боже мой, мэдем!..

Леди Вздорнс. Остроумнее всех на свете!

Брехли. До гроба ваш покорный слуга, провалиться мне в тартарары, мэдем.

Лорд Вздорнс (Синтии). Разве мы не счастливые супруги?

Синтия. Готова поручиться, что вы счастливейшие супруги в мире: вы не только довольны друг другом и тем, что вы вместе, но каждый из вас доволен сам по себе и самим собою.

Лорд Вздорнс. Надеюсь, что Милфонт тоже будет хорошим мужем.

Синтия. Очень хочу в это верить, милорд.

Лорд Вздорнс. Вы полагаете, что он сможет любить вас не меньше, чем я люблю свою жену? Едва ли.

Синтия. Я верю, что он будет меня любить больше.

Лорд Вздорнс. О небо! Это невозможно. А почему вы так думаете?

Синтия. Потому что у него нет таких серьезных оснований восхищаться самим собой.

Лорд Вздорнс. О, ваш покорный слуга благодарит за комплимент, мэдем. Что ж, Милфонт, вы станете счастливцем.

Милфонт. Да, милорд, у меня будут для этого те же основания, что и у вашей светлости; надеюсь, что буду счастлив.

Лорд Вздорнс. А, ну конечно.

Брехли (к Леди Вздорнс). Ваша светлость совершенно правы; однако, по совести, мое призвание — сатира. Откровенно говоря, я пишу редко, но уж если пишу, — отточенные ямбы, ей-богу! Кстати, милорд мне сказал, что ваша светлость предприняли сочинение героической поэмы?

Леди Вздорнс. Милорд вам так сказал? Что ж, не стану отрицать; предметом ее является любовь ко мне моего супруга. И вы догадываетесь, как я ее назову? Готова поклясться, что вам не придет в голову — «Бредниссея»! Ха-ха-ха!

Брехли. С намеком на имя лорда Вздорнса, ну да! Ха-ха-ха! Пропади я пропадом, до чрезвычайности a propos и неожиданно. Ха-ха-ха!

Леди Вздорнс. Что, недурно? Я вывожу своего супруга под именем Бредниссей, а себя самое — как вы думаете я назвала себя?

Брехли. Может быть Бреднилопа?

Леди Вздорнс. Просто-напросто Цыпочка — так зовет меня мой супруг.

Брехли. Цыпочка? Ей-богу, премило! Провалиться мне в тартарары, если ваша светлость не превосходит всех на свете в умении изящно озадачить. Надеюсь, вы доставите мне счастье познакомиться с вашей поэмой?

Леди Вздорнс. О, вы должны стать моим наперсником, мне необходимы ваши советы.

Брехли. Я ваш покорный слуга, пропади я пропадом! Я предполагаю, что ваша светлость читали Боссю[82]?

Леди Вздорнс. О да, и Рапена[83], и сочинения Дасье об Аристотеле и Горации[84]. Милорд, вы не должны ревновать, но я открылась во всем мистеру Брехли.

Лорд Вздорнс. Нет, нет, я одобряю мистера Брехли; нет ли у вас, дорогая, чего-нибудь при себе, чтобы ему показать?

Леди Вздорнс. Да, кажется, кое-что есть. Мистер Брехли, пойдемте в ту комнату, я покажу вам отрывок.

Лорд Вздорнс. К я пройдусь по саду и потом присоединюсь к вам.

Лорд и Леди Вздорнс и Брехли уходят.

Милфонт. О чем вы задумались, Синтия?

Синтия. Я думаю о том, что, хотя брак связывает мужчину и женщину воедино, он не мешает нам видеть в них двух глупцов; и глупость каждого становится лишь нагляднее, когда видишь их рядом.

Милфонт. Вы правы, если имеется в виду супружество двух глупцов, у каждого из которых своя дурацкая мания.

Синтия. Увы, я знаю случаи, когда вступали в брак двое умников, но несхожесть умов и борьба честолюбий превращала их в глупцов. Мы с вами собираемся играть рискованную партию; не думаете ли вы, что лучше снять свои ставки и выйти из игры пока не поздно?

Милфонт. Вот уж нет! Это значило бы отказаться от желанного выигрыша только потому, что рискуешь проиграть. Колода стасована и снята, остается объявить козыря.

Синтия. Это и вправду как игра в карты: если кому пришла хорошая масть, то единственно по воле случая.

Милфонт. Я, пожалуй, сравнил бы брак с игрой в шары. Их, что и говорить, сводит случай, так что порою сталкиваются шары, близкие друг от друга, порою — самые далекие, а все же решает игру только умение.

Синтия. Как бы то ни было, это игра, а стало быть один из нас останется в проигрыше.

Милфонт. Вовсе нет: это лишь дружеское состязание в ловкости, и выигрыш тут — взаимное удовольствие.

Через сцену проходят музыканты.

Как, музыканты? Да, ведь дядюшка обещал гостям новую песню; вот мимоходом они нам сейчас и сыграют[85]. (Музыкантам.) Прошу вас, окажите любезность, прорепетируйте песню прежде чем исполнить ее для гостей.

ПЕСНЯ

МУЗЫКА МИСТЕРА ГЕНРИ ПЕРСЕЛЛА[86], ИСПОЛНЯЕТ МИССИС ЭЙЛИФФ[87]

Синтия скучает, слушая признания,

Но глядит с тревогой, когда прощаюсь с ней;

Потерять свободу нет у ней желания,

Но терять поклонника может быть страшней:

Может статься, за отказ счастием заплатит,

Проигрыша убоясь, выигрыш утратит.

Синтия, подумай, загляни в грядущее:

Красота не вечна, и лет не побороть;

Затоскует сердце, упоений ждущее,

Чем ему ответит немощная плоть?

Ты весной подумай о зиме холодной, —

Что на свете горше старости бесплодной?

Милфонт. Я отблагодарю вас попозже.

Музыканты уходят.

Входят сэр Пол Слайбл и леди Слайбл.

Сэр Пол (леди Слайбл). Боженька ты мой! Я доведен до умоисступления, как сказала бы леди Вздорнс. Такого и в романе не прочтешь!

Леди Слайбл. Сдержитесь, сэр Пол. Предоставьте это мне, я поставлю его на место.

Сэр Пол. Прошу вас, миледи, не мешайте излиться моему гневу. Это я поставлю его на место, смею вас заверить; я призову его к ответу!

Леди Слайбл. Вы призовете? Я сама призову его. Прошу вас, сэр Пол, не спорьте.

Синтия (тихо Милфонту). Господи, отчего мой отец так разволновался? Я еще таким его не видела.

Сэр Пол. Вы не спорьте, леди Слайбл: я уже не способен сдерживаться как бывало, меня просто распирает от гнева, и я должен дать ему выход.

Леди Слайбл. Ну, ну! Не угодно ли вам удалиться и...

Сэр Пол. Да нисколько не угодно! Мне угодно гневаться, вот что мне сейчас угодно.

Милфонт (тихо Синтии). Что бы это значило?

Леди Слайбл. Боже ты мой, да он совсем спятил! В чем дело? Вы понимаете, кто вы? Вы знаете, кто я? Вы что же, шут вас возьми, перестали слушаться? Для чего я тогда за вас вышла? Разве вам неизвестно, что моя власть абсолютна и непререкаема? Как вы смеете противоречить в таком предмете женщине моего ума и моих правил?

Сэр Пол. Этот предмет касается до меня и только до меня. А кроме того я вовсе не обязан всегда слушаться. Когда я нахожусь в равновесии, леди Слайбл может повелевать сэром Полом, но когда меня выводят из себя, я выхожу из-под юрисдикции терпимости и благоразумия: так тигр бросается на тигра, барашек на барашка и всякая тварь на своего врага, как сказал поэт.

Леди Слайбл. Нет, он совсем спятил! Бесполезно с вами толковать! Но помните, дома я вас пропесочу, тупой вы, упрямый мужлан!

Сэр Пол. Нет! Вот именно поелику я не тупой, поелику я не мужлан и в здравом уме, я и разгневался. Но я сумею защитить свою честь, я покажу ему, как порочить мое доброе имя!

Леди Слайбл. Речь идет о моей чести и опорочить хотели меня. Ваша честь! Вся она целиком держится на мне, и я вольна ею распоряжаться по своему усмотрению. Так не раздражайте меня.

Сэр Пол (в сторону). Гм... А ведь она права, господи ты боженька мой! (Вслух.) Ну что ж, миледи, вперед, а я буду следовать за вами. Я постараюсь сдерживаться, насколько мне позволят обуревающие меня чувства.

Леди Слайбл и сэр Пол подходят к Милфонту.

Леди Слайбл. Жестокий и коварный...

Сэр Пол. Ты змий и первоискуситель женского пола!..

Синтия. Боже мой, отец! О чем вы, мэдем?

Сэр Пол. Син, Син, отойди от него, Син! Не прикасайся к нему! Ко мне, дитя мое, отойди от него: в его парике змеи, в утробе у него нильский крокодил, он пожрет тебя живьем.

Леди Слайбл. Бессовестный, бесстыдный человек!

Милфонт. Ради самого неба, мэдем, кому адресованы эти слова?

Леди Слайбл. Разве мое поведение не отличалось благопристойностью и щепетильностью, приличествующими той, которая является супругой сэра Пола? Разве не блюла я на протяжении последних трех лет свою честь, словно это был снежный дворец? Разве я не была чиста и неприкасаема даже для самого сэра Пола?

Сэр Пол. Да, совершенно недоступная женщина, даже для меня, это истинная правда.

Леди Слайбл. Разве, говорю я, для того я берегла себя, как незапятнанный лист бумаги, чтобы вы поставили на мне кляксу?

Сэр Пол. На ней, с которой не сравнится ни одна женщина в Англии.

Милфонт. Я в изумлении, не знаю, что сказать.

Сэр Пол. Уж не думаете ли вы, что моя дочь, это прелестное создание — боженька ты мой, она была бы достойной супругой херувиму! — уж не думаете ли вы, что она пригодна лишь на роль ширмы, из-за которой вы целите в мою жену? Боженька ты мой, я еще ни разу в жизни не приходил во гнев, а теперь мне уже вовеки не обрести покоя!

Милфонт (в сторону). Силы ада! Это моя тетушка: никто кроме нее не способен на такое коварство.

Леди Слайбл. Сэр Пол, уведите Синтию. Предоставьте мне высечь в его злодейской душе искру раскаяния.

Синтия. Пожалуйста, отец, останьтесь, выслушайте его; уверяю вас, он невиновен.

Сэр Пол. Невиновен? Послушай-ка, пойдем отсюда. Послушай-ка, Син, я узнал об этом от его тетушки, от моей сестры леди Трухлдуб... Боженька ты мой, твоя цена в его глазах равна лишь твоему приданому и ни на грош больше. Он влюблен в мою жену, он вскружил тебе голову, чтобы сделать рогоносцем твоего бедного отца и тем бесповоротно разбить мое сердце. Это уж точно: если у меня появятся рога, мне конец — безболезненно они не вырастают, я от них погибну, как ребенок, у которого режутся зубы. Да, да, Син, уж ты поверь, а потому пойдем. Тут само провидение вмешалось, а раз так, то пойдем, я в конце концов приказываю.

Синтия. Мой долг повиноваться.

Сэр Пол и Синтия уходят.

Леди Слайбл. О, как можно! Я потрясена такой безнравственностью. Обмануть столь прекрасное, столь чистое существо, любящее вас беззаветно, — это самое зверское зверство, дальше уж некуда...

Милфонт. Злодейская фантазия может зайти и дальше. Уверяю вас. О каком бы злодействе вы ни говорили, не меньшее злодейство столь низко оклеветать меня. Но в чем моя вина? Чем я обидел Синтию? Никак не могу понять.

Леди Слайбл. Ну право же, кузен Милфонт, не стоит так отчаянно запираться, когда вам говорят правду в глаза! Теперь-то, когда здесь нет сэра Пола, вы, как говорится — corum nobus[88].

Милфонт. Небом клянусь, я люблю ее больше жизни, я...

Леди Слайбл. И так далее и тому подобное... Не ходите вокруг да около, а извольте дать, как говорится геомартическое доказательство[89], отвечайте без обиняков... Нет, я не в силах сдержать негодование!.. О, какая безнравственность! — как я уже сказала — и небывалое злодейство! О творец всемилостивый! Как можно дойти до такого извращения: сделать дочь средством для уловления матери?

Милфонт. Дочь средством для уловления матери?

Леди Слайбл. Вот именно, ибо хотя Синтия мне и не родная дочь, но я жена ее отца, и стало быть это все равно как бы кровосмешение.

Милфонт (в сторону). Кровосмешение! Ох, моя дражайшая тетушка, она стакнулась с самим сатаной!

Леди Слайбл. Только задумайтесь, как это чудовищно! Какой стыд вводить всех в обман: жениться на дочери для того лишь, чтобы наставить рога ее отцу! Соблазнить меня, надругавшись над моей чистотой, столкнуть меня со стези добродетели, по коей я шествовала столь долго, не оступившись ни разу, не сделав ни одного faux pas[90]! Помыслите об ответственности, которая легла бы на вас, если бы вам удалось пошатнуть мою стойкость! Увы, небесам ведомо, как слаб род человеческий, как он отчаянно слаб и неспособен сопротивляться.

Милфонт. Где я? День это или ночь? Бодрствую я или грежу?.. Мэдем!.. Леди Слайбл. Разве может кто-нибудь знать, как сложатся обстоятельства? Сейчас мне кажется, что я могу противиться любому искушению. И все же я знаю, что мне не дано знать, смогу ли я и дальше противиться, ибо нет ничего незыблемого в сей бренной жизни.

Милфонт. Мэдем, позвольте задать вам один вопрос.

Леди Слайбл. О господи, задать вопрос! Клянусь, что откажу вам! Клянусь, что отвечу «нет» — и не спрашивайте. Не смейте меня спрашивать, клянусь, что отвечу «нет»! Ради всего святого! Ну вот, вы бросили меня в краску! Держу пари, я пунцовая, как индюк. О, какой стыд, кузен Милфонт!

Милфонт. Да нет же, мэдем, послушайте. Я хотел...

Леди Слайбл. Послушать? Нет, нет! Прежде всего я отвечу «нет», а потом уже стану слушать. Ибо никогда нельзя знать, насколько изменится образ мыслей после того как послушаешь... Слух есть одно из пяти чувств, а все чувства столь шатки. Я не поступлюсь моей добродетелью, поверьте, моя добродетель несгибаема и несокрушима.

Милфонт. Заклинаю вас небесами, мэдем!..

Леди Слайбл. О, не поминайте их всуе!.. Как у вас еще язык поворачивается поминать небеса? Ужели сердце ваше до такой степени закоснело в пороке? Может быть, вы не видите тут греха? Говорят, что иные из вас, джентльменов, не видят тут греха... Может быть, тут и нет греха для того, кто его не видит; поистине, если бы я не видела тут греха... Но остается моя добродетель, если даже не говорить о грехе... А потом — жениться на моей дочери с целью воспользоваться родственной близостью... я никогда на это не соглашусь. Нечего и говорить, что свадьбы я не допущу.

Милфонт. Что за дьявольское наваждение! Мэдем, на коленях молю вас...

Леди Слайбл. Нет, нет, встаньте! Ну же, вы еще убедитесь в моей доброте. Я знаю, что любовь всесильна и ее могуществу невозможно противиться. Вы не виноваты, но поверьте, я тоже не виновата... Что я могу поделать, если обладаю чарами? Что вы можете поделать, если попали под их власть? Клянусь, трудно в этом обвинять... Но моя честь... и честь ваша тоже... но грех!.. В то же время неотвратимость... О господи, кто-то идет, мне нельзя более оставаться. Так вот, вы должны поразмыслить о своем греховном чувстве и сколь возможно бороться с ним... ну да, бороться... но не впадать в уныние, не отчаиваться... Только не воображайте, что я вам что-нибудь обещаю, о боже, нет!.. Но во всяком случае бросьте самую мысль об этом браке: хотя я и знаю, что вы не любите Синтию, что она не более, чем ширма для вашей страсти ко мне, все же я могу приревновать... О боже, что я сказала? Приревновать! Нет, нет, я не смею ревновать, ибо не должна любить вас... а потому не надейтесь... но и не отчаивайтесь... О, сюда идут! Я улетаю! (Уходит.)

Милфонт (после паузы). Итак, несмотря на все принятые мной меры предосторожности, меня поймали, поймали врасплох... Но это лишь мелкая уловка, недостойная макьявеллиевской изощренности[91] моей тетушки; должно последовать что-то посерьезнее, это лишь искра, бегущая по запальному шнуру ее адской машины. Взрыв будет разрушительным, если тотчас не предотвратить его.

Входит Пройд.

Милфонт. Пройд, наконец-то! Ты появляешься, как вожделенный берег для моих потерпевших кораблекрушение надежд. Ведьма вызвала бурю, а ее подручные завершили дело: полюбуйся, как раскидало корабли.

Пройд. Знаю: мне попался навстречу сэр Пол, который тянул на буксире Синтию. Полно, не ломай над этим голову, еще до утренней зари я соединю вас вновь или вместе с вами пойду на дно, борясь со стихией.

Милфонт. Вид протянутой руки поднимает дух утопающего, даже если до нее и не дотянуться.

Пройд. Пока ты не утонул, да это тебе и не грозит. Ну же, взбодрись! Да, ведь ты еще не знаешь, что будучи твоим стряпчим, я уже и от твоей тетушки получил задаток! Имей в виду, что я твой злейший враг, а она лишь идет у меня на поводу.

Милфонт. Ха! Что ты говоришь?

Пройд. Как тебе понравится, если я сообщу, что подрядился способствовать ее замыслам? Ха-ха-ха! В самом деле, клянусь небом! Я взялся расстроить свадьбу, взялся добиться, чтобы дядя лишил тебя наследства и выставил из дома, и в довершение... ха-ха-ха! я не могу даже вымолвить от смеха... О, она открыла мне свое сердце, мне предстоит заменить тебя по всем статьям и в довершение... ха-ха-ха! — самому жениться на Синтии. Вот что она замыслила против тебя!

Милфонт. Так!.. О я вижу, вижу луч рассвета! Солнечный блик пробился сквозь тучи и для меня занимается новый день!.. О дружище Пройд! У меня нет слов для благодарности, для хвалы. Итак, ты перехитрил эту женщину... Но скажи, как тебе удалось войти к ней в доверие? Нет, как?.. Это, конечно, ее затея — уверить леди Слайбл в такой нелепице?

Пройд. Разумеется. И, говоря откровенно, я даже поощрил ее в намерении нанести тебе этот отвлекающий удар: правда, сейчас ты поставлен в неловкое положение, но зато уж потом мы всласть посмеемся. Но, доложу тебе, поначалу она была просто как бешеная.

Милфонт. Ха-ха-ха! О эта настоящая фурия. Я так и знал, что под самый конец ярость ее прорвется. Если бы ты не оказался тут как тут, я боюсь и подумать, что она могла бы натворить.

Пройд. Ха-ха-ха! Я-то знаю ее нрав. Так вот, хочу тебя уведомить, какую чепуху я ей нагородил: вплоть до того, что якобы я с давних пор тайно влюблен в Синтию. Это все и решило: тетушка твоя убедилась, что я достоин ее доверия, ибо разрыв помолвки будет мне на руку так же, как и ей; она возомнила, что из ревности я стану ей союзником в мщении. Короче говоря, уверовав в это, она открыла мне тайники своего сердца. В итоге мы пришли с нею к согласию: буде я доведу до конца ее замысел, который я тебе раскрыл, она берется устроить так, что я завладею Синтией и ее приданым.

Милфонт. Смотрите, как она щедра!.. И что же, милый Джек, как ты намерен действовать?

Пройд. Я не хочу задерживать тебя своим рассказом: как знать, не нагрянет ли она сюда? Я должен сейчас с нею встретиться, а потом изложу тебе все в подробности. Будь в этой галерее через час, я полагаю, что к тому времени наш с ней консилиум закончится.

Милфонт. Буду, буду, а пока да сопутствует тебе удача. (Уходит.)

Пройд. А пока удача должна сопутствовать мне. Ибо, встречаясь с тобой, я встречаюсь с единственным препятствием на пути к своему счастью. Синтия, твоя красота позолотит мои злодеяния, и на какое бы вероломство, на какой бы обман я ни пошел, все должно быть вменено мне в заслугу... Вероломство! Что значит вероломство? Любовь погашает все обязательства дружбы и возвращает нам право действовать в согласии с собственным интересом. Долг перед монархом, почитание родителей, признательность благодетелям и верность друзьям — многообразные и почтенные узы, но имя «соперник» разрезает их как ножом и дает вам полное отпущение. Соперник — он ровня, а любовь, подобно смерти, ставит всех людей на одну доску. Ха! Но разве не существует такая вещь, как совесть? О да, и обладать ею все едино, что носить в сердце собственного своего врага: ибо так называемый «честный человек», по моему разумению, не более, чем слабодушная щепетильная мямля, которая боится обмануть кого бы то ни было, кроме самого себя; это простофиля, не лучше так называемого «умного человека», который судит и рядит всех и каждого и коего уж никто другой, только он себя самолично оставляет в дураках. Ха-ха-ха! Нет уж, что касается ума и честности, то я предпочитаю хитрость и лицемерие. О это же чистое удовольствие поддеть ясноликого дурня! Легковерие, этот прожорливый пескарь, падок на любую приманку. Да вот пожалуйста, — с тем же лицом, теми же словами и голосом я говорю то, что действительно думаю, и говорю то, чего не думаю, — никакой разницы; любезное моему сердцу притворство есть особое искусство, с ним не рождаются.

Нет, клятвам дружбы и любви обетам

Лишь дурни могут верить в мире этом;

Куда быстрее к цели ты придешь,

Взяв в спутники предательство и ложь.

Уходит.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена первая

Галерея в доме лорда Трухлдуба.

Входят лорд Трухлдуб и леди Трухлдуб.

Леди Трухлдуб. Милорд, осудите ли вы моего брата, если он после такого неприличия расторгнет помолвку своей дочери? Это неслыханное бесстыдство освобождает его от всяких обязательств.

Лорд Трухлдуб. Никак не могу поверить. Милфонт всегда был добропорядочным юношей. Это вздор, дорогая! Да, да, мне известно, что леди Слайбл склонна к преувеличениям и мнит себя средоточием всеобщего внимания. Она уже не впервые принимает почтительность за влюбленность и воспламеняет ревность сэра Пола чьей-либо бесхитростной учтивостью, дабы отвлечь тем его внимание и замести следы истинных своих проказ.

Леди Трухлдуб. Вы судите о ней слишком сурово, милорд; между тем высоконравственность моей невестки общеизвестна.

Лорд Трухлдуб. Ну, ну, смею думать, что я знаком кое с кем, кто достаточно осведомлен на сей счет. А тут ничто иное, как подвох, подстроенный каким-то жалким интриганом, который позавидовал заслуженному счастью моего племянника.

Леди Трухлдуб. Что ж, милорд, может быть все так и есть, как вы говорите. Я надеюсь, что так оно и окажется, но спешить здесь нельзя: в столь важном вопросе необходимы доказательства.

Лорд Трухлдуб. Но прежде чем все это утверждать, тоже необходимо иметь доказательства.

Леди Трухлдуб. Они как будто есть.

Лорд Трухлдуб. Какие? Где? У кого?

Леди Трухлдуб. Этого я сказать не могу; не утверждаю, что они существуют. Я хотела бы думать о племяннике только самое хорошее.

Лорд Трухлдуб (вполголоса). Вот уж не знаю.

Леди Трухлдуб. Как! Вы сомневаетесь в моих словах, милорд?

Лорд Трухлдуб. Нет, я этого не говорю... Но, признаться, меня смущает, что вы не спешите выступить в его защиту.

Леди Трухлдуб. В его защиту! Помилуй господи, вам хотелось бы, чтобы я защищала низкий поступок?

Лорд Трухлдуб. Стало быть, вы этому верите?

Леди Трухлдуб. Не знаю. Мне очень бы не хотелось выражать вслух то, что можно было бы истолковать во вред кузену; вдобавок я чувствую, милорд, что вы встретите с предвзятостью любое мое суждение, которое отлично от вашего. Но коль скоро я сама в конце концов могу быть заподозрена в неискренности и таиться от вас мне мучительно, я не стану запираться. Короче, я этому верю, более того — я поверила бы и худшему обвинению, будь оно ему предъявлено... Не спрашивайте о причинах, милорд: они не для ваших ушей.

Лорд Трухлдуб (в сторону). Не знаю, что и думать, здесь кроется что-то из ряда вон! (Вслух.) Не для моих ушей, мэдем? Нет в природе такой вещи, которая касалась бы вас и при этом не задевала меня, а потому причины, вызывающие вашу радость или тревогу, должны породить и во мне те же чувства.

Леди Трухлдуб. Но сейчас я хотела бы пощадить ваш слух и не говорить, чем встревожена. Дорогой супруг мой, не настаивайте.

Лорд Трухлдуб. Не вынуждайте меня настаивать.

Леди Трухлдуб. Что бы это ни было, оно уже совершилось; и лучше не знать того, чего нельзя предотвратить. Поэтому умоляю вас успокоиться.

Лорд Трухлдуб. После того, как все от вас узнаю.

Леди Трухлдуб. Вы не узнаете.

Лорд Трухлдуб. Клянусь жизнью, дорогая моя, узнаю!

Леди Трухлдуб. А если нет?

Лорд Трухлдуб. Что? Я должен знать и я узнаю, шутки в сторону!.. Я приказываю вам рассказать мне все! Во имя нашего семейного мира! Это ваш долг!..

Леди Трухлдуб. Да, да, милорд, вам более не надо тратить слов — мое сердце и без того раскроется перед вами до дна, но зачем так волноваться? Успокойтесь, дело не стоит даже минутного вашего гнева. Ну ни чуточки, дорогой мой. Ну поцелуйте же меня, не надо сердиться. О господи боже, зачем только я проговорилась? Право, как вы меня напугали!.. Нет, нет, не хмурьтесь, я вам все расскажу.

Лорд Трухлдуб. Ну, ну!

Леди Трухлдуб. Но вы будете слушать спокойно? Правда, это сущие пустяки, но...

Лорд Трухлдуб. Но что?

Леди Трухлдуб. Но вы обещаете не сердиться? Нет, обещайте... Обещаете не сердиться на Милфонта?.. Конечно, он провинился, и случись это снова, тогда...

Лорд Трухлдуб. Провинился? В чем? Проклятье, да не тяните же из меня жилы!

Леди Трухлдуб. Нет, нет, ничего особенного, только... Но вы мне обещаете... Так вот, это пустяк, только ваш племянник вздумал поразвлечься — поухаживать за мной. Нет, нет, я не смею думать, чтобы он затевал что-нибудь серьезное, но выглядело это, на мой взгляд, довольно-таки странно.

Лорд Трухлдуб. Содом и Гоморра[92]! Что я слышу?

Леди Трухлдуб. А может статься, он полагал нашу с ним родственную близость через вас недостаточной и задумал породниться сам по себе, вы понимаете, милорд, как любовник... Ха-ха-ха! Ну вот, теперь вам все известно. Но помните, что вы обещали, милорд, оставить все это без внимания.

Лорд Трухлдуб. Нет, нет, нет, о проклятье!

Леди Трухлдуб. Заклинаю вас не обращать внимания!.. Решил позабавиться — правда, не там, где следовало, — вот и все; а если в этом было что-то большее, то все уже кончилось и кончилось благополучно. Что до меня, то я об этом уже забыла, надеюсь, что и он тоже; во всяком случае он не принимался за прежнее в последние два дня.

Лорд Трухлдуб. В последние два дня! Это еще так свежо? Гнусный выродок! Будь он проклят, я сей же час раздену его донага и вышвырну из дома, чтоб он сгинул и пропал, блудливый скот!

Леди Трухлдуб. О ради всего святого, милорд! Вы меня погубите, если привлечете всеобщее внимание, мы станем притчей во языцех. Подумайте о своей собственной и о моей чести! Ведь я же вам говорила, что лучше бы вам не знать. Вот вы опять недовольны...

Лорд Трухлдуб. Я не могу быть доволен, пока я с ним не покончил! Неблагодарное чудовище, и давно он...

Леди Трухлдуб. Боже, я не знаю! Лучше бы я язык откусила, чем признаться вам... Почти год... Нет, нет, ничего больше не скажу, пока вы не придете в себя. Умоляю, милорд, не дайте гостям заметить ваше волнение. Откровенно говоря, я не могу осуждать вас: я и сама в жизни такого не встречала... Кому бы могло прийти в голову, что племянник столь превратно истолкует мое расположение? Не пойти ли вам к себе в кабинет, чтобы собраться с мыслями? Я извинюсь перед гостями, сославшись на срочное дело, и приду к вам. Пожалуйста, милорд, сделайте, как я прошу. Я тотчас же приду к вам и расскажу все до конца. Ну, дорогой?

Лорд Трухлдуб. Хорошо, иду. Я просто онемел от неожиданности.

Леди Трухлдуб. Ступайте, скорее, — кто-то сюда идет.

Лорд Трухлдуб. Хорошо. Но вы скоро? Я должен узнать все остальное. (Уходит.)

Леди Трухлдуб (ему вслед). Я тотчас же следую за вами. Так!

Входит Пройд.

Пройд. Сыграно мастерски, и моя помощь была не нужна; тем не менее я стоял за кулисами в ожидании своего выхода: чтобы все подтвердить, если понадобится.

Леди Трухлдуб. Видели вы Милфонта?

Пройд. Видел. Мы должны вскоре сойтись здесь опять.

Леди Трухлдуб. Как он отнесся к возникшим неприятностям?

Пройд. Полагаясь на мою помощь, он как будто не слишком встревожен; ему скорее кажется смешным столь грубый обман, который не замедлит открыться. Однако он предвидит, что вы на этом не остановитесь, и поручил мне за вами следить. Я полагаю, ему не удастся отразить ваш удар, но все же нужно действовать со всей осмотрительностью и быстротой.

Леди Трухлдуб. И быстротой, вы правы. Все задуманное предстоит осуществить за остаток вечера, прежде чем разойдутся гости, пока мой муж не остыл и не имеет возможности поговорить с племянником с глазу на глаз. Милорд не должен с ним видеться.

Пройд. Ни в коем случае. И для этого вам следует разжечь гнев милорда до такой степени, чтобы он и слышать не хотел о встрече с Милфонтом. А что если вы сошлетесь на меня?

Леди Трухлдуб. На вас?

Пройд. Скажите милорду, что я был посвящен Милфонтом в его замыслы на ваш счет, что прилагал все свои старания, дабы удержать его, хотя из любви и преданности к нему не стал предавать дело огласке. Вы можете добавить, что якобы я грозился, если он не оставит своих домогательств, все открыть милорду.

Леди Трухлдуб. Это еще зачем?

Пройд. Затем, чтобы упрочить мнение милорда обо мне как о человеке честном и совестливом и усугубить его ко мне доверие, а это, в случае неуспеха нашей интриги, совершенно необходимо для осуществления другого замысла, который уже созрел в моей голове. (В сторону.) Обвести и тебя, как всех прочих.

Леди Трухлдуб. Решено: скажу, что вы однажды помешали Милфонту учинить надо мною насилие.

Пройд. Превосходно! У вашей светлости необычайно развитое воображение. Итак, вы сейчас поспешите к милорду, задержите его как можно долее в кабинете и, не сомневаюсь, отольете его, как воск, в желательную вам форму. А гости так поглощены собственными интригами и глупостями, что не заметят отсутствия хозяев.

Леди Трухлдуб. Где мы встретимся? В восемь часов, в моей спальне. Мы отпразднуем нашу победу и весело скоротаем часок.

Пройд. Я не заставлю вас ждать.

Леди Трухлдуб уходит.

Пройд. Нетрудно догадаться, как она предполагает скоротать часок. Тьфу!.. У меня вовсе пропало влечение к ней; а ведь она красивая женщина и некогда кружила мне голову. Но вот поди ж ты, с тех пор как я в известной степени поступил к ней на содержание, мои чувства переменились: то, что было удовольствием, стало повинностью, и ныне она волнует меня не более, чем если бы я был ей законным мужем. Появись у нее подозрения о моих планах касательно Синтии, мне не сдобровать. Она дьявольски проницательна и сумеет правильно истолковать мою холодность. А потому придется изобразить страсть и восторг, на том и порешим. Как легко и приятно притворяться в предвосхищении своего торжества! Черт с ним! Ведь можем же мы пить, когда вовсе не чувствуем жажды... Ага! Вот и наш Милфонт, отягощенный думами... Постой-ка, — быть у нее в восемь... Гм... Ага!.. Клянусь небом, нашел! Только бы успеть перемолвиться прежде с милордом... Кому я должен быть благодарен — собственному уму или божественному промыслу? Э, какая важность! Меня осенила счастливая мысль — я проведу их всех и достигну своей цели. Да, эта двойная игра просто наслаждение!.. Он здесь, примемся за дело.

Входит Милфонт. Пройд делает вид, что его не замечает.

Пройд (якобы про себя). Милостивое небо! До чего может дойти людское коварство!

Милфонт. Что с тобой, Джек? Ты так погружен в свои мысли, что чуть не налетел на меня.

Пройд. Как я счастлив, что наконец ты здесь, я уж не мог дождаться: мне невтерпеж разрешиться тайной, предназначенной лишь для твоих ушей. Твоя тетушка только сию минуту ушла отсюда.

Милфонт. Поверив тебе тайны своей души, которые ты собираешься изменнически раскрыть мне? Ха!

Пройд. Боюсь, моя испорченность именно к этому меня и ведет. Не знаю только, будет ли это по совести раскрыть все тайны?

Милфонт. Давай все. По совести ты можешь выложить все, что выложила она сама. Надеюсь, никаких трагических замыслов в отношении моей персоны?

Пройд. Нет, скорее, комические замыслы в отношении моей.

Милфонт. А именно?

Пройд. Слушай и держи язык за зубами. Мы толковали о том, как тебя окончательно погубить, и торговались о цене.

Милфонт. Ни дать, ни взять, два опекуна богатой сиротки. Дальше.

Пройд. А поскольку за любовь чаще всего платят изменой, то мне за измену обещана любовь.

Милфонт. Вот как! Стало быть, если ты проглотишь микстуру, то в ротик тебе сунут засахаренную сливу.

Пройд. Изволите шутить, сэр, но подготовьтесь к удару. Короче, в уплату за твое изгнание я получу...

Милфонт. Синтию и ее приданое. Ты забыл, что уже говорил мне об этом.

Пройд. Не то. То есть, ты прав, но в задаток я сперва получу в свое полное и беспошлинное владение... твою тетушку.

Милфонт. Ха!.. Ты что, смеешься?

Пройд. И не думаю. Шутки в сторону, я знал, что это тебя ошеломит: нынче в восемь часов она ждет меня в своей спальне.

Милфонт. Все дьяволы ада! Она потеряла последний стыд! Нет, эта женщина обезумела!

Пройд. Не хочешь ли отправиться на свидание вместо меня?

Милфонт. Клянусь небом, лучше в печь огненную.

Пройд. Стало быть, не хочешь. Да у тебя ничего бы и не получилось, здесь без меня не обойтись.

Милфонт. Что ты имеешь в виду?

Пройд. В виду? Что дама не будет разочарована. (В сторону.) Ха-ха-ха! Как он помрачнел! (Вслух.) Ну, ну, я, кажется, совсем сбил тебя с толку. Провидение, то ли желая доставить мне удовольствие, то ли сжалившись над тобой, натолкнуло меня на одну уловку, с помощью которой я могу оказать тебе услугу.

Милфонт. На какую уловку, ради самого неба, милый Пройд?

Пройд. Так вот: я иду на условленное свидание, а ты, выждав должное время, в самый критический момент входишь и застаешь меня с твоей тетушкой; ты яростно набрасываешься на меня, а я удираю через потайную дверь, которая заблаговременно останется незапертой. Было бы просто невероятно, если бы после этого ты не смог прийти с нею к согласию. Застигнутая врасплох, она будет полностью обезоружена и сдастся на милость победителя. Отныне и вовеки веков она будет тебя трепетать.

Милфонт. Я преклоняюсь перед тобою, добрый мой гений! Благодарение небу, я теперь не сомневаюсь, что злой рок бессилен отнять у меня мои упования!.. Мои упования! Мою уверенность!

Пройд. Итак, мы сойдемся здесь без четверти восемь, и я дам тебе точные инструкции.

Милфонт. И да сопутствует тебе удача во всем!

Уходят.

Сцена вторая

Там же. Входят с разных сторон Милфонт и Беззабуотер.

Беззабуотер. Милфонт, скройся с глаз: сейчас пожалует леди Слайбл, а я у нее не преуспею, если ты будешь в пределах видимости. Меж тем она только-только начала поворачивать на другой галс после того как я долгое время увивался за ней понапрасну.

Милфонт. Ну да, с чего бы это? Ведь она знает, что мне до нее дела нет.

Беззабуотер. В ответ на все мои подходы начинались разглагольствования о ее незапятнанном имени, ее добродетели, ее благочестии и прочее ханжество. Потом она поведала мне историю девятилетнего ухаживания за нею сэра Пола: о том, как он ночами напролет лежал во прахе у ее порога, о том, как он получил первый знак ее благоволения — клочок старой пунцовой юбки, который служил ему шейным платком, а в день бракосочетания был пущен на ночной колпак, каковой он с тех пор надевает со всей торжественностью в каждую годовщину брачной ночи.

Милфонт. Это я сам видел, как и весь соответствующий церемониал: в эту ночь он крадется на цыпочках к изножью кровати, как турецкий паша, которого, в знак особой милости, женили на троюродной племяннице султана и предоставили на сей раз полную свободу действий. Она тебе не рассказывала, на каком почтительном расстоянии держит его? Он мне признался, что за редчайшим исключением — я полагаю, в тех случаях, когда она опасается, что забеременела — он лишен всяких прав на супружеские милости своей жены. Как-то раз во сне он слишком свободно развалился и дал волю рукам; с тех пор его на ночь заворачивают в одеяло и, запеленав с руками и ногами, кладут в постель. Так он и спит — только борода наружу, ну словно русский медведь в снежной берлоге. Вы ведь с ним закадычные друзья, неужели он тебе никогда не изливал своих печалей? Дай срок, изольет.

Беззабуотер. Глупейшая история!.. Но что более всего меня обнадеживает, так это ее болтовня о множестве искушений, против которых она будто бы устояла.

Милфонт. Ну, тогда она твоя: если женщина хвастает мужчине, что устояла перед искушениями, то дает понять, что ее домогались недостаточно настойчиво и подстрекает проявить больший напор. Так набивают цену на товар, рассказывая о множестве покупателей, у которых не хватило на него денег.

Беззабуотер. Я и не отчаиваюсь; но на тебя она все же в обиде. Мне случилось с нею поболтать недавно, на маскараде у лорда Вздорнса — она меня, к моему удовольствию, узнала и не дала мне повода жаловаться на ее холодность; но одно дело женщина под маской, другое — она же с открытым лицом. Маска, скрывая лицо женщины, скрывает и ее истинные чувства.

Милфонт. Наоборот, правильнее будет сказать, что только надевая маску, женщина сбрасывает с себя личину: ведь тогда она избавлена от необходимости краснеть и смущаться. Под маской женщина естественна, как в темноте, как наедине с собой. Сюда идут, я тебя покидаю. Куй железо, пока горячо, да смотри не ленись всовывать ей в руку billet doux[93]: ведь женщина не поверит в любовь мужчины, пока он не одуреет настолько, что начнет томиться ее отсутствием и примется расточать время на писание ей писем. (Уходит.)

Входят сэр Пол и леди Слайбл.

Сэр Пол. Мы спугнули ваши мысли, мистер Беззабуотер? Вы хотели вкусить приятность одиночества?

Беззабуотер. Приятность является мне в вашем обществе, сэр Пол, и я всегда буду счастлив усладить ею свое одиночество.

Сэр Пол. О дорогой сэр, вы изливаете на нас с женой, ваших покорных слуг, неиссякающий поток любезностей.

Леди Слайбл. Сэр Пол, что это за словеса? Вы дерзаете отвечать, беретесь за дело, которое следовало предоставить мне. Выказать такую неблаговоспитанность, принять на свой счет то, с чем мистер Беззабуотер адресуется ко мне! Чем вы, позвольте спросить вас, можете усладить чье бы то ни было одиночество? Я клятвенно заявляю перед лицом всего света, что ваша неотесанность заставляет меня краснеть от стыда!

Сэр Пол (тихо). Вы правы, дорогая; но не отчитывайте меня так громогласно.

Леди Слайбл. Мистер Беззабуотер, если бы о совершенно неученой особе оказалось возможным предположительно заключить, что она способна быть отнесенной к разряду тех, кто в состоянии дать достойный ответ на любезность, каковую вам угодно было адресовать особе, которая совершенно неспособна быть отнесенной по всем статьям к таковому разряду, то я покусилась бы на это скорее, чем на что бы то ни было иное. (Реверанс.) Ибо я не сомневаюсь, что ничто иное не доставило бы мне большего удовольствия. (Реверанс.) Но мне известно, что мистер Беззабуотер столь тонкий ценитель и столь изысканный джентльмен, что для меня решительно невозможно...

Беззабуотер. О небеса! Мэдем, вы повергаете меня в смущение.

Сэр Пол. Боженька ты мой! Какая утонченная женщина!

Леди Слайбл. Во имя создателя, сэр, я прошу снисхождения, мы, женщины, лишены сих преимуществ. Я сознаю свое несовершенство. Однако при том вы не откажете мне в позволении заявить открыто перед всем светом, что я чувствительнее, нежели кто бы то ни было, к знакам расположения и тому подобному; по каковой причине я заверяю вас, мистер Беззабуотер, что я, с оговоркой касательно моей добродетели, не знаю ничего в этом мире, в чем я могла бы отказать человеку ваших достоинств. Вы, конечно, простите мне бедность моего слога.

Беззабуотер. О миледи, вы блещете всеми талантами, в особенности же искусством риторики.

Леди Слайбл. Вы так учтивы, сэр.

Беззабуотер. Вы так очаровательны, мэдем.

Сэр Пол. Давайте, давайте! Ну-ка, миледи.

Леди Слайбл. Так благородны.

Беззабуотер. Так изумительны.

Леди Слайбл. Так нарядны, так bonne mine[94], так красноречивы, так искренни, так непринужденны, так непосредственны, так своеобычны, так привлекательны...

Сэр Пол. Ай да мы, давайте, давайте!

Беззабуотер. О господи! Умоляю вас, мэдем! Не извольте...

Леди Слайбл. Так веселы, так элегантны, так белозубы, с такими тонкими чертами, такого тонкого телосложения, в таком тонком белье, и, не сомневаюсь, собственная ваша кожа не уступит ему в тонкости, сэр.

Беззабуотер. Ради всего святого, мэдем!.. Я совершенно сконфужен.

Сэр Пол. А миледи совершенно задохнулась. Не то бы вы еще много чего услышали. Боженька ты мой, а вы мне еще говорите о леди Вздорнс!

Беззабуотер. Да что вы, что вы! И сравнивать нельзя!.. Можно восхищаться утонченностью леди Вздорнс, но лишь в том случае, когда вы забываете о леди Слайбл, — и если только это мыслимо.

Леди Слайбл. О, вы меня ставите в неловкое положение. Это уже слишком.

Сэр Пол. Вовсе нет, я готов присягнуть — славно сказано.

Беззабуотер. О сэр Пол, вы счастливейший из смертных! Такая жена — у всех женщин она должна вызывать зависть, у всех мужчин восхищение!

Сэр Пол. Ваш покорный слуга. Я, благодарение небесам, живу отлично, можно сказать мирно и счастливо и, думается, мне не в чем завидовать моим ближним, да будет благословен божий промысел. Поистине, мистер Беззабуотер, моя жена сущий клад, красивая, скромная, изысканная в речах женщина, как вы убедитесь, да будет мне позволено это сказать, и живем мы душа в душу; она порою может вспылить, равно как и я, но я быстро отхожу — и тогда так раскаиваюсь... О мистер Беззабуотер, если бы только не одно обстоятельство...

Входит мальчик и подает письмо сэру Полу.

Леди Слайбл (мальчику). Сколько раз повторять тебе одно и то же, наглец!

Сэр Пол. Фу ты, боженька мой! Тим, отдай письмо миледи. Тебе следовало сразу же отдать письмо миледи.

Мальчик. Оно адресовано вашей милости.

Сэр Пол. Неважно, неважно, миледи сама распечатывает все письма. Дитя мое, никогда больше этого не делай, слышишь, Тим?

Мальчик. Никогда, раз уж так вам угодно. (Уходит.)

Сэр Пол (Беззабуотеру.) Прихоть моей жены: у женщин, знаете ли, бывают причуды... Но я вам начал говорить, мистер Беззабуотер, что если бы не одно обстоятельство, я почитал бы себя счастливейшим человеком на Земле; одно только меня удручает, весьма удручает.

Беззабуотер. Что бы это могло быть, сэр Пол?

Сэр Пол. Так вот, у меня, благодарение небесам, весьма приличное состояние: отличное загородное поместье, несколько домов в городе, вполне удовлетворительная движимость; и что меня поистине удручает, мистер Беззабуотер, так это лишь то, что у меня нет сына, который бы все это унаследовал... Правда, у меня есть дочь и должен сказать — прекрасное и послушное дитя, благодарение небесному промыслу! Я не могу этого не признать, и, стало быть, мистер Беззабуотер, я поистине щедро взыскан провидением, бедный, недостойный грешник... Но будь у меня сын! — ах, вот мое горе, мое единственное горе... Верите ли, я не могу удержать слез, когда вспоминаю об этом. (Плачет.)

Беззабуотер. Но мне кажется, что этому горю легко помочь: ваша супруга прелестная, обольстительная женщина.

Сэр Пол. О прелестная, обольстительная женщина, как вы изволите видеть, в полном расцвете! Так оно и есть, мистер Беззабуотер, во всех отношениях.

Беззабуотер. И о вас я бы никак не подумал, что вы уже в таком преклонном возрасте...

Сэр Пол. Увы! Не то, мистер Беззабуотер, ах, не то! Нет, нет, вы попали пальцем в небо, уверяю вас. Не то, мистер Беззабуотер, нет, нет, не то.

Беззабуотер. Нет? Так в чем же дело?

Сэр Пол. Вы не поверите, если я вам скажу. Миледи столь деликатна — вы удивитесь, но это так, увы, именно так — она столь деликатна, что за все сокровища мира не позволит мужчине к себе прикоснуться, во всяком случае не чаще, чем единожды в год. Уж я это установил точно. Но увы! Что такое единожды в год для мужчины в летах, который жаждет действовать во имя продолжения своего рода? Вот вам истинная правда, мистер Беззабуотер, вот что разбивает мое сердце. Я ее муж, смею сказать; пусть я отнюдь не стою такой чести, тем не менее я ее муж. Но увы мне! Что касается этого дела, то у меня с женой не больше близости, чем с собственной матерью, — истинная правда, не больше.

Беззабуотер. Увы, какая жалостная история! С вашей супругой необходимо поговорить, необходимо, сэр Пол, уверяю вас. Это вызов всему человечеству!

Сэр Пол. Да наградит вас небо, мистер Беззабуотер! Ах, если бы вы ей сказали! Она к вам чрезвычайно благоволит.

Беззабуотер. Непременно поговорю. Вот еще новости! Так или иначе у нас должен быть сын.

Сэр Пол. Ну разумеется, и я буду вам бесконечно обязан, мистер Беззабуотер, если вы возьмете это дело на себя.

Леди Слайбл (выходя вперед). Сэр Пол, это от управляющего вашим имением: он высылает вам в счет дохода шестьсот фунтов, вы можете оставить из них себе пятьдесят на ближайшие полгода. (Отдает ему письмо.)

Входят Лорд Вздорнс и Синтия.

Сэр Пол. Ну как, девочка моя? Подойди к отцу, бедный ты мой ягненочек, что ты такая грустная?

Лорд Вздорнс. Боже мой, сэр Пол, до чего же удивительный вы человек! Вам только бы все расплывались в улыбках. Но если все начнут хихикать, то прощай дружеская беседа; кроме того, что за удовольствие смотреть на оскаленные зубы? Вам, конечно, весьма по душе леди Тараторн, мистер Глум, сэр Лоуренс Гогот и вся их шайка.

Сэр Пол. Я клятвенно удостоверяю, что леди Тараторн отменно веселая дама, но, пожалуй, она чересчур много смеется.

Лорд Вздорнс. Веселая! Ничего себе отзыв о светской даме! (Синтии.) А вы бывали на сборищах у леди Тараторн, мэдем?

Синтия. Да, милорд. (В сторону.) Нужно поддакивать этому дураку.

Лорд Вздорнс. Ну и как? Хи-хи! Что вы скажете об их времяпрепровождении?

Синтия. О это чудовищно! Несмолкаемый хохот без складу и ладу. А ведь смех невпопад, милорд, столь же режет слух, как пение не в такт и не в тон.

Лорд Вздорнс. Хи-хи-хи! Совершенно верно. А к тому же леди Тараторн так тороплива, она всегда впереди музыки на три такта. А потом, чему они смеются? Смех без острого слова так же, знаете ли, неуместен, как... хи-хи!.. как... как...

Синтия. Как танцы без музыки.

Лорд Вздорнс. Совершенно справедливо! Это вертелось у меня на языке.

Синтия. Но стоит ли их слишком осуждать, ведь они, как мне кажется, никому не причиняют зла и смеются только друг над другом. А вы должны согласиться, что если в их беседе нет ничего смешного, то сами по себе они уже достаточно смешны.

Лорд Вздорнс. Вы правы, клянусь честью. Бог уж с ними, пусть так и быть немного повеселятся.

Входит мальчик и шепчет на ухо сэру Полу.

Сэр Пол. Тьфу ты!.. Жена! Жена! Миледи Слайбл! На два слова.

Леди Слайбл. Я занята, сэр Пол, до чего же вы неучтивы!

Беззабуотер (тихо сэру Полу). Сэр Пол, имейте в виду, что мы обсуждаем известный вам предмет. (Вслух.) Мэдем, если вам угодно, не продолжим ли мы нашу беседу в соседней комнате?

Сэр Пол. Отлично! Желаю успеха, желаю успеха! Малый, когда миледи освободится, скажи ей, что я жду ее внизу.

Уходят.

Сцена третья

Комната в доме лорда Трухлдуба.

Входят Синтия, Лорд Вздорнс, Леди Вздорнс и Брехли.

Леди Вздорнс. Так вам показалось, что сцена с молочницей Сьюзен и нашим кучером недурна? Понимаете, я предполагаю, что скотный двор может быть не только в деревне, но и в городе.

Брехли. Великолепно, пропади я пропадом! Но уж раз это героическая поэма, то не лучше ли назвать его возничим? «Возничий» звучит торжественней. Кроме того, кучер вашей милости краснолицый, и вы сравниваете его с солнцем, а солнце, как вам известно, называют небесным возничим.

Леди Вздорнс. О, разумеется это гораздо лучше! Я бесконечно благодарна вам за совет! Позвольте, мы перечитаем этот десяток строк. (Вынимает листок.) Позвольте, я найду с чего там начинается... — со сравнения... (Читает.)

Как солнце светит каждый день,

Так кучер наш, отбросив лень...

Брехли. Опасаюсь, что сравнение это не совсем годится в случае плохой погоды: ведь у вас говорится, что солнце светит каждый день.

Леди Вздорнс. Для солнца может быть и не годится, но для кучера вполне: в плохую погоду, понимаете ли, карета тем более нужна.

Брехли. Верно, верно, это спасает положение.

Леди Вздорнс. Кроме того, у меня не сказано, что солнце светит в течение всего дня, но подразумевается, что оно проглядывает время от времени; да ведь оно, вы понимаете, и светит в сущности целый день, хотя мы его не всегда видим.

Брехли. Правильно, однако профану этого не понять.

Леди Вздорнс. Ну, слушайте. Сейчас... (Читает.)

Как солнце светит каждый день,

Так кучер наш, отбросив лень,

Свой пьяный и румяный лик

В назначенный являет миг.

Брехли. Правильно, отлично, отлично! «В назначенный являет миг».

Леди Вздорнс (читает).

Окончен труд дневной, и вот

Он, как небесный возничий тот...

Да, «возничий» решительно лучше.

Хлеща коней, во весь опор

Закатывается на скотный двор;

И, с чаевыми в кулаке,

Вкусит покой он в молоке.

Ведь Сьюзен, вы понимаете, олицетворяет Фетиду[95], и таким образом...

Брехли. Великолепно и удивительно точно, ей-богу! Но у меня есть одно возражение: вам не кажется, что «с чаевыми в кулаке» наводит скорее на мысль об извозчике?

Леди Вздорнс. Могу присягнуть, вы правы. Но ведь наш Джу действительно был извозчиком, когда милорд взял его к себе на службу.

Брехли. В самом деле? Если Джу был извозчиком, то я снимаю свое возражение. Но вам следовало бы сделать сноску, дабы оградить себя от критики. Поставьте звездочку и напишите: «Джу первоначально был извозчиком».

Леди Вздорнс. Так и сделаю. Вы крайне меня обяжете, если согласитесь прокомментировать всю поэму.

Брехли. С восторгом, и буду гордиться превеликой этой честью, пропади я пропадом!

Лорд Вздорнс. Хи-хи-хи!.. Вы кончили, дорогая? Не присоединитесь к нам? Мы смеемся по поводу леди Тараторн и мистера Глума.

Леди Вздорнс. Да, дорогой. Смеетесь? Этот мистер Глум омерзителен! Тошнотворная личность, отвратительный фат, брр! Он целых два дня рыскал по Ковент-Гардену[96], выбирая обивку для кареты в тон своему лицу.

Лорд Вздорнс. Какой болван! А его тетка души в нем не чает, словно она сама произвела на свет эту мартышку.

Брехли. Кто, леди Шамкл? О, она являет собой жалкое зрелище: постоянно жует губами, ни дать ни взять старая овца.

Синтия. Фи, мистер Брехли! Она сосет леденцы от кашля.

Лорд Вздорнс. Я видел, как она вынимала полуобсосанные изо рта, чтобы похихикать, после чего снова клала их в рот — брр!

Леди Вздорнс. Брр!

Лорд Вздорнс. А так как она всегда готовится похихикать, когда Глум разглагольствует, то сидит в ожидании его острот с открытым ртом, показывая беззубые десны...

Брехли. Как устрица на мели, ей-богу... Ха-ха-ха!

Синтия (в сторону). Вижу, что каждый дурак, каким бы сам он ни был ничтожеством, рад унизить кого-то другого, глумясь хотя бы над его немощью.

Леди Вздорнс. А еще эта необъятных размеров леди — не могу вспомнить ее имени — эта старая толстая дура, которая так неприлично красится.

Брехли. Я знаю, о ком вы говорите, но провалиться мне в тартарары тоже не припомню, как ее зовут. Вы сказали красится? Да она накладывает белила и румяна штукатурной лопаткой. А вдобавок у нее растет борода и пробивается сквозь слой белил, так что можно подумать, будто ее оштукатурили смесью извести и щетины, пропади я пропадом!

Леди Вздорнс. О ведь вы сочинили в ее честь песню, мистер Брехли?

Брехли. Ха-ха! Ей-богу сочинил. Да вот милорд споет.

Синтия. Ах, спойте, дорогой милорд!

Брехли. Собственно, это не песня; скорее что-то вроде эпиграммы, скажем эпиграмматический сонет. В общем, не знаю, как назвать, но это в сатирическом духе. Спойте, милорд.

Лорд Вздорнс (поет).

Филлида[97] дряхлая все краше, все моложе,

А почему? Вы вправе удивиться.

Хотите, вам шепну словцо?

Умеет малевать она по старой коже

Сама себе молоденькие лица,

Что день, то новое лицо!

Брехли. Кратко, но не без соли, а? Таков мой стиль, ей-богу! Входит ливрейный лакей.

Леди Вздорнс. Ну что?

Лакей. Прибыл портшез вашей светлости.

Леди Вздорнс. С кормилицей и ребенком?

Лакей. Да, мэдам. (Уходит.)

Леди Вздорнс. О милое созданье! Взглянем на дочурку, милорд!

Лорд Вздорнс. Я боюсь, дорогая, что вы избалуете дитя, посылая за ним так часто: сегодня вам привозят ее уже в седьмой раз.

Леди Вздорнс. Ничего подобного! Всего лишь в шестой — я уже целых два часа ее не видела. Бедная малютка! Право слово, милорд, вы не любите бедняжку Сафо[98]. Идемте, дорогая Синтия, и хоть вы, мистер Брехли, посмотрим на Сафо, раз уж милорд не хочет.

Синтия. Я последую за вашей светлостью.

Брехли. Простите, мэдем, в каком возрасте леди Сафо?

Леди Вздорнс. Ей девять месяцев. Но вы не поверите, как она умна, какой у нее музыкальный слух! Милорд, вы не идете? Неужели нет? Не взглянуть на Саф? Ну пожалуйста, милорд, взглянем на крошку Саф. Я знаю, что вы не сможете удержаться.

Лорд и леди Вздорнс и Брехли уходят.

Синтия. Как ни трудно казаться беззаботной, когда ты ввергнута в пучину горестей, еще труднее притворятся, что тебе весело в обществе глупцов. Но права ли я, называя их глупцами? Свет о них лучшего мнения: они слывут людьми достойными и образованными, считаются остряками и тонкими собеседниками, они приняты в свете, их встречают там с восторгом, а если и нет, то они в восторге сами от себя. Почем знать, не в этом ли истинная мудрость? Ведь они счастливы! Может быть, у нас извращенные понятия, и слово «счастье» мы до сих пор употребляли неправильно?

Не в том ли наивысшее из благ,

Чтоб быть собой довольным? Если так,

То горе умному — блажен дурак.

(Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Сцена первая

Галерея в доме лорда Трухлдуба.

Входят Милфонт и Синтия.

Синтия. Проходя мимо кабинета, я слышала, как он там бушует, а миледи как будто его успокаивала.

Милфонт. Еще бы, да воздается ей в аду, — как ветерок успокаивает пожар. Но я расстрою ее козни и заготовленным ею арканом стреножу ее самое.

Синтия. Ничего не выйдет: она все равно вас опутает. Нет уж, видно по всему, что этому не бывать.

Милфонт. Чему не бывать?

Синтия. Нашей свадьбе.

Милфонт. Отчего?

Синтия. Сердце подсказывает, что не бывать, — потому что мы оба того хотим. Каждый из нас мчится к финишу скачки и мешает другому. Уж поверьте: когда обе стороны в таком единодушном согласии, дело не может кончиться добром. Если двое идут рука об руку, то как можно о них сказать, что они встретятся? Мы словно пара гончих на сворке, что не могут настичь лань, мешая друг другу. Мы слишком близки, потому-то нам и не суждено соединиться.

Милфонт. Гм... Сравнение мне нравится... Брачный союз — лань, которую мы преследуем; но, может быть, нам кажется, что мы ее гоним, а на самом деле мы ее уже настигли?

Синтия. Ну да, можно схватить: вот, я беру вас за руку... Но у вас неверная посылка: ведь если что нас разъединяет, так только наши собственные страхи.

Милфонт. А что если нам сейчас, сию минуту, ускользнуть из этого дома и пожениться, отбросив все рассуждения, колебания и страхи? К черту приданое и наследство, дарственные и завещания!

Синтия. Да, да, что нам до них? Ведь мы женимся по любви.

Милфонт. По любви, по самой злодейской, скажем прямо, любви!

Синтия. А кто не сумеет прожить на проценты с любви, заслуживает того, чтобы умереть в канаве. Так вот, торжественно вам обещаю, что невзирая на свой дочерний долг, на все соблазны, на возможное ваше непостоянство или мою собственную ветреность...

Милфонт. ...опрометчиво и своевольно сбежите сей же час и обвенчаетесь со мною.

Синтия. Не торопитесь!.. Обещаю, что не выйду ни за кого другого.

Милфонт. Это какое-то отрицательное согласие. Так вы не отваживаетесь на сумасбродство?

Синтия. Я отважилась бы, не будь вы так уверены в успехе своей интриги. Но уж раз я решилась полюбить мужчину, не обладающего презренным капиталом, то он должен мне хотя бы доказать, что у него довольно ума. А потому обезоружьте леди Трухлдуб, как вы похвалялись, и заставьте ее дать согласие, и тогда...

Милфонт. Я сдержу свое слово.

Синтия. А я — свое.

Милфонт. Уже восьмой час, и с восьмым ударом кончится ее владычество, — разве что сам сатана явится ей на помощь in propria persona[99].

Синтия. А если сатана в самом деле явится и ваш замысел потерпит неудачу?

Милфонт. Разве можно в это поверить?

Синтия. Так вот, если вы мне с непреложностью докажете, что это был сам сатана, то я соглашусь на бегство — единственный выход. Если же неудачу можно будет приписать случайности, невезению или несчастливому расположению звезд, словом — чему бы то ни было, но не вмешательству самого сатаны, то я буду непреклонна. Единственно, могу подтвердить, — я сдержу обещание и ради вас буду жить в девичестве.

Милфонт. Но ради самой себя вы не захотите умереть в девичестве, а стало быть, я могу надеяться.

Синтия. Тсс, вот моя мачеха и с нею ваш приятель Беззабуотер. Им незачем видеть нас вместе.

Расходятся в разные стороны.

Входят Беззабуотер и леди Слайбл.

Леди Слайбл. Клянусь, мистер Беззабуотер, вы просто прелесть! Из вас так и сыплются любезности, а ничто меня так не трогает, как любезности. Что ж, я отдаю вам должное, а потому заявляю во всеуслышание, что никто не мог завоевать моего расположения в большей степени, чем вы. Да, я признаюсь не без краски смущения, что вы потрясли, так сказать, самый фундамент моей добродетели. И уж поистине, если мне удастся устоять против ваших домогательств, клянусь, я до конца дней буду гордиться собою.

Беззабуотер (вздыхая). И презирать меня.

Леди Слайбл. Менее, чем кого бы то ни было из мужчин, — порукою моя непорочность! Вот вы уже заставляете меня давать клятвы. Да поддержит меня чувство благодарности, если я дрогну перед необходимостью смиренно признаться в готовности подавить заветные свои чаяния ради самой особы и достоинств столь учтивой особы, утонченность каковой требует, разумеется, большего, чем в состоянии выразить моя безыскусная речь...

Беззабуотер (плаксиво). Во имя неба, мэдем, вы уничтожаете меня своею добротой!..

Язык ваш довершил победу ваших глаз,

И ваш поклонник бедный впал в экстаз.

Леди Слайбл. Ах, это очаровательно!

Беззабуотер (плаксиво). Ах, зачем вы так прекрасны, так чарующе прекрасны! Позвольте мне прирасти здесь к земле и полюбоваться этою ручкой! Позвольте мне прижать ее к сердцу, к трепещущему моему сердцу! Учащенный его ритм передастся этим жилкам и пробудит биение ответной страсти. (В сторону.) Уф! Я уже исчерпал весь запас вздохов, долго ли еще она будет кочевряжиться?

Леди Слайбл. О, сколько страсти и утонченности, — просто слушать невозможно. Я боюсь за себя и вынуждена вас покинуть.

Беззабуотер. Вынуждены меня покинуть! Мне легче умереть — пусть оборвется эта плачевная жизнь и пусть я испущу дух у ваших ног! (В сторону.) Я кажется повторяюсь, но что поделаешь.

Леди Слайбл. Поистине я тоже изнемогаю. О моя добродетель! Неужели она отступится от меня? Могу ли я отрицать, что вы вызвали трепет моего сердца?

Беззабуотер. Возможно ли быть столь жестокой?

Леди Слайбл. О встаньте, умоляю! Я не буду слушать, пока вы не встанете. Зачем так долго стоять на коленях? В самом деле, я не заметила раньше — была так взволнована. Так вот, чтобы вы знали, сколь многого добились, я вам скажу, что если бы сэр Пол отошел в лучший мир, ни один мужчина кроме вас не стал бы моим вторым избранником.

Беззабуотер. О небо! Нет, мне не пережить этой ночи без вашего благоволения!.. Что со мной — я лишаюсь чувств, влага струится по лицу, хладный смертный пот изливается из всех пор и заутра этот поток смоет меня из вашей памяти и зальет мою могилу.

Леди Слайбл. О вы одержали победу, милый, нежный, трогательный человек, вы одержали победу! Надо иметь мраморное сердце, чтобы сдержать рыдания и устоять перед столь душераздирающей речью. (Плачет.)

Беззабуотер. Благодарение небу, она самая душераздирающая из всех, что я произнес за свою жизнь. О!.. (В сторону.) Только бы не расхохотаться.

Леди Слайбл. О я отдаюсь вашим неотразимым объятиям!.. Скажи, мой дорогой, мой изнемогающий, — когда, где, как? Ах, вот сэр Пол!

Беззабуотер. Черт побери, сэр Пол! Не появись он, я... я так возбужден, что у меня нет слов. Все сказано в записке. (Дает ей записку.)

Уходят.

Сцена вторая

Комната в доме лорда Трухлдуба.

Входят леди Слайбл, сэр Пол и Синтия.

Сэр Пол. Ягненочек ты мой, ты можешь делать все, что тебе угодно. Только выкинь из головы этого Милфонта.

Синтия. Постараюсь быть вам послушной дочерью, отец. Но я дала клятву: если он не станет моим супругом, я никогда не выйду замуж.

Сэр Пол. Никогда не выйдешь замуж? Да не допустят этого небеса! И у меня не будет ни сыновей, ни внуков? И род Слайблов пресечется за неимением мужского потомства? Какой позор! И ты дала клятву? Ты, такое кроткое создание, дала клятву! Ха! Как ты смела дать клятву без моего позволения? Боженька ты мой, разве я тебе никто?

Синтия. Не гневайтесь, отец: когда я давала эту клятву, вы были согласны на наш брак, только потому я и поклялась.

Сэр Пол. Ну что ж, коль скоро я отказываю в своем согласии, тем самым уничтожается или становится недействительной и твоя клятва: можешь отречься от данного тобой слова, закон это допускает.

Синтия. Возможно, однако этого не допустит моя совесть.

Сэр Пол. Боженька ты мой, при чем тут совесть? Совесть и закон никогда не бывают заодно, на их единогласие нечего и рассчитывать.

Леди Слайбл. Тем не менее, сэр Пол, я так полагаю, что если она дала клятву — прошу вас заметить — если уж она дала клятву, то было бы непристойно, бесчеловечно и безбожно эту клятву нарушить. (В сторону.) Надо снова наладить свадьбу, поскольку мистер Беззабуотер сказал, что ему бы того хотелось.

Сэр Пол. Вы так полагаете? И я раньше держался того же мнения... Нет, нет, если вы так полагаете, то я снова держусь того же мнения. Но я не вижу ни милорда, ни миледи, а хорошо бы с ними посоветоваться.

Леди Слайбл. Я убедилась, что на кузена Милфонта возвели напраслину.

Синтия (в сторону). Удивительно, с чего она вдруг переметнулась на нашу сторону? Мне казалось, что она в него влюблена.

Леди Слайбл. Я знаю, что леди Трухлдуб его не жалует; а вот мистер Беззабуотер заверил меня, что ко мне Милфонт питает лишь глубочайшее уважение. То есть кузен не отрицает своего преклонения предо мной, что верно, то верно, однако он никогда бы не дерзнул предпринять что-либо в непристойном смысле; разумеется, если бы это приняло низменный оборот, то я бы не допустила, чтобы моя дочь в рассуждении добродетели, совести и всего такого прочего...

Сэр Пол. Конечно, дитя мое, если бы это приняло, как выразилась миледи, низменный оборот...

Леди Слайбл. Низменный! Мне открыл это мистер Беззабуотер, а надо вам сказать, что мистер Беззабуотер, слышите, сэр Пол, питает совершенно исключительное уважение и почтение к вашей особе.

Синтия (в сторону). И, по всей видимости, к твоей особе тоже, иначе зачем бы тебе так сразу перейти на нашу сторону, — наконец я нашла разгадку.

Сэр Пол. Весьма и весьма благодарен мистеру Беззабуотеру, я высоко его ценю, но более всего за его преклонение перед вашей милостью.

Леди Слайбл. Оставьте! Нет, нет, сэр Пол, все это вам следует отнести на свой счет.

Сэр Пол. Отнюдь. Я заявляю под присягой, что если и обладаю каким-то правом на его уважение, то исключительно благодаря тому, что имею честь быть в известной мере близким к вашей милости, вот и все.

Леди Слайбл. Ну-ну-ну! Я клятвенно утверждаю, что это не так; вы излишне скромны, сэр Пол.

Сэр Пол. Мне подобает быть скромным, коль скоро приходится сравнивать себя с...

Леди Слайбл. Стыдитесь, сэр Пол! Вы заставляете меня краснеть. Я любящая и покорная жена — вот мои заслуги, единственно этим я и могу внушить уважение.

Сэр Пол. Боженька ты мой, я невыразимо счастлив! Позвольте ручку для поцелуя.

Синтия (в сторону). Вот так она и обводит вокруг пальца моего бедного отца.

Леди Слайбл. Нет, мои уста, сэр Пол, воистину вы этого достойны.

Сэр Пол целует ее, отвешивая глубокий поклон.

Сэр Пол. Приношу вашей милости смиренную благодарность. (В сторону.) Не пойму — то ли я летаю по земле, то ли хожу по воздуху... Боженька ты мой! Такого никогда еще не бывало. Не иначе, как я обязан этим всем мистеру Беззабуотеру. Несомненно, это его рук дело, он что-то ей шепнул; нет, главное в жизни — иметь умного друга. (Вслух.) Итак, ваша милость того мнения, что для свадьбы не существует препятствий?

Леди Слайбл. Безусловно. Мистер Беззабуотер дал мне вполне удовлетворительные объяснения.

Сэр Пол. Ну что ж, ягненочек мой, тогда ты можешь сдержать свою клятву, но впредь берегись опрометчиво давать обещания; подойди же и поцелуй папу.

Леди Слайбл (в сторону). Говоря по совести, я просто вся дрожу от желания прочесть письмо мистера Беззабуотера, никакого терпения нет. Но ведь у меня есть привилегия читать первой всю нашу почту, стало быть, меня и проверять некому. (Вслух.) Сэр Пол!

Сэр Пол. Ваша милость меня звали?

Леди Слайбл. О, я не собиралась вас прерывать, дорогой, я только хотела попросить у вас письмо, полученное сегодня от управляющего: еще раз взгляну на отчет и, может быть, увеличу вашу долю.

Сэр Пол (подавая письмо с поклоном). Вот оно, мэдем. Не нужны ли перо и чернила?

Леди Слайбл. Нет, нет, ничего не нужно, благодарю вас, сэр Пол. (В сторону.) Ну вот, под прикрытием этого письма я могу прочесть свое.

Сэр Пол (Синтии). Хи-хи-хи! А через девять месяцев изволь преподнести мне внука! Хи-хи-хи! — этакого славного бутуза! Я назначу мальчугану по тысяче фунтов в год, едва он глянет мне в глаза, — назначу, боженька ты мой! Я просто захожусь от радости при мысли, что найдется в моей семье кто-то, способный произвести на свет потомство. Уж очень мне хочется оставить после себя свое подобие, а, Син! Ты постараешься обстряпать для меня это дельце, дочурка? Уважь старика-отца, боженька ты мой! Сделай так, чтобы этот пострел был вылитый дедушка!

Синтия. Я так рада, батюшка, что вы развеселились.

Сэр Пол. Развеселился! Боженька ты мой, я совершенно серьезно. Я заплачу тебе по пятьсот фунтов за каждый его дюйм, в котором будет сходство со мной: вот глаз, к примеру, мой левый глаз, — тысячу фунтов за такой левый глаз. Да, доченька, натворил он бед в свое время! А ведь у тебя мой взгляд, девчурка, совершенно отцовский взгляд, так вот, с помощью воображения передай его малышу! Ведь это фамильная черта, Син: наше семейство отличается томным взглядом, как австрийский дом — оттопыренной губой. Ах! В твои годы, девчурка, я поставил бы пятьдесят против одного, что сумею сделать свой автопортрет. Боженька ты мой! Сумел бы и теперь, — и пусть похуже вас, но... да полно, не смущайся...

Синтия. Я не смущаюсь, батюшка, только я, право, не понимаю...

Сэр Пол. Ишь ты, ишь ты, плутовка, притворщица, все-то ты понимаешь, а если нет, то скоро поймешь. Полно, не будь такой недотрогой, боженька ты мой, не иди по стопам своей мачехи, моей жены. Да не попустят небеса, чтобы ты взяла с нее пример! Вот уж тогда все пойдет насмарку. Помилуй господи, если на тебя найдет такой стих и ты в свою брачную ночь примешь, как она, необдуманное решение остаться девственницей. Тогда все пропало, тогда всем моим надеждам конец! Сердце мое будет разбито, а состояние достанется невесть кому. Я надеюсь, что ты добрая христианка и не вздумаешь вести монашеский образ жизни? Тьфу! Не так ли?

Синтия. Ваша воля, батюшка, — мне закон.

Леди Слайбл (в сторону). О милый Беззабуотер! Как очаровательно он пишет, как очаровательна его наружность, я очарована им настолько же, насколько он очарован мной; все это я смогу ему сказать в гардеробной, где совсем темно. О господи! Надеюсь, сэр Пол не заметил второго письма... (Впопыхах прячет письмо управляющего и подает сэру Полу письмо Беззабуотера.) Сэр Пол, держите письмо; завтра утром я все пересчитаю заново и вы получите прибавку.

Входит Брехли.

Брехли. Сэр Пол, боженька ты мой, а вы оказывается, простите за прямоту, неучтивый человек и все такое прочее; чего-чего, а этого никак бы про вас не подумал.

Сэр Пол. Вот те на! Что случилось? Чем я вас рассердил, мистер Брехли?

Брехли. Провалиться мне в тартарары, я подозреваю, что вы сами намерены жениться на своей дочери? Вы кудахчете над ней, как наседка, словно бы ваша дочь все еще не вылупилась из яйца, ей-богу, ха-ха-ха!

Сэр Пол. О господи! Мистер Брехли такой шутник, хи-хи-хи!.. Нет, нет, мы уже кончили нашу беседу, мы уже кончили.

Брехли. Музыканты ждут в зале, лорд Вздорнс ищет партнершу, — ведь мы не можем начинать без Синтии.

Сэр Пол. Ступай, дитя мое, ступай, потанцуй и повеселись, а я буду туда заглядывать и любоваться тобой. А где мой зять, Милфонт?

Леди Слайбл. Я пошлю его к ним, я знаю, где он.

Брехли. Сэр Пол, если встретите Беззабуотера, скажите, чтобы он шел в залу.

Сэр Пол. Скажу, скажу. Да я просто пойду и поищу его.

Сэр Пол, леди Слайбл и Синтия уходят.

Брехли. Итак, все разошлись, и у меня есть возможность поупражняться. Ах, дражайшая леди Вздорнс! Она была бы обворожительным созданием, не будь она по уши влюблена в этого чертова фата, в своего супруга; хотя, с другой стороны, ему нельзя отказать в остроумии; да, этого у него не отнимешь. Э, неважно, она женщина талантливая и, черт побери, талантливый мужчина должен ее увлечь. Она обещала пройти вслед за мной в галерею. Порепетируем... Кхм, кхм... (Раскланивается.) Ах, мэдем!.. Тьфу, черт, зачем мне принижать свой талант, обдумывая, что я скажу? Обдумывают только нудные болваны; люди остроумные, подобно богачам, не останавливаются перед затратами, тогда как тупицы, подобно несчастной голытьбе, вынуждены рыться в кошельке да подсчитывать расходы. Вот и она, — сделаю вид, что ничего не замечаю и попробую вызвать ее интерес какой-нибудь новой веселой выдумкой, в моем стиле. Кхм!..

Входит Леди Вздорнс.

Брехли (расхаживает, напевая). «Я болен страстью...» Ха-ха-ха! — «вылечи меня».

«Я болен страстью...» и т. д.

О силы небесные!.. Ах, леди Вздорнс, леди Вздорнс, леди Вздорнс!.. О-хо-хо!.. Сердце разбито!.. Благодарение богам!.. (Задумывается, скрестив руки на груди.)

Леди Вздорнс. О боже! Мистер Брехли, что с вами?

Брехли. Миледи Вздорнс! Покорнейший слуга вашей светлости. Что со мною, мэдем? Ничего, мэдем, решительно ничего, ей-богу. Просто я впал в приятнейшую задумчивость, воспарил, так сказать, в сферы созерцания, вот и все. (В сторону.) Сделаю вид, что скрываю страсть, это подчеркнет мою почтительность.

Леди Вздорнс. Боже правый! Вы так громко звали меня.

Брехли. Я? Творец небесный! Прошу прощения у вашей светлости, — когда?

Леди Вздорнс. Да вот только что, когда я вошла. Боже правый, почему вы спрашиваете?

Брехли. Не может быть, пропади я пропадом!.. Разве? Странно! Не стану скрывать, я думал о вашей светлости; более того, я как бы витал в мечтах, мне, так сказать, мысленно представлялся весьма приятный предмет, но... неужто я и в самом деле?.. Подумать только: влюбленные и убийцы всегда себя выдают! И я действительно произнес вслух имя леди Вздорнс?

Леди Вздорнс. Трижды и во весь голос — клянусь своей страстью к изящной литературе... Вы сказали «влюбленные»? Клянусь Парнасом! Кто бы мог подумать, что мистер Брехли способен влюбиться? Ха-ха-ха! О небеса! Я полагала, что у вас нет иных возлюбленных, кроме девяти муз[100].

Брехли. Ей-богу, так оно и есть, ибо я поклоняюсь их синклиту в образе вашей светлости. Пропади я пропадом, уж и не знаю, прийти мне из-за этого в восторг или впасть в уныние; провалиться мне в тартарары, если понимаю, обрадован я или огорчен тем, что все открылось вашей светлости!

Леди Вздорнс. Во всяком случае не теряйте присущей вам веселости. Принц Вольций[101], пораженный любовью! Ха-ха-ха!

Брехли. Высмеивать меня — какая жестокость! Однако — ха-ха-ха! — провалиться мне, я и сам не могу сдержать смех, ха-ха-ха! И все же, небом клянусь, я совершенно серьезно питаю к вашей светлости неодолимую страсть.

Леди Вздорнс. Совершенно серьезно? Ха-ха-ха!

Брехли. Совершенно серьезно, ха-ха-ха! Ей богу, серьезно, хоть и не могу удержаться от смеха.

Леди Вздорнс. Ха-ха-ха!.. Над кем, как вы думаете, я смеюсь? Ха-ха-ха!

Брехли. Черт меня побери, надо мной, ха-ха!

Леди Вздорнс. А вот и нет, провалиться мне в тартарары, если я не смеюсь над самою собой. Пусть меня повесят, если я не питаю неодолимой страсти к мистеру Брехли, ха-ха-ха!

Брехли. Серьезно?

Леди Вздорнс. Совершенно серьезно, ха-ха-ха!

Брехли. Вот это да! Пропади я пропадом! Ха-ха-ха! Чудесно! Какое счастливое открытие! Моя дорогая, очаровательная леди Вздорнс!

Леди Вздорнс. Мой обожаемый мистер Брехли!

Обнимаются.

Входит лорд Вздорнс.

Лорд Вздорнс. Все в сборе. (В сторону.) Вот тебе и раз!

Брехли (тихо к леди Вздорнс). Тсс!.. Здесь ваш муж.

Леди Вздорнс (тихо Брехли). Не показывайте вида и делайте, как я. (Вслух.) Теперь расходимся и снова сходимся в том конце и вы меня обнимаете за талию. Я обучила этому танцу своего мужа, но с другим мужчиной мне, признаться, такая близость дается нелегко. (Делают вид, что разучивают па контрданса.) А вот и милорд, ну теперь мы с ним покажем вам, как это танцуют.

Лорд Вздорнс (в сторону). Вот оно в чем дело; и все же не очень мне по душе такая фамильярность.

Леди Вздорнс. Давайте, милорд, покажем наш любимый танец мистеру Брехли.

Лорд Вздорнс. Нет, дорогая, займитесь с ним сами.

Леди Вздорнс. Я займусь с ним, милорд, но вы стоите у нас на дороге.

Брехли (в сторону). Отлично сказано, черт побери, отлично! Провалиться мне в тартарары, я боюсь расхохотаться ему в лицо.

Лорд Вздорнс. Как-нибудь в другой раз, дорогая, а сейчас не присоединимся ли мы к танцующим?

Леди Вздорнс. С удовольствием.

Брехли. Пойдемте, милорд, я с вами. (Тихо леди Вздорнс.) Очаровательная моя умница!

Леди Вздорнс (тихо Брехли). У нас будет возможность пошептаться — мы партнеры.

Уходят.

Сцена третья

Галерея в доме лорда Трухлдуба.

Входят с разных сторон леди Слайбл и Беззабуотер.

Леди Слайбл. О, мистер Беззабуотер! Мистер Беззабуотер! Я обесчещена! Я погибла!

Беззабуотер. Что случилось, мэдем?

Леди Слайбл. Какое несчастье! Я этого не переживу!

Беззабуотер. Господи помилуй! Чего этого?

Леди Слайбл. Ах, я так боюсь! Несчастнейшее стечение и кипроку![102] Я в полнейшем расстройстве и клянусь вам — все мои фибры ходят ходуном. О ваше письмо, ваше письмо!.. По чудовищному недоразумению я отдала его сэру Полу вместо другого письма.

Беззабуотер. М-да, это вышло не совсем удачно.

Леди Слайбл. Вот он: читает письмо!.. Скорее, отойдем в сторону, посоветуйте мне что-нибудь, пока он нас не видит. (Уходят.)

Входит сэр Пол с письмом в руках.

Сэр Пол. Силы небесные! Какой заговор мне открылся!.. Перечту, чтобы пресечь все в корне... Гм... (Читает.) «...после ужина в гардеробной, возле галереи; а если сэр Пол нас застанет, то касательно вас он дал мне буквально все полномочия». Буквально! Очень мило — словно бы я сам хлопочу, чтобы у меня выросли рога. Изменнически, прикрываясь моим же именем, поднять оружие против меня! И дальше: «а до тех пор я буду изнывать в тоске по обожаемой очаровательнице. Умирающий Нед Беззабуотер». Боженька ты мой, вот если бы подпись можно было понимать буквально. Умри и будь проклят, как Иуда Маккавей, то бишь Искариот![103] О дружба! Что ты есть, как не звук пустой? Впредь каждый пусть знает: не успеешь обрести друга, как обретешь рога. Ибо тот, кому ты откроешь сердце, залезет в твою постель и там воздаст за твою любовь твоей жене и с процентами. Так вот ради чего я еженощно запеленывался на протяжении трех лет? Закатывался в одеяла до полной неподвижности? Трепетно приближался к брачному ложу, как к ковчегу, и отказывал себе в счастии вкусить законных семейных услад, дабы соблюсти его чистоту? Ради того, чтобы обнаружить ложе сие оскверненным каким-то нечестивцем? О миледи Слайбл, вы были чисты, как лед, но лед растаял и растекся предательской водой!.. Однако провидение не отступилось от меня и открыло мне заговор. И потому я должен возблагодарить провидение; если бы не провидение, то сердце твое, бедный сэр Пол, все конечно разбилось бы.

Возвращается леди Слайбл.

Леди Слайбл. Итак, сэр, я вижу, вы прочли это письмо. Так что же вы, сэр Пол, скажете теперь о своем друге Беззабуотере? Действовал ли он как предатель за вашей спиной, или это вы поощрили его дерзость, дабы испытать мою добродетель, в которой вы осмелились усомниться? Так вы это прочли? (Выхватывает в показном гневе письмо у него из рук.) Ознакомились? Клянусь жизнью, если бы я знала, что подобное может случиться, я тут же и навсегда порвала бы с вами. Неблагодарное чудовище! А? Подумать только! Я угадала — это заговор против моей добродетели: ваши пылающие щеки выводят вас на свежую воду. О где укроется, чем утешится поруганная честь? Я развожусь с вами немедля!

Сэр Пол. Боженька ты мой! Что мне ответить? Вот удивительнейшая история! Просто ничего не понимаю, даже не понимаю, возможно ли вообще что-нибудь понять.

Леди Слайбл. Я правильно решила, что вас нужно испытать, коварный вы человек! Я, которая ни разу в жизни не притворялась, пошла на то, чтобы испытать вас, притворилась, что неравнодушна к этому чудовищу распутства Беззабуотеру и придумала эту уловку — показать вам его письмо; теперь-то я знаю, что вы его сочинили сами... Знаю! язычник вы этакий, знаю!.. Прочь с глаз моих, я развожусь с вами сей же час!

Сэр Пол. Господи, что же теперь со мной будет? Я совсем сбит с толку, совсем перепуган, совсем обрадован и совершенно огорчен... Так вы нарочно подложили мне это письмо, а? Правда?

Леди Слайбл. Правда? Он еще сомневается во мне, этот турок, этот сарацин! У меня есть кузен — он адвокат в палате общин, я сейчас же еду к нему.

Сэр Пол. Постойте! Останьтесь! Умоляю вас! Я так счастлив, постойте, я признаюсь во всем.

Леди Слайбл. В чем вы признаетесь, христопродавец?

Сэр Пол. Слушайте, клянусь спасением души, я непричастен к этому письму... Нет, я умоляю вашу милость выслушать. Пусть я провалюсь в преисподнюю, если он не превысил полномочий, которые я ему дал... Я только просил, чтобы он замолвил за меня словечко; боженька ты мой, всего лишь словечко за бедного сэра Пола, а там будь я хоть перекрещенец, хоть христопродавец или как вам будет угодно меня обозвать.

Леди Слайбл. Как, разве здесь не сказано «буквально все полномочия»?

Сэр Пол. Сказано, но клянусь вашей непорочностью и стыдливостью, Эти «буквально все полномочия» придумал он сам. Я признаю, что страстно жаждал, чтобы мне были дарованы милости, каковые зависят целиком от благорасположения вашего, а поскольку он человек речистый, я поручил ему походатайствовать за меня.

Леди Слайбл. Предположим, что так... О это он! Этот Тарквиний[104]! Я видеть его не могу! (Уходит.)

Возвращается Беззабуотер.

Беззабуотер. Сэр Пол, как я рад, что мы встретились. Клянусь, уж я ее уговаривал и так, и сяк, но все было тщетно. И тут из дружбы к вам я за шел в интересующем нас деле несколько далее...

Сэр Пол. Вот как?.. Ну, ну, сэр. (В сторону.) Пока не подам ему вида.

Беззабуотер. Скажу откровенно, я знавал почтенных джентльменов, которых обманывали жены, разыгрывая из себя недотрог, и потому задумал испытать верность вашей супруги: не преуспев в хлопотах за вас, я притворился, что сам в нее влюблен. Но напрасно: она и слышать об этом не хотела. Тогда я написал ей письмо. Не знаю, к чему это приведет, но я почел долгом вас уведомить; впрочем, мне ясно, как свет божий, что ее добродетель неприступна.

Сэр Пол. О провидение! О провидение! Какие свершаются здесь открытия! А это последнее еще прекраснее и удивительнее, чем все остальные.

Беззабуотер. Что вы имеете в виду?

Сэр Пол. Не могу вам сказать, но я так счастлив! Пойдемте к моей жене, я не могу сдержать свою радость. Идем, дорогой мой друг!

Беззабуотер (в сторону). Уф-уф-уф! Сошло!

Уходят.

Сцена четвертая

Там же.

Входят навстречу друг другу Милфонт и Пройд.

Милфонт. Пройд, я тебя ищу, — уже без четверти восемь.

Пройд. Миледи сейчас в кабинете милорда; лучше бы всего тебе прокрасться в ее спальню и там спрятаться, а не то она может запереть дверь на ключ, когда я к ней войду, и тебе труднее будет застигнуть нас на месте преступления.

Милфонт. Да, да. Ты прав.

Пройд. Советую не терять времени: миледи принесет гостям извинения, что-де она и милорд вынуждены ненадолго удалиться, и сразу же направится в спальню.

Милфонт. Иду. Ну, судьба, бросаю тебе вызов! (Уходит.)

Пройд. Не стану отрицать, у тебя есть все основания быть уверенным в победе: по видимости все складывается для тебя как нельзя лучше; но за мною последний ход, и ты мне проиграешь весь свой выигрыш. А вот и еще один, кого мне предстоит околпачить.

Входит лорд Трухлдуб.

Лорд Трухлдуб. Пройд, вы-то мне и нужны.

Пройд. Я счастлив, если оказался кстати, чтобы исполнить повеление вашей светлости.

Лорд Трухлдуб. Я знаю, что вы проявляете усердное внимание ко всем делам моим и моего семейства.

Пройд. Я был бы низким человеком, если бы вел себя иначе! И долг, и чувство благодарности, и собственная душевная склонность велят мне быть до скончания века преданнейшим слугою вашей светлости.

Лорд Трухлдуб. Довольно, — вы мне друг, я это знаю. И тем не менее вам ведомо нечто, до меня близко касающееся, что вы скрываете от меня.

Пройд. Милорд!

Лорд Трухлдуб. Нет, я не ставлю вам в вину то, что вы дружили до сего дня с этим выродком — моим племянником; но мне известно, что вы были посвящены в его гнусные замыслы относительно моей жены. Только что она рассказала мне все: по доброте душевной она это скрывала, как могла. Но он столь упорен в стремлении к своей гнусной цели, что, по ее словам, вы уже устали его усовещевать; будто бы однажды вы чуть не силой воспрепятствовали ему в посягательстве на ее честь?

Пройд. Простите, милорд, я не смогу вам ответить: это тот случай, когда я предпочел бы промолчать.

Лорд Трухлдуб. Я понимаю, что вы хотели бы найти для него какие-то извинения и найти их вы не можете.

Пройд. Признаюсь, я надеялся, что этот юношеский пыл скоро перекипит, но...

Лорд Трухлдуб. Продолжайте.

Пройд. Мне нечего добавить, милорд, могу лишь выразить свое беспокойство: его безумие с каждым днем становится все неистовее.

Лорд Трухлдуб. Что, что?.. Представьте же мне хоть какое-нибудь доказательство, наглядное доказательство, чтобы я мог оправдать свои действия в глазах света и изменить завещание.

Пройд. О милорд! Подумайте, как сурово ваше решение! К тому же время может исправить заблудшего. И потом: сделать это мне, мне, поклявшемуся ему в вечной дружбе...

Лорд Трухлдуб. Он ваш друг, а кто я?

Пройд. Вы правы: я сдаюсь.

Лорд Трухлдуб. Не страшись его злобы: я не дам тебя в обиду ни ему, ни самой судьбе. И уж раз ты так безупречно честен, я пощажу дружескую верность: даю слово, что твои разоблачения навсегда сохранятся в тайне. Можешь дать мне наглядное доказательство? Говори.

Пройд. Как бы я хотел сказать — нет!.. Не скрою, милорд, я собирался нынче вечером употребить все доводы, чтобы отговорить его от намерения, о коем догадываюсь; а если бы я в этом не преуспел, то положил открыть вашей светлости все, что мне известно.

Лорд Трухлдуб. Благодарю. Что же задумал этот злодей?

Пройд. В последнее время он перестал со мною откровенничать, и то, чего я опасаюсь, пока всего лишь чистое подозрение. Если ваша светлость пожелает встретиться со мною через четверть часа здесь, в коридоре перед спальней миледи, я смогу выразиться яснее.

Лорд Трухлдуб. Хорошо.

Пройд. Мой долг по отношению к вашей светлости вынуждает меня свершить суровое правосудие.

Лорд Трухлдуб. Я сохраню тайну и вознагражу твою честность так, как ты и вообразить не можешь.

Уходят.

Сцена пятая

Спальня леди Трухлдуб.

Входит Милфонт.

Милфонт. Дай-то бог, чтобы тетушка не отказалась от назначенного любовного свидания!.. Но было бы еще лучше, если бы ее супруг сам попотел за этим занавесом в ожидании того, что предстоит увидеть мне! Тсс! Это она. Если бы она знала, что я притаился здесь и готов застичь ее на месте преступления! Займем позицию. (Прячется за занавесом.)

Входит леди Трухлдуб.

Леди Трухлдуб. Ровно восемь, я думала, он уже здесь. Тот, кто предвкушает час наслаждения, опережает время: для него скучная точность чересчур медлительна. (Входящему Пройду.). Я уж подумала, что вы не очень спешите.

Пройд. Признаю, что заслужил упрек, не явившись ранее вас; но если я и задержался, то для того лишь, чтобы еще более быть в долгу перед вашею добротой.

Леди Трухлдуб. Вы слишком искусно извиняетесь, чтобы вас можно было упрекать. Ответ был у вас, конечно, заранее готов.

Пройд. Вина всегда испытывает замешательство и скована смущением, тогда как невинность и прямодушие постоянно готовы заявить о себе.

Леди Трухлдуб. Только не в любви: здесь слова тщатся оказать помощь холодному безразличию. Язык любви воспринимается не слухом.

Пройд. Я поглупел от избытка счастья! И лишь одним можно заставить меня замолчать. (Целует ее.) Вот чем! О, кто бы не согласился потерять дар речи, дабы вкусить сих, высших наслаждений?

Леди Трухлдуб. Постой, я сначала запру дверь. (Запирает дверь на ключ.)

Пройд (в сторону). Так и думал; хорошо, что я оставил открытой потайную дверь.

Леди Трухлдуб. Ну вот, мы в безопасности.

Пройд. Да останутся от всех тайной наши радости, как этот поцелуй.

Милфонт (выходя из-за занавеса). И да станет пред всеми явной ваша измена.

Леди Трухлдуб (кричит). А-а!

Милфонт (хватаясь за шпагу). Негодяй!

Пройд. Иного пути нет. (Выбегает через потайную дверь.)

Милфонт. И вы, вы тоже вознамерились удрать? Не спешите, мэдем, из вашей норы нет другого выхода, а я стою между вами и этим лазом.

Леди Трухлдуб. Да разразит тебя гром за этот обман! Да испепелит сей же миг молния тебя, меня и весь мир!.. Если б я могла растерзать сама себя, кинуться ястребом на собственное сердце и расклевать его, — только бы не пережить этого унижения!

Милфонт. Будьте сдержанны.

Леди Трухлдуб. Будь проклят!

Милфонт. Прошу иметь в виду, что вы попались на крючок; вы побарахтаетесь, пока не выбьетесь из сил, но от меня вам не уйти.

Леди Трухлдуб. Я задержу дыхание и умру, но освобожусь.

Милфонт. О мэдем, постарайтесь не умирать без должных предуготов-лений. Подозреваю, что за вами числятся кое-какие грехи, в которых вы не успели покаяться; они могут повиснуть на вас тяжким грузом и замедлить ваше вознесение на небеса.

Леди Трухлдуб. О, что мне делать, что делать? Скажи! Где выход? Есть ли спасение из этого ада?

Милфонт. Ни ад, ни рай не придут вам на помощь: все зависит от вас — вы как бы в эразмовом раю[105]. И однако, если вы захотите, он может стать для вас чистилищем: после некоторого покаяния и отпущения мною грехов все еще может кончиться для вас благополучно.

Леди Трухлдуб (в сторону). Сдержись, моя ярость! И отхлынь, отхлынь, кровь, от переполненного сердца! Мне необходимо затишье в буре чувств, минута хладнокровия, чтобы вернуться к притворству. (Плачет.)

Милфонт. Вы грешница, я рад, что вы плачете и надеюсь, что это — чистые слезы, слезы раскаяния.

Леди Трухлдуб. Ах, декорация сменилась так быстро! Я даже не успела понять... Я была поражена, увидев в зеркале чудовище, но лишь теперь мне ясно, что это чудовище — я сама. Достанет ли у вас милосердия, чтобы простить злые умыслы, не приведенные в исполнение? О поймите, поймите же: вы стали для меня роковым человеком! В моей жизни вы давно убили покой! Любовь к вам была блуждающим огоньком, он увел меня с истинного пути и, следуя безоглядно за ним, я неведомо как ступила на тропу, ведущую к гибели.

Милфонт. Могу ли я вам верить?

Леди Трухлдуб. Ах, отбросьте черствую подозрительность. Можно ли не верить глазам моим, источающим потоки слез? Следите впредь строжайшим оком за каждый шагом моим и если заметите возврат к прежнему, да не будет мне прощения: вы в любой миг сможете меня погубить... Милорд подпишется под всеми вашими пожеланиями, я сама займусь устройством вашего счастья, и Синтия нынче же будет объявлена вашей женой. Только сохраните втайне мой проступок и простите.

Милфонт. На этих условиях я всегда буду вам помогать во всех благопристойных начинаниях.

Пройд тихонько вводит лорда Трухлдуба.

Пройд (тихо лорду Трухлдубу). Я сдержал слово — видите, он здесь; но я предпочту, чтобы он меня не видел. (Уходит.)

Лорд Трухлдуб (в сторону). О демоны ада! Она в слезах...

Леди Трухлдуб (падая на колени). Да вознаградит вас благословение предвечного! (В сторону.) Ха! Здесь милорд, он подслушивает! Значит фортуна возмещает мне все, все! Моя взяла!..

Милфонт. Встаньте, прошу вас!

Леди Трухлдуб. Ни за что! Ни за что! Я прирасту к земле, я готова сейчас лечь в землю, но никогда не склоните вы меня к такому смертному греху, как кровосмешение! Чудовищное кровосмешение!

Милфонт. Что?

Леди Трухлдуб. Жестокий человек!.. Отпустите меня, я прощу вам все былое!.. О небеса, не попустите, чтобы он применил силу!

Милфонт. Проклятье!

Лорд Трухлдуб. Чудовище! Пес! Ты жизнью заплатишь за это!.. (Обнажает шпагу и бросается на Милфонта, леди Трухлдуб его удерживает.)

Леди Трухлдуб. О силы небесные, здесь милорд! Сдержитесь, сдержитесь ради всего святого!

Милфонт. Как! Дядя? (В сторону.) О проклятая ведьма!

Леди Трухлдуб. Умерьте ваш гнев, добрый мой супруг! Он обезумел, увы, обезумел!.. Воистину, милорд, потерял рассудок и не ведает, что творит... Посмотрите, какой у него дикий взгляд!

Милфонт. Клянусь небом, мудрено не потерять рассудок, когда встречаешься с колдовством!

Леди Трухлдуб. Вы только послушайте, милорд, — в его речах нет смысла.

Лорд Трухлдуб. Прочь с глаз моих, ты, живой позор нашего рода! Если еще хоть раз я увижу твое лицо, то острием клинка начерчу на нем: «Негодяй»!

Милфонт. Нет, клянусь спасением души, я не уйду отсюда, пока не уразумею, как опутали меня, пока не пойму, как опутали вас, — что, быть может, еще гнуснее прочего... Но видно ей прислуживает все воинство преисподней!

Леди Трухлдуб. Увы, он бредит! И даже поэтично! Ради всего святого, милорд, уйдем отсюда! Он может толкнуть вас на отчаянный поступок или сам совершит что-нибудь ужасное.

Милфонт. Фурии ада! Неужели, милорд, вы не выслушаете меня? (Леди Трухлдуб отступает к дверям, оборачиваясь к нему и насмешливо улыбаясь.) Да ведь она, клянусь небом, смеется над нами, кривляется и делает знаки за вашей спиной. Она раздвигает пальцы, показывая, что у вас рога, а вы, как бешеный бык, крушите все напропалую в роковом ослеплении.

Лорд Трухлдуб. Боюсь, что он и впрямь не в своем уме... Надо послать к нему Пройда.

Милфонт. Пошлите его к ней.

Леди Трухлдуб. Пойдемте, пойдемте, дорогой супруг, у меня так сжимается сердце, я лишусь чувств, если пробуду здесь еще хоть мгновение.

Лорд и леди Трухлдуб уходят.

Милфонт. Что мне делать — осыпать проклятьями мою звезду, рок, случай? Плакаться на капризы и вероломство фортуны? Но к чему? Все погибло! Ты видишь, как наливается и зреет плод твоих усилий, ты уже готов его вкусить, вот — ты протягиваешь руку, чтобы сорвать его, — но вдруг налетает смерч, сокрушая все кругом, вырывает дерево и уносит его вместе с корнями, развеивая саму почву твоих надежд. Как тут не впасть в отчаяние? Они хотели послать ко мне Пройда; я в нем нуждаюсь как никогда прежде. Но сумеет ли он мне помочь? Можно ли вообразить что-либо хитроумнее и вернее, чем составленный им план, — и вот он потерпел крушение. О моя дражайшая тетушка! Мне ее ни за что не одолеть, разве что в союзе с дьяволом или... с другой женщиной.

Ведь женщины — как пламя: все губя,

Стихают лишь, когда пожрут себя.

Уходит.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Сцена первая

Галерея в доме лорда Трухлдуба.

Входят леди Трухлдуб и Пройд.

Леди Трухлдуб. Удачно вышло, не правда ли?

Пройд. Удачно! Фортуна ваша служанка, и это ей должно быть лестно. Благие небеса, я убежден, — что вы держите в своих руках бразды ее могущества и она вас побаивается. Привел милорда случай, но вы своим искусством обратили это себе на пользу.

Леди Трухлдуб. Вы правы, тут могла крыться моя погибель. Но вот милорд, он должно быть ищет вас. Не нужно, чтобы он меня здесь видел. (Уходит.)

Пройд. Так!.. Я не посмел признаться ей в том, что сам привел милорда; хотя это и кончилось для нее хорошо, она могла бы заподозрить умысел, для которого мне трудно было бы подыскать оправдание. Милорд в задумчивости: погружусь и я в нее, и пусть он читает мои мысли, вернее, пусть думает, что читает их.

Входит лорд Трухлдуб.

Что я сделал?

Лорд Трухлдуб (в сторону). Говорит сам с собой.

Пройд. Это был честный поступок — и потому я буду вознагражден! Нет, это был честный поступок, и потому я не буду вознагражден. Да я и не согласился бы: в самом поступке — моя награда.

Лорд Трухлдуб (в сторону). Редкое бескорыстие!

Пройд. Но все узнают о нем. И тогда я потеряю друга. Он оказался дурным человеком и, стало быть, я остаюсь в выигрыше: ибо половину себя самого я отдал ему, а теперь получаю отданное обратно. Так я оказал услугу самому себе и, что еще важнее, оказал услугу достойнейшему лорду, которому я обязан всем.

Лорд Трухлдуб (в сторону). Превосходный человек!

Пройд. И все же я несчастлив. О эту грудь жжет тайна, которая однажды полыхнет наружу, сгубит все, спалит мое доброе имя и выжжет на мне клеймо: «Злодей»!

Лорд Трухлдуб (в сторону). Ха!

Пройд. Зачем я полюбил? Но свидетели мне провидение и моя неусыпная совесть: ни разу я не облек сверлящую меня мысль в слово, могущее выдать мою любовь, и не сделаю этого впредь; нет, пусть она когтит мое сердце. Ибо мне легче умереть, чем показаться кому-то, да, хотя бы только показаться, непорядочным... Ведь случись, что обнаружится моя любовь к Синтии, все, что я совершил, будет выглядеть кознями против соперника, обманом моего благодетеля и низким своекорыстием. Так лучше уж принести самого себя в жертву: с этого часа налагаю на себя запрет: ни взгляда, ни слова и, если только буду в силах, ни мысли о пагубной сей красоте. Ха! До чего забылся! Я, кажется, говорю вслух сам с собой, а вдруг по злосчастному совпадению сказанное мною достигнет ушей недоброжелателя... (Делает вид, что вздрагивает от испуга, заметив лорда Трухлдуба.)

Лорд Трухлдуб. Не пугайся, — пусть люди порочные и бесчестные дрожат, когда их помыслы выходят наружу; ты можешь быть спокоен, как спокойна твоя совесть.

Пройд. Я смущен и прошу прощения у вашей светлости за вольные речи, что вел сам с собой.

Лорд Трухлдуб. Полно, это я прошу прощения за то, что подслушал тебя. Но все к лучшему. Честный Пройд! Твой и мой добрые гении привели меня сюда: мой, ибо мне открылось, что есть подлинная добродетель, твой, ибо ты получишь должную награду по твоим делам. Дай руку! Мой племянник — последний отпрыск нашего древнего рода; ныне я лишаю его крова, и ты вместо него станешь моим наследником.

Пройд. Как? Да не попустят небеса...

Лорд Трухлдуб. Ни слова — я так решил. Документ уже составлен, осталось его подписать, проставив имя наследника. Чем твое имя хуже его — разве оно не встанет в строку? Не возражай! Сейчас я приказываю. В последний раз я осуществляю свою власть: с завтрашнего дня все, чем я владею, поступит в твое распоряжение.

Пройд. Осмелюсь ли смиренно ходатайствовать...

Лорд Трухлдуб. За себя?.. (Пройд молчит.) Ни о ком другом я не желаю слышать.

Пройд. Да будет мне свидетелем небо, я не искал ни сей чести, ни сих богатств, не по душе мне строить свое благополучие на чужом несчастье. Лишь одна была у меня мечта...

Лорд Трухлдуб. И она сбудется. Если всем, чем я владею — богатством или положением в обществе — можно завоевать Синтию, она твоя. Уверен, что согласие сэра Пола зависит от моего наследства; я без труда направлю его должным путем.

Пройд. Вы подавляете меня благодеяниями; моя робкая благодарность сгибается под их бременем и бессильна распрямиться, чтобы излиться в словах... О, соединить свою жизнь с любимой!.. Простите мой восторг в предвкушении блаженства столь нежданного, столь негаданного, столь невообразимого!

Лорд Трухлдуб. Я подпишу документ и мы порадуемся вместе. (Уходит.)

Пройд. Ничего не скажешь, все обделано с блеском!.. Ну что ж, пусть я буду в глазах Милфонта подлецом, — заполучив кругленькое состояние и овладев предметом своей любви, я смогу устоять против бешенства отчаявшегося игрока... А вдруг он успеет разгадать меня раньше? Промедление опасно. Пораскинем умом: если милорд начнет открыто хлопотать о моей женитьбе на Синтии, все обнаружится, и с глаз Милфонта спадет пелена. Это не годится. Если узнает миледи — беда не велика: тут тонкая была работа; ее ярость уже ничего не изменит и только погубит ее самое. Итак, сейчас необходима уловка: нужно еще раз обмануть Милфонта и заставить милорда действовать по моей указке. Вот и Милфонт, как нельзя кстати... А теперь я, действуя по старой своей методе, выложу ему чистую и голую правду таким манером, чтобы он в нее и на волос не поверил.

Плащ правды лжи к лицу; и в том причина,

Что нагота есть лучшая личина.

Входит Милфонт.

Милфонт. Ах, Пройд, осталась ли для меня хоть какая-то надежда? Я заблудился в лабиринте мыслей, перескакиваю с одной на другую, но каждая заводит в тупик. Дядя не желает ни видеть меня, ни выслушать.

Пройд. Ничего, сэр, не ломайте себе голову — все в моих руках.

Милфонт. Как! Ради всего святого...

Пройд. Ты небось и не думал, что тетушка сдержит свое слово? Не знаю уж, как ей черт помог довести милорда до такого слабоумия, но он отправился сейчас к сэру Полу вести переговоры о моей женитьбе на Синтии, порешив назначить меня своим наследником.

Милфонт. Черт возьми! Что же делать?

Пройд. Я знаю, что делать! Придумал уловку. Уговоры на него не подействуют. Я составил план и тут не может быть осечки. Где Синтия?

Милфонт. В саду.

Пройд. Пойдем и обсудим мой план с нею; прозакладываю свою жизнь против твоей, что я перехитрю милорда.

Уходят.

Сцена вторая

Комната в доме лорда Трухлдуба.

Входят лорд и леди Трухлдуб.

Леди Трухлдуб. Пройд ваш наследник и женится на Синтии?!

Лорд Трухлдуб. По его заслугам и этого мало.

Леди Трухлдуб. Но это слишком важное решение, чтобы принять его так сгоряча. Почему на Синтии? Почему вообще ему нужно жениться? Разве нет других средств наградить его и возвысить кроме как породнив его со мной, выдав за него мою племянницу? Откуда вы знаете, что мой брат даст согласие и что она согласится? Да и он сам, быть может, питает сердечную склонность вовсе не к ней.

Лорд Трухлдуб. Нет, мне известно, что он ее любит.

Леди Трухлдуб. Пройд любит Синтию? Не может быть!

Лорд Трухлдуб. Я. вам говорю, он мне признался.

Леди Трухлдуб (в сторону). О наваждение! Что я слышу?

Лорд Трухлдуб. Из смирения он долго боролся со своим чувством, он скрывал его также из любви к Милфонту. Я ободрил его и исторг из него тайну; теперь мне известно, что для него нет иной награды, кроме Синтии. Я отложил дальнейшие свои шаги на этом пути, дабы вы имели время поразмыслить; но не забудьте, чем мы оба ему обязаны. (Уходит.)

Леди Трухлдуб. Мы оба ему обязаны! Верно, мы оба ему обязаны, и если б вы знали, до какой степени! Мерзавец!.. О сколь неожиданное вероломство!.. Нет, это невозможно, этого не может быть!.. Он любит Синтию!.. Так, стало быть, я служила ему сводней, была подставным лицом, наживкой на его крючке! Теперь понятно, ради чего он предал Милфонта... О стыд и срам!.. Я этого не перенесу! О!.. Какая женщина могла бы смириться с тем, что она всего лишь подставная фигура? Зажечься пламенем только затем, чтобы осветить ему путь в объятия другой! О, быть бы воистину пламенем, чтобы испепелить гнусного предателя! Что же делать? Что придумать?.. Ни одна мысль не приходит в голову... Все мои расчеты рухнули, любовный голод не утолен, месть не завершена, и нежданная беда лишь сызнова всколыхнула мою ярость.

Входит сэр Пол.

Сэр Пол. Мэдем! Сестра! Миледи сестрица! Вы не видали мою жену?

Леди Трухлдуб (в сторону). Какая мука!

Сэр Пол. Боженька ты мой, я ее обыскался; как вы думаете, где бы она могла быть?

Леди Трухлдуб. Там, где она может преподнести вам подарок, подарок, которого стоят все мужчины: завершить ваше превращение в скота. Известно ли вам, братец, что вы круглый дурак?

Сэр Пол. Круглый дурак? Хи-хи-хи! Вы в веселом расположении духа. Нет, нет, это мне неизвестно.

Леди Трухлдуб. Тогда вы даже наполовину не представляете, какой вы счастливец.

Сэр Пол. Ну, отменная шутка, клянусь душой, честью и добрым именем!.. Однако послушайте, милорд известил меня, что в его планах полнейший переворот; уж не знаю, что и делать... Боженька ты мой, я должен посоветоваться с миледи Слайбл. Он говорит, что лишает племянника наследства и всякое такое... А между тем, сестрица, мне все-таки надо знать, на что может рассчитывать моя девочка, иначе о свадьбе и говорить нечего — вот видите, и вовсе я не дурак.

Леди Трухлдуб. Слушайте: если вы согласитесь на расторжение помолвки и примите предложение другого искателя, не посоветовавшись со мной, я отрекусь от родства, от близости, от всяких сношений с вами на веки вечные... Хуже — я стану вашим врагом и добьюсь вашей погибели, выцарапаю вам глаза, растопчу вас!

Сэр Пол. Вот тебе на, это еще что? Господи боже, что происходит? Фу ты, да это шутка, ну конечно! Да, так где же моя жена?

Леди Трухлдуб. Она с Беззабуотером в дальней беседке; весьма возможно, что в этот момент он уже хочет видеть вас не менее, чем вы ее.

Сэр Пол. О если она с мистером Беззабуотером, то и отлично.

Леди Трухлдуб. Дурак! Болван! Бычья башка! Но зарубите себе на носу все, что я сказала, не то лучше бы вам подавиться своими собственными рогами — клянусь всем на свете!

Сэр Пол. Боженька ты мой, ну и горячая же вы женщина!... Но, правду говоря, в нашем роду все вспыльчивые; один я уродился тихим.

Уходят.

Сцена третья

Галерея в доме лорда Трухлдуба.

Входят Милфонт, Пройд и Синтия.

Милфонт. Я не вижу другого пути, кроме того, что он предложил; если только у вас достанет любви, чтобы рискнуть.

Синтия. Не знаю, достанет ли у меня любви, но думаю, что у меня достанет упрямства, чтобы держаться принятого решения; достанет и чисто женской отваги в противоборстве хотя бы самому воплощенному благоразумию, если оно ущемляет мою волю.

Пройд. Превосходно. Итак, я получу документы и вверюсь судьбе вместе с вами.

Синтия. Но как вы сможете приготовить карету и шестерку лошадей, не вызвав подозрений?

Пройд. Положитесь на меня: не только не вызову никаких подозрений, но сам милорд отдаст приказание на сей счет.

Милфонт. Как?

Пройд. А вот как: я намерен открыть милорду весь наш замысел, такова моя метода.

Милфонт. Не понимаю.

Пройд. Я скажу милорду, будто вступил с тобою в сговор с целью тебя перехитрить; будто убедился в невозможности завладеть невестой иначе, как обнадежив ее, что она обвенчается с тобой.

Милфонт. То есть...

Пройд. То есть якобы в то время, как ты занимаешься сборами, я заманиваю Синтию в карету, вместо тебя прихватываю с собой капеллана его светлости и удираю с ней.

Милфонт. Ах вот оно что! Ты так ему и скажешь?

Пройд. Так и скажу. Да ты уж не думаешь ли, что я так и сделаю?

Милфонт. Ну нет! Ха-ха! Ручаюсь, что не сделаешь.

Пройд. Далее, для полной безопасности тебе нужно переодеться священником, на тот случай, если милорду вздумается заглянуть в карету: он тебя не узнает и подумает, что обман удался.

Милфонт. Хитроумнейший Пройд! Ты бы несомненно стал государственным мужем или иезуитом — не будь ты слишком честным для первой роли и слишком благочестивым для второй.

Пройд. Готовься же к бегству, а через полчаса сойдемся в туалетной комнате миледи; воспользуйся черной лестницей, чтобы мы могли выскользнуть незамеченными. Капеллан принесет тебе свое платье, я приготовил ему свое и назначил ему встречу завтра утром в Сент-Олбанс[106]: там мы подведем итоги ко всеобщему удовольствию.

Милфонт. Начни я благодарить тебя и восхвалять, я потрачу все оставшееся нам краткое время. (Уходит.)

Пройд. Мэдем, вы не опоздаете?

Синтия. Я буду минута в минуту. (Хочет уйти).

Пройд. Постойте, я вдруг усомнился... Пожалуй, нам будет лучше сойтись в комнате капеллана — последняя комната в том конце галереи; туда можно попасть с черного хода, так что нет необходимости проходить через эту дверь, а оттуда лестница для прислуги ведет прямо в конюшню. Так будет удобнее.

Синтия. Я-то поняла, но не ошибся бы Милфонт.

Пройд. Нет, нет, я тотчас зайду его предупредить.

Синтия. Я буду вовремя. (Уходит.)

Пройд. Ну, qui vult decipi decipiatur[107]. Я не виноват: растолковал яснее ясного, как мне легко их обвести. А если они неспособны расслышать змеиное шипение, их следует ужалить: чтобы набрались опыта и остерегались впредь. Теперь моя задача — получить согласие милорда. Но сначала отдам распоряжения моему попику: ведь никакой заговор что государственный, что семейный — не может удасться, если кто-нибудь из их братии не приложит к нему руку. Он обещал быть в этот час у себя. (Подходит к двери комнаты и стучится.) Мистер Псалм! Мистер Псалм!

Псалм (выглядывая из двери). Дражайший сэр, я только впишу последнюю строку в акростих и буду к вашим услугам, через одно мгновение ока; вы не успеете произнести «аминь», а я уже...

Пройд. Нет, любезный мистер Псалм, не тяните время, живописуя, как скоро вы закончите свои дела; а лучше будьте так добры, отложите завершение вашего шедевра и поговорим о деле: не забудьте, что вам предстоит получить с него десятину.

Псалм выходит.

Псалм. Перед вами невозможно устоять: я прервал бы и проповедь на середине только затем, чтобы сделать вам приятное.

Пройд. Я ценю такое исключительное самопожертвование, но ближе к делу. Вы приготовили платье для Милфонта?

Псалм. Приготовил. Все здесь, включая свежие накрахмаленные воротничок и манжеты.

Пройд. Отлично, благоволите отнести все к нему. Зашили вы рукава, чтобы он запутался и задержался с переодеванием?

Псалм. Зашил. Да, нелегко ему будет надеть облачение.

Пройд. Ждите меня через полчаса у себя. Когда придет Синтия, здесь должна быть полная тьма, да не пророните ни слова, чтобы она не распознала, что это вы, а не Милфонт. Я буду торопить, и этим объяснится ваше молчание.

Псалм. Больше не будет никаких приказаний?

Пройд. Никаких: текст для сей вашей проповеди краток.

Псалм. Но содержателен; и вы увидите, что я справлю требу безупречно. (Уходит.)

Пройд. Что произойдет в твоей жизни впервые. (Уходит.)

Сцена четвертая

Там же.

Входят лорд Трухлдуб и Пройд.

Лорд Трухлдуб. Как видно, мне написано на роду, чтобы люди, обязанные выполнять мои приказания, пытались мною вертеть; этак скоро последний из слуг вздумает учить меня, какие распоряжения должен я ему отдавать.

Пройд. Меня удручает, что ваша светлость несколько обеспокоены.

Лорд Трухлдуб. После нашего разговора вы не встречались с миледи? Может быть, вы чем-нибудь ей досадили?

Пройд. Нет, милорд. (В сторону.) Что бы это значило?

Лорд Трухлдуб. Тогда это Милфонт через кого-нибудь ее так настроил. Но, судя по всему, ей наговорили про вас небылиц, из-за которых она утратила равновесие.

Пройд (в сторону). Вот чего я опасался. (Вслух.) Ваша светлость изволили ей сообщить о своих столь лестных для меня намерениях?

Лорд Трухлдуб. Да.

Пройд. Тогда понятно: вы знаете, как возвышен образ мыслей у миледи, она полагает, что я недостоин этой чести.

Лорд Трухлдуб. Недостоин? Если она так думает, то в ней говорит невежественное чванство: по мне честность — вот истинное благородство. Как бы то ни было, такова моя воля, и это будет для нее доводом не менее убедительным, чем доводы рассудка. Клянусь небом, я не из тех, кто у жены под каблуком! Будь это возможно, я бы покончил дело нынче же.

Пройд (в сторону). Клянусь небом, он идет навстречу моим желаниям! (Вслух.) Для людей сильной воли почти нет невозможного.

Лорд Трухлдуб. Скажи, как это сделать, и увидишь — меня не придется подталкивать.

Пройд. У меня возник один скромный замысел на завтра — ведь любовь побуждает изобретательность, — я хотел его представить на рассмотрение вашей светлости; но с тем же успехом его можно было бы осуществить и сегодня.

Лорд Трухлдуб. Сюда идут. Пойдем, ты мне расскажешь. (Уходят.)

Входят Синтия и Беззабуотер.

Беззабуотер. Это не он ли там с милордом?

Синтия. Он.

Беззабуотер. Клянусь небом, здесь измена!.. Смятение, в коем пребывает ваш батюшка, волнение леди Трухлдуб и те обрывки ее разговора с милордом, которые долетели до моего слуха, утверждают меня в моих опасениях. Где Милфонт?

Синтия. Да вот и он.

Входит Милфонт.

Синтия (Милфонту). Сказал ли вам что-нибудь Пройд о комнате капеллана?

Милфонт. Нет. Но собирайтесь, дорогая! У меня все готово, я жду только платья, чтобы переодеться.

Беззабуотер. Ты предан, Милфонт, а Пройд негодяй, я всегда это подозревал.

Синтия. Только вы ушли, как он сказал, что передумал, что мы должны встретиться в комнате капеллана и что он сейчас же зайдет вас об этом предупредить.

Милфонт. Вот как?

Беззабуотер. А вон и Псалм шествует тихими стопами со свертком подмышкой. Он не может не знать, что Пройд намерен воспользоваться его комнатой. Последим за ним: что он будет делать?

Милфонт. Пустая трата времени: я не допускаю мысли, что друг меня предал.

Беззабуотер и Милфонт уходят. Возвращается лорд Трухлдуб.

Синтия (в сторону). Милорд озабочен.

Лорд Трухлдуб (не замечая Синтии). Он скор на выдумки, если составил такой план экспромтом. Да еще, по его собственным словам, успел уговориться с моим капелланом.

Синтия (в сторону). Что я слышу? Теперь мне и впрямь страшно.

Лорд Трухлдуб. Ах, Синтия! Ты в одиночестве, милая племянница, и грустна.

Синтия. Ваша светлость чем-то озабочены?

Лорд Трухлдуб. Озабочен важным делом, тебе незачем о нем знать.

Синтия. А я озабочена заговором против вас, и вам следует о нем узнать.

Лорд Трухлдуб. Заговором против меня? Объяснись, пожалуйста. Послушай, что там происходит?

Пройд (за сценой). Дайте же мне сказать!

Леди Трухлдуб (за сценой). Нет, чудовище! Нет, предатель! Нет!

Синтия (в сторону). Миледи и Пройд! Какая удача! (Вслух.) Милорд, прошу вас, спрячемся за эту ширму и послушаем: быть может, благодаря случайности вы самолично убедитесь в том, что могли бы почесть пустым моим подозрением. (Оба прячутся за ширму.)

Входят леди Трухлдуб с кинжалом в руке и Пройд.

Леди Трухлдуб. Конечно, будь у вас время, вы бы изобрели новую увертку и убаюкали меня, заставив поверить в ваши басни. Но я нанесу смертельный удар лжи, которая чеканится в вашем сердце, я выпущу на волю грех на погибель вашей душе!

Пройд. Что ж, решились, — ударьте.

Леди Трухлдуб. Ха! Он верен себя, хладнокровный мерзавец!

Пройд. Ну, что же вы медлите?

Леди Трухлдуб. Твоя наглость лишает меня мужества, и ты это предвидел... Все это холодный расчет, а не отвага. О я вижу тебя насквозь; но берегись, ты просчитаешься.

Пройд. Ха-ха-ха!

Леди Трухлдуб. Ах так! Ты глумишься над моим гневом? Прими же кару за неуместный, за дерзкий смех! (Заносит кинжал.) И все-таки усмехаешься? Эта усмешка — как двусмысленность! На тысячу ладов можно истолковать каждую черту этого зыбкого лица. О если бы истина отпечаталась в твоем сердце! Если б этим кинжалом я могла вскрыть его и прочесть!.. Но тогда будет уже чересчур поздно. Ты нашел, да, ты нашел единственный способ отвратить мой гнев: тебе слишком известно, что ревнивая моя душа не может снести неуверенности. Хорошо, говори, я выслушаю. Что же ты молчишь?.. О я заблудилась в своих чувствах, и гнев мой слабеет. (Плачет.) Возьми кинжал, мужество меня покидает, он мне не под силу, ты обезоружил мой дух. (Отдает ему кинжал.)

Лорд Трухлдуб (в сторону). Я вне себя от изумления. Что же будет дальше?

Пройд. Так, превосходно, вы дали выход ярости; а когда вы придете в себя, потрудитесь поставить меня о том в известность.

Леди Трухлдуб. Нет, нет, нет, я успокоилась, я готова вас выслушать.

Пройд (в сторону). Изворотливости мне не занимать; испробую ее и на тебе. (Вслух.) Сперва скажите, что вызвало эту бурю? Ваш гнев излился в словах столь сбивчиво, что я хотел бы уяснить его причину,

Леди Трухлдуб. Милорд застиг меня врасплох известием, что вы собираетесь жениться на Синтии; будто бы вы признались ему в любви к ней, а он обещал содействовать тому, чтобы сбылись ваши чаяния.

Синтия (тихо лорду Трухлдубу). Неужели это правда, милорд?

Лорд Трухлдуб (тихо Синтии). Прошу тебя, погоди сердиться, послушаем дальше.

Пройд. Допускаю, что вам могло так показаться: я поддакивал милорду, более того — изобразил, что вне себя от восторга. Но неужели могли вы помыслить, что я, вкусивший любви в ваших объятиях, позволю ввергнуть себя в столь жалкое рабство?

Лорд Трухлдуб (тихо). Ха! В мои уши влит смертный яд! Что я слышу?

Синтия (тихо). Нет уж, дорогой милорд, погодите и вы сердиться, послушаем до конца.

Лорд Трухлдуб (тихо). Да, да, я сдержусь, хотя внутри все клокочет!

Пройд. Ужели я, взлетевший на блистательную орбиту солнца вашей любви, позволю заключить себя в убогий мирок какой-то девчонки?.. О нет! Более того, каждая ваша ласка дороже мне всей прошедшей жизни; более того, я скорее дал бы отсечь себе руку, чем смирился с небрежным вашим взглядом, брошенным на кого-то другого. Ваше благоволение для меня бесценно, и вся интрига, направленная якобы против вас, сплетена мною с единою целью: я хочу отблагодарить вас за то, что вы меня избрали, и одурачить остальных, дабы вы убедились, что этот обманщик предан вам беззаветно.

Леди Трухлдуб. Хотела бы верить. Но как это может быть?

Пройд. Я подстроил так, что Милфонт, переодевшись в платье священника, будет ждать Синтию в вашей туалетной комнате; ей же я назначил встречу в другом месте, чем и можно воспользоваться. Раздобудьте ее плащ, скройте лицо капюшоном и встретьте Милфонта вместо нее: вы можете пройти незамеченной черным ходом. Вы предложите вернуть ему благоволение дяди, если он будет послушен вашим желаниям; положение у него отчаянное, я не сомневаюсь, что он примет любые условия. Если же нет, возьмите это (подает ей кинжал): вы сможете употребить оружие с большей пользой, нежели вонзив в сердце, преданное лишь вам.

Леди Трухлдуб. Ты способен обмануть кого угодно; разве не обманул ты и меня, но ведь сделал это для того, чтобы исполнить мои желания. Мой верный мерзавец! Я преклоняюсь перед тобой!

Пройд. Пора. До назначенного срока осталось лишь несколько минут, а любовь приведет туда Милфонта еще раньше.

Леди Трухлдуб. Иду, лечу, бесподобнейший Пройд! (Уходит.)

Пройд. Уф, еле справился. Мое хитроумие уже на исходе, последний обман едва не раскрылся. Надеюсь, что Синтия и капеллан заканчивают сборы, пора и мне подготовиться к экспедиции. (Уходит.)

Синтия и лорд Трухлдуб выходят из укрытия.

Синтия. Ну, что скажете, милорд?

Лорд Трухлдуб. Изумление сковало мой гнев! Мерзость громоздится на мерзость! Силы небесные, какая длинная цепь черных обманов вышла наружу! Я в смятении оглядываюсь на прошлое и ищу путеводную нить, чтобы выбраться из лабиринта неслыханных предательств. Моя жена! Проклятие ей! О исчадие преисподней!

Синтия. Сдержитесь милорд, и подумайте, какое счастье, что открытие наше было сделано не слишком поздно.

Лорд Трухлдуб. Благодаря тебе. И все-таки может оказаться слишком поздно, если мы не предотвратим немедля исполнение их замыслов... Ха, будьте покойны! Где сейчас Милфонт, бедный мой оклеветанный племянник? Чем я могу загладить свою вину перед ним?

Синтия. Берусь ответить вам за него.

Лорд Трухлдуб. Я нанес бы ему новую обиду, если бы усомнился, что он меня простит: я знаю — он сама доброта. Но какова моя жена! Будь она проклята!.. Она думает застать его в туалетной комнате — не так ли? А Пройд будет ждать тебя в комнате капеллана... Что ж, надо и мне войти в игру. Прежде всего поспешим разыскать Милфонта и все расскажем ему, а потом ты сразу же собери всех гостей здесь в галерее. Я их выставлю на всеобщий позор: и эту шлюху, и этого подлеца.

Уходят.

Сцена пятая

Комната в доме лорда Трухлдуба.

Лорд Вздорнс и сэр Пол.

Лорд Вздорнс. Клянусь небом, я проспал сто лет!.. Сэр Пол, который час? Уже девятый, честное слово! У миледи такая завлекательная софа: вздремнуть на ней — приятнейшее из удовольствий. Но где же все общество?..

Сэр Пол. Все общество? Боженька ты мой, я не знаю, милорд, но здесь творятся удивительнейшие дела, все вверх дном. Это так же несомненно, как то, что я уповаю на всевышнего.

Лорд Вздорнс. Силы небесные, что случилось? Где моя жена?

Сэр Пол. Все вверх дном, смею вас уверить.

Лорд Вздорнс. О чем вы? Моя жена!..

Сэр Пол. Дела приняли совершенно неожиданный оборот.

Лорд Вздорнс. Как, у моей жены?

Сэр Пол. Да нет же, я имею в виду наши семейные дела. У вашей супруги дела обстоят, по-видимому, отлично: я видел, как она направлялась в сад вдвоем с мистером Брехли.

Лорд Вздорнс. Как? Где? Когда? Зачем?

Сэр Пол. Затем, чтобы уединиться в укромном месте, так я полагаю.

Лорд Вздорнс. Что?

Сэр Пол. О, единственно на предмет занятий поэзией, так я полагаю, милорд; чтобы сочинять стихи.

Лорд Вздорнс. Стихи?

Сэр Пол. Да вот они сами.

Входят леди Вздорнс и Брехли.

Брехли. Милорд, покорнейший ваш слуга. Ваш слуга, сэр Пол. Какой чудесный вечер!

Леди Вздорнс. Мой дорогой! Мы с мистером Брехли смотрели на звезды, я совсем забыла о времени.

Сэр Пол. Ваша светлость не утомились? У вас не заболела шея от глядения вверх?

Леди Вздорнс. Ничуть, мне это страшно нравится. Но, дорогой, вы как будто впали в меланхолию?

Лорд Вздорнс. Нет, дорогая, просто я немного вздремнул.

Леди Вздорнс. Я могу вам предложить нюхательную соль.

Лорд Вздорнс. Благодарю, дорогая, у меня она при себе.

Леди Вздорнс. Мистер Брехли, я убедилась, что вы знаток астрономии, прямо как древний египтянин.

Брехли. Я невежда в сравнении с вашей светлостью: вы истинная царица небосвода и повелительница звезд.

Леди Вздорнс. Разве лишь потому, что свечусь не собственным светом, а отражаю ваше сияние, ибо вы — солнце.

Брехли. Мэдем, вы меня полностью затмили, пропади я пропадом. Мне даже и ответить нечем.

Леди Вздорнс. И не нужно. Послушайте, а что если нам с вами вместе выпустить альманах?

Брехли. С превеликой радостью. Но ваша светлость уже занесли меня в альманах выдающихся людей, поскольку выдали мне столь лестную аттестацию.

Леди Вздорнс. О, как изящно! Честное слово, мы стоим друг друга. Клянусь Парнасом, вы неисчерпаемо остроумны.

Сэр Пол. Совершенно верно, боженька ты мой, и таковы же ваша светлость.

Входят леди Слайбл, Беззабуотер, Синтия.

Леди Слайбл. То, что вы мне рассказали, удивительно! Боже мой, этим мужчинам решительно нельзя верить! Сердце замирает при мысли, что все они такие обманщики.

Беззабуотер. Вам, мэдем, нечего бояться: у вас достанет чар, чтобы привязать к себе само непостоянство.

Леди Слайбл. О полноте, вы заставляете меня краснеть!

Лорд Вздорнс. Дорогая, не пора ли нам проститься с милордом и миледи?

Синтия. Они просили вашу светлость подождать их здесь.

Леди Вздорнс. Мистер Брехли, я подвезу вас в своей карете.

За сценой слышен громкий крик.

Леди Трухлдуб выбегает в страхе, лорд Трухлдуб, переодетый в платье священника, преследует ее.

Леди Трухлдуб. Меня заманили в ловушку!.. Спасите! Помогите!

Лорд Трухлдуб. Теперь уж не вывернешься, шлюха!

Леди Трухлдуб. Прочь! Пустите меня!

Лорд Трухлдуб. Убирайся, и пусть твой позор гонится за тобой по пятам! (Леди Трухлдуб скрывается.) Вы смотрите с удивлением. Я-то не удивлен. А вы не замедлите узнать, в какую бездну стыда ввергла меня эта женщина.

Входит Милфонт, переодетый священником, и вталкивает Пройда, за которым следуют слуги.

Милфонт. Нет, клянусь небом, я выставлю тебя напоказ. Беззабуотер, помоги-ка мне. (Пройду.) Ну, что повесил голову? Да, да, я твой капеллан. Погляди в глаза другу, которого ты предал, ты, воплощение вероломства!

Лорд Трухлдуб. Молчишь, изверг?

Милфонт. Благие небеса! Как я любил этого человека, как верил ему! Уведите его, мне тяжко на него смотреть.

Лорд Трухлдуб (слугам). Стерегите эту прожженную бестию.

Слуги уводят Пройда.

Беззабуотер. Чудовищная неблагодарность!

Брехли. Вот уж не думал, не гадал, пропади я пропадом!

Леди Вздорнс. Я бы уподобила вас Сатурну еще более разгневанному, чем всегда.

Лорд Трухлдуб. Мы подумаем о каре виновным позже, а сейчас позвольте мне вознаградить по достоинству невинность и оскорбленную добропорядочность. Племянник, я надеюсь, что ты и Синтия простите меня.

Милфонт. Мы преданы вашей светлости всей душой.

Лорд Трухлдуб. Будьте же счастливы друг с другом. Дайте, я соединю ваши руки. Да будут полны веселья ваши дни и безмятежны ночи; пусть взаимная любовь, нерушимое здравие и круговращение радостей переполняют каждый год вашей долгой жизни.

Двуличию преподан здесь урок:

Злой умысел, взращенный в строгой тайне,

Созрев, карает самого злодея.

Так, чуть рожден на свет, зловредный гад

Впервые жалит и вливает яд

В то чрево, в коем сам он был зачат.

Все уходят.

ЭПИЛОГ,

который читает миссис Маунтфорт[108]

Увы, пред сочиненьем эпилога

Поэт не знает — ласково иль строго

К его пиесе отнесется зал,

Что он пожнет — успех или провал,

Он выиграл игру иль проиграл.

Вот так воришка, совершивший кражу.

Не знает, угодит ли он под стражу.

Но как перед судом ни трусит плут, —

Еще страшней для автора ваш суд.

Там есть закон; перед решеньем важным

Судья там обращается к присяжным;

А здесь закон и право ни при чем,

Любому зрителю стать нипочем

Судьей, присяжным, даже — палачом.

По праву каждый чем-то недоволен,

И со своих все смотрят колоколен.

Ученым людям угодишь едва ль:

То слаб сюжет, то неясна мораль.

Галерка ценит шутки и остроты

И не таит ни смеха, ни зевоты.

Наоборот, волнует светских львиц

Воспитанность всех действующих лиц

И соблюдение канонов чести;

А как точны сужденья их о месте

И времени! — Ручаюсь головой,

Им назначать свиданья не впервой.

Остряк поносит песни, франт — костюмы,

Измен не одобряет муж угрюмый.

И сочинитель ежится, бедняк, —

Всем угодить не может он никак.

Я на партер взираю с интересом:

Мне кажется, там есть особы с весом,

Что дышат злобою ко всем пиесам.

Ждем приговора. Если плох поэт,

Готов пиес не выпускать он в свет,

Но угождать всем без разбора — нет!

Любовь за любовь

1695

Nudus agris, nudus nummis paternis

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Insanire parat certa ratione modoque[109]

Horat. Lib. II, Sat. 3

ДОСТОПОЧТЕННОМУ ЧАРЛЗУ, ГРАФУ ДОРСЕТСКОМУ И МИДДЛСЕКСКОМУ, КАМЕРГЕРУ ДВОРА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, КАВАЛЕРУ ДОСТОСЛАВНОГО ОРДЕНА ПОДВЯЗКИ И ПРОЧИЯ[110]

Милостивый государь!


Начинающий поэт бывает тщеславен и хвастлив не менее молодого любовника, а посему вельможе, поощрившему первого, равно как и даме, проявившей благосклонность ко второму, грозит, что при первом же случае об этом узнает весь свет.

Однако лица, повинные в подобной нескромности, движимы разными побуждениями: любовник вожделеет погубить чужую репутацию, поэт — лишь усердствует об укреплении собственной. Прошу вашу милость поверить, что я был движим вторым, и принять это как оправдание и причину настоящего посвящения.

Король — отец своей страны; и поскольку ваше сиятельство — признанный суверен в области поэзии, всякое творение, вышедшее из ее недр, властно притязать на высочайшее ваше покровительство; я, стало быть, лишь пользуюсь своим ленным правом, обращаясь к вашему сиятельству с благодарственными речами, содержащими одновременно прошение о покровительстве.

Мне знакома обычная форма поэтического посвящения, состоящего из гирлянды панегириков, в коих автор всячески прославляет своего патрона, дабы, наделив его разными лучезарными свойствами, возвысить над простыми смертными. Однако не в этом состоит моя цель, да и ваша милость в том не нуждается. Я довольствуюсь честью обратиться к вашему сиятельству с этим посланием и удерживаю себя от тщеславной попытки приукрашивать или толковать ваш характер.

Признаюсь, не без внутренней борьбы поступаю я так, как подсказывает мне долг; ибо трудно воздержаться от похвал тому, что рождает в нас восхищение. И все ж я намерен следовать не примеру Плиния[111], а его заповеди, высказанной в панегирике императору Траяну[112]: Nee minus considerabo quid aures ejus pati possint, quam quid virtutibus debeatur[113].

Я привожу здесь эту цитату не из желания блеснуть эрудицией, а единственно потому, что она весьма соответствует случаю. В этом тексте (ваша милость изволила читать его еще до представления на театре) имеются некоторые места, опущенные при постановке, в том числе — целая сцена из III акта, предназначенная для того, чтобы сюжет не развивался с излишней стремительностью и полнее раскрылся нелепый характер Форсайта, много потерявший без этой сцены. Однако я боялся, что пьеса чересчур длинна, и сократил ее где возможно. И хотя я немало потрудился над этим и столичная публика приняла мою пьесу с одобрением, я бы рад сократить ее еще более, если б не опасался, что многочисленным характерам, в ней выведенным, станет тогда тесно.

Та же боязнь многословия (подобный недостаток не искупается никакими красотами стиля) побуждает меня не докучать более вашей милости и не утруждать вас, милорд, пустейшими предметами, занимающими


преданного и покорного слугу вашего сиятельства

Уильяма Конгрива

ПРОЛОГ,

ПРЕДЛОЖЕННЫЙ ДЛЯ ПРОЧТЕНИЯ ПО СЛУЧАЮ ОТКРЫТИЯ НОВОГО ТЕАТРА[114].

ПО МЫСЛИ АВТОРА, ЕГО ДОЛЖНА БЫЛА ПРОЧЕСТЬ МИССИС БРЕЙСГЕРДЛ В МУЖСКОМ ПЛАТЬЕ[115].

СТИХОТВОРЕНИЕ ПРИСЛАНО НЕИЗВЕСТНЫМ

Обычай, тот, что у людей в чести,

Велит мне нынче речь произнести,

Но женщины ораторствуют худо,

Так нынче выступать я в брюках буду.

Но не в дурной пример для ваших жен,

А лишь блюдя ваш собственный закон.

Иному мужу выгоду какую

Сулит жена? Я показать рискую...

(Изображает рога над головой.)

Но полагаю, что выходит чушь,

Коль при жене настырной — вялый муж:

Сродства не сыщешь у подобных душ!

Покинем же супружеское лоно!

Порядок соблюдая неуклонно,

Свой спич я, господа, начну с поклона.

Благодеянья украшают вас,

Вы выручили нас в предсмертный час!

Нас чуть не удавили кредиторы,

Спасли вы нас от этой алчной своры.

Сквалыгам гнусным не было числа,

Они бы нас раздели догола,

Но ваша щедрость нас в беде спасла!

В Британии мы все свободу ценим,

Каким ее заменишь возмещеньем?

Рожденный вольным, наш собрат-актер

Тиранских правил отвергает вздор.

Свободу, вольность, бедняков богатство

Украдкой добывает наше братство,

А вместе с ней — услады, углядев

Прекрасный пол — и прелесть жен и дев

И милых вдов, презрев раздоров гнев!

Ужель для вас мой долгий спич — помеха?

Я расскажу вам про секрет успеха;

Я сообщу вам, ненавидя ложь,

Что зиждется успех на взятках сплошь!

Клянусь Юпитером, что в мире бренном

Меня влекло лишь к молодцам отменным,

Лишь к юношам, младым и вдохновенным!

Мне, господа, подсказывает разум,

Как вашего расположенья разом

Добиться, вовсе не моргнув и глазом!

Я молода — и этот юный вид

Правдив, прелестен, но и деловит,

Он — силой чар и мастерством искусства —

Так, походя, пленяет ваши чувства.

И вот, во всеоружьи этих чар,

У вас я вымогаю скромный дар.

Смеюсь, пою, вздыхаю, глазки строю,

Лукавлю шаловливою порою!

Юнцы меня лобзали без ума,

А стариков лобзала я сама;

Вам всем казалась я приманкой сладкой,

Глотали все, не подавясь облаткой.

А впрочем, славлю я пристойных дам,

Их страсть мила всем любящим сердцам,

Их жалость и любовь, их облик милый

Вас подкупают с беспредельной силой.

Но в подкупе таком бесчестья нет;

Так, больше не страшась позорных бед,

Займите же скорее в зале этом

Места, согласно купленным билетам!

ПРОЛОГ,

КОТОРЫЙ ЧИТАЕТ МИСТЕР БЕТТЕРТОН[116] В ВЕЧЕР ОТКРЫТИЯ НОВОГО ТЕАТРА

Нет, зря трудолюбивый садовод

На тощих землях урожая ждет:

Не плодоносит сад, и ветви хилы,

И корень мертв, как в сумраке могилы.

Но и от сей напасти средство есть:

Сад на иную почву перенесть....

Вот и актеры наши увидали,

Что их труды напрасно пропадали.

Сменив театр, они теперь хотят

Живой водой обрызгать хилый сад.

Нет, упованья их не тщетны были:

Вы помогли им — почву вы взрыхлили!

Как пращур всех людей — большой вселенной, —

Награждены мы этой вашей сценой.

И наш театр по-райски плодороден,

Он — наш эдем, в нем человек свободен.

Но и в эдеме змий имел успех,

Так совершился первородный грех.

Об этом речь веду я для чего?

И в нашей труппе был подобный случай,

Так мы лишились Евы самой лучшей

И пылкого Адама одного...

Зато других не соблазнили бесы, —

Блюдем мы свято ваши интересы.

Вот вам плоды комической пиесы,

Поставленной впервые. Всякий вкус

Мы ублажим вдвойне, питомцы муз,

Скрепляя наш со зрителем союз!

Есть в пьесе юмор — для весельчаков,

Интрига — для тончайших знатоков.

А коль в театр заявится придира,

К его услугам — колкая сатира!

Пусть у других она не столь колка,

Не жалит — только скалится слегка...

И, как осел жует чертополох,

Поэт жует пролог и эпилог.

Перо, как шпагу, сунул он в ножны,

Ему остроты вовсе не нужны!

С тех пор как шел на сцене «Прямодушный»[117],

Никто не хаял этот век тщедушный.

Но автор наш дерзит сверх всяких мер,

Хоть и чурается дурных манер,

И мне сказать велел он для порядку:

Что без затей он режет правду-матку!

А ежели изъяны вас смутили,

То извиненьем служит для него,

Что пьесу сочинил он до того,

Как вы ее за юмор похвалили!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА[118]

Мужчины

Сэр Сэмпсон Ледженд, отец Валентина и Бена.

Валентин, влюблен в Анжелику и находится в немилости у отца за свое мотовство.

Скэндл, друг Валентина, большой критикан.

Тэттл, глуповатый щеголь, хвастается своими победами, но при этом уверен, что не опорочил ни одной женщины.

Бен, младший сын сэра Сэмпсона, воспитание получил частично дома, частично на море, намерен жениться на мисс Пру.

Форсайт, дядя Анжелики, темный старик, капризный, самоуверенный и суеверный, убежден, что понимает в астрологии, хиромантии, физиогномике и умеет толковать сны, приметы и тому подобное.

Джереми, слуга Валентина.

Трэпленд, процентщик.

Бакрем, стряпчий.


Женщины

Анжелика, племянница Форсайта с богатым приданым, находящимся в полном ее распоряжении.

Миссис Форсайт, вторая жена Форсайта.

Миссис Фрейл, сестра миссис Форсайт, светская дама.

Мисс Пру, дочь Форсайта от первого брака, неуклюжая, глупая провинциальная девица.

Нянька мисс Пру.

Дженни, служанка Анжелики.


Управляющий, судебные приставы, матросы, несколько слуг.


Место действия — Лондон.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Комната Валентина.

На столе лежит несколько книг. Валентин читает одну из них.

Джереми прибирает в комнате.

Валентин. Эй, Джереми!

Джереми. Да, сэр?

Валентин. Забери-ка все это. Я пойду немного пройдусь — переварю прочитанное.

Джереми (унося книги, в сторону). Да, страсть как разжиреешь на этом книгочействе!

Валентин. Слышишь, ступай подкрепись! Тут в Эпиктете есть одна страница — сразу не проглотишь. Царское кушанье!

Джереми. А что этот Эпиктет, он сам стряпал или только рецепты сочинял?

Валентин. Читай книги и развивай свой вкус! Учись жить, как велит философия. Питай ум и умерщвляй плоть. Черпай пищу из книг. Замкни уста и впитывай познания очами. Так учит Эпиктет.

Джереми. Господи! Я только про него и слышал, когда служил у одного джентльмена в Кембридже. Да кто он такой, этот Эпиктет?!

Валентин. Богач без гроша в кармане.

Джереми. То-то, верно, давал пиры — живот подводило.

Валентин. Да не без этого.

Джереми. Вы джентльмен, сударь, и вам, может, по вкусу эта тонкая пища, а я, с вашего позволения, охотнее бы получал деньги на харчи. Разве этот Эпиктет, или Сенека[119], или кто другой из голоштанных богачей научит вас, как разделаться с долгами без денег? Заткнет рот кредиторам? Вот, к примеру, Платон[120]: возьмет он вас на поруки? Или Диоген[121], даром что привык к заточению в бочке, пойдет за вас в тюрьму? И что вам за радость сидеть взаперти, среди изъеденных плесенью книг и прославлять муз да пустые кишки.

Валентин. Да, я беден, ты прав. И посему решил поносить всех имущих. Я лишь следую в этом примеру мудрецов и остроумцев всех времен — поэтов и философов, коих ты ненавидишь по схожей причине: они светочи мысли, а ты — отпетый дурак.

Джереми. Что ж, пусть я дурак, сэр. Только я, помоги мне бог, достаточно беден, чтобы жить своей головой. А дураком я был и тогда, когда предупреждал вас, к чему приведет ваше транжирство — эти ваши кареты, ливреи, угощения и балы. Да вы еще принялись ухаживать за дамой, которая знать вас не хотела со всем вашим богатством, и завели дружбу с остроумцами, которые только и знали что ваше богатство, а нынче, как вы обеднели, обходятся с вами не лучше, чем друг с дружкой.

Валентин. Хоть я и беден, а все же сумею взять верх над ними. Я буду еще настойчивей ухаживать за Анжеликой и бедняком выкажу больше страсти, чем прежде, когда добивался ее любви на равных с богатыми франтами. Я принес свое состояние в жертву ее гордости и в награду за это надеюсь вызвать в ней ответное чувство, ведь богатый я был ей не нужен. А что до остроумцев, то мне у них шуток не занимать.

Джереми. Да, вам друг у дружки ничем не разжиться, что правда, то правда!

Валентин. Придется иным из них поучиться у меня острословию.

Джереми. Еще спасибо, что есть налог на бумагу! Надеюсь, вы не вздумали заняться сочинительством?

Валентин. Ты угадал. Я собираюсь написать пьесу.

Джереми. Вот оно что! Тогда соизвольте, сэр, выдать мне письменное свидетельство — этак строчки в три, не больше — в коем бы сообщалось заинтересованным лицам, что «податель сего, Джереми Фетч, семь лет служил верой и правдой эсквайру Валентину Ледженду и ныне увольняется не за какую-нибудь провинность, а по доброй воле и единственно из желания избавить барина от всякой заботы о себе...».

Валентин. Ну нет! Ты будешь жить со мной.

Джереми. Невозможно, сэр. Предложи вы мне умереть с вами, сдохнуть с голоду, быть освистанным — это дело другое. А жить на пьесу — тут и трех дней не протянешь! Это так же верно, как то, что меня после смерти не причтут к сонму муз.

Валентин. А ты остряк, приятель! Мне понадобится твоя помощь. Я научу тебя сочинять куплеты и концовки действий. Слушай, подыщи себе компанию девиц, с которыми ты будешь по вечерам играть в рифмы, чтобы понабить руку в стихоплетстве. Чего доброго, ты бы прославился анонимными песенками или памфлетами, вроде тех, какие пишут в кофейнях.

Джереми. Уж не думаете ли вы примириться таким способом с батюшкой, сэр? Нет, сэр Сэмпсон человек крутой! Вернись только с моря ваш младший братец, так отец и вовсе на вас не взглянет. Плохи ваши дела, сэр. Конец вам. А пойдете в поэты — и вовсе останетесь без друзей. И все это проклятая кофейня Уилла — скольких молодых людей сгубила, куда там лотерея в Ройал-Оук![122] Хозяин этой кофейни давно бы стал олдерменом, кабы перебрался в Сити, хоть там посетителей было б поменьше. Что до меня, так я раза в два больше съем в кофейне, чем на скачках: воздух Бэнстед-Даунз[123] — ничто по сравнению с ароматом кофе. А все же, как вспомню про кофейню, так и чудится мне — ходит по ней Голод-повелитель в обличье престарелого рассыльного, уставшего сводничать, разносить любовные записочки и стишки, за что ему платят не деньгами, как другим рассыльным, а остротами. Еще он представляется мне изможденным носильщиком портшеза. Бедняга вдвое похудел против прежнего, а все таскает в кредит поэта, которому еще жди когда улыбнется фортуна. Долгонько тут до расплаты: она, как возмездие за грехи, — то ли в час кончины придет, то ли в день свадьбы.

Валентин. Браво, продолжай!

Джереми. А порою голод является мне в образе тощего шельмы книгопродавца, который глядит таким несчастным, точно сам написал все эти книги или задумал стать сочинителем и довести своих собратьев до столь же плачевного состояния. Или, наконец, потаскухой со стихами в руках, которая из тщеславия предпочла их наличным, хотя юбка на ней вся в дырах и она почти так же гола, как муза. А может, она просто несет свое исподнее на бумажную фабрику, где его превратят в книги, наставляющие девственниц отдавать предпочтение не поэзии, а здравому смыслу. Или она довольствовалась любовью какого-нибудь нищего острослова, вместо того чтоб искать богатого дурака.

Входит Скэндл.

Скэндл. О чем тут витийствует Джереми?

Валентин. Громит острословов со всем доступным ему остроумием.

Скэндл. Ужели? Тогда, боюсь, он сам острослов, ведь острословы всегда стараются себе на погибель.

Джереми. Вот и я про то хозяину толкую. Прошу вас, мистер Скэндл, пожалуйста, отговорите его, если можете, идти в поэты.

Скэндл. В поэты?! Пусть лучше идет в солдаты. Там нужнее крепкий лоб, чем мозги. У тебя что, мало недругов из-за твоей бедности, и ты решил увеличить их число своим остроумием?

Джереми. Что правда, то правда! Не любим мы ближнего, коль у него побольше ума, чем у нас.

Скэндл. Джереми вещает как оракул. Разве ты не видел, как опасливо поглядывают никчемный вельможа и безмозглый богач на неимущего умника? Точно он самой судьбой предназначен для лучшей доли и вот-вот посягнет на их земли и титулы.

Валентин. Вот я и буду из мести писать сатиру.

Скэндл. На кого, скажи? На весь свет? Пустое занятие! Кто станет мучеником здравого смысла в стране, где исповедуют глупость? Ну побрешешь немного, но ведь если на тебя спустят всю свору, от тебя ничего не останется. А коли тебя не растерзают собаки, то пристрелят из-за дерева охотники. Нет, наймись лучше в капелланы к безбожнику, иди в сводники, в приживалы, в знахари, в стряпчие, в попы, в любовники к богатой старухе, только не в поэты! Нынче поэту меньше чести, чем всей этой швали, и он пуще них должен трястись и вилять хвостом. Так оставь свои мечты о былой славе сатирика, не тщись возродить афинскую комедию и не жди, что тебе позволят откровенно и прямо кого-то высмеивать.

Валентин. Ты прямо кипишь ненавистью к поэтам. Можно подумать, что тебя вывели в какой-нибудь пьесе. Успокойся, не так уж я рвусь в сочинители.

Стук в дверь.

Эй, Джереми, погляди, кто там!

Джереми выходит из комнаты.

Ну а чем мне, по-твоему, заняться? Как принял свет мое вынужденное исчезновение?

Скэндл. Как всегда в таких случаях. Одни жалеют тебя и осуждают твоего батюшку, другие оправдывают его и порицают тебя. Только дамы все за тебя и желают тебе удачи, ведь главные твои грехи — любовь и мотовство.

Возвращается Джереми.

Валентин. Ну что там?

Джереми. Да ничего нового, сэр: с полдюжины кредиторов, с которыми я управился так же быстро, как голодный судья с делами в предобеденный час.

Валентин. Что ты им ответил?

Скэндл. Верно, просил подождать, это старый метод!

Джереми. Что вы, сударь! Я столько тянул, столько взывал к их выдержке и терпению и прочим добрым чувствам, что нынче должен был сказать им честно и прямо...

Валентин. Что?

Джереми. ...что им заплатят.

Валентин. Когда же?

Джереми. Завтра.

Валентин. Но как ты собираешься выполнить обещание, черт возьми?!

Джереми. А я и не думаю его выполнять. Просто оно совсем растянулось, мое обещание, увидите — завтра лопнет, и никто этому не удивится.

Стук в дверь.

Опять стучат! Что ж, если вам не по вкусу мои переговоры с кредиторами, сэр, соизвольте выйти к ним сами.

Валентин. Ступай, погляди, кто там.

Джереми уходит.

Теперь ты понимаешь, Скэндл, что значит быть важной персоной. Так живут министры, генералы, сановники. С утра их осаждают такие же толпы просителей, и всякий приходит за обещанным. Это те же кредиторы, только поучтивей, и у каждого ко взысканию какой-нибудь посул.

Скэндл. И ты, подобно истинно важной птице, даешь аудиенцию, обещаешь больше, чем собираешься сделать, и так изворачиваешься, что куда проще было бы сдержать слово и удовлетворить заимодавцев.

Валентин. Ох, Скэндл, учись щадить друзей и не дразнить врагов. А то, смотри, эти вольные речи доведут тебя когда-нибудь до неволи.

Входит Джереми.

Джереми. Сударь, там Трэпленд, процентщик, а с ним два подозрительных детины, как есть переодетые приставы, такой дотронется своим карманным жезлом[124] — тебя и не стало! Еще там управляющий вашего отца и кормилица из Туитнэма[125] с одним из ваших малюток.

Валентин. Ах, чтоб ей провалиться! Нашла время тыкать мне в лицо моими грехами. На! Отдай ей вот это (дает ему деньги) и вели, чтоб больше меня не тревожила. Жадная дура! Знает, как плохи мои дела, так нет, где ей додуматься — заспать ребенка две недели назад.

Скэндл. Никак, это толстушка Марджери с моим крестником?

Джереми. Она самая, сэр.

Скэндл. Скажи ей, что я благословляю малыша, и передай вот это в знак моих нежных чувств. (Протягивает ему деньги.) Да еще, слышишь, попроси Марджери положить в постель матрас помягче, дважды в неделю менять белье и поменьше работать, чтоб от нее не разило потом. Я скоро ее навещу.

Валентин. Эй, Скэндл, не порти молоко моему сыну! Зови Трэпленда! Если б удалось как-нибудь заткнуть ему глотку, я бы хоть свободно вздохнул.

Джереми выходит и возвращается с Трэплендом.

Мистер Трэпленд, дорогой друг! Рад вас видеть! Джереми, стул, быстро! Бутылку хереса и поджаренный хлеб, живо! Да подай сперва стул.

Трэпленд. Доброе утро, мистер Валентин, доброе утро, мистер Скэндл.

Скэндл. Что ж, отличное утро, только бы вы его не испортили.

Валентин. Ну садитесь, садитесь. Вы ведь привыкли к его шуткам.

Трэпленд (садится). Тут за вами, мистер Валентин, один давнишний должок — полторы тысячи фунтов...

Валентин. Я не веду деловых разговоров, не промочив горла! А вот и херес!

Трэпленд. Я, понимаете, хочу знать, по какому курсу вы собираетесь со мной расплачиваться.

Валентин. Ей-богу, я так рад вас видеть!.. Ваше здоровье! Налей честному Трэпленду! Полнее!

Трэпленд. Хватит, любезный! Это не по моей части. Ваше здоровье, мистер Скэндл! (Пьет.) Я уже давно не пью...

Валентин. Еще по стакану, и тогда приступим к разговору. Наливай, Джереми!

Трэпленд. Нет, больше не могу, ей-богу! Я же говорю, я не пью...

Валентин. Наливай, Джереми, раз приказано! А как ваша красавица дочь? Доброго ей мужа! (Пьет.)

Трэпленд. Спасибо, сударь. Мне как раз нужны эти деньги...

Валентин. Сперва выпьем. А ты что не пьешь, Скэндл?

Все пьют.

Трэпленд. Скажу вам без лишних слов: нет мне возможности больше ждать.

Валентин. Я очень вам признателен за помощь, поистине выручили в трудную минуту. Вы ведь находите радость в добрых делах. Скэндл, выпей за здоровье моего друга Трэпленда! Честнейший человек на свете, всегда готов выручить друга в беде. В глаза вам это говорю! Выпьем еще по стаканчику, господа!

Скэндл. Вот любопытно! Впрочем, я слышал, что Трэпленд был раньше ходок да и по сей день не унялся. Ну есть ли распутник, который бы не был честным малым!

Трэпленд. Но мистер Скэндл, вы не знаете...

Скэндл. Не знаю, говорите? Да нет, я знаю ту веселую чернявенькую вдовушку с Полтри[126]: восемьсот фунтов годовых, вдовья часть[127] и двадцать тысяч фунтов наличными. Ну что, попался, старина Трэп!..

Валентин. Что ты говоришь!.. Да как же, я помню эту вдовушку! Так вот, значит, где вы пристроились?! Здоровье вдовы!

Трэпленд. Увольте, не могу.

Валентин. Ну как, за вдовушку?! Выпьем по последней!

Все пьют.

Премилая бабенка, ей-богу, — блестящие черные глазки, пухлые нежные губки, как рубин... Куда приятней припечатать поцелуем, чем подписаться под миллионным чеком!

Трэпленд. Да нет, все это выдумки. Займемся лучше делом. Ну и проказник вы, мистер Валентин!

Валентин. Нет-нет, займемся лучше вдовушкой! Нальем еще по стакану. Такие круглые трепещущие груди, пышные ягодицы, стати арабской лошадки — даже анахорет потерял бы покой. А какая ножка! Найдется ли мужчина, который не будет с вожделением ждать, чтоб она вынырнула из-под юбки, ведь она точно играет с вами в прятки. Не так ли, мистер Трэпленд?

Трэпленд. Уж точно. Налейте мне стаканчик. А вы проказник! Здоровье вдовушки! (Пьет.)

Скэндл. Вот заклохтал! Не отступай, брат, не то он опять обернется кредитором!

Входит судебный пристав.

Судебный пристав. Прошу прощения, джентльмены. Мистер Трэпленд, скажите, нужны мы вам или нет. Нам еще надо арестовать с полдюжины господ на Пэлл-Мэлле и в Ковент-Гардене, а если мы задержимся, то перед шоколадными[128] выстроится столько портшезов, что нам туда не войти, и мы уйдем не солоно хлебавши.

Трэпленд. Вы правы. Я сам любитель повеселиться, мистер Валентин, однако дело есть дело, так что готовьтесь...

Джереми. Сударь, там ждет управляющий вашего батюшки, ему велено передать вам одно предложение. Касательно ваших долгов.

Валентин. Так проси его войти. Отошлите вашего пристава, мистер Трэпленд, вы скоро получите ответ.

Трэпленд. Будьте где-нибудь поблизости, мистер Снэп.

Судебный пристав уходит.

Входит управляющий и что-то шепчет Валентину.

Скэндл. Ах ты собака, а еще вино пил! Верни херес, который выпил! Принеси ему теплой воды, Джереми. А не то я сейчас распорю ему брюхо и в два счета доберусь до его совести.

Трэпленд. Вы невежливы, мистер Скэндл. Мне не нужен ваш херес, но как можно требовать назад то, что человек уже выпил?

Скэндл. А как можно требовать назад деньги, которые джентльмен уже прожил?

Валентин. Мне все ясно. Я понимаю, чего хочет отец. Его условия жестоки, но меня припирает нужда. Да, я согласен. Захватите с собой мистера Трэпленда, и пусть он выдаст вам расписку. Вы знаете этого человека, мистер Трэпленд, он вам вернет мой долг.

Трэпленд. Глубоко сожалею, что был так настойчив, да ведь нужда, знаете ли...

Валентин. Оставьте извинения, господин процентщик, сейчас вам все уплатят.

Трэпленд. Надеюсь, вы не сердитесь: такая уж у меня профессия...

Трэпленд, управляющий и Джереми уходят.

Скэндл. Он просил прощения, как палач у своей жертвы.

Валентин. Я хоть смогу перевести дух.

Скэндл. Да в чем дело? Ужель твой родитель смягчился?

Валентин. Ничуть не бывало. Он мне поставил жестокое условие, такое, что хуже не выдумать. Ты, верно, слышал о моем безмозглом брате, который три года назад отправился в плавание? Этот братец, как узнал мой батюшка, возвратился домой. А посему отец милостиво предлагает мне уступить младшему брату право наследования, а взамен готов немедленно выделить четыре тысячи фунтов на покрытие долгов и устройство моих дел. Он уже раз предлагал мне это, но я отказался. Однако нежелание моих кредиторов повременить и мое собственное нежелание сидеть здесь затворником в разлуке с Анжеликой заставили меня согласиться.

Скэндл. Поистине проявление отчаянной любви! Боюсь только, что ты не видел от Анжелики проявлений взаимности.

Валентин. Тебе известен ее нрав. Она никогда не давала мне явного повода ни ликовать, ни отчаиваться.

Скэндл. Эти ветреницы не обдумывают своих поступков, так что трудно понять, что они думают! И все же я не жду, что она полюбит тебя в беде, когда была холодна в счастливую твою пору. К тому же она богата, а богатство всегда тяготеет к глупости или к другому богатству.

Входит Джереми.

Джереми. Новая беда, сэр.

Валентин. Еще кредитор?

Джереми. Нет, сударь, другое. Пришел мистер Тэттл поразвлечь вас.

Валентин. Ну что поделаешь, веди его сюда. Он знает, что я не выхожу из дома.

Джереми выходит.

Скэндл. О черт возьми! Я ухожу.

Валентин. Останься, прошу тебя! Вам с Тэттлом всегда бы ходить парой. Вы как свет и тень хорошо оттеняете друг друга. Он ни в чем не похож на тебя — ни характером, ни образом мыслей. Ты губишь чужие репутации, а он стоит на их страже.

Скэндл. Избави нас бог от такого стража! Он так же хранит чужие репутации, как чужие секреты, на обе эти доблести он претендует с одинаковым правом. Этот негодяй всегда говорит шепотом, но таким, чтобы всем было слышно. Он ни за что не назовет вам женщины, только опишет ее портрет. Будет божиться, что она ему не писала, и тут же покажет адрес, надписанный ее рукой. Правда, он, всего вероятнее, подделал ее почерк и потому не произнес ложной клятвы, однако надеется, что ему не поверят, и так же отрицает милость дамы, как священник произносит «нет», когда ему предлагают епископский сан[129], — ведь иначе он его не получит. Словом, он знаменитый тайновед, который хвалится своей осведомленностью. А вот и он.

Входит Тэттл.

Тэттл. Доброе утро, Валентин! Ваш слуга, Скэндл, если только вы не станете прохаживаться на мой счет.

Скэндл. Это вы можете требовать лишь от собственного слуги. А пока я принадлежу себе и, уж во всяком случае, не вам, я этого не обещаю.

Тэттл. Ну как бессердечно!

Валентин. Не обижайтесь на его речи, Тэттл! Разговор с ним подобен игре в «молву»[130]: отзывайтесь о нем хорошо, если хотите, чтоб он ответил вам тем же.

Тэттл. Как ему, верно, тяжело и неприятно, что все его наветы лишь способствуют светскому успеху его жертв! Я вот, бог миловал, всегда на редкость деликатен в своих отзывах о людях.

Скэндл. Конечно, ведь вы общаетесь с таким сбродом, что без особой деликатности о них не расскажешь.

Тэттл. Слыхали — «сбродом»? Ну почему «сбродом»? Вы же не знаете этих людей. Как немилосердно!

Скэндл. Не знаю? Как бы не так! Вы же водитесь только с теми, от кого идет смрад на всю столицу.

Тэттл. Ха-ха-ха! Изволите шутить! Кому же неизвестно, что такого за мной не водится! С того дня, как я узнал первую женщину, Валентин, я ни одну из них, спаси бог, не ославил.

Валентин. Но встречались-то вы не с одной.

Тэттл. Сказать вам по чести, да. Что ж, я могу признаться в этом и даже сказать, пусть это будет грубовато, что я в жизни не путался с женщиной, у которой был кто-то другой.

Скэндл. Неужели?!

Валентин. Ей-богу, я ему верю! Мужья ведь не в счет, Тэттл?

Тэттл. Ах что вы!..

Скэндл. Ну а что у вас было с этой милой мещаночкой, миссис Блудл?

Тэттл. С кем? Ах с ней?.. Да, я знаю, миссис Блудл хвалилась, что я сказал ей то-то и то-то, что я писал ей и что-то там сделал — уж сам не ведаю что, только, клянусь моим добрым именем, она лгала. Да-да, она меня оклеветала, и я знаю почему. Ее подкупил некто всем нам отлично известный — мужчина, желавший осрамить меня в глазах одной знатной дамы...

Скэндл. Всем нам отлично известной.

Тэттл. Не будем об этом... Конечно, всем известны мои тайны, всем и каждому. Впрочем, я скоро убедил ее в своей невиновности. Я сказал ей: сударыня, сказал я, некоторые люди только и делают, что разносят слухи и болтают то да се про того и этого, и, коль ваша светлость...

Скэндл. Светлость?! Ну-ну!..

Тэттл. Господи, что я сказал!.. Язык мой — враг мой!..

Валентин. Ха-ха-ха!..

Скэндл. Право, Тэттл, я не знал, что вы такой наглец! Впредь я буду вас уважать! Ну и ну! Ха-ха-ха! Так продолжайте — значит, что вы сказали ее светлости?..

Валентин. Признаться, такое не часто услышишь!

Тэттл. Я же ничего такого не сказал, спаси бог! Lapsus linguae[131]. Поговорим лучше о другом.

Валентин. Но все-таки, как вы оправдались?

Тэттл. Что об этом говорить. Я пошутил, и все. Одна незнатная женщина приревновала меня немного, и я сказал ей там что-то, ей-богу, не помню, что именно. Поговорим лучше о другом. (Напевает песенку.)

Скэндл. Оставь его, черт с ним! Думает, мы будем его расспрашивать.

Тэттл. А знаете, Валентин, вчера я ужинал с вашей пассией и ее дядюшкой, старым Форсайтом. Ваш родитель прямо днюет и ночует у Форсайта.

Валентин. Да, я знаю.

Тэттл. Ей-богу, Анжелика прелесть. И миссис Форсайт тоже. И ее сестрица миссис Фрейл.

Скэндл. Да, миссис Фрейл прелестная женщина, кто же ее не знает.

Тэттл. О, это несправедливо.

Скэндл. Что именно?

Тэттл. Так говорить.

Скэндл. Что говорить? Или вы что-нибудь знаете про миссис Фрейл?

Тэттл. Я? Нет, право, я могу судить о том, какого она пола, лишь по гладкости ее подбородка и пухлым губам.

Скэндл. Да неужто?

Тэттл. Ну да.

Скэндл. А она утверждала другое.

Тэттл. Быть не может!

Скэндл. Ей-богу! Спросите Валентина.

Тэттл. Я начинаю думать, что женщина, спаси бог, требует молчания от мужчины лишь затем, чтоб самой всласть обо всем болтать.

Скэндл. Без сомнения. Так скажите — она вас оклеветала? Значит вы с ней не спали?

Тэттл. Хоть мне и достает скромности первым не говорить об этом, я слишком учтив, чтобы спорить с дамой.

Скэндл. Так вы признаетесь?

Тэттл. Я озадачен. Впрочем, могу ли я отрицать это! коли она меня в том обвиняет?

Скэндл. Она скоро придет. Она каждое утро навещает Валентина.

Тэттл. Возможно ль?!

Валентин. Да, миссис Фрейл порой меня навещает и тем выказывает мне свое расположение. Однако я не думаю, чтоб она дарила кого-нибудь большей благосклонностью.

Скэндл. И я тоже. Но ведь Тэттл не станет чернить женщину: это не в его правилах. Как легко ошибиться в женщине, Валентин!

Тэттл. Что вы хотите этим сказать, господа!

Скэндл. Да, решено — спросим ее.

Тэттл. Какое варварство! Что же вы сразу мне не сказали...

Скэндл. Зачем? Вы же сами нам сказали.

Тэттл. ...еще подбивали спросить Валентина.

Валентин. А разве я что-нибудь сказал? Или я должен был ответить на незаданный вопрос?

Тэттл. Но это жестокий обман, господа!..

Валентин. О нет, если вы, давно зная Скэндла, так легко попались в его ловушку, я глубоко сочувствую дамам, которые доверяют вам свои тайны.

Входит Джереми.

Джереми. Миссис Фрейл прислала узнать, сударь, проснулись ли вы?

Валентин. Проводи ее наверх, как только она придет.

Джереми выходит.

Тэттл. Мне надо бежать.

Валентин. Но вы же столкнетесь с ней в дверях.

Тэттл. Нет у вас черного хода?

Валентин. А если б и был, благоразумно ль давать в руки Скэндла такое оружие против вас, ведь ваше бегство лишь подтвердит правоту всего, что он ей расскажет.

Тэттл. О Скэндл, будьте великодушны! Мне же перестанут доверять тайны! Будут звать лишь в дни приемов, не пустят дальше гостиной, не дадут заглянуть в спальню, не запрут в чулане, не сунут за ширму или под стол, а камеристки позабудут, что величали меня «мистер Тэттл, наш наперсник». Это было бы так жестоко!

Валентин. Пожалейте его, Скэндл. Он пойдет на все условия.

Тэттл. О, на любые!..

Скэндл. Хорошо, тогда тут же подайте мне на заклание полдюжины добрых имен. Итак, кто они, эти женщины? Да смотрите, чтобы это были громкие имена, первые в королевстве.

Тэттл. О злодей! Жена баронета подойдет?

Скэндл. Нет. Чтоб не ниже супруги пэра.

Тэттл. Душегубец! Но имен-то можно не называть?

Скэндл. Обойдемся титулами.

Тэттл. Увы, это то же самое! Умоляю вас — не требуйте титулов!.. Я опишу вам их облик.

Скэндл. Что ж, начинайте. Только позаботьтесь о сходстве. Ибо если я не сумею узнать оригинала, вам придется, как плохому живописцу, подписать внизу — портрет такой-то.

Тэттл. Хорошо. Так первая...

Входит миссис Фрейл.

Я погиб! Она уже здесь. Потерпите до другого раза, и я удвою число жертв.

Скэндл. Так и быть, на этом условии я подожду. Только, смотрите, без обмана.

Миссис Фрейл. Хорошая будет у меня слава из-за этих утренних визитов к мужчинам! Скэндл, черт, и вы тут?! Мистер Тэттл, с вами я, конечно, в безопасности.

Скэндл. Тэттл!

Тэттл. Я... Э-э... Польщен, сударыня...

Валентин. Ну как там Анжелика, сударыня Вестовая?

Миссис Фрейл. И сразу про Анжелику! Ну воспитание!..

Валентин. Позвольте любовнику в разлуке...

Миссис Фрейл. Я позволяю любовнику быть внимательным к возлюбленной в миг свидания, но в ее отсутствие страсть его должна отступать перед обходительностью.

Валентин. А если его страсть сильнее обходительности?..

Миссис Фрейл. Пусть исправит дело женитьбой.

Валентин. Женитьба и впрямь умеряет страсть, но отнюдь не прибавляет мужчине обходительности.

Миссис Фрейл. Вы глубоко ошибаетесь. Нет людей обходительнее женатых мужчин. Не пройдет года после свадьбы — и они уже верх воспитанности: срывают сердце на жене и являются на люди милыми да любезными. А у меня для вас новость. Впрочем, вы, наверно, уже сами слышали — на родину возвратился ваш брат Бенджамин. А из деревни приехала дочь Форсайта, моя племянница, и уж как вы хотите, а дело в том, что старики задумали их поженить. Он — морское чудище, а она — лесная зверюшка, то-то народят земноводных, не иначе каких-нибудь выдр: он-то все по морю ходил, а она из лесу носа не казала.

Валентин. Вот проклятая история! Их брак не принесет мне счастья!

Миссис Фрейл. Вы недовольны, а мой братец Форсайт уверяет, что она сразу понесет, и пророчит им мальчика, из которого вырастет адмирал или прославленный мировой судья, — он вычитал это в их гороскопах. Ну до чего ж суеверный старый болван! Нынче, к примеру, принялся убеждать меня не выходить из дома: дескать, день несчастливый. Только я мигом измыслила ему странный сон и отослала его к Артемидору[132] за разгадкой, а сама сбежала к вам в гости. А что я за это получу? Я жду награды.

Валентин. Пойдемте в другую комнату, и я не замедлю выказать вам свою щедрость.

Скэндл. Мы все готовы кой-чем поделиться с вами.

Миссис Фрейл. Чем же это?

Валентин. Увидите.

Миссис Фрейл. Наверное, чем-нибудь таким, что вам самим в тягость.

Валентин. Скэндл подарит вам доброе имя.

Миссис Фрейл. Пускай сперва себе раздобудет! А вы что подарите мне, мистер Тэттл?

Тэттл. Я что подарю? Свою душу, сударыня.

Миссис Фрейл. Ну нет, спасибо! Мне о своей хлопотно печься. Впрочем, я на днях навещу вас: я слышала, у вас пропасть картин.

Тэттл. Прекрасная коллекция, есть оригиналы. К вашим услугам, сударыня.

Скэндл. Врет ведь, подлец! У него картин-то всего — «Четыре времени года» да «Двенадцать цезарей» в плохих копиях. Еще есть «Пять чувств»[133] — такие же примитивные, как у него самого. Оригинал же только один — он сам.

Миссис Фрейл. Но я слышала, у него есть коллекция красавиц.

Скэндл. Да, тех, что оказали ему милость, как он утверждает.

Миссис Фрейл. Ах, мистер Тэттл, покажите!

Тэттл. О сударыня, они призваны тешить взор любви. Ни один мужчина, кроме меня и художника, не сподобился счастья их видеть.

Миссис Фрейл. Ну а женщина?..

Тэттл. На одном условии, что коллекция пополнится ее портретом, ведь тогда ей придется хранить тайну.

Скэндл. Уж если вам хочется смотреть картины, приходите лучше ко мне.

Миссис Фрейл. Ах вот как?!

Скэндл. Я покажу вам собственный ваш портрет, да-да, и портреты многих ваших знакомых — они там как вылитые, точно от Неллера[134].

Миссис Фрейл. Вот обманщик!.. Ведь правда он лжет, Валентин? Я не верю ни единому его слову.

Валентин. На сей раз это правда. Тэттл собирает портреты тех, кто оказал ему милость, а Скэндл — тех, кто отказал ему в ней. Пасквили, сатиры, эпиграммы, нравоописания — вот его коллекция.

Скэндл. Мои портреты сделаны черным по белому, и лишь немногие, равно мужские и женские, даны в естественных красках. Вы увидите спесь и глупость, похотливость и жеманство, жадность и ветреность, лицемерие, злобу и невежество — и все в одном лице. Еще я покажу вам фатовство, ложь, тщеславие, трусость, фанфаронство, порочность, уродство, мужское бессилие — таков будет второй портрет. И, представьте себе, на первом — прославленная красавица, а на втором — известный жуир. Есть у меня и картины, некоторые премилые.

Миссис Фрейл. Какие же, расскажите!

Скэндл. Например: щеголь в бане; ему ставят банки, чтоб вызвать румянец, и он парится, чтоб согнать лишний жирок.

Миссис Фрейл. Прелесть!

Скэндл. Или вот: леди тянет бренди с извозчиком в подвале.

Миссис Фрейл. Ну, уж это неправда, черт возьми!

Скэндл. Есть аллегорические. Сторукий стряпчий с двумя головами, но одним лицом. Богослов о двух лицах и одной голове. Есть солдат с мозгами в брюхе, а вместо головы — сердце.

Миссис Фрейл. И совсем без головы?

Скэндл. Совсем.

Миссис Фрейл. Но это чистый вымысел! Что ж, у вас и поэт есть?

Скэндл. Есть и поэт; он взвешивает слова и продает хвалы за похвалы, а критик тем временем шарит у него в кармане. Еще одна большая картина изображает школу, в ней сидят великие критики в длинных париках, камзолах с позументом и в стенкирках[135], а лица — как у громил; в руках у них свистульки[136], на шее — таблички, по которым в приходской школе обучаются грамоте[137]. И много других картин, отлично нарисованных, как вы убедитесь собственными глазами.

Миссис Фрейл. Хорошо, я приду, хотя бы для того, чтоб уличить вас в хвастовстве.

Входит Джереми.

Джереми. Там опять управляющий вашего батюшки, сэр.

Валентин. Сейчас я к нему выйду. Вы меня отпускаете? Я незамедлю вернуться и буду всецело ваш.

Миссис Фрейл. Нет, мне пора. Кто из вас проводит меня до Биржи, джентльмены? Мне надо навестить там сестрицу Форсайт.

Скэндл. Я провожу вас: мне нравится ваша сестрица.

Миссис Фрейл. Любезно, нечего сказать!

Тэттл. Я провожу вас, ибо питаю слабость к вашей милости.

Миссис Фрейл. По-моему, это более веская причина.

Скэндл. И прекрасно. Пока Тэттл будет развлекать вас, я стану без помехи очаровывать вашу сестрицу.

Валентин. Скажите Анжелике, что я принял жестокие условия, поставленные мне отцом, чтобы только вырваться на волю и снова ее увидеть.

Скэндл. Я дам ей полный отчет о всех твоих делах. И если отказ от Здравомыслия считать подтверждением любви — ты самый пылкий из всех известных мне влюбленных. Ты надеешься покорить свою Елену[138] отказом от наследства. А мне сдается — глупая это выдумка

Свое именье променять на злато

Иль бедняку присвататься к богатой.

(Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена первая

Комната в доме Форсайта.

Входит Форсайт со слугой.

Форсайт. Да неужто все наши женщины в отлучке?! И жена не вернулась? А сестра?.. А дочка?

Слуга. Ни той, ни другой, ни третьей, сэр.

Форсайт. Бог ты мой, что б это могло значить? Не иначе луна в полнолунии! А племянница моя Анжелика дома?

Слуга. Дома, сэр.

Форсайт. Ведь ты, поди, врешь, любезный.

Слуга. Ну что вы, сударь!

Форсайт. Говорю тебе — врешь, любезный! Быть тому невозможно, чтоб что вышло, как я затеял. Ведь я родился под созвездием Рака, а потому, что ни задумаю, все как-нибудь вкривь да вкось получается.

Слуга. Не могу знать, сударь.

Форсайт. Да куда ж тебе, милейший! А я вот знаю, загодя все знаю, милейший.

Входит нянька.

Эй, нянька! Где это твоя барышня запропастилась?

Нянька. И ведать не ведаю. Ушли все и пока не вернулись. А дитятко-то бедное, чай, целый бы день город глядело! Еще хорошо, как покормят!.. Э... Удача-то какая, ха-ха-ха!.. Чудеса-а! Ей-богу, чтоб мне провалиться, отродясь такого не видывала, господи, твоя воля! Ха-ха-ха!..

Форсайт. Что с тобой, старая?!

Нянька. Бог-то вам счастье какое посылает! Господи, твоя воля, спаси нас и помилуй, уж мне ли не знать! Чулок-то у вашей милости наизнанку.

Форсайт. Да ну? А ведь правда! Вот удача! Как же это вышло? Может, и вправду добрый знак. И вправду, может, привалит счастье. Верно-верно, были и другие приметы! С кровати поутру слез задом, и ненарочно ведь — тоже к добру! А вот как спускался по лестнице — споткнулся. Ласочку повстречал... Дурные все приметы! Одни дурные, другие хорошие — все вперемешку! Горе и радость, нужда и достаток, день и ночь, так вот и живем. А с чулком этим и вправду удача. Не нарадуюсь я на этот чулок! А!.. Вот и племянница! Ты, любезный, ступай к сэру Сэмпсону Ледженду и скажи, я хочу заглянуть к нему, коли ему досуг. Три часа пополудни — самое время для дел. Меркуриева пора.

Слуга уходит. Входит Анжелика.

Анжелика. И самое время для всяких утех, не так ли, дядюшка? Ах, пожалуйста, разрешите мне взять вашу карету: мою надо починить.

Форсайт. Это что ж, и тебя тянет по улицам колесить? Сдурели нынче все женщины, что ли?! Дурной это знак, и сулит он ущерб главе дома. Есть такое древнее пророчество, его сочинил араб Мессалла[139], а перевел преподобный букингемширский пиит[140].

«Если жены бросят печь и жарить,

То придется их мужьям кухарить,

Обернется все сплошным содомом,

Муж перевернется вместе с домом

И в юдоли сумрака и скорби

Головою в землю пустит корни».

«Пустит корни», слыхала? Это сулит рога. Чем голова прорастает? Рогами. Так что, милая племянница, сиди дома. Ведь голова чья? Мужа. Значит и пояснять тут нечего.

Анжелика. Но вы же, дядюшка, не будете с того рогоносцем, что я уйду из дома, а если я и останусь, так тоже не спасу вас от рогов.

Форсайт. Оно, конечно, верно. А все же, пока в доме остается хоть одна женщина, оракул не имеет полной силы.

Анжелика. Зато мое намерение остается в полной силе. Я решила выйти из дома, и если вы не дадите мне карету, я найму портшез или извозчика. А вы сидите дома и гадайте по звездам, с кем изменяет вам жена. Держали бы ее взаперти, коль начинаете ревновать, едва она ступит за порог. Тетушка-то моя, знаете ли, от природы слегка подвластна силе притяжения — так это? кажется, у вас зовется? Только боюсь, сударь, не вы тут центр притяжения! Ха-ха-ха!

Форсайт. И до чего же ты языкатая! И все ведь небесную механику вышучиваешь, пустельга ты этакая!

Анжелика. Не сердитесь, дядюшка. А будете сердиться, я устрою так, чтоб сбылись все ваши ложные пророчества, смешные сны и бесполезные гадания. Возьму и обвиню вас в нарушении общественного благочиния. Недавно, помните, какой переполох подняли — объявили, что ожидается затмение. Провизии накопили, как в осажденной крепости. Сколько огня напасли — свечи скупали, спички, трутницы! Можно было подумать, что мы теперь до конца дней будем сидеть под землей или уж по крайней мере поедем в Гренландию, чтобы жить там в полярной ночи.

Форсайт. Ну что за дерзкая девчонка!..

Анжелика. Дадите карету? А не дадите, так слушайте дальше! Еще я всем расскажу, как вы пророчили возврат католичества[141], из-за того лишь, что пропало несколько столовых ложек с апостолами[142]: дворецкий их куда-то засунул и думал, что потерялись. Вам что же, религия вроде супа? Вот погодите, дядюшка, я донесу на вас, что вы колдун!

Форсайт. Ну что за дрянь, а?!. Эка вредная девка!

Нянька. Что она говорит, господь милосердный!..

Анжелика. А еще я могу рассказать под присягой про ваши греховные ночные делишки с этой старухой!..

Нянька. Силы небесные! Это какие же со мной ночные делишки? Ведь что выдумала, господи боже мой!.. Чтоб мы с барином да что греховное делали? Отродясь такого не слыхивала!.. Сами знаете, сударь, что я в спальне у вас ночью делаю: постель грею, одеяло подтыкаю, свечку вам принесу, табакерку, ночной горшок, ну и пятки когда почешу... Так вот ведь что выдумала!..

Анжелика. А я видела через замочную скважину, как вы ночью сидели, запершись в чулане, — ну точь-в-точь Саул с Аэндорской волшебницей[143], — орудовали ситом и стригальными ножницами, накалывали большой палец и писали кровью имена бедных, ни в чем не повинных слуг на маленькой терке для мускатного ореха, позабытой в бульонной чашке. Да я еще и не такое порасскажу!..

Форсайт. Только попробуй, дрянь ты этакая! Я тебе попомню, я с тобой поквитаюсь, ехидна ты этакая! Вот подстрою тебе ловушку. Ничего, что ты деньгам своим хозяйка, я своего добьюсь — за все мне заплатит твой кавалер, этот расточитель и мот, красавчик Валентин!

Анжелика. Да неужто? А мне дела нет. Но вот тогда-то я вас и выдам. Смотри, нянька, я ведь могу привести свидетелей, которые подтвердят, что у тебя под левой рукой огромная титька и у него тоже и оба вы по очереди кормили пестрого котенка, а был он вовсе — бесенок!

Нянька. Вишь, что выдумала — огромная титька!.. Ах ты врушка да сквернавка!.. На, пощупай!.. Две у меня титьки, две, как у всякой христианки (плачет), да и те уже тридцать лет как никто не сосал.

Форсайт. Надо терпеть, раз мне по звездам выходит так мучиться. А все те зловредные сочетания и противостояния в третьем квадрате моего гороскопа! И что от родных пакости — тоже было предсказано. Вот возьму и запру двери на замок тебе в наказание. Ни один мужчина в дом не войдет.

Анжелика. Запирайте же скорей, сударь, пока тетушка домой не вернулась; завтра поутру она пришлет вам письмо о выдаче ей законного содержания! Только дайте мне удрать, а потом всех мужчин на сто миль отгоняйте. Сидите, беседуйте с духами, изучайте свои звезды — Быка, Барана и Козла. Господи, дядюшка, на дюжину созвездий — и столько рогатых! Не иначе все рогоносцы попадают на небо!

Форсайт. А девственница-то одна на дюжину созвездий. Одна девственница, фурия ты этакая!..

Анжелика. И этой бы не было, кабы ей не судьба водиться с одними астрологами, дядюшка! С того моя тетка и бежит из дому.

Форсайт. Что? Что? Так в этом причина? Послушай, ты что-то знаешь, ну расскажи мне, и я прощу тебя. Ну расскажи, милая племяшечка! Бери мою карету и лошадей, бери, пожалуйста. Жена что, тебе жаловалась? Послушай, я знаю, вы, женщины, охотно делитесь друг с другом. Она молода, полнокровна и весела, у нее карие глаза, и родилась она под созвездием Близнецов, а потому любит общество; у нее родинка над губой, влажные ладони и большой Венерин холм[144].

Анжелика. Ха-ха-ха!

Форсайт. Что смеешься? Так-то, барышня... Но послушай, будь доброй девочкой и не мучай своего бедного дядюшку! Расскажи мне всю правду! Не расскажешь? Погоди ж!..

Входит слуга.

Слуга. К вам пожаловал сэр Сэмпсон, сударь. (Уходит.)

Анжелика. Прощайте, дядюшка. (Вслед слуге.) Закажите мне портшез. Я сыщу свою тетку и скажу ей, чтоб она не возвращалась домой. (Уходит.)

Форсайт. Я так огорчен и расстроен — где мне сейчас с ним видеться. И через час не оправлюсь. Нянька, поди скажи сэру Сэмпсону, что я загляну к нему попозже.

Нянька. Слушаюсь, батюшка. (Уходит.)

Форсайт. Да! А впрочем, коли мне судьба быть рогоносцем, ничего не попишешь!..

Входит сэр Сэмпсон Ледженд с бумагой в руках.

Сэр Сэмпсон. Да, мой друг, ему уже не выкрутиться, это ясно как божий день. Вот она, в моих руках, мой старый Птолемей[145]. Этот гнусный расточитель еще узнает, кто произвел его на свет, он еще узнает это, мой старый Ностродам![146] Ручаюсь тебе, мой сын убежден, что отцу надлежит только прощать и любить, что ему не дано наставлять, приказывать и ждать повиновения, и наши роли сводятся к тому, что он будет наносить мне обиды, а я прощать их. Ручаюсь, он плясал бы до Судного дня и ничуть не сомневался, что волынщику буду платить я. Но вот оно, черным по белому, — Signatum, Sigillatum и Deliberatum[147]. Сиречь: он уступает свое право наследования моему сыну Бенджамину, едва тот вернется на родину. А где моя дочь, старый Мерлин[148], моя будущая дочь? Право, я не нарадуюсь, что отплатил сполна этому непокорному негодяю.

Форсайт. А ну, дайте взглянуть. Ага, вижу. Если все будет по закону, надеюсь, дело выйдет и передача прав состоится. Бумага-то когда подписана? В котором часу? Жаль, черт возьми, что вы не посоветовались со мной о часе! А впрочем, нам надо спешить.

Сэр Сэмпсон. Да еще как! Мой сын Бен будет здесь вечером. Я велел своему стряпчему составить все бумаги — дарственные, а также распоряжение о вдовьей части, — и к вечеру все будет готово, а в какой час — неважно. Прошу тебя, братец Форсайт, брось свои предрассудки! Что толку гадать о счастливом часе? Надо печься о настоящем, о прошлом не горевать, а чему быть, того не миновать. Солнце светит днем, а звезды — ночью, и мы без свечи узнаем друг друга — вот только и проку от звезд.

Форсайт. Только и проку?! Это как же, сэр Сэмпсон?.. Уж гневайтесь, не гневайтесь, а я с вами не согласен и прямо скажу вам: вы невежда!

Сэр Сэмпсон. А. я говорю вам: я кладезь премудрости. Sapiens dominabitur astris[149]. Это древнее изречение подтверждает мою правоту и опровергает ваши распроклятые небесные календари. Это я-то невежда! Каково! Говорю вам, мой старый Феркю[150], я немало постранствовал в жизни — весь земной шар объездил. Я видал антиподов, в чьих краях солнце всходит среди ночи и садится в полдень.

Форсайт. А я говорю вам: я тоже странствовал, и притом по небесным сферам. Я знаю все созвездия и планеты и в каком квадрате каждая обитает. Знаю все про силу притяжения и про силу отталкивания, про аспекты разные и треугольники. Знаю, долгой будет жизнь или короткой, счастливой или несчастной. Могу предсказать, излечится ли болезнь, удастся ли путешествие, выгорит ли дело, сыщется ли краденое. Я знаю...

Сэр Сэмпсон. Я знаю длину стопы китайского императора, я целовал туфлю великого Могола[151], охотился верхом на слоне с татарским ханом, наставил рога королю: да будет вам известно, что нынешний бантамский владыка[152] вышел из этих чресел.

Форсайт. Я лучше самого путешественника знаю, когда он врет, когда — нет.

Сэр Сэмпсон. А я знаю, как один астролог только успел глянуть на звезду, а уже стал рогоносцем. Еще я видел колдуна, который не мог обуздать беса, сидевшего в его жене.

Форсайт (в сторону). Никак и он намекает на мою благоверную. Надо разузнать. (Громко.) Уж вы не про мою ли жену, сэр Сэмпсон? Хоть вы и наставили рога бантамскому владыке, но я клянусь вам всей солнечной массой...

Сэр Сэмпсон. Клялся бы лучше рогами месяца, братец Козерог!

Форсайт. Козерог тебе в зубы, Мандевил проклятый![153] Фердинанд Мендес Пинто[154] с тебя писан, не иначе, враль ты первой величины! Забирай свою бумагу о наследстве, и пусть твой сын катится назад в море! Да я лучше отдам дочь за египетскую мумию, чем породнюсь с хулителем наук и оговорщиком добродетели!

Сэр Сэмпсон (в сторону). Я, кажется, пересолил. Не стоило злить нашего честного Альбумазара[155]. (Громко.) Да, египетская мумия — вещь любопытная, мой верный иероглиф; у нее, должно быть, все тело исписано предсказаниями. Право, жаль, что мой сын не египетская мумия, раз ты так их любишь. Ужель ты дуешься на меня за ту шутку, мой добрый Хэли[156]? Я от души почитаю солнце, луну и звезды. Да, послушай! Хочешь, я подарю тебе мумию? Совсем позабыл, у меня же есть плечо египетского фараона, я его похитил в одной пирамиде; оно все в иероглифах. Ты можешь взять его себе и выставить здесь на радость всем ученым мужам и студентам, грызущим медицину и астрологию в Лондоне и его окрестностях.

Форсайт. А что вы все-таки знаете про мою супругу, сэр Сэмпсон?

Сэр Сэмпсон. Твоя супруга — созвездие добродетелей. Она — луна, а ты — лунный обитатель. Она даже лучезарней луны, ибо наделена ее целомудрием, но чужда ее непостоянства. А то все были шутки!

Входит Джереми.

А ты откуда? Кто тебя звал? Что тебе надо?

Форсайт. Так если вы шутили... Это что за малый? Не нравится мне его вид!

Сэр Сэмпсон (Джереми). Ты от моего сына, милейший? Но от которого? От Бенджамина, да?

Джереми. Нет, сэр. Я служу у мистера Валентина. Едва он вырвался на волю, как первым делом решил засвидетельствовать вам свое почтение.

Сэр Сэмпсон. Похвально, сэр.

Входит Валентин.

Джереми. Вот он и сам, сударь.

Валентин. Я пришел попросить благословения, сударь.

Сэр Сэмпсон. Вы его уж получили, сударь. По-моему, я прислал вам его в виде чека на четыре тысячи фунтов. Немалые деньги, не так ли, братец Форсайт?

Форсайт. Весьма немалые, сэр Сэмпсон, для юноши его лет. Я прямо не знаю, куда он их денет.

Сэр Сэмпсон. Я тоже. А знаешь что, Валентин? Если денег окажется слишком много, верни мне остаток, слышишь, мальчик?

Валентин. Остаток, сударь?! Да их едва хватит на покрытие моих долгов. Надеюсь, вы будете снисходительны и не свяжете меня теми жестокими условиями, принять которые меня заставила нужда.

Сэр Сэмпсон. Прошу вас, сударь, объясниться поточнее: на какую снисходительность вы изволите намекать?

Валентин. На то, сэр, что вы не будете требовать полного исполнения обязательства и хоть от некоторых пунктов меня избавите.

Сэр Сэмпсон. О, я отлично вас понял, сударь! Это все?

Валентин. Все, о чем я решился просить вас, сэр. Впрочем, я с двойной благодарностью приму всякое послабление, какое изволит подсказать вам отеческая доброта.

Сэр Сэмпсон. Ну еще бы, разлюбезный сэр! Только ваша сыновняя любовь и моя отеческая доброта соотносятся друг с другом примерно так же, как записи о количестве отпущенного товара у купца и у покупателя. Нет, каков мошенник, братец Форсайт! Утром заключает сделку за подписью и печатью, а в полдень — на попятный! Ни стыда, ни совести! Вот он, нынешний ум, вот она, мораль нынешних умников! Ты ведь тоже из числа этих умников да хлыщей, а может, кого и похуже... Да только тут печать стоит и твоя подпись — попробуй откажись!

Валентин. А я и не отказываюсь, сэр...

Сэр Сэмпсон. Да тебя повесят! Я еще доживу до того дня, когда тебя повезут по Холборн-хилл[157]. У него же лицо мерзавца, — ну скажите, братец Форсайт, вы же читаете по лицам. Из всех моих сыновей он один не в меня. Как есть висельник, от которого отступилась церковь!

Форсайт. Хм... Пусть это вам неприятно, молодой человек, а все же на лице вашем печать насильственной смерти, хотя, кажется, виселица вам и не грозит.

Валентин. Разве так отец обходится с сыном, сэр? Что до этого безмозглого старого осла, то я знаю, как его срезать, а вы, сэр...

Сэр Сэмпсон. Я — это я, а вы-то, собственно, кто такой, сэр?

Валентин. Ваш сын, сэр.

Сэр Сэмпсон. Не поручусь, сэр. Вернее, что нет.

Валентин. Тем лучше!

Сэр Сэмпсон. Вам что же, хочется думать, что ваша мать была шлюхой? Слыхано ли такое?!

Валентин. Нет, я просто хочу сыскать оправдание вашему жестокому и бездушному обращению со мной.

Сэр Сэмпсон. Оправдание?! Дерзкий нахал! Да я могу вести себя как хочу, черт возьми! Ты же моя собственность. Ведь я породил тебя. А мог не родить — мне было дано это решать. Кто ты такой? Откуда взялся? Что даровало тебе жизнь? Как появились вы здесь, сударь, с этой вот наглой рожей? Отвечайте! Вы что, своей волей пришли в мир? А может быть, я своей законной родительской властью понудил вас к этому?

Валентин. Я не знаю, зачем появился на свет, однако и вы не больше моего знаете, с какой целью меня позвали. Но так или иначе — я здесь, и раз вы не хотите обо мне заботиться, то лучше оставьте таким, каким нашли.

Сэр Сэмпсон. О, с радостью! Сбросьте же все, что на вас, и уходите из мира таким же нагим, каким явились.

Валентин. Одежду снять просто. Теперь отберите у меня: рассудок, помыслы, страсти, склонности, пристрастия, вожделения, чувства — весь хвост приспешников, дарованных мне при рождении.

Сэр Сэмпсон. Какую же многоголовую гидру я породил.

Валентин. Сам по себе я прост, скромен и неприхотлив и могу довольствоваться малым, но приставленная вами свита жадна и ненасытна. Вы дали жизнь толпе демонов — они не ведают покоя.

Сэр Сэмпсон. За что мне столько детей, черт возьми! Простому смертному надо обходиться без этаких сотоварищей. Только императору позволительно иметь от природы вожделения. Иначе какой-нибудь бедняк с четырьмя пенсами в кармане окажется, чего доброго, обладателем брюха, которое алкает пищи на десять шиллингов.

Джереми. Святая истина! Готов присягнуть в этом перед любым судьей Миддлсекса[158].

Сэр Сэмпсон. Еще один прожора! Он что, тоже с тобой родился? Помнится, я его не рожал!

Джереми. Судя по моим достаткам, пожалуй что рожали. Да, ваша милость, ей-богу, сдается мне, что рожали! Ведь, право, я наделен от природы теми же анафемскими вожделениями, на которые жаловался мой барин.

Сэр Сэмпсон. Вот полюбуйтесь! А я настаиваю, что по логике вещей этому малому не к чему было родиться лакомкой. На что ему тонкий вкус? И все же готов поручиться, он бы охотнее ел фазана, чем треску. А еще, поди, у него есть обоняние, и ароматы ему приятнее вони. Вот внюхайтесь! Ну а как насчет музыки? Наверно, ты и музыку любишь, скотина?

Джереми. Я неплохо разбираюсь в джигах, контрдансах и прочей такой музыке, сэр, а ваши соло и сонаты не очень-то мне по вкусу. Они вызывают у меня ипохондрию.

Сэр Сэмпсон. Вызывают ипохондрию? Ха-ха-ха! Ах чтоб тебя!.. Так соло и сонаты тебе не по вкусу? Да кто твой родитель, черт возьми? Кто ты родом, навозный червь?

Джереми. Батюшка мой был носильщиком портшеза, а матушка зимой торговала устрицами, а летом — огурцами, и в мир я вошел по лесенке, ибо родился в подвале.

Форсайт. И выйдешь из него тоже по лесенке, приятель, — по лицу видать!

Сэр Сэмпсон. А когда тело этого мошенника анатомируют и рассекут на части[159], то окажется, что его пищеварительные органы были бы под стать какому-нибудь кардиналу. Так-то, огуречный отросток! И ведь какая глупая несправедливость! Был бы я, к примеру, медведем — мои дети сосали бы лапу и тем были живы. Природа порадела только медведям и паукам: у первых — корм в лапах, а вторые — тянут его из своих кишок.

Валентин. Ну, мне она тоже достаточно порадела. Будь у меня мое наследное право, мне бы хватило на все нужды.

Сэр Сэмпсон. Опять ты об этом! Ты же получил четыре тысячи фунтов. Вернись они ко мне, я б тебе и гроша не дал! Ты не прочь превратить меня в пеликана и кормиться из моего зоба! Пусть тебе твой хваленый разум поможет, черт возьми, ты ведь всегда за него стоял. Вот посмотрим, сумеешь ли ты прожить своим умом! Нынче вечером или завтра поутру в Лондон прибудет твой брат, так помни, чтоб все было по уговору. Засим — мое почтение. Пойдем, братец Форсайт!

Сэр Сэмпсон и Форсайт уходят.

Джереми. А что я вам говорил, когда вы решили с ним встретиться?

Валентин. Я и сам другого не ждал. Не к нему я собирался. Я хотел повидаться с Анжеликой, но не застал ее и притворился, будто намерен проявить старику почтение. О, кажется, воротились миссис Форсайт и миссис Фрейл! Что-то они очень серьезны. Лучше с ними не сталкиваться. Пойдем этим ходом, поразведаем, скоро ли вернется Анжелика.

Уходят.

Входят миссис Форсайт и миссис Фрейл.

Миссис Фрейл. И что тебе вздумалось за мной следить? Что хочу, то и делаю!

Миссис Форсайт. Уж будто!

Миссис Фрейл. А вот так. И что страшного — покаталась со знакомым в наемной карете, сделала один круг по площади в Ковент-Гарден...

Миссис Форсайт. Положим, не один, а два или три, не иначе.

Миссис Фрейл. А хоть бы и двадцать! Ручаюсь, если б речь шла о тебе, ты бы сказала — это всего лишь невинная забава! Что за жизнь, коли ты лишен удовольствия побеседовать с человеком где тебе хочется!

Миссис Форсайт. А разве нельзя беседовать дома? Согласна: нет большего удовольствия на свете, чем побеседовать с приятным мужчиной. Я против этого не спорю и даже думаю, что ваша беседа была вполне невинной. Но в общественном месте!.. Ездить с мужчиной в наемной карете! А что если не я одна видела, как ты из нее выходила? Уж какое там счастье, когда беспрестанно боишься, что тебя увидят и ославят! К тому же, сестрица, это могло повредить не только тебе, но и мне.

Миссис Фрейл. Вздор! Тебе-то от этого какой вред? Ведь самой бывало хорошо в наемной карете! Вот если б я ездила с мужчиной в Найтс-бридж, Челси, Спринг-Гарден или Барнэлмз[160], тогда еще можно было б меня осудить.

Миссис Форсайт. Что же, по-твоему, я туда ездила? На что ты намекаешь, сестрица?

Миссис Фрейл. Разве я на что-нибудь намекаю? Ты-то на что намекаешь?

Миссис Форсайт. Что вы ездили в какое-то злачное место.

Миссис Фрейл. Это я-то? Да еще с мужчиной?

Миссис Форсайт. А кто же поедет один на «Чертовы кулички»?[161]

Миссис Фрейл. На какие такие «кулички»? Ты, видно, пошутить надо мной вздумала?

Миссис Форсайт. Святая невинность! Уж будто не знаешь, что есть такое место! Ей-богу, ты прекрасно владеешь своим лицом. Одно слово — актриса!

Миссис Фрейл. Право, ты очень самоуверенна, боюсь, не справишься с ролью.

Миссис Форсайт. Что ж, посмотрим, чья возьмет! Так, говоришь, ты никогда не была на «Чертовых куличках»?

Миссис Фрейл. Никогда.

Миссис Форсайт. И ты говоришь это мне в лицо?

Миссис Фрейл. А что такого? Подумаешь, какое лицо!..

Миссис Форсайт. Лицо как лицо, не хуже твоего!

Миссис Фрейл. Только на десять годков постарше. И все же я говорю тебе прямо в лицо: слыхом я про это не слыхивала!

Миссис Форсайт. От твоей наглости недолго и в лице перемениться, тогда и критикуй мою внешность! А ну взгляни! Где ты обронила эту золотую шнуровальную иголку? А, сестрица? Признавайся!

Миссис Фрейл. Это не моя!

Миссис Форсайт. Нет, твоя! Погляди получше!

Миссис Фрейл. Ну хорошо, пусть моя, ты где ее нашла? Признавайся, сестрица! Уж вправду, что сестрица!

Миссис Форсайт (в сторону). Хотела разоблачить ее, а заодно выдала и себя, черт возьми!

Миссис Фрейл. Когда делаешь выпад, сам не открывайся — так, кажется, говорят фехтовальщики, сестрица?

Миссис Форсайт. И то верно, сестрица. Коли все вышло наружу и обе мы, как ты говоришь, ранены, поступим как принято у дуэлянтов: позаботимся друг о друге и будем еще крепче дружить, чем прежде.

Миссис Фрейл. Охотно. Раны наши пустяшные и, если мы скроем их от чужих глаз, будут совсем не опасны. Дай же мне руку в знак сестринского союза и любви.

Миссис Форсайт. С охотой. Вот она!

Миссис Фрейл. А я в залог дружбы и доверия открою тебе свой тайный план. Скажу тебе все как на духу. Боюсь, что люди знают о нас больше, чем мы друг о друге. У тебя богатый муж, и ты вполне обеспечена. Мне куда хуже: у меня ни денег особых, ни репутации — не схитришь, не проживешь! Так вот, у сэра Сэмпсона есть сын, и его нынче ждут в Лондон. Он, как я слышала, пороху не выдумает, не больно учен, однако наследник всего отцовского состояния. Что если мне попробовать прельстить его? Ты поняла меня, сестрица?

Миссис Форсайт. Вполне, и постараюсь всемерно помочь тебе. Могу сообщить тебе нечто весьма приятное: эта нескладеха, моя падчерица, которую, как ты знаешь, прочат ему в жены, влюбилась в мистера Тэттла. Надо воспользоваться случаем и возбудить в ней отвращение к этому олуху, и тогда твое дело в шляпе. Да вот они идут сюда вместе. Давай под каким-нибудь предлогом оставим их наедине.

Входят Тэттл и мисс Пру.

Мисс Пру. Маменька, маменька, гляньте-ка!

Миссис Форсайт. Да что ты так кричишь, деточка? И потом, сколько раз я тебя просила, чтобы ты не звала меня маменькой.

Мисс Пру. А как же мне звать вас, раз вы жена моего отца?

Миссис Форсайт. Сударыней. Зови меня сударыней. А то я, право же, почту себя старухой, коли такая великовозрастная девица начнет величать меня маменькой. Так от чего ты в таком восторге, деточка?

Мисс Пру. Поглядите, сударыня, что мне подарил мистер Тэттл. И вы тоже, тетушка. Видите — табакерка! А в ней табак. Хотите немножко? До чего пахнет — прелесть! Мистер Тэттл весь так пахнет — и парик, и перчатки, и носовой платок — ну так сладко пахнет, что лучше розы. Понюхайте его, маменька, то есть сударыня! А это колечко он дал мне за поцелуй.

Тэттл. Фи, мисс, разве можно целоваться, а потом об этом рассказывать.

Мисс Пру. Ведь маменьке же! И еще он обещал дать мне что-то, чтоб я тоже вот так пахла. Дайте на минуточку ваш платок. Понюхайте, тетушка! Он обещал подарить мне что-то, отчего мои рубашки будут так же пахнуть. Сладость-то какая! Лучше лаванды, да? Знаете, тетушка, я велю няньке больше не перекладывать мои рубашки лавандой.

Миссис Фрейл. Фи, детка, ну можно ли говорить — рубашки; надо говорить — белье!

Мисс Пру. Это что, неприлично, тетушка?

Тэттл. Вы слишком строги к барышне, сударыня! Не корите ее за простодушие: оно так прелестно и так ей идет. Ах, милейшая барышня, не давайте им покушаться на вашу наивность!

Миссис Форсайт. Ох, смутитель! Смотрите, сами не провинитесь!

Тэттл. Но, сударыня!.. Как ваша милость могла это подумать! Право, вы меня не знаете!

Миссис Фрейл. Ведь то-то хитрая бестия! Вкрадчив, как исповедник, сестрица. Думает, мы не видим.

Миссис Форсайт. Сущая лиса! Едва где появится свежесть да невинность — мы и позабыты, сестрица.

Тэттл. Клянусь моим добрым именем...

Миссис Фрейл. Таковы они, эти мужчины, сестрица: любят портить молоденьких. Им это так же по сердцу, как первыми вырядиться по новой моде или побывать на премьере. Ручаюсь, мистер Тэттл не пережил бы мысли, что кто-то успел обскакать его.

Тэттл. Но клянусь, я ничуть...

Миссис Фрейл. Да будет вам! Кто вам поверит! Вас хоть на виселицу тащи — вы не признаетесь, знаем мы вас! Она — премиленькая! Ну прямо кровь с молоком. Такая цветущая. Конечно, не мое это дело, только будь я мужчиной...

Мисс Пру. И насмешница же вы, тетушка!

Миссис Форсайт. Знаешь, сестрица, девочка, по-моему, уже стала довольно разборчива. Думаешь, будет она глядеть на эту корабельную мачту? Ручаюсь, и близко к себе не подпустит после мистера Тэттла.

Миссис Фрейл. Боюсь, что и впрямь не подпустит. Ведь этакий грязный детина, пропахший смолой и дегтем. И что бы вам, черт возьми, встретиться ей после свадьбы, окаянный болтун!

Миссис Форсайт. И мы еще ему потакаем! Да муж нас повесит! Он непременно решит, что это мы их свели.

Миссис Фрейл. Давай-ка лучше поскорее уйдем. Если братец Форсайт застанет нас с ними вместе, он непременно так подумает.

Миссис Форсайт. Уж конечно! И одних их оставить — тоже не дело: мистер Тэттл — он пройдоха, ни за что не упустит удобного случая.

Миссис Фрейл. А. мне все равно! Только бы меня в это не впутали.

Миссис Форсайт. Так что, мистер Тэттл, коли что натворите — сами и отвечать будете. Знайте: я умываю руки. Я к этому непричастна.

Миссис Фрейл и миссис Форсайт уходят.

Мисс Пру. Что это они ушли, мистер Тэттл? С какой целью, не знаете?

Тэттл. Кажется, догадываюсь, моя душечка... Только вот чего ради они это затеяли, убей меня бог, не пойму!

Мисс Пру. А может, нам тоже уйти?

Тэттл. Нет, они хотели, чтоб мы остались.

Мисс Пру. А зачем? Что мы будем тут делать?

Тэттл. Я буду завлекать вас, милая барышня. Вы разрешите мне завлекать вас?

Мисс Пру. Ой, завлекайте, пожалуйста!

Тэттл (в сторону). Во всяком случае, откровенно. Да, но все-таки, что таилось за услужливостью миссис Форсайт? Может, она затеяла сыграть со иной какую-то шутку? Или оставила нас вдвоем из побуждений высшей нравственности: поступай с другими так, как хочешь, чтоб поступали с тобой. Решим, что именно так!

Мисс Пру. Ну а как вы будете меня завлекать? Начинайте, мне не терпится поглядеть! А мне тоже завлекать вас? Тогда скажите как.

Тэттл. Нет, мисс, сперва помолчите и послушайте меня. Я буду вас спрашивать, а вы отвечайте.

Мисс Пру. Это что же, как в Катехизисе? Ну так спрашивайте!

Тэттл. Могу я надеяться на вашу любовь?

Мисс Пру. Разумеется!

Тэттл. Фи! Да кто ж это сразу говорит «да»! Тогда я сразу потеряю к вам интерес.

Мисс Пру. Что же мне говорить?

Тэттл. Скажите «нет», или «вряд ли», или «еще не знаю».

Мисс Пру. Значит, соврать?

Тэттл. Ну да, если вы благовоспитанная девица. Благовоспитанные люди всегда лгут. К тому же вы женщина, а женщины не говорят, что думают. Ваши слова должны расходиться с мыслями, но зато поступки могут противоречить словам. Поэтому, если я спрошу вас, вправе ли я надеяться на вашу любовь, вы должны ответить «нет», хотя сами влюблены по уши. Если я скажу, что вы красавица, отрицайте это и говорите, что я льщу вам. Между тем вы должны думать, что в действительности вы прекрасней, чем я сказал. А за признание ваших чар вы и во мне обнаружите таковые. Если я попрошу вас поцеловать меня, гневайтесь и, однако, целуйте. Если я стану просить о большем, гневайтесь пуще, но уступите еще быстрее. А если я заставлю вас сказать, что вы сейчас вскрикнете, то я должен быть уверен, что вы прикусите язык.

Мисс Пру. Ой, как здорово, ей-богу! Куда лучше нашей старомодной деревенской манеры выкладывать все начистоту. А вам тоже придется врать?

Тэттл. Хм!.. Да. Только вам надобно верить, что это правда.

Мисс Пру. Батюшки! А ведь меня всегда так и тянуло соврать, только они все пугали, говорили — грех.

Тэттл. Ну, моя прелесть, а теперь дай мне изведать сладость твоего поцелуя.

Мисс Пру. Ни за что! Я на вас гневаюсь! (Подбегает к нему и целует.)

Тэттл. Стойте, это, конечно, очень мило, но целовать должны не вы меня, а я вас!

Мисс Пру. Так давайте сначала.

Тэттл. Охотно! О мой ангел! (Целует ее.)

Мисс Пру. Фу!

Тэттл. Прекрасно. Еще раз, моя чаровница! (Целует ее вторично.)

Мисс Пру. Фу! Вы мне ненавистны!

Тэттл. Замечательно! Можно подумать, что вы родились и выросли в Ковент-Гардене[162]. А не покажете ли вы мне свою спаленку, прелестная мисс?

Мисс Пру. Ни за что на свете! Я сейчас побегу туда и спрячусь от вас за портьерой.

Тэттл. Я последую за вами.

Мисс Пру. Только я буду обеими руками держать дверь и гневаться, а вы меня повалите и войдете.

Тэттл. Нет, я сперва войду, а потом уж повалю вас.

Мисс Пру. Неужто? А я буду гневаться все пуще и пуще и уступать.

Тэттл. Но вдруг я заставлю вас вскрикнуть?

Мисс Пру. Да нет же, я прикушу язык!

Тэттл. Какая способная ученица!

Мисс Пру. Ну а теперь — вперед без остановок!

Тэттл. И не таких я лавливал плутовок.

Убегают.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена первая

Нянька одна.

Нянька. Барышня! Барышня! Мисс Пру! Господи твоя воля, да что там с ребенком? Э-эй, мисс Форсайт!.. Дверь на запоре — должно, почивает или молится!.. Барышня! Слышно, возится. Отец вас кличет. Отопритесь. Да отопритесь же, мисс! Похоже, чуть вскрикнула... Господи, да кто там? (Глядит в замочную скважину.) Что ж это там творится? Царь небесный, да с ней мужчина!.. Ну не сносить нам головы! Вот ведь бесстыжая — из молодых да ранних! (Стучится.) Ты отопрешь, пакостница? Попробую другой дверью. (Уходит.)

Выходят Тэттл и мисс Пру.

Мисс Пру. Господи, опять она идет! Она все расскажет отцу. Что мне теперь делать?

Тэттл. Ах чтоб ее!.. Пришла бы чуть позже — так милости просим.

Мисс Пру. Господи, ну что я скажу? Придумайте, пожалуйста, мистер Тэттл, как мне соврать.

Тэттл. Не тот случай, чтоб врать. Я никогда не лгу без причины. А раз мы ничего не сделали, то, по-моему, и говорить нечего. Слышите — идет! Я оставляю вас вдвоем, выкручивайтесь, как можете. (Вталкивает ее в спальню и закрывает дверь.)

Входят Валентин, Скэндл и Анжелика.

Анжелика. Как можете вы обвинять меня в непостоянстве?! Я же никогда не говорила вам, что люблю вас.

Валентин. Тогда я могу обвинять вас в уклончивости: вы не говорите ни «да», ни «нет».

Анжелика. Не смешивайте равнодушие с уклончивостью. Просто вы так мало интересовали меня до сих пор, что я не задавалась этим вопросом.

Скэндл. И у вас не хватало доброты ответить тому, кто вас спрашивал? Простите, что вмешиваюсь, сударыня.

Анжелика. Как, вы вступаетесь за доброту?

Скэндл. Только за напускную. Ведь женская непреклонность такова же.

Анжелика. Убедите своего друга, что у меня она тоже напускная.

Валентин. От этого мне будет мало пользы. Как отличить постоянное притворство от реальности?

Тэттл (приближается к Скэндлу и шепчет ему). У вас тут какой-то частный разговор. Тайны, да?

Скэндл. Тайны. Но я вам доверюсь. Мы тут говорили о любви Анжелики к Валентину. Только, смотрите, молчок!

Тэттл. Нет-нет, никому ни слова! Это тайна, я знаю, ведь о ней повсюду шепчутся.

Скэндл. Ха-ха-ха!

Анжелика. Что такое, мистер Тэттл? О чем это все шепчутся, я не расслышала?

Скэндл. О вашей любви к Валентину.

Анжелика. Какой вздор!..

Тэттл. То есть о его любви к вам, сударыня. Вы меня уж простите, но о страсти вашей милости я услышал впервые.

Анжелика. О моей страсти? Да кто вам сказал о ней, сударь?

Скэндл. Бес в вас сидит, что ли?! Я ж вам сказал: это тайна!

Тэттл. Но я полагал, ей можно доверить то, что ее касается.

Скэндл. Да разве благоразумный человек доверит женщину самой себе?

Тэттл. Ваша правда. Прошу прощения. Сейчас все исправлю. Сам не пойму, сударыня, с чего мне взбрело в голову, что особа вашего ума и благородства не останется равнодушной к долгим и пылким мольбам такого идеала, как Валентин. А посему простите, что, взвесив по справедливости его достоинства и вашу премудрость, я вывел баланс вашей взаимной симпатии.

Валентин. Вот это сказал, так сказал! Наверно, жестоким запором страдал тот поэт, у которого вы учились блудословию.

Анжелика. Право, вы к нему несправедливы! Это все его собственное. Мистер Тэттл уверен в чужих победах, потому что сам благодаря своим достоинствам не ведает поражений. Ручаюсь, мистер Тэттл в жизни не слышал отказа.

Тэттл. Ошибаетесь, сударыня, не единожды!

Анжелика. Клянусь, мне что-то не верится!

Тэттл. А я заверяю вас и клянусь, что это так! Ей-богу, сударыня, я несчастнейший из смертных и женщины ко мне немилостивы.

Анжелика. Вы просто неблагодарны!

Тэттл. Надеюсь, что нет. Но ведь хвалиться известного рода милостями так же неблагодарно, как умалчивать о других.

Валентин. Ах вот оно что!

Анжелика. Я что-то вас не пойму. Я была уверена, что вы просили женщин только о том, что они пристойным образом могли подарить вам, а вы потом — не скрывать.

Скэндл. По-моему, вы уже достаточно себя здесь показали. Идите-ка бахвалиться в другое место!

Тэттл. Бахвалиться!.. Боже мой, да разве я кого-нибудь назвал?

Анжелика. Никого. Да вы, наверно, и не можете. Иначе вы, без сомнения, не преминули бы это сделать.

Тэттл. Не могу, сударыня? Вот как?! Неужели ваша милость думает, что я не знаю ничего предосудительного ни об одной женщине?

Скэндл (тихо). Вы опять за свое?

Тэттл. Вы, конечно, правы, сударыня. Я не знаю ничего, спаси бог, предосудительного. В жизни не слышал ничего такого, что могло бы повредить даме. Мне ужасно не везло в подобных делах, и я никогда не сподобился счастью быть в наперсниках у дамы, никогда!

Анжелика. Неужели?

Валентин. Никогда. Могу подтвердить это.

Скэндл. И я тоже. Ибо, знай он что-нибудь, он несомненно поделился вы со мной. По-моему, вы не знаете мистера Тэттла, сударыня.

Тэттл. Да, сударыня, и, по-моему, вы совсем меня не знаете. С близкими друзьями я б, конечно...

Анжелика. Думается, вы б разболтали, коли вам что доверили!

Тэттл. Но я же выразился очень туманно, Скэндл. Я в жизни ни о ком ничего не рассказывал, сударыня. Может, так, будто про кого другого, а уж если про себя, то говорил, что вычитал все из книжки — определенного ни о ком ничего.

Анжелика. Если женщины не доверялись ему, почему ж его прозвали «Дамской копилкой»?

Скэндл. А как раз поэтому. К Тэттлу очень подходит одна пословица. Знаете, как говорится: только тот не проболтается, кому никто не доверился. Это про нас, мужчин. А вот другая — про вас, женщин: та целомудренна, которую ни о чем не просили.

Валентин. Милые поговорки, что та, что эта! Даже не знаю, кого ты больше одолжил — дам или мистера Тэттла. Ибо, если верить пословице, женская добродетель зиждется на мужской нерасторопности, а мужская сдержанность — на недоверии женщин.

Тэттл. А ей-богу, верно, сударыня! По-моему, нам следует оправдаться. Что до меня... Но пусть ваша милость говорит первой.

Анжелика. Первой? Что ж, признаюсь честно, я устояла против многих соблазнов.

Тэттл. А я даровал соблазны, пред коими было не устоять.

Валентин. Отлично.

Анжелика. Призываю в свидетели Валентина. Пусть он расскажет суду, сколь тщетны были его искания, а также признается, что все мольбы его были отвергнуты.

Валентин. Готов просить суд о признании вас невиновной. А меня виновным.

Скэндл. И прекрасно. Разбирательство со свидетелями!

Тэттл. Мои свидетели отсутствуют. Да, я признаюсь в том, что некоторые особы оказывали мне милости, но поскольку эти милости бесчисленны, и особы останутся безымянны.

Скэндл. Нет, черт возьми, это не убедительно!

Тэттл. Ах не убедительно!.. Тогда я могу представить письма, локоны, медальоны, кольца... А коли надобны свидетели, призову служанок из кофеен, рассыльных с Пэлл-Мэлла и Конвент-Гардена, привратников из театра, прислугу от Локита, Понтака, Раммера[163], из ресторанчиков в Спринг-Гардене, мою квартирную хозяйку и камердинера — словом, всех, кто подтвердит под присягой, что я получаю больше писем, чем целое министерство, и меня спрашивало больше масок, чем сходится людей поглазеть на гермафродита или голого принца[164]. Еще все знают, что однажды в сельской церкви, когда кто-то спросил, кто я, ему ответили, что я — «знаменитый Тэттл, губитель женщин».

Валентин. Не тогда ли ты получил прозвище «Великого мусульманина»?

Тэттл. Тогда. Весь приход стал звать меня «Тэттл-мусульманин». На следующее воскресенье все мамаши оставили своих дочек дома и в церкви не собралось и половины прихожан. Пастор хотел было привлечь меня к церковному суду, однако я с ним поквитался: у него была красавица дочь, так я немножко просветил ее. Но потом я сожалел об этом. По городу пошли слухи, и некая знатная дама — не буду называть ее имени — вне себя от ревности прикатила туда в своей карете шестерней и этим разоблачила наши с ней отношения. Право, я жестоко сожалел о случившемся. Вы знаете, кого я имею в виду, ну помните, ту, в лотерее...[165]

Скэндл. Уймитесь, Тэттл!

Валентин. И вам не стыдно?!

Анжелика. Какое безобразие! В жизни не видела такого беспардонного хвастовства! Усовеститесь, мистер Тэттл! Ей-богу, я вам не верю. Это так вы храните тайны?

Тэттл. Увлеченный рассказом, я забыл о благоразумии, совсем как та дама, что в пылу страсти пренебрегла своим добрым именем. Впрочем, надеюсь, вы не поняли, кого я имел в виду, ведь многие дамы посещают лотерею... Ах черт возьми, я откушу себе язык!..

Скэндл. Не придется. Сейчас вы смолкнете. Давайте-ка послушаем одну песню — в ней та же мысль, что в пословицах. В той комнате сидит один человек, он и споет ее. (Идет к двери.)

Тэттл. Но если вы догадались, бога ради молчите! Право, я так несчастен!

Скэндл возвращается с певцом.

Скэндл. Спойте нам первую песню из недавней премьеры.

ПЕСНЯ

МУЗЫКА ДЖОНА ЭККЕЛЗА[166]

Пастух и пастушка в измене коварной

Винили друг друга, а все неспроста:

Чтоб выведать, знает ли Феб Лучезарный,

Что верен пастух и пастушка чиста...

Оракул молчал, пребывая в печали.

И вот наконец разомкнул он уста: —

Тот верен, кому ничего не вручали;

Кого не просили, та вечно чиста!

Входят сэр Сэмпсон, миссис Фрейл, мисс Пру и слуга.

Сэр Сэмпсон. Бен пришел? Мой сын Бен? Как я рад! Где он? Я жажду его видеть. Сейчас вы увидите моего сына Бена, миссис Фрейл. Он надежда семьи. Я не видел его целых три года. Наверно, он стал взрослым! Зови его сюда. Да скажи, чтоб поспешил! Я готов плакать от счастья.

Слуга уходит.

Миссис Фрейл. Сейчас ты увидишь своего будущего мужа, деточка.

Мисс Пру (тихонько, миссис Фрейл). Не пойду за него, и все!

Миссис Фрейл. Тсс! Да и он расхочет жениться. Предоставь это мне. Подзову-ка я сюда мистера Тэттла!

Анжелика. Вы не останетесь повидать брата?

Валентин. Мы с ним как двойная звезда — не можем сиять одновременно: когда он всходит, я гасну. К тому же, если я останусь, отец по доброте своей еще, пожалуй, заставит меня тут же подписать передаточную запись. А я намерен тянуть с этим как можно дольше. Придите наконец к какому-нибудь решению!

Анжелика. Не могу. Пусть решение само ко мне придет, иначе мне век не решиться!

Скэндл. Пойдем, Валентин. Я хочу поделиться с тобой одной мыслью.

Скэндл и Валентин уходят.

Сэр Сэмпсон. Это что же, мой сын Валентин ушел? Так-так, потихоньку ускользнул, не повидавшись с братом? Вот ведь бесчувственное отродье! Злонравный пес!.. Как? Вы тоже здесь, сударыня, и не могли удержать его? Видно, ни любовь, ни долг, ни кровные узы — ничто над ним не властно. Ни слова с ним больше не говорите, сударыня — он недостоин вашего внимания. У него ни на грош благородства, все расчет да корысть! Он отпетый мерзавец и ухаживает за вашими деньгами. А до вас ему дела нет.

Анжелика. Мы с ним квиты, сэр Сэмпсон. Если меня что и влекло к нему, так тоже его деньги. Но раз их нет — приманка исчезла, остался пустой крючок.

Сэр Сэмпсон. Мудрые речи! А вы умней, чем я думал. Ведь большинство нынешних девиц готовы кинуться и на пустой крючок.

Анжелика. Если я пойду замуж, сэр Сэмпсон, то лишь за большое состояние с любым человеком впридачу, иначе сказать — за любого с большим состоянием. Словом, кабы мне выбирать, я бы предпочла вас вашему сыну.

Сэр Сэмпсон. Ей-богу, вы умница! Меня радуют подобные речи. А я боялся, что вы без ума от этого нечестивца. Право, я от души вас жалел. Ну черт с ним, с ублюдком! Не стоит о нем говорить! Увидите, он еще себя покажет — пойдет на содержание к какой-нибудь мрачной восьмидесятилетней карге. Я всегда радуюсь, когда молодой прощелыга вынужден льнуть к старухе, точь-в-точь плющ к мертвому дубу, ей-богу! Гляжу — не нарадуюсь, как крепко они держатся друг за дружку — ну в точности пушинка с чертополохом.

Входят Бен[167] и слуга.

Бен. А где отец?

Слуга. Вот там, сэр. Он стоит к вам спиной. (Уходит.)

Сэр Сэмпсон. Сыночек! Бен! Благослови тебя бог, мой мальчик! Добро пожаловать!

Бен. Спасибо, отец. Я тоже рад тебя видеть.

Сэр Сэмпсон. Как счастлив я, что вижу тебя. Ну поцелуй меня, мой мальчик! Еще, еще раз, мой милый Бен. (Целует его.)

Бен. Ну хватит, отец. Я, право, охотней расцеловался бы вон с этими госпожами.

Сэр Сэмпсон. И расцелуешься. Дражайшая Анжелика, вот сын мой, Бен.

Бен. Позвольте-ка. (Целует.) Нет, здесь я не пришвартуюсь. Плывем в обход. (Целует миссис Фрейл.) И здесь тоже, моя шлюпочка! (Целует мисс Пру.)

Тэттл. Добро пожаловать на берег, сэр!

Бен. Спасибо, друг, спасибо!

Сэр Сэмпсон. Ведь сколько тебя носило по волнам, Бен, с тех пор как мы с тобой расстались!

Бен. Далеко ходили, не спорю, а теперь хорошо бы дома осесть. А у вас что слыхать, отец? Как братец Дик и братец Вал?

Сэр Сэмпсон. Дик?! Да Дик уже два года как скончался. Я же писал тебе в Ливорно.

Бен. И верно. Совсем позабыл, черт возьми! Так Дик, говорите, помер. Мне про многое надо вас спросить! А вы не подумываете снова жениться, отец?

Сэр Сэмпсон. Нет. Я хочу, чтоб ты женился, Бен. Моя женитьба могла бы тебе помешать.

Бен. Это как же понять? Нет, вы себе опять женитесь, а я опять уйду в море, вот и будет обоим ладно. Не хочу я быть вам помехой, право слово! «Вы женитесь, не грустите, нас с попутным отпустите!» А что до меня то я, может, и в мыслях не имею жениться.

Миссис Фрейл. Как жаль слышать такие речи от столь привлекательного молодого джентльмена!

Бен. Уж будто и привлекательного! Ха-ха-ха!.. А вы, я гляжу, шутница! Что ж, и я пошучу. Люблю пошутить, да так, что корабль потянет на дно, как говорят у нас на море. А я вам скажу, отчего мне не очень охота жениться. Я люблю ходить по свету, из порта в порт, из страны в страну, и не по вкусу мне навечно засесть в одной бухте, как это у нас говорится. Женатый человек, он, сами понимаете, вроде бы в колодках, и уж, видать, не вынуть ему ноги, когда вздумается.

Сэр Сэмпсон. Бен у нас шутник.

Бен. Женатый человек, он, сами понимаете, не как другие люди: он вроде раба на галере, если с нашим братом, вольным моряком, сравнить: прикован на всю жизнь к веслу да еще, поди, должен тянуть какую-нибудь худую посудину.

Сэр Сэмпсон. Бен у нас шутник. Большой шутник! Только немножко грубоват: лоску ему не хватает.

Миссис Фрейл. И ни чуточки! Мне очень нравится, как он шутит — так все ясно, напрямик. Особенно же приятно, когда так шутит муж.

Бен. Да ну? И я бы не прочь в кровать с этакой миленькой госпожой. А пошли бы вы со мной в море, сударыня, что вы на это скажете? Вы, черт возьми, посудина крепкая, хорошо оснащенная, так что к вам на борт всякий пойдет.

Миссис Фрейл. С вами за рулевого — охотно!

Бен. Только вот что я вам скажу, сударыня: коли вы или эта леди (указывает на Анжелику) окажетесь на море в шторм, не держите на голове столько парусов[168]. Марсель, и брамсель — и все, черт возьми!

Миссис Фрейл. А почему?

Бен. Да опрокинуться можете вверх дном. Вот и будете торчать над водой килевой частью. Ха-ха-ха!

Анжелика. Право, мистер Бенджамин от природы большой шутник, и шутит он вполне по-морски.

Сэр Сэмпсон. Нет, Бен не без способностей! Только я же говорил вам — лоска ему не хватает. Так что вы не обижайтесь на него, сударыня.

Бен. Неужто вы рассердились? Я ведь не со зла. Я и сам пошучу, и со мной пошутить можно. Вы со мной не стесняйтесь, шутите себе на здоровье!

Анжелика. Благодарю вас, сударь, я ничуть не обижена. Послушайте, сэр Сэмпсон, оставьте его вдвоем с невестой. Пойдемте, мистер Тэттл, не будем мешать влюбленным. (Уходит.)

Тэттл (тихо, мисс Пру). Помните свое обещание, мисс!

Сэр Сэмпсон. И то верно, сударыня! Бен, вот твоя невеста! А вы не смущайтесь, мисс. Мы оставляем вас вдвоем.

Мисс Пру. Не хочу я вдвоем с ним сидеть! Пусть хоть тетушка с нами останется.

Сэр Сэмпсон. Нет-нет. Побудьте вдвоем.

Бен. Видать, отец, чем-то я не по вкусу девице.

Сэр Сэмпсон. Все устроится, мальчик. Ну, мы ушли. Так оно лучше.

Сэр Сэмпсон, Тэттл и миссис Фрейл уходят.

Бен. Слушайте, невеста, сделайте милость, сядьте! А то коли вы будете этак стоять ко мне кормой, мне никогда вас не взять на абордаж. Вот вам стул, садитесь, сделайте милость, а я пристроюсь рядышком.

Мисс Пру. Да не придвигайтесь вы так близко! Коли вам надо что сказать, так я и издали расслышу, чай, не глухая!

Бен. Оно верно — и вы не глухая, да и я не безъязыкий. Меня далеко слыхать. Ладно, подамся назад. (Садится поодаль.) Ну вот, отодвинулись друг от дружки на целую милю, теперь и поговорить можно; оно хоть и без шторма, а ветер не попутный! Рассудите сами: вот прибился я вроде бы к супружескому берегу, хотя, сами понимаете, не своей волей приплыл, а родительской. Но ежели вы не против, могу бросить якорь в вашей бухте. Что вы на это скажете, невеста? А без лишних слов: коли мы с вами пришлись друг другу по сердцу, так давайте качаться в одном гамаке!

Мисс Пру. Не знаю, что и сказать. И вообще, не по вкусу мне с вами разговаривать!

Бен. Вот как? Только за что же такое пренебрежение?

Мисс Пру. А по-моему, раз не можешь сказать, что думаешь, так лучше совсем молчать, а врать мне вам неохота.

Бен. Это точно! Вранье — дело зряшнее. Ведь тот, кто одно говорит, другое думает, вроде бы глядит в одну сторону, а гребет в обратную. Что до меня, я за то, сами понимаете, чтобы выкладывать все напрямик, а не прятать в трюме, и ежели вам это дело меньше моего по сердцу, скажите — я не обижусь! Видать, вы из робких. Иная девушка и любит парня как надо, да сказать не хочет. Коли в этом загвоздка, так молчание ваше заместо согласия.

Мисс Пру. И совсем не в этом, потому что я скажу всю правду и скорее, чем вы думаете, хоть мужчинам всегда нужно лгать, и мне все равно, как на это взглянет мой батюшка — порки-то я не боюсь: выросла уже! Так вот, скажу вам без хитростей: не по вкусу вы мне и нисколько я вас не люблю и любить не буду, не надейтесь! Вот и весь сказ. И отстаньте от меня, чучело гороховое!

Бен. Слушай, ты, девчонка, пора бы тебе научиться любезности. Я говорил с тобой честно и вежливо, сама понимаешь. А что до твоей любви и разной симпатии, так мне в ней нужды, что в обрывке каната, и может, ты мне нравишься не больше, чем я тебе. А вел я те речи в послушание отцу. Порки-то и мне бояться нечего! Только вот что послушай: кабы ты сказала такое на море, отодрали б тебя девятихвостной плеткой! Да кто ты такая?! Слушала, как тут учтиво со мной говорила эта красавица, и ведь сама разговор завела. Что б ты там о себе ни мнила, черт возьми, ты пред ней, скажу я тебе, все равно что манерка слабого пива по сравнению с полной пуншевой чашей!

Мисс Пру. А один молодой красавец, господин тонкий и приятный — тот, что был здесь — так он любит меня, а я люблю его, и если б он видел подобное со мной обращение, он бы вздул вас как следует, тюлень вы этакий!

Бен. Плюгаш, что был здесь? Это он бы вздул меня? Как бы не так! Пусть он только подойдет; я ему такого леща суну — век не забудет! И что это отец выдумал: только я домой воротился, а он бросил меня здесь вдвоем с этой паскудой! Тюлень, каково, а? Ну, тюлень не тюлень, а не стану лизать твою набеленную морду, простокваша ты перекисшая! На такой жениться!.. Да лучше я возьму в жены лапландскую ведьму и буду с ней вместе поворачивать ветры и топить корабли.

Мисс Пру. И не стыдно вам ругаться?.. В жизни такого не слыхивала. Будь я мужчиной... (плачет) вы б не посмели так выражаться... Не посмели б, да-да, бочонок вонючий!

Входят миссис Форсайт и миссис Фрейл.

Миссис Форсайт. Они уже поссорились, как мы и предвидели.

Бен. Что? Бочонок? Пусть только твой кавалер повторит мне это, пусть только вступится за тебя твой Том Эссенс[169], я ему скажу пару теплых слов! Я ему вспорю камзол, красавчику! Он у меня засмердит! Еще не отдаст концы, а уж засмердит, похуже цибетовой кошки![170]

Миссис Форсайт. Господи спаси и помилуй! Это что же происходит?! Девочка плачет!.. Что вы ей сделали, мистер Бенджамин?

Бен. Пускай ревет! Меньше будет сквернословить! Набрала полон рот поганой слякоти, та и моросит у нее из глаз.

Миссис Форсайт. Пойдем, пойдем, деточка, ты расскажешь мне все, бедняжечка ты моя!

Миссис Фрейл. Господи, что нам делать?! Сюда идут братец Форсайт и сэр Сэмпсон! Ты спустись с девочкой в гостиную, сестрица, а я уведу мистера Бенджамина к себе. Старики не должны знать, что они повздорили. Пойдемте, сэр, ведь вы не боитесь пойти со мной? (Глядит на него умильно.)

Бен. Скажете тоже! Да я б с вами в штормягу пустился!

Уходят. Входят сэр Сэмпсон и Форсайт.

Сэр Сэмпсон. Я оставил их тут вдвоем. Да, никак ушли? Бен — малый не промах: затащил ее, видно, в уголок — отцов сын, ей-богу! — и крушит ее там, ворошит!.. Проказник только что с моря! Я так думаю, старина Форсайт, не дождался он благословения и взялся за дело без помощи пастора. Коли так, я не стал бы гневаться — ну что тут поделаешь: весь в отца! Ты что пригорюнился, старый вещун? Глядишь так уныло, точно просыпал соль или остриг ногти в воскресенье. Да развеселись! Взгляни вокруг, вскинь голову, старый звездочет! А то уставил глаза в землю, будто что ищет — гнутую булавку или старую подкову.

Форсайт. Вот что, сэр Сэмпсон, повенчаем их завтра утром.

Сэр Сэмпсон. С радостью.

Форсайт. В десять утра и ни минутой позже.

Сэр Сэмпсон. Ни минутой, ни секундой. Сверим часы, и жених будет жить по твоим. Минута в минуту они поженятся, минута в минуту лягут в постель — бой твоих часов возвестит им судьбу с точностью колоколов святого Дунстана[171], и на весь приход прозвучит — consummatum est[172].

Входит слуга.

Слуга. Сэр, мистер Скэндл желает говорить с вами по неотложному делу.

Форсайт. Сейчас я к нему выйду. Мое почтение, сэр Сэмпсон. (Уходит.)

Сэр Сэмпсон. Что там такое, приятель?

Слуга. Да это насчет вашего сына Валентина, сударь. Привиделся ему какой-то сон, ну он и стал пророчествовать.

Входят Скэндл и Форсайт.

Скэндл. Печальные вести, сэр Сэмпсон.

Форсайт. Пронеси господи!..

Сэр Сэмпсон. Да что там такое?

Скэндл. А вы не догадываетесь, какая беда может грозить ему, вам и всем нам?

Сэр Сэмпсон. Что-то не придумаю никакой божьей кары, вот разве что налог какой новый введут[173], или Канарский флот погибнет, католики высадятся на западе, или французские корабли бросят якорь у Блэкуолла[174].

Скэндл. Ну нет, все это, без сомнения, знал бы и предсказал нам мистер Форсайт!

Форсайт. А может, землетрясение?

Скэндл. Пока нет. И не смерч. Чем все это кончится — неизвестно, но последствия этого мы уже ощущаем.

Сэр Сэмпсон. Да объясните же наконец!

Скэндл. Что-то открылось вашему сыну Валентину, и он слег в недуге. Он почти все время молчит, хотя уверяет, что мог бы сказать очень много. Зовет своего отца и мудрого Форсайта, что-то бормочет про Раймонда Луллия[175] и призрак Лилли[176]. Он хочет открыть какую-то тайну, но, по-моему, вам двоим. На мои расспросы он отвечает только вздохами. Он желает видеть вас завтра поутру, нынче его тревожить нельзя: во сне ему предстоит какое-то дело.

Сэр Сэмпсон. А мне-то что до его снов и пророчеств?! Все это плутни, чтоб оттянуть подписание передаточной записи. Ручаюсь, во сне ему явится дьявол и шепнет, что не надо отступаться от наследства. Ну ничего, я приведу пастора, и тот объяснит ему, что дьявол все лжет, а если и это не поможет, то стряпчего — уж он-то перелукавит черта! Еще поглядим, чей плут одолеет — его или мой! (Уходит.)

Скэндл. Увы, мистер Форсайт, боюсь, что все это не так! Вы — человек мудрый и добросовестный, причастный тайнам и предвестиям, и если даже совершите ошибку, то с великой осмотрительностью, осторожностью и благоразумием.

Форсайт. Ах, ну что вы, мистер Скэндл!

Скэндл. Нет-нет, это бесспорно. Я вам не льщу. А вот сэр Сэмпсон не в меру спешит и, боюсь, не вполне щепетилен, мистер Форсайт. За ним тьма беззаконий! Дай бог, чтоб он не подстроил вам здесь какую-нибудь ловушку! Но вы — мудрец и не дадите себя провести.

Форсайт. Увы, мистер Скэндл, humanum est errare[177].

Скэндл. Сущая правда! Человеку свойственно заблуждаться. Но это — обычному смертному, а вы не из их числа. Мудрецы были во все века — вот такие, как вы — кто читал по звездам и разгадывал приметы. Соломон был мудрец[178], а все почему? Сведущ был в астрологии. Так пишет Пинеда[179], глава восьмая, книга третья.

Форсайт. А вы, я гляжу, человек ученый, мистер Скэндл.

Скэндл. Кое-что знаю, любопытствовал. А восточные мудрецы, они тоже обязаны своей премудростью звездам, как справедливо отметил Григорий Великий[180] в своем трактате в защиту астрологии. И Альберт Великий[181] тоже считает ее наукой наук, ибо, как он пишет, она учит нас постигать причинность причин в причинности вещей.

Форсайт. О я начинаю уважать вас, мистер Скэндл! Я не знал, что вы так начитанны в этой материи. Не многие молодые люди склонны...

Скэндл. Я обязан этой склонностью своей доброй звезде. Признаться, я боюсь, что эта затея со свадьбой и передачей прав в ограбление законного наследника навлечет на нас кару! Чует мое сердце! Что за радость обрести участь Кассандры, если тебе все равно не поверят! Валентин в полном расстройстве — с чего бы это? А сэра Сэмпсона точно кто подзуживает! Боюсь, не одной своей волей он все это творит! И на себя стал как-то непохож...

Форсайт. Он всегда был буйного нрава. Ну а что до свадьбы, то я совещался со звездами, и как будто ей все благоприятствует.

Скэндл. Послушайте, мистер Форсайт, не давайте надеждам на земные прибыли побуждать вас к тому, что противно вашим взглядам и идет вразрез с вашей совестью! Ведь вы недовольны собой.

Форсайт. Это как же?!

Скэндл. Говорю вам: вы недовольны! Я не хочу вас огорчать, но по всему видно: вы недовольны.

Форсайт. Это почему же, мистер Скэндл? По-моему, я страсть как доволен.

Скэндл. Или вы себя обманываете, или сами не можете разобраться в себе.

Форсайт. Объяснитесь поточнее! Прошу вас!

Скэндл. Хорошо ли вы спите по ночам?

Форсайт. Прекрасно.

Скэндл. Вы уверены? Я б не подумал, глядя на вас!

Форсайт. Но, ей-богу, я здоров!

Скэндл. Вот так же поутру было с Валентином. И выглядел он точно так же.

Форсайт. Это что же?! Или во мне какая перемена? Я что-то не чувствую...

Скэндл. Может, и не чувствуете. Только борода ваша стала длиннее, чем была два часа назад.

Форсайт. А и впрямь!.. Помоги, господи!..

Входит миссис Форсайт.

Миссис Форсайт. Что вы не спите, муженек? Уже десять часов. Мое почтение, мистер Скэндл.

Скэндл (в сторону). Ах чтоб ей! Спутала мне все карты. Придется посвятить ее в свой план. Вы так рано укладываетесь, сударыня?

Миссис Форсайт. Мистер Форсайт всегда ложится в это время, а мы еще засиживаемся.

Форсайт. Дай-ка мне свое зеркальце, душечка, то — маленькое.

Скэндл. Пожалуйста, дайте ему зеркальце, сударыня. (Тихо.) Я вам все объясню.

Миссис Форсайт дает мужу зеркальце, шепчется со Скэндлом.

Моя любовь к вам так сильна, что я уже не властен над собой. Поутру, когда вы соизволили подарить меня своим вниманием, меня отвлекли дела. Я весь день тешил себя надеждой, что сумею объясниться с вами, но терпел сплошные неудачи. К вечеру мое беспокойство так возросло, что я не выдержал и пришел к вам в столь неурочный час.

Миссис Форсайт. Ну где видана такая наглость: объясняться в любви под носом у моего мужа! Ей-богу, я расскажу ему!

Скэндл. Что ж, я лучше умру мучеником, чем откажусь от своих чувств. Но доверьтесь мне, прошу вас, и я открою вам, как нам от него избавиться, чтобы я мог свободно приходить к вам.

Шепчутся.

Форсайт (рассматривает себя в зеркале). Не вижу никакой перемены. Лицо вроде бы благостное и кроткое, бледновато, конечно, но розы на сих щеках сорваны не один год назад. Ой, не нравится мне этот внезапный румянец! Вот уже и пропал! Гм... и слабость какая-то!.. Сердце работает исправно, хоть немного частит. А пульс?.. Боже ты мой, пульса-то нет!.. Тссс! Ах вот он! Скачет как бешеный — гоп, гоп!.. И куда он меня мчит?! Опять пропал! И снова бледность и слабость... Кхе-кхе!.. Господи... Дыхание участилось... И что за напасть!..

Скэндл. Ага, подействовало!.. Помогите же мне — ради любви и наслаждения!

Миссис Форсайт. Как вы себя чувствуете, мистер Форсайт?

Форсайт. Кхе-кхе... Хуже, чем я полагал. Дайте мне вашу руку.

Скэндл. Вот видите, ваша супруга говорит, что последнее время вы спите неспокойно.

Форсайт. Может быть.

Миссис Форсайт. Ужасно беспокойно! Я боялась ему сказать. Все время мечется, что-то бормочет.

Скэндл. Раньше этого не было?

Миссис Форсайт. Никогда. Только последние три ночи, а так я что-то не припомню, чтоб он хоть раз меня потревожил с тех пор, что мы женаты.

Форсайт. Пойду лягу.

Скэндл. Идите, мистер Форсайт, да помолитесь перед сном. Он выглядит уже лучше.

Миссис Форсайт. Нянька, нянька!

Форсайт. Думаете, лучше, мистер Скэндл?

Скэндл. Да-да! Надеюсь, к утру все пройдет. Время — лучший лекарь.

Форсайт. Дай-то бог!

Входит нянька.

Миссис Форсайт. Нянька, барину что-то нездоровится, уложи его в постель.

Скэндл. Надеюсь, утром вы сможете навестить Валентина. Выпейте перед сном немножко макового отвара с настойкой из первоцвета и ложитесь на спину, может, вам приснится хороший сон.

Форсайт. Спасибо, мистер Скэндл, я так и сделаю. Зажги мне ночник, нянька, да положи у постели «Крупицы утешения»[182].

Нянька. Слушаюсь, сэр.

Форсайт. Да-а!.. Кхе!.. Что-то я очень слаб.

Скэндл. Нет-нет, вы выглядите гораздо лучше.

Форсайт (няньке). А по-твоему? И еще, слышишь, принеси мне — дай сообразить!.. — в четверть двенадцатого, кхе-кхе, как начнется прилив, принеси мне, значит, горшок. Надеюсь, что положение моей звезды, а равно и месяца будет благоприятным, и тогда мне полегчает.

Скэндл. И я надеюсь. Положитесь на меня: я кое-что придумал и уповаю в шестом часу лицезреть вместе Венеру и Солнце.

Форсайт. Благодарствуйте, мистер Скэндл. Право, это будет для меня большим утешением. Кхе-кхе!.. Спокойной ночи. (Уходит вместе с нянькой.)

Скэндл. Спокойной ночи, добрейший мой мистер Форсайт, Надеюсь, Марс и Венера войдут в сочетание... пока я буду здесь с вашей женой.

Миссис Форсайт. Ну хорошо, а к чему клонятся ваши хитрости? Или вы думаете, что вам когда-нибудь удастся меня покорить?

Скэндл. Сказать по правде, да. Я слишком доброго мнения о вас и о себе, чтобы терять надежду.

Миссис Форсайт. Что за неслыханное бахвальство! Скажите, аспид вы этакий, что же, по-вашему, нет честных женщин?

Скэндл. Нет, почему же! Многие женщины очень честны. Правда, они порой капельку плутуют в карты, но это пустяки!

Миссис Форсайт. Да полноте! Я же про добродетель!

Скэндл. А-а! Ну конечно, иные женщины и добродетельны тоже. Только, по-моему, это вроде того, как иные мужчины храбры из страха. Иначе какой же мужчина станет рваться к опасности, а женщина бежать наслаждений?

Миссис Форсайт. О, вы чудовище! А как же, по-вашему, честь и совесть?!

Скэндл. Честь — это общественный надзиратель, а совесть — обыкновенный домушник; и если кто хочет радоваться жизни, он должен подкупить первого и войти в долю со вторым. Что до чести, тут у вас надежная защита: вы обзавелись неисчерпаемым источником наслаждений.

Миссис Форсайт. Это каким же?

Скэндл. Мужем. Всякий муж дает возможность искать наслаждений. А раз честь ваша надежно защищена, то с совестью я как-нибудь дело улажу.

Миссис Форсайт. Так, по-вашему, мы с вами вольны делать что нам хочется?

Скэндл. Разумеется. Я люблю говорить что думаю.

Миссис Форсайт. Что ж, и я скажу что думаю. О наших с вами отношениях. Вот вы ищите моей любви — так скажу вам напрямик: это меня ничуть не огорчает. Вы достаточно пригожи и умом не обижены.

Скэндл. Я не склонен себя переоценивать, однако полагаю, что я не урод и не олух.

Миссис Форсайт. Но у вас ужасная репутация: вы слишком свободны в речах и поступках.

Скэндл. Понимаю. Вы думаете, что со мной опаснее говорить на людях, чем подарить высшей милостью другого мужчину. Вы ошибаетесь. Все мои вольные речи — простое притворство в угоду вам, женщинам. Подчас тот, кто первый кричит: «Держи вора!» — как раз и украл сокровище. А я лишь фокусник, который работает с помощником, и, если вы не прочь, мы одурачим весь свет.

Миссис Форсайт. Но вы такой ловкий фокусник, что, боюсь, у вас не одна я в помощницах.

Скэндл. Что ж, я крепок телом.

Миссис Форсайт. Фи! Какой вы наглец, ей-богу!

Скэндл. А вы, ей-богу, красавица!

Миссис Форсайт. Да полно! Вам только бы сказать...

Скэндл. Вы же сами в этом уверены, а скажу я вам это или нет — не важно. По-моему, теперь мы знаем друг друга как свои пять пальцев.

Миссис Форсайт. Ах, боже мой, кто здесь?!..

Входят миссис Фрейл и Бен.

Бен. Я люблю говорить что думаю, черт возьми! Ну что мне отец? Конечно, не то чтоб совсем ничего. Некоторым образом мы в родстве, только что с того? Не пожелал бы я, скажем, чтоб он вел меня по курсу — уж он бы помучился, повоевал с ветром и течением!

Миссис Фрейл. Но, душечка, мы должны держать все в тайне, пока не уладится дело с наследством. Сам знаешь, брак без денег — все равно что корабль без балласта.

Бен. Ха-ха-ха! Это точно! Вроде бы канат не тройного, а только двойного плетения.

Миссис Фрейл. И хотя у меня неплохое приданое, все же, сам понимаешь, кто рискнет выйти в море с одним днищем?

Бен. Опять точно. С одним-то днищем, того и гляди, ждать течи. Ведь как повела, в самый что ни на есть фарватер, черт возьми!

Миссис Фрейл. Но если теперь, после всего, что было, ты меня бросишь, я умру с горя.

Бен. Эко вздумала! Да я б лучше согласился, чтоб «Мериголд» в бурю сорвалась с якоря, а как я ее люблю! Что же, по-твоему, я вероломная душа? Моряк, он завсегда честен, даже когда порой в карманах у него ветер свищет. И пусть я с лица не так взрачен, как какой-нибудь столичный господин или придворный, в жилах у меня течет благородная кровь и сердцем я тверд, как скала.

Миссис Фрейл. А ты будешь вечно меня любить?

Бен. Коль полюбил — навсегда, так и знай! Хочешь, я тебе спою матросскую песню?

Миссис Фрейл. Постой, здесь моя сестрица. Я позову ее послушать.

Миссис Форсайт (Скэндлу). Хорошо, я не лягу нынче с мужем, а пойду к себе и поразмыслю над вашими словами.

Скэндл. Разрешите проводить вас до дверей спальни, чтобы дать вам последний совет.

Миссис Форсайт. Тсс! Моя сестрица!

Миссис Фрейл. Простите, что прервала вашу беседу, но мистер Бен хочет спеть вам песню.

Бен. Эта песня про жену одного из наших ребят, а сочинил ее наш боцман. Вы, сударь, поди, знавали девчонку. До свадьбы ее звали — Вострушка Джоан из Дептфорда.

Скэндл. Слыхал про такую.

Бен поет.

БАЛЛАДА[183]

МУЗЫКА ДЖОНА ЭККЕЛЗА

Служивый и храбрец моряк,

Лудильщик и хитрец скорняк

Присватались однажды, сэр,

Дрожа от нежной жажды, сэр,

К девчонке по имени Джоана.

Был прежде пуст ее альков,

Но девчонка на пареньков

Заглядывалась тщетно, сэр,

И сделалось заметно, сэр,

Что муженек ей нужен, как ни странно.

Гремел служивый: «Ты, ей-ей,

Отличный боевой трофей!»

Показывал ей шрамы, сэр,

Твердил, что ради дамы, сэр,

Чуть в битве не простерся бездыханно!

Скорняк он щедрый парень был

Меха девчонке посулил,

Лудильщик капризуле, сэр,

Запаивать кастрюли, сэр,

Поклялся — так она ему желанна!

Ну а моряк, а морячок

Свой знаменитый табачок

Курил пока в сторонке, сэр,

Решив без всякой гонки, сэр,

Повременить в хвосте у каравана.

Когда ж настали сроки, сэр,

Моряк, презрев упреки, сэр,

Пришел, увидел, победил

И прямо в сердце уязвил

Девчонку по имени Джоана!

Бен. Если только ребята, приходившие навещать меня, еще здесь, вы сейчас увидите, что мы, моряки, умеем плясать не хуже других. (Громко свистит.) Ручаюсь, коли они услышат, мигом примчатся.

Входят моряки.

А вот и они! И со скрипками! А ну, ребята, становись в круг, я плясать буду! (Пляшет.) Мы, моряки, народ веселый, грустить нам не о чем. Живем на море, грызем сухари, запиваем джином, раз в три месяца меняем рубашку, а вернемся к себе — поспим раз в год с женой, покутим маленько и отчалим с попутным ветром. Ну как, по сердцу мы вам?

Миссис Фрейл. Ах, вы такие весельчаки, такие счастливцы!..

Миссис Форсайт. Мы признательны вам за развлечение, мистер Бенджамин, но, по-моему, уже поздно.

Бен. Что ж, коли, по-вашему, так, ложитесь спать. А я пойду опрокину стаканчик да помечтаю про свою кралю, перед тем как завалиться в постель. Она мне, поди, нынче приснится!

Миссис Форсайт. Вам тоже лучше пойти спать, мистер Скэндл, и посмотреть, что вам приснится.

Скэндл. О клянусь вам, у меня живое воображение, и я не хуже всякого другого могу увидеть во сне что захочу. Но ведь сны — удел нерадивых, убогих и потерявших надежду любовников, последний отблеск любви для старых греховодников и первый луч надежды для мужающих юнцов и вожделеющих дев.

Страсть пылкая в свое приемлет лоно

Девчонку и седого селадона!

(Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Сцена первая

Комната Валентина.

Входят Скэндл и Джереми.

Скэндл. Ну как, готов твой хозяин? Глядит безумцем, что-то бормочет?

Джереми. Да, сэр, будьте покойны. Тому, кто вчера утром чуть было не стал поэтом, нетрудно сегодня сойти за помешанного.

Скэндл. А что, надумал он посвятить в свой план Анжелику?

Джереми. Пока нет, сэр. Он решил разыграть помешанного: может, тем побудит ее разыграть дуру или хоть признаться, что она давно втайне его любит.

Скэндл. Я только что видел, как она садилась со служанкой в карету, по-моему, она велела кучеру везти ее сюда.

Джереми. Вполне возможно сэр. Я ведь утром сказал ее служанке, что мой барин сбрендил, все от любви к ее барыне. Слышите, карета подъехала! Если это она, сэр, пожалуй, барин, прежде чем с ней свидеться, захочет узнать, как она приняла весть о его безумии.

Скэндл. Что ж, я ее попытаю. Да вот и она!

Входят Анжелика и Дженни.

Анжелика. Надеюсь, мистер Скэндл, вам не внове встречать поутру даму в гостях у мужчины?

Скэндл. Ничуть. Но при иных обстоятельствах, сударыня. Когда же дама является в обличье тирана, чтоб унизить поверженного любовника и насладиться безжалостным торжеством своей красоты, такая жестокость меня слегка удивляет.

Анжелика. Я не люблю неуместных шуток. Пожалуйста, скажите мне, что здесь случилось?

Джереми. Ничего особенного, сударыня. Мой барин рехнулся, вот и все. Ваша-то милость, наверно, давно считала его полоумным.

Анжелика. Неужто сошел с ума?..

Джереми. Да-да, сударыня, сошел: ума-то не осталось, точь-в-точь как с деньгами — растратился и обеднел. В голове у него так же пусто, как в кармане, и если кому охота попасть впросак, пусть позарится на его наследство — лучше не придумает!

Анжелика. Коли все это правда, твои шутки совсем неуместны!

Скэндл (в сторону). Она расстроена? Значит, любит его?

Анжелика. Ужель, мистер Скэндл, я, по-вашему, так бездушна, что могу не сочувствовать человеку, перед которым, признаться, я в долгу. Скажите мне правду, прошу вас!

Скэндл. Ах, если бы ложь могла ему помочь, сударыня! Впрочем, он не первый сошел с ума от несчастной любви.

Анжелика (в сторону). Не знаю, что и думать! А все-таки неприятно, когда тебя обманывают! (Скэндлу.) Могу я видеть его?

Скэндл. Боюсь, врач будет против. Джереми, пойди узнай.

Джереми уходит.

Анжелика (в сторону). Ага! Он подмигнул и улыбнулся, я заметила! Значит, это хитрость! Сейчас увидим. (Скэндлу.) Признаюсь вам в одной слабости, сэр, которую от всех скрываю: я не могу быть счастлива, если не поправится Валентин. А посему заклинаю вас: коли вы ему друг и сочувствуете в тяжкой беде, скажите, могу я надеяться... Мне трудно говорить... Но вы сами все скажете, вы же знаете, о чем я хочу спросить.

Скэндл (в сторону). О это уже напрямик! (Анжелике.) Не убивайтесь, сударыня, я надеюсь, он поправится. Ведь если страх перед вашей неприязнью поверг его в безумие, ваше признание в любви может его исцелить.

Анжелика (в сторону). Ах вот как! Теперь все ясно! Я не успокоюсь, пока не отплачу им шуткой за шутку! (Скэндлу.) Признание в любви, вы сказали?! Очевидно, вы превратно поняли мое сочувствие и приписали мне слабость, каковая мне чужда. Но я слишком прямодушна, чтобы вас обманывать, и слишком сострадаю ему, чтобы тешить его несбыточной надеждой. Человеколюбие и душевная доброта побуждают меня беспокоиться о нем, но полюбить его не в моей власти и воле. И если, что б излечить его, я должна высосать яд из его ран, боюсь, быть ему безумцем, пока я сама не лишусь рассудка.

Скэндл (в сторону). А она молодец, ей-богу! (Анжелике.) Так вы не хотите с ним повидаться, коль скоро у него будет подобное желание?

Анжелика. Чего стоят желания безумца? К тому же так мне легче... Если я его не увижу, то, возможно, меньше стану жалеть... А если позабуду — так ведь он и сам себя не помнит. Теперь я все знаю, и на сердце у меня заметно полегчало.

Скэндл. Значит, доброта недолговечна? Вы же только что признались мне, что в долгу перед ним за его любовь.

Анжелика. Но я всегда считала его страсть неразумной и безотчетной. Он любит, ибо иначе не может, а я не люблю, ибо иначе не могу. Это так же не зависит от нас, как то, что он мужчина, а я женщина, или что мне вот надоело здесь быть, и все! Пойдем, Дженни. (Уходят.)

Скэндл. Ну и ну! Разыграла как по нотам!

Входит Джереми.

Джереми. Да никак ушла, сударь?

Скэндл. Ушла? Да ее здесь не было. Наверно, мы с тобой просто обознались и это была не она.

Джереми. Час от часу не легче! Новая напасть! Мало нам одного полоумного! А барин жаждет ее видеть; он, как узнал, что она здесь, сэр, чуть от радости взаправду не спятил.

Скэндл. Все мы заблуждаемся. Не спрашивай меня больше, я все равно ничего не могу тебе объяснить. А хозяину твоему я все сам скажу. Но если с отцом нас постигнет такая же неудача, как с возлюбленной, Валентину придется спуститься с вершины безумия на стезю здравого смысла и ждать, когда его околпачат, как других разумных людей. Я слышу голос сэра Сэмпсона. Помнишь, что тебе говорить? Я пойду к твоему барину. (Уходит.)

Входят сэр Сэмпсон и Бакрем.

Сэр Сэмпсон. Вот бумага за его подписью, мистер Бакрем.

Бакрем. Отлично, сэр. А в этом ларчике заготовленная мной передаточная, если он готов приложить к ней руку и печать.

Сэр Сэмпсон. Готов не готов, а приложит! И хоть он притворился больным, все равно не отвертится. А, вот этот бездельник, его слуга. Эй ты, где твой барин?

Джереми. Ах, сэр, нет его больше.

Сэр Сэмпсон. Неужто умер?!

Джереми. Нет, сэр, не то.

Сэр Сэмпсон. Так он покинул город? Сбежал? Провел меня? Говори, мошенник!

Джереми. А что говорить, сэр? Он цел и невредим, сэр, вот только дал бы бог, чтоб был так же здрав, бедняжечка! И никуда он не делся, сэр, а все-таки нет его, сэр.

Сэр Сэмпсон. Ты что, негодяй, насмехаться надо мной вздумал?! Говори толком, где он? Я все равно его раздобуду!

Джереми. Бог вам помочь, сударь, а то он никак себя не сыщет. У меня, сэр, прямо сердце кровью обливается... Думать о нем без слез не могу, сэр! Ну так защемит, сэр, так, будто по ком звонят или припадочного в воду окунают.

Сэр Сэмпсон. Нельзя ли без глупых сравнений, приятель? Скажи по-людски, просто и ясно, что с ним такое, не то я проломлю тебе, дураку, череп.

Джереми. Вот-вот, оно самое и есть, сэр. Череп у него лопнул, у бедняжки, с того он и тронулся, сударь.

Сэр Сэмпсон. Тронулся, говоришь?..

Бакрем. Так он non compos?

Джереми. Да, сэр, совсем не компас!

Бакрем. Тогда все зазря, сэр Сэмпсон. Если он non compos mentis[184], его поступки и свидетельства неправомочны, они недействительны по закону.

Сэр Сэмпсон. Да все это плутни! Веди-ка меня к нему. Тронулся, эко выдумал! Он у меня живо очухается!

Джереми. С ним мистер Скэндл, сэр. Сейчас я постучусь к ним.

Джереми идет в глубь сцены, декорация раздвигается, и зрители видят Валентина и Скэндла.

Полуодетый Валентин сидит на постели.

Сэр Сэмпсон. Что это значит? В чем дело?

Валентин (вскакивает). Ай, кто это?!.

Скэндл. Бога ради, говорите с ним мягко и спокойно, сэр. Не раздражайте его.

Валентин. Ответьте мне, кто этот и вон тот!..

Сэр Сэмпсон. Он что, не узнает, черт возьми? И броситься может? Буду говорить поласковей. Вал! Вал! Ты что, не узнаешь меня, мальчик? Не узнаешь родного отца?.. Я ж твой отец, Вал! А это — честный Бриф Бакрем, стряпчий.

Валентин. Может и так... А я не узнал вас... На свете много людей... Одни — знакомые, другие — незнакомые, а солнце светит всем поровну. Есть отцы с кучей детей, а есть дети с кучей отцов. Чудно, правда? А я — Истина и пришла научить людей лжи.

Сэр Сэмпсон. Не знаю, что ему и сказать!

Валентин. А почему этот стряпчий в черном? Он что, ходит совестью наружу? Стряпчий, ты кто? Ты меня знаешь?

Бакрем. Господи, что мне ответить? Как же, сэр!

Валентин. А вот и врешь! Я кто? Истина! У вашего брата я не в чести. Меня изгоняют из Вестминстер-Холла в первый же день каждой сессии, а как давно — не помню! А сейчас я вам скажу вот что: задам вам один вопрос, на который и знатоку арифметики не ответить. Скажите, каких душ больше — тех, что Библия спасла в Вестминстерском аббатстве или тех, что она погубила в Вестминстер-Холле?[185] Я-то ведь Истина, я не знаю. У меня знакомых раз, два — и обчелся.

Сэр Сэмпсон. Он по-своему разумен в своем безумии. А бывают у него просветления?

Джереми. Очень ненадолго, сэр.

Бакрем. Раз он в таком состоянии, я вам не нужен, сэр. Возьмите свою бумагу, сэр. Еще, чего доброго, бросится! Передаточная при мне, сэр, вдруг он опамятуется. (Уходит.)

Сэр Сэмпсон. Постойте! Куда вы?! Не уходите!..

Скэндл. Лучше отпустите его, сударь; коли надо будет, можно за ним послать. По-моему, его присутствие раздражает больного.

Валентин. А стряпчий ушел? Ну и прекрасно! Теперь мы покутим в мире и согласии... Ох-ох-ох!.. Который час? Да здесь мой батюшка! Благословите меня, сэр.

Сэр Сэмпсон. Он приходит в себя! Благослови тебя бог, Вал! Ну как ты себя чувствуешь, мальчик?

Валентин. Спасибо, сэр, прекрасно. Я был чуточку не в себе. Ну присядьте, пожалуйста, сударь!

Сэр Сэмпсон. Да, мальчик, сяду. И ты садись рядом.

Валентин. Нет, сэр, я лучше постою.

Сэр Сэмпсон. Да нет, садись и ты, честный Вал. Ну как ты себя чувствуешь? Дай, я пощупаю пульс. О, сейчас прекрасный, Вал. Я так огорчился, заставши тебя в недуге. Но сейчас, к моей радости, тебе лучше, честный Вал.

Валентин. Спасибо вам, батюшка.

Скэндл (в сторону). Что за чудо! В этом изверге проснулась отцовская любовь.

Сэр Сэмпсон. Дай-ка еще руку, Вал. Она не дрожит. Пожалуй, ты мог бы что-нибудь написать, Вал. Не так ли, мальчик? Например, свое имя, Вал. Джереми, верни поскорее мистера Бакрема. Скажи, чтобы нес передаточную запись, да побыстрее!

Джереми уходит.

Скэндл (в сторону). И я еще подозревал этого изувера в жалости.

Сэр Сэмпсон. Узнаешь эту бумагу, Вал? Ведь ты честен душой и выполнишь договор. (Показывает ему бумагу, но держит ее так, чтобы тот не мог выхватить ее.)

Валентин. Дайте мне посмотреть поближе, сэр. Вы держите ее так далеко, что я не пойму, знакома она мне или нет.

Сэр Сэмпсон. Поближе, сынок? А что тут смотреть? Ты что, не узнаешь свою руку, Вал? Дай, я взгляну! На редкость разборчиво, посмотри!.. (Читает.) «Условия обязательства...» На редкость разборчиво, видишь. Это наверху... А внизу стоит: «В чем и прилагаю руку...» и дальше крупными буквами — Валентин Ледженд. Черным по белому. Что ж, у меня глаза лучше твоих, что ли? А ведь я могу прочесть и с более далекого расстояния. Вот, смотри... (Отодвигает руку еще дальше.)

Валентин. Дайте мне ее в руки, сэр.

Сэр Сэмпсон. Дать тебе в руки?.. Бога ради!.. Только не все ли равно, у кого она в руках? Да и вообще, зачем держать ее в руках? Положим лучше в карман, Вал. Тогда никому не придется держать ее. (Прячет бумагу в карман.) Вот так, Вал, здесь она будет в целости, мой мальчик. Но ты ее мигом получишь, как только подпишешься под другой, мой маленький Вал!

Входят Джереми и Бакрем.

Валентин. Опять этот враг здесь! Ах, это стряпчий! У него что, чешутся руки? Он дождется, что его почешут!.. Жаль, ногти у меня острижены... Сейчас я возьму раскаленные щипцы, вот сейчас, сейчас... и схвачу его за нос, как святой Дунстан черта[186], то-то будет потеха!..

Бакрем. Господи спаси и помилуй!.. Чего и ждать от безумца!.. (Убегает.)

Валентин. Ха-ха-ха!.. К чему такая прыть! Все равно ведь Истине тебя не догнать. Ха-ха-ха... Теперь этот плут признал меня in forma pauperis[187].

Сэр Сэмпсон. Ведь эка досада!.. И не прикину, что мне сказать, что сделать, какой избрать путь!..

Валентин. Это кто тут сбился с пути? Я — Истина, любого выведу на дорогу. Заруби себе на носу, приятель: хуже всего идти по прямой. Тот, кого ведет его нос, всегда угодит в дерьмо. Probatum est[188]. Ты на каком поприще подвизаешься? В религии или в политике? Выбирай одно из двух. Правда, они различны, как масло и уксус, но где-то на государственной кухне из них ловко стряпают приправу ко всей нации.

Сэр Сэмпсон. Какого черта я родил сыновей?! Вообще зачем я женился?..

Валентин. Затем, что вы были чудовищем, старина. Женщина и мужчина — два величайших чудовища в мире. Или вы другого мнения?

Сэр Сэмпсон. Я того мнения, что эти два чудовища в совокупности порождают третье, еще большее, чем они сами.

Валентин. Ах вот оно как, старый правдолюбец! Что ж, вы и впрямь угадали. До чего ж все чудно получается, Джереми!

Джереми. Что именно, сэр?

Валентин. Что под сединами копошатся столь незрелые мысли... и я дурачу своего родителя. А вот и «Erra, Pater»[189] или наша бородатая сибилла[190]? Но раз грядет Оракул, Истине лучше удалиться.

Валентин и Джереми уходят.

Входят Форсайт, миссис Форсайт и миссис Фрейл.

Форсайт. Про что он сказал? Что он напророчил? Ах, это вы, сэр Сэмпсон? Помоги господи! Ну как наши, дела?

Сэр Сэмпсон. Дела?! Чтоб черт побрал все ваши приметы!.. Мы в дураках, и поделом. Уж не могли предсказать, что луна будет в полнолунии, черт вас возьми, и что сын мой сбрендит! Ну где они, эти ваши третные и четвертные аспекты и разные там противостояния?.. А что подсказал вам Кардано[191] с Птолемеем? А ваш Мессалла, ваш Лонгомонтан[192], союз хиромантии с астрологией!.. Ух чтоб им всем погореть!.. И это я, который знает свет, знает людей с их нравами, я, который и столечко вот не верит в небо, солнце, звезды, календари и прочий вздор, я слушался какого-то там толкователя снов и охотника за приметами и откладывал дело до счастливого часа! Да нет никакого счастливого часа, кроме удобного случая! (Уходит.)

Форсайт. Да у вас в голове завихрение, сэр Сэмпсон!.. Уж поистине несчастливый для вас час! Nemo omnibus horis sapit[193]. И ушел, понося науку. Нет, он родился под несчастной звездой и погряз в безнадежном невежестве!

Скэндл. Простите его запальчивость, мистер Форсайт. Он очень расстроен. Его сын признан non compos mentis, а потому неправомочен подписать передаточную, так что все его планы рухнули.

Форсайт. Да неужто!

Миссис Фрейл (тихо, миссис Форсайт). Выходит, мой морячок приплыл не в ту бухту!

Миссис Форсайт. Что ж теперь ты будешь делать, сестрица?

Миссис Фрейл. Что буду делать? Отправлю его обратно в море с первой же бурей! Он привык к непостоянству стихий и ничуть не удивится отливу.

Форсайт (размышляет вслух). А я ничего этого не предвидел, вот ведь дал маху!

Скэндл (тихо, миссис Форсайт). Мы могли б с вами, сударыня, рассказать ему еще кое-что, чего он не предвидел и что больше касается его собственной персоны.

Миссис Форсайт. Вы это про что? Не понимаю!

Скэндл. Тсс! А восторги прошлой ночи, моя прелесть!.. Их не скоро забудешь!

Миссис Форсайт. Прошлой ночи?.. Это на что вы изволите намекать? Прошлая ночь была, по-моему, такая же, как все предыдущие.

Скэндл. Вы что же, не заметили разницы между мной и своим мужем. черт возьми?!

Миссис Форсайт. Вся разница, что он суеверный, а вы, по-моему, полоумный.

Скэндл (в сторону). С вами станешь! (Вслух.) Вы что, всерьез? Да припомните хорошенько!

Миссис Форсайт. А, вспомнила! Вы дерзко и нагло добивались, чтоб я пустила вас к себе в постель.

Скэндл. И вы не пустили?

Миссис Форсайт. Еще бы! И вам не стыдно это спрашивать?!

Скэндл (в сторону). Я слышал про это, но не верил. Мне говорили, что у нее редкое свойство — позабыть наутро мужчину, с которым провела ночь, и отрицать свою благосклонность с еще большим бесстыдством, чем дарить ее. (Вслух.) Что ж, мое почтение, сударыня! А вы превосходно выглядите, мистер Форсайт. Как вам спалось прошлой ночью?

Форсайт. Право, мистер Скэндл, какие-то все бессвязные сны да кошмары, а что — толком не припомню!

Скэндл. Ну что за ночь — никто ничего не помнит! Так вы будете разговаривать с Валентином? Может, вам удастся его понять. Я склонен считать, что в речах его есть тайный смысл, и порой он кажется мне не столько безумцем, сколько ясновидящим.

Форсайт. Очень верные слова, мистер Скэндл, право. Я, как и вы, согласен в этом с турками и отношусь с почтением к человеку, которого чернь объявляет помешанным. Идемте ж к нему!

Миссис Фрейл. Ты иди с ними, сестрица, а я сыщу своего любовника, дам ему отставку и присоединюсь к вам.

Скэндл, мистер и миссис Форсайт уходят.

Вот он, легок на помине!

Входит Бен.

Бен. Сбесились все, что ли?! Морская горячка у них тут на берегу, не иначе.

Миссис Фрейл. Вы чем-то разгневаны, мистер Бенджамин?

Бен. Да нет; коли мы опять вместе, все ладно. Ох и выдержал же я из-за вас там бурю — страсть!

Миссис Фрейл. Из-за меня? Это почему же?

Бен. Да потому что явился отец, а я как раз бранился с веснушчатой девчонкой, которую он мне присватал. Ну он меня и спрашивает, в чем, мол, дело. Да так зло спрашивает. Оказывается, братец-то мой Вал — того, ну он и разъярился. А я-то не знал, мне-то что? Ну, спрашивает, значит, зло-презло, а я ему в ответ — так же. Он мне хоть отец, да ведь и я у него не в слугах! Вот я ему прямиком и выложил, что, дескать, как вздумаю жениться, так себе в удовольствие, не ему. А что до девчонки, которую он подыскал мне, то пусть она лучше поучится узоры там разные вышивать да пироги печь, а мужа ей рано искать, я так думаю. Мне она ни к чему — я в другой порт иду, уж как он там ни ярись!

Миссис Фрейл. Так вы опять уходите в море?

Бен. Да нет, меня к вам несет, только я ему всего не сказал. А он и говорит: смотри, быть твоей голове в шишках! И что коли так, он сам сыщет себе кого по вкусу да женится. А я ему в ответ, что если ему вздумалось в эти годы свалять дурака и жениться, то сам пусть опасается шишек — они у него-то скорее вырастут, черт возьми! Он, как услышал, так разозлился — страсть, аж и сказать ничего не мог, а я тут отчалил и оставил его с той девчонкой; может, он еще в силе и сам на ней женится — так я ведь не против, пускай!

Миссис Фрейл. Это так-то бесстыдно и непочтительно ты разговариваешь с отцом, негодяй?!

Бен. Да ведь он первый начал... А если я и впрямь вел себя бесстыдно и непочтительно, так зачем он меня таким уродил? Ведь не сам же я от себя родился?!

Миссис Фрейл. Какое неблагочестие! О как жестоко я обманулась! Какого бесчувственного зверя полюбила!.. Счастье еще, вовремя увидела подводные рифы и зыбучие пески, что таятся под его вероломной улыбкой!..

Бен. Это что же?! Да никак вы сердитесь?!

Миссис Фрейл. Сгинь с моих глаз, ты, морской недоносок, исчадье бурь, китовый ублюдок, штормовой высвистун!.. Вылез наружу в чешуе и плавниках, оскалился в три ряда зубов, мерзейший из морских хищников!

Бен. Господи ты боже мой, она рехнулась, бедняжка!.. Помешалась от любви, совсем в мозгу повредилась. Что же мне делать? Как ей помочь?..

Миссис Фрейл. Нет, чудовище, я ничуть не помешана, я достаточно разумна для того, чтобы вывести тебя на чистую воду. И у тебя хватает наглости с этаким упрямством и своенравием набиваться в мужья?! Да ты отца слушаться не умеешь, а еще уверяешь, будто в тебе столько почтительности, что ты можешь уважить супругу. Ловко же меня надули, прямо вокруг пальца обвели!

Бен. Это как же такое?.. Если вы в разуме, то, сдается мне, сами понимаете, что это меня ловко провели: я там из-за вас бушую, а вы, оказывается, успели поворотить на другой галс! Это как же понять?! Разливались в нежностях, по лицу меня гладили, целовали, прижимались, а теперь — раз, обрубили канат и оставили меня на мели!..

Миссис Фрейл. Совсем нет. Я пустила вас по воле волн — плывите куда вам заблагорассудится.

Бен. Так, значит, вы обманщица?

Миссис Фрейл. Нет, ветер переменился, и все!

Бен. Стыда у вас нет! Ветер переменился! От дрянного ветра какая же польза? Нет, видать, хорошо, что я от вас вовремя избавился, раз вы ловки на такие штуки. И что вам была за нужда меня в дураках оставлять?!

Миссис Фрейл. В дураках — не в мужьях!

Бен. Ишь чего выдумали! Да я б на вас теперь не женился, хоть вы меня просите-упрашивайте: я уж вас знаю, черт возьми! Даже если б за вами давали горы золота и бриллиантов и любил бы я вас в сто раз больше.

Миссис Фрейл. Да разве ты умеешь любить, дельфин вонючий!

Бен. Умею не умею — не ваше дело, а браниться нечего. Уж как там ни есть, а не настолько я вас люблю, чтобы такое стерпеть. Счастье еще, что вы показали себя, сударыня! А женится на вас пускай тот, кто вас не знает. Я-то, черт возьми, хорошо вас знаю — обжегся! И, наверно, тот, кто на вас женится, красавица, будет ходить у вас под началом и когда-нибудь станет, поди, на якорь у мыса Рогоносца[194], не иначе!.. Вот вам и весь сказ, обмозгуйте, коль вам охота. Может, еще придется меня покликать, только я не вернусь. (Уходит.)

Миссис Фрейл. Ха-ха-ха!.. Дожидайся! (Поет.) «Ах, ушел мой милый в море...»

Входит миссис Форсайт.

Приди ты минутой раньше, сестрица, ты б увидела, как тверд духом бывает любовник. Мы расстались, я и мой честный моряк, причем так же хладнокровно, как встретились. Право, я даже немножко расстроена тем равнодушием, какое выказало это животное.

Миссис Форсайт. Значит, он вел себя героически?

Миссис Фрейл. Скажи лучше — тиранически, ведь это он меня отринул, и я, покинутая бедняжка, осталась на берегу проливать слезы. А сейчас я скажу тебе кое-что, о чем он успел мне обмолвиться. Сэр Сэмпсон взбешен и в сердцах объявил, что намерен жениться. Если ему охота кинуться в омут, то лучшей помощницы, чем я, он не сыщет, надо только подумать, как нам взяться за дело.

Миссис Форсайт. Дана черта тебе эта старая лиса?! Хитер — дальше некуда, к тому же терпеть не может нас обеих. У меня другой план для тебя, и я уже подготовила почву. Я почти сторговалась с Джереми, слугой Валентина, чтоб он продал нам своего барина.

Миссис Фрейл. Это как же?

Миссис Форсайт. Валентин бредит Анжеликой, даже меня за нее принял. Джереми говорит, что он примет за нее любую женщину, которую он ему приведет. Так вот, я посулила ему золотые горы, если в один из этих приступов безумия он приведет хозяину вместо нее тебя, поможет вам тайно обвенчаться и улечься в постель, а когда все совершится, душечка, — отступать ему будет некуда. Когда же он опамятуется, то будет рад-радешенек откупиться от тебя за хорошие деньги... Но тише! Они идут сюда. Отойдем в сторонку, и ты мне скажешь, как тебе нравится мой план.

Входят Валентин, Скэндл, Форсайт и Джереми.

Скэндл (Джереми). Ты намекнул хозяину про их затею?

Джереми. А как же, сэр. Он не против и готов принять ее за Анжелику.

Скэндл. Вот это будет потеха! Форсайт. Господи спаси и помилуй!..

Валентин. Молчи и не прерывай меня!.. Я шепну тебе вещее слово, а ты будешь прорицать. Я — Истина, я научу тебя новому хитрословию. Я поведал тебе о прошлом, теперь расскажу о грядущем! Знаешь ли ты, что будет завтра? Не отвечай! Я сам тебе все открою. Завтра мошенники и глупцы будут благоденствовать, одних выручит ловкость рук, других — богатство; а Истина, как и прежде, будет мерзнуть от холода в летнем пальто. Спрашивай дальше про завтрашнее!

Скэндл. Спрашивайте его, мистер Форсайт.

Форсайт. А скажи, пожалуйста, что будет при дворе?

Валентин. Это знает Скэндл. Я — Истина, я там не бываю.

Форсайт. Ну а в городе?

Валентин. В обычное время в пустых церквах будут читать молитвы. А за прилавками вы увидите людей с такими самозабвенными лицами, точно в каждом лабазе торгуют религией. О, в городе все будет идти своим чередом! В полдень часы пробьют двенадцать, а в два пополудни на Бирже загомонят рогатые. Мужья и жены будут торговать порознь, и в семье каждому выпадет своя доля — кому радость, кому заботы. В кофейнях будет до потолка дыма и хитрых планов. А стриженный под гребенку мальчишка, что утром подметает хозяйскую лавку, еще до ночи наверняка измарает свои простыни. Впрочем, две вещи порядком вас удивят: распутные жены с подоткнутыми юбками и покорные рогоносцы с цепями на шее. Но прежде чем рассказывать дальше, я должен кое о чем спросить вас: ваш вид внушает мне подозрения. Вы тоже муж?

Форсайт. Да, я женат.

Валентин. Бедняга! И жена ваша из Ковент-Гарденского прихода?

Форсайт. Нет, из прихода Сент-Мартинз-ин-де-Филдз[195].

Валентин. О несчастный! Глаза потускнели, руки дрожат, ноги подкашиваются, спина скрючена. Молись! Молись о чуде! Измени облик, сбрось годы. Достань котел Медеи[196], и пусть тебя в нем сварят. Ты выйдешь из него обновленным, с натруженными мозолистыми руками, крепкой как сталь спиной и плечами Атласа[197]. Пускай Тальякоцци[198] отрежет ноги двадцати носильщикам портшезов и сделает тебе подпорки, чтоб ты прямо стоял на них и глядел в лицо супружеству. Ха-ха-ха! Человеку впору прикладывать голубей к пяткам[199], а он алкает свадебного пиршества! Ха-ха-ха!..

Форсайт. Что-то у него совсем ум за разум заходит, мистер Скэндл.

Скэндл. Должно, весна действует.

Форсайт. Вполне возможно, вам лучше знать. Я б очень хотел, мистер Скэндл, обсудить с вами то, что он здесь говорил. Его речи — сплошные загадки!

Валентин. А что это Анжелики все нет да нет?

Джереми. Да она здесь, сударь.

Миссис Форсайт. Слышала, сестрица?

Миссис Фрейл. Не знаю, что и сказать, ей-богу!..

Скэндл. Утешьте его как-нибудь, сударыня.

Валентин. Где же она? Ах, вижу! Так внезапно является воля, здоровье и богатство к человеку голодному, отчаявшемуся и покинутому. О, привет тебе, привет!..

Миссис Фрейл. Как вы себя чувствуете, сэр? Чем могу услужить вам?

Валентин. Слушай! У меня есть для тебя тайна. Эндимион и Селена встретят нас на горе Латме[200], и мы поженимся в глухой полуночный час. Молчи! Ни слова! Гименей спрячет свой факел в потайном фонаре, чтоб наступила тьма, а Юнона напоит маковой росой своего павлина[201], и тот свернет свой глазастый хвост, так что стоглазый Аргус[202] сомкнет очи, не правда ли? Никто не будет знать об этом, кроме Джереми.

Миссис Фрейл. О да, мы будем держать это в тайне и не замедлим осуществить!

Валентин. Чем скорее, тем лучше! Подойди сюда, Джереми! Поближе, чтоб никто нас не подслушал. Так вот что, Джереми! Анжелика превратится в монахиню, а я в монаха, и все же мы поженимся назло священнику. Достань мне сутану с капюшоном и четки, чтоб я мог играть свою роль, ведь через два часа она встретит меня в черно-белых одеждах и длинном покрывале, которое поможет нашему плану. Ни один из нас не увидит другого в лицо, пока не свершится то, о чем не принято говорить, и мы не покраснеем навеки.

Входят Тэттл и Анжелика.

Джереми. Я обо всем позабочусь и...

Валентин. Говори шепотом.

Анжелика. Нет, мистер Тэттл, ваша любовь ко мне портит весь мой план. Вы нужны мне в качестве наперсника.

Тэттл. Но, сударыня, это же безрассудно — такой красавице и богачке отдаться умалишенному!!

Анжелика. Я не любила его, пока он был в разуме, только никому не рассказывайте этого.

Скэндл. Что я слышу?! Тэттл влюбился в Анжелику!

Тэттл. Что вы, сударыня, вы меня не знаете. Право, я даже затрудняюсь сказать вам, как давно я люблю вашу милость... но, подбодренный тем, что Валентин уже не может за вами ухаживать, я решился открыть вам сокровенную страсть моего сердца. Ну сравните нас обоих, сударыня! Там — какая-то жалкая развалина. Здесь — человек полный сил, во цвете лет и здоровья, во обладании всеми чувствами и к тому же, сударыня, пылкий любовник...

Анжелика. Замолчите! Посовестились бы!.. Пылкий любовник во обладании всеми чувствами!.. Когда вы сравняетесь в разуме с Валентином, я, быть может, поверю вашим чувствам и изберу из вас двоих того, кто безумней.

Валентин. Вот и все. А это кто?

Миссис Фрейл (Джереми). Господи, она все испортит своим приходом!

Джереми. Не бойтесь, сударыня. Он ее не узнает. А если и узнает, я сумею разуверить его.

Валентин. Кто эти люди, Скэндл? Чужие, да? Если так, то послушай, что я думаю. (Шепчет.) Выдвори их всех, кроме Анжелики, чтоб я мог сообщить ей свой план.

Скэндл. Хорошо. Я сделал относительно Тэттла одно открытие, которое поможет осуществить нашу затею с миссис Фрейл. Он ухаживает за Анжеликой. А что, если нам свести его с той?! Вот послушай!.. (Шепчет ему что-то на ухо.)

Миссис Форсайт (Анжелике). Он не узнает вас, милочка. Он никого не узнает.

Форсайт. Зато он знает больше, чем ведомо другим. Ему, племянница, открыто прошлое и будущее и все подспудные тайны времени.

Тэттл. Послушайте, мистер Форсайт, болтливость не в моих правилах, и поэтому я не буду разглагольствовать. Но скажу в двух словах: могу с вами спорить на сто фунтов, что мне известно куда больше тайн, чем ему.

Форсайт. Подумайте! А по вашему лицу этого не видно, мистер Тэттл. Скажите, прошу вас, что вам известно!

Тэттл. Неужели вы думаете, я скажу, сэр? Попробуйте прочитать на моем лице! Нет, сэр, эти тайны запечатлены в моем сердце и хранятся надежней, чем написанное лимоном[203], сэр: их не выявить никаким огнем; рот мой на замке, сэр!

Валентин (Скэндлу). Посвяти в это Джереми, он без труда все устроит. А дорогих гостей я приму самолично. Что вы так странно на меня смотрите? Сейчас я вам все разъясню. (Подходит к ним, ближе.) Я — Истина и терпеть не могу заводить старое знакомство с новыми лицами.

Скэндл отходит в сторону вместе с Джереми.

Тэттл. Ты узнаешь меня, Валентин?

Валентин. Тебя? А кто ты? Что-то не припомню!

Тэттл. Я — Джек Тэттл, твой друг.

Валентин. Мой друг? Это чего ради? У меня нет жены, с которой ты мог бы переспать. Нет денег, чтоб ты мог взять взаймы. Скажи, что толку со мной дружить?

Тэттл. Он говорит все без утайки, такому секрета не доверишь!

Анжелика. А меня вы узнаете, Валентин?

Валентин. Еще бы!

Анжелика. Кто же я?

Валентин. Женщина, одна из тех, кого небо наделило красотой в тот самый час, когда прививало розы на шиповнике. Вы — отражение небес в пруду, и тот, кто к вам кинется, утонет. Вы белы от рождения, как чистый лист бумаги, но пройдет срок, и все на свете гусиные перья испещрят вас каракулями и кляксами. Да, я вас знаю, ибо я любил женщину, любил ее так долго, что разгадал одну загадку: я понял предназначение женщины.

Тэттл. Интересно, скажите!

Валентин. Хранить тайну.

Тэттл. Не приведи господь!

Валентин. Уж у нее тайна в безопасности; проговорись она даже, ей все равно не поверят.

Тэттл. Опять неплохо, право!

Валентин. А теперь я б охотно послушал музыку. Спойте мою любимую песню.

ПЕСНЯ

МУЗЫКА МИСТЕРА ФИНГЕРА[204]

Когда б я вновь любить, как прежде, мог,

Я вновь переступил бы ваш порог

И вам бы вновь поверил каждый вздох.

Как мальчуган, я клялся бы, мой свет,

Но в клятвах тех — таков любовный бред! —

Сказать по правде, искренности нет.

Любовь бежит от всех силков и уз,

У ней весьма своеобразный вкус,

Она не бремя, не постылый груз!

Строптивую беглянку не лови:

У милых женщин ветреность в крови,

Мужчины переменчивы в любви!

Довольно. Мне что-то грустно. (Бродит в задумчивости по комнате.)

Джереми (шепчется со Скэндлом). Будет исполнено, сэр.

Скэндл. Оставим-ка его одного, мистер Форсайт. Он может разъяриться и на кого-нибудь броситься.

Форсайт. Вам лучше знать.

Джереми (миссис Фрейл). Мы еще увидимся, сударыня. Я все устрою наилучшим образом.

Миссис Фрейл. Устрой — не пожалеешь! Ни в чем тебе не будет отказа.

Тэттл (Анжелике). Разрешите предложить вам руку, сударыня.

Анжелика. Нет, я останусь с ним. Мистер Скэндл защитит меня. Тетушка, мистер Тэттл горит желанием сопровождать вас.

Тэттл. Ах, черт возьми, теперь никуда не денешься! Окажите мне честь, сударыня!..

Миссис Форсайт. К чему эти церемонии, мистер Тэттл?

Миссис Фрейл, мистер и миссис Форсайт и Тэттл уходят.

Скэндл. Иди за Тэттлом, Джереми.

Джереми уходит.

Анжелика. Я осталась здесь, мистер Скэндл, лишь затем, чтоб дождаться свою служанку, а еще — избавиться от мистера Тэттла.

Скэндл. Я слышал, сударыня, что мистеру Тэттлу вы иначе объяснили, почему остаетесь, и меня это очень порадовало. Его дерзость побудила вас проявить доброту к Валентину, чьи мольбы и муки оказались бессильны. Итак, я ухожу, чтобы он мог воспользоваться вашим признанием, а ваша милость — свободнее выразить свои чувства.

Анжелика. Господи, и вы бросите меня с безумцем?!

Скэндл. Ничуть не бывало, сударыня. Я только оставлю безумцу его исцеление. (Уходит.)

Валентин. Не бойтесь меня, сударыня, я, кажется, прихожу в разум.

Анжелика (в сторону). Ну погоди, теперь моя очередь!

Валентин. Видите, на какие обманы толкает нас любовь. Ведь боги тоже ради этого меняли свой облик. И вот божественная часть моего «я» — мой разум — надел маску безумия, а сам я облачился в это шутовское платье лишь потому, что я раб и невольник вашей красоты.

Анжелика. Боже милосердный, как он говорит!.. Бедненький Валентин!

Валентин. Так давайте же отбросим притворство и постараемся получше понять друг друга. Комедия близится к концу. Перестанем же играть спектакль и будем самими собой. Раз вы меня полюбили, то признайтесь в этом открыто — право, я достоин этого признания.

Анжелика (со вздохом). Как бы я хотела любить вас! Но, бог свидетель, я вас жалею. Если б я могла предвидеть эти ужасные последствия, я бы постаралась полюбить вас. А теперь уже поздно!

Валентин. Какие ужасные последствия? И отчего уже поздно? Мое мнимое безумие обмануло отца, и я выгадал время, чтоб придумать, как мне с ним примириться и сохранить право на наследство. В противном случае, по уговору, я должен был нынче утром подписать передаточную запись. Все это я открыл бы вам еще поутру, но вы ушли, прежде чем я узнал о вашем приходе.

Анжелика. Что я слышу?! Я-то думала, что любовь ко мне повредила ваш рассудок, а оказывается, это чистый обман, предпринятый вами из корыстолюбия и низменных интересов.

Валентин. О, вы ко мне несправедливы! Ибо если тут и замешаны чьи-нибудь интересы, то лишь ваши. Просто я понял, что одной любви мало, чтобы мне быть вам парой.

Анжелика. Так выходит, это я корыстолюбива?.. Однако эти проблески мысли заставили меня позабыть, что я говорю с безумцем!

Валентин. Она по-прежнему не хочет понять меня! Какая жестокость!

Входит Джереми.

Анжелика. О, вот разумное существо! У него не хватит бесстыдства настаивать на своем! Послушай, Джереми, повинись в своей проделке и признайся, что хозяин твой лишь прикидывается безумным.

Джереми. Что вы, сударыня! Уверяю вас, он так же окончательно и бесповоротно помешан, как любой фригольдер[205] в Бедламе[206]. Право, он ничуть не разумнее любого прожектера, фанатика, химика, влюбленного или поэта во всей Европе.

Валентин. Что ты врешь, я совсем не помешан.

Анжелика. Ха-ха-ха! А он это отрицает.

Джереми. Ах, сударыня, где вы видели сумасшедшего, который свихнулся до того, что признался в этом?

Валентин. Ты что, обалдел, дурак?!

Анжелика. Он только что рассуждал вполне здраво.

Джереми. Да, сударыня, это на него находит. А сейчас, видите, у него опять какая-то дикость во взоре.

Валентин (колотит его). Эй, слушай, чертов шельмец, говорю тебе: спектакль окончен — я больше не сумасшедший.

Анжелика. Ха-ха-ха! Ну как, Джереми, в своем он уме?

Джереми. Думается, не вполне. У него семь пятниц на неделе. Ручаюсь, недавно, когда я уходил, он был расположен безумствовать, да и сейчас не больно в себе.

В дверь стучат.

Кто там?

Валентин. Пойди узнай, дурак.

Джереми выходит.

Что ж, я рад, что развеселил вас, коли не мог растрогать.

Анжелика. Я не знала, что вы намерены быть исключением среди безумцев. Сумасшедшие почти всегда стараются выказать побольше здравого смысла, а пьяные — сойти за самых трезвых. Я уж чуть было вам не поверила, да вот нечаянно нащупала ваше слабое место. А теперь вы меня укрепили в моем прежнем убеждении и сочувствии к вам.

Входит Джереми.

Джереми. Сударь, ваш батюшка прислал узнать, не получше ли вам. Так каким прикажете вас считать, сэр, сумасшедшим или нормальным?

Валентин. Безмозглый осел! Ты же знаешь: как только меня признают здравым, тут же потребуют, чтоб я рассчитался сполна. Так что — я помешанный и таковым останусь для всех, кроме этой дамы.

Джереми. Теперь понятно. Значит, Истина наизнанку. Впрочем, ложь — словесная приправа ко многим моим рассказам. Пришла ваша служанка, сударыня.

Входит Дженни.

Анжелика. Ты была там? Подойди поближе.

Дженни (тихо, Анжелике). Да, сударыня. Сэр Сэмпсон скоро к вам пожалует.

Валентин. Вы уходите и оставляете меня в неведении!

Анжелика. Кто, кроме безумца, станет жаловаться на неведение? Неведение и надежда — две наши земные отрады. Уверенность портит аппетит, и едва мы достигли цели и желание наше исполнилось, мы легко убеждаемся, что трудились зря. Не к чему нам ближе узнавать друг друга, ведь прелесть загадки исчезает вместе с маской. Но прежде чем уйти, скажу вам две вещи. Я умнее, чем вы думали, а вот вы — безумец, хотя сами того и не ведаете. (Уходит вместе с Дженни.)

Валентин. Загадал другому загадку — жди и себе в ответ. Поделом же мне.

Джереми. Никак, сэр, ее милость опять ушла? Надеюсь, вы хоть поняли друг друга, прежде чем расстались?

Валентин. Поймешь ее, как же! Она загадочней, чем обрывок египетского папируса или кельтский манускрипт. Ломай глаза сколько хочешь — толку не добьешься.

Джереми. А я слышал, сэр, что загадочные древнееврейские книги люди читают сзаду наперед. Может, и вы не с того конца начали?

Валентин. Так же, говорят, обстоит дело и с разными заклинаниями. Сны и голландские месяцесловы тоже надо понимать навыворот. Но тут есть свой порядок и система. Анжелика же подобна какой-нибудь медали без орла, решки или надписи, ведь равнодушие одинаково что с той стороны, что с этой. И все же она, кажется, еще не воспылала ко мне ненавистью. А посему я не оставлю ее в покое и разгадаю, хотя мой друг-сатирик Скэндл и говорит:

Все женщины как фокусника трюки:

Едва их разгадал — помрешь со скуки!

(Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Сцена первая

Комната в доме Форсайта.

Входят Анжелика и Дженни.

Анжелика. Где же сэр Сэмпсон? Ты сказала, он будет ждать меня здесь.

Дженни. Он в столовой перед большим зеркалом, сударыня, надевает парик и повязывает шейный платок.

Анжелика. Что ж, прекрасно! Коли он решил мне понравиться, значит, я ему нравлюсь. Тогда меня почти наверняка ждет удача.

Дженни. Я слышу его шаги, сударыня.

Анжелика. Оставь меня одну, и если Валентин вздумает сюда явиться или прислать кого-нибудь, помни, я занята.

Дженни уходит. Входит сэр Сэмпсон.

Сэр Сэмпсон. Сударыня, вы меня воскресили! Прекрасный пол не удостаивал меня своим приказом целую вечность — наверно с тех пор, как мне стукнуло тридцать пять.

Анжелика. Не понимаю ваших сетований, сэр Сэмпсон, это было не так уж давно.

Сэр Сэмпсон. А все же, сударыня, порядочно для мужчины, который страстно поклоняется некой чаровнице.

Анжелика. О, вы любезны, как царедворец былых времен, сэр Сэмпсон.

Сэр Сэмпсон. Нисколько, сударыня. Вы меня обижаете: я не так стар, к тому же словам моим можно верить. Кровь во мне еще не остыла, и я могу ублажить даму любым образом. И позвольте мне вам сказать: вы, женщины, рано записываете нас в старики, вот что. Послушайтесь меня: не пренебрегайте пятидесятилетними. Пятьдесят лет при здоровом теле — это, право, не так уж много!

Анжелика. Пятьдесят — это совсем не много, конечно! По мне, так это самый расцвет. Поверьте, я знаю неисправимых вертопрахов, которые премило выглядят в свои пятьдесят. Иной из них где-нибудь в ложе театра, при свечах так и вообще Цветочек — ну лет двадцать пять, не больше.

Сэр Сэмпсон. Ну, у этих-то одна видимость, черт возьми! Чтоб им провалиться, вашим светским хлыщам, я не из их числа, не того я сада дерево, что вот-вот зацветет, а само давно с корня подгнило или все еще в почках стоит, когда срок ему плодоносить. Я из долговечной породы, у нас сила от дедов. В нашей семье до пятидесяти не женились, а детей рожали до восьмидесяти. Я еще из патриархов, я тех древних семей отросток, что стояли, как дубы. Так каков будет ваш приказ, сударыня? Может, вас обидел какой-нибудь молодой висельник? Я перережу ему глотку или...

Анжелика. Нет, сэр Сэмпсон, никто не чинил мне обиды, и сейчас мне куда нужнее ваш совет, чем ваша храбрость. Сказать вам по чести, мне прискучило одиночество, я хочу замуж.

Сэр Сэмпсон. Эка жалость! (В сторону.) Кабы я пришелся ей по сердцу, прищемил бы я хвост своим голубчикам! Чертовски хороша! (Вслух.) Сударыня! Вы достойны лучшего из мужей! Ведь как будет жалко, если вы достанетесь одному из этих молодых лоботрясов, коими кишит наш город. Молодой, он разве чего стоит — конечно, очень молодой!.. Такие наперед не думают, черт возьми! Им что в брак, что пристукнуть кого — потеха, и только. А наутро в петлю — собственноручно или рукой закона. Остерегайтесь, сударыня!

Анжелика. Вот я и хочу получить от вас совет, сэр Сэмпсон. У меня большое приданое, и я могу взять себе мужа по сердцу, если только подвернется какой-нибудь подходящий молодой человек, достаточно разумный и добродушный. А умника семи пядей во лбу или глупца мне не надо.

Сэр Сэмпсон. Трудное дело вы затеяли, сударыня. Сыскать молодца, который не был бы умником в собственных глазах или глупцом в глазах света, — задача почти непосильная. А рассуждаете вы, право, на редкость разумно. Я и сам не терплю ни глупцов, ни умников.

Анжелика. Если женщина выйдет за дурака, сэр Сэмпсон, то непременно скажут, что либо сама она дура, либо мужа хочет обманывать. А если выйдет за умника, ходить ей у мужа по струнке и терпеть от него обиды. Умника я предпочла б иметь во вздыхателях — тут уж моя воля. А жить с ним в браке не легче, чем враждовать: его ревнивая любовь не менее злочинна, чем ненависть.

Сэр Сэмпсон. Ни одна из сибилл старика Форсайта не изрекала подобной истины! Вы покорили мое сердце. Я — враг разума. Эти умники развратили моего сына. Хороший был малый, большие надежды подавал, пока не пошел в умники. Мог бы на важную должность попасть. Так нет, черт возьми, растерял с великого ума свои денежки, а с нужды и вовсе ума лишился.

Анжелика. Скажу вам, как друг, сэр Сэмпсон: вас жестоко провели. Он не больше помешан, чем вы сами.

Сэр Сэмпсон. Неужели, сударыня! Как же мне это раскрыть?!

Анжелика. Я могу дать вам один совет. Только боюсь выказать этим чрезмерную заботу о ваших делах.

Сэр Сэмпсон (в сторону). Похоже, она ко мне благоволит! (Вслух.) Ах, сударыня, все мои дела, вместе взятые, едва ли достойны быть повергнутыми к вашим стопам. Жаль, что они не обстоят лучше, сударыня! Тогда б мне легче было предложить их даме столь несравненных прелестей и совершенств. Будь у меня в одной руке Перу, в другой Мексика, а под ногами Восточная империя[207], я б являл собой более достойную жертву на алтаре вашей красоты.

Анжелика. Помилуй бог, о чем вы, сэр Сэмпсон?!

Сэр Сэмпсон. Сударыня, я люблю вас, и если вы меня послушаетесь и возьмете в мужья...

Анжелика. Но позвольте, сэр Сэмпсон, я же спрашивала у вас совета, какого мне выбрать мужа, а вместо этого получила согласие им стать. Я хотела предложить вам нечто подобное, но не всерьез, а лишь для того, чтоб вывести Валентина на чистую воду. Наша мнимая помолвка его сразу излечит. Он перестанет прикидываться безумным из боязни потерять меня. Вы же знаете, он давно притворяется, что пылает ко мне страстью.

Сэр Сэмпсон. Хитро придумано, черт возьми! Вот удастся ли, не знаю! Только почему не всерьез? Давайте и вправду поженимся.

Анжелика. Как можно, сэр Сэмпсон?! Что люди скажут?

Сэр Сэмпсон. Что скажут? Скажут, что вы — умница, а я — счастливец. Я буду любить вас до гроба, сударыня, а после смерти оставлю вам хорошую вдовью часть.

Анжелика. Но это не в вашей власти, сэр Сэмпсон. Ведь если Валентин признается, что он в здравом уме, ему придется уступить свое право наследования младшему брату.

Сэр Сэмпсон. А вы плутовка! Ох озорница!.. Что ж, мне это по вкусу, ей-богу! Да будет вам известно, что в обязательстве сделана одна нужная мне оговорка. Бумага составлена так хитро, что все состояние может перейти нашему с вами сыночку. Были бы дети, а деньги будут.

Анжелика. Правда? Так позаботьтесь о деньгах, а остальное предоставьте мне.

Сэр Сэмпсон. Ах мошенница! Но я вам верю. Так вы согласны? Пойдете со мной под венец?

Анжелика. Я должна показать эту бумагу своему стряпчему. И если окажется, что все это выполнимо, я дам вам ответ.

Сэр Сэмпсон. Буду покорно ждать. А сейчас пойдемте со мной и я вручу вам бумагу. Вы потолкуете со стряпчим, а я — со священником. Я еще молод, и я это докажу. А вы чертовски хороши! Право, вы очень хороши, а я очень молод и крепок телом. Вы знаете, кто вам нужен, баловница вы этакая, да и я тоже. Видно, в добрый час мы повстречались. Дайте мне ручку! Можно я ее поцелую? Такая мягонькая и тепленькая, как что?... Как другая ручка, черт возьми!.. Дайте-ка другую! У-у, сейчас их съем — такие вкусные!..

Анжелика. Перестаньте, сэр Сэмпсон! Поберегите свой пыл! А то растранжирите все до срока.

Сэр Сэмпсон. Я только покажу вам, как велики мои достатки! Нет, будет у нас маленький Сэмпсон, уж я вам обещаю. Сэмпсон — самое что ни на есть имя для какого-нибудь дюжего паренька! Они у нас родятся крепышами, Сэмпсончики наши!

Анжелика. Смотрите, не переиграйте свою роль. Ведь сильнейший из обладателей этого имени под конец, как вы помните, обрушил на себя дом[208].

Сэр Сэмпсон. Вот вы про что. Ничего, я выдержу — меня бы кто выдержал. Уйдемте отсюда! Кто-то идет.

Уходят. Входят Тэттл и Джереми.

Тэттл. Это не она сейчас вышла отсюда?

Джереми. Она, сэр. Уже отправилась на место свидания. Ах, сэр, если вы не будете в этом деле держать язык за зубами и следовать уговору, то подведете человека, который горит желанием сослужить вам службу.

Тэттл. Это кого же?

Джереми. Меня, многогрешного, сэр. Я давно жажду попасть к вам в услужение, сэр. А сейчас, сэр, как у хозяина-то моего прежнего позабило фонтан премудрости, я решил: самое для меня время приникнуть к источнику ваших щедрот. Я и подумал, сэр: пособлю-ка я вам достать эту раскрасавицу да богачку, по которой, я слышал, вы сохнете, — вот мне лучшая рекомендация.

Тэттл. В накладе не будешь. Но хватит об этом. Ты славный малый и сумеешь, коли надо, передать даме записочку, сочиненную тонким слогом, и от себя добавить что-нибудь убедительное.

Джереми. Сэр, в моей голове зреют семена красноречия и риторики; я ведь был в Кэмбридже.

Тэттл. Что ж, университетское образование вполне подобает слуге. Джентльмена оно как-то засушивает. Надеюсь, ты от природы скромен, сдержан и не любопытен?

Джереми. О, это мои главные достоинства, сударь! Я ведь — точь-в-точь как родовое ложе Нила — сплошная загадка![209]

Тэттл. Он кто же такой, этот Нил? В Тайном совете, что ли, состоит?

Джереми (в сторону). Ну темнота! Был такой плутоватый египтянин, сэр. Он всю страну готов был заграбастать, а откуда он брался, никто не знал.

Тэттл. Вот ведь хитрюга! То-то, верно, бабничал! Однако, Джереми, близится ночь. Так Анжелика, говоришь, будет в монашеском одеянии и под покрывалом, а я в рясе с капюшоном?

Джереми. Да, сэр. И вы из-под него как сокол кинетесь на добычу. Это моему безумному хозяину взбрело в голову устроить такой маскарад. А она до того влюблена в него, что ни в чем ему не перечит. Бедная госпожа! Уж она беспременно будет вечно за меня бога молить, когда поймет, как счастливо обманулась — угодила в объятия не к помешанному, а к подобному совершенству.

Тэттл. Так оно и будет, Джереми! Ты ей верный друг, бедняжке. Поверь, я иду на это скорее из жалости к ней, чем ради себя.

Джереми. Ах, сэр, спасти от необдуманного шага красавицу с тридцатью тысячами фунтов приданого — это поистине акт милосердия!

Тэттл. Ну конечно. И я б в свое время не одну спас, да только не был расположен жениться.

Джереми. Итак, сударь, я пойду скажу ей, что мой барин скоро прибудет. Не пройдет и четверти часа, как я зайду за вами на квартиру, где вы будете ждать меня в монашеской рясе. Пусть только ваши речи будут чуточку сбивчивы, по голосу она вас не узнает, не бойтесь.

Тэттл. И отлично. А теперь оставь меня, я пойду переоденусь. Я буду готов к твоему приходу.

Джереми уходит. Входит мисс Пру.

Мисс Пру. Ах, вы здесь, мистер Тэттл! А я вас повсюду ищу. Прямо умаялась, искавши.

Тэттл. Анафема! Как мне отделаться от этой дурочки?!

Мисс Пру. А у меня для вас новость! Такая новость — помрете, как узнаете! Я за моряка не выхожу. Батюшка так сказал. Можете теперь на мне жениться. Сами говорили, что меня любите. Вот и женитесь. Теперь можно, коли вам охота.

Тэттл. Фи, мисс! Ну кто вам это сказал?

Мисс Пру. Батюшка. Я ему сказала, что вы меня любите.

Тэттл. Фи, мисс! Что ж вы наделали! И кто вам такое сказал?

Мисс Пру. Кто? Да вы сами! Разве нет?..

Тэттл. Но то было вчера. Сто лет назад, деточка. С тех пор я проспался. Ночью я спал, и это мне даже не снилось.

Мисс Пру. Господи! А мне привиделось, как наяву!

Тэттл. Спросите у своего батюшки, он вам скажет, что сны обычно толкуют наоборот. И зачем нам теперь любить друг друга?! Господи, вот была бы глупость! Посовеститесь, ведь вы теперь женщина и должны что ни утро мечтать о новом мужчине, а к вечеру забывать его. Нет, право, выйти замуж — значит снова стать ребенком, который способен вечно играть с одной и той же погремушкой. Брак! Фу! Ну что может быть хуже?!

Мисс Пру. Так вы меня любите уже меньше вчерашнего?

Тэттл. Да нет, я вам не нужен, и все.

Мисс Пру. Нет, как же такое? Нужны!

Тэттл. Господи боже мой!.. А я говорю, не нужен! Вы позабыли, что вы женщина и сами не знаете, чего хотите.

Мисс Пру. Сюда идет батюшка, уж он-то знает, чего я хочу!

Входит Форсайт.

Форсайт. Мое вам почтение, мистер Тэттл! А вы, я гляжу, молчун. Только чего ж от меня прятаться, коли у вас любовь с моей дочкой. Может, вы хотели, чтоб я своим искусством дознался? Постойте, вы знаете, по-моему, вы схожи лицом с моей дочерью. Она ведь вылитый мой портрет!

Тэттл. Так, получается, мы с вами похожи? (В сторону.) Что выдумал, старый нахал! Ну погоди, я тебя вышучу, останешься в дураках. А по-моему, вы плохо разбираетесь в лицах.

Форсайт. Плохо разбираюсь? Это почему же?

Тэттл. Согласно науке, есть в моем лице нечто особое, скрытое от простого глаза, что сулит мне нежданный выигрыш в брачной лотерее и жену раскрасавицу да богачку, которую судьба своей волей припасла мне тайно от востроглазой очевидности, от всех на свете астрологов и самих звезд.

Форсайт. Вот как?! А я сейчас докажу вам, что все это вздор!

Тэттл. Простите, сэр, но я спешу...

Форсайт. Куда это?

Тэттл. Жениться, сэр. Вступить в брак.

Форсайт. Так и меня не грех прихватить, сэр.

Тэттл. Нет, сэр, это будет происходить втайне. Я обхожусь без наперсников.

Форсайт. Ну а как же быть с родительским благословением?.. Я хочу сказать: не женитесь же вы без него на моей дочери?!

Тэттл. Я, сэр? Да я вас и знать не знаю — ни вас, ни вашу дочь, сэр.

Форсайт. Господи боже мой!.. Луна, что ли, на вас действует!

Тэттл. Вы угадали, сэр. И я не отступлюсь от своих слов. У меня столько же любви к вашей дочке, сколько сходства с вами в лице. У меня есть тайна, которую вы бы хотели знать, да не узнаете, а как узнаете, то пожалеете. Знайте, сэр: я прозорлив, как звезды, и исполнен тайны, как ночь. А сейчас я иду жениться, хотя полчаса назад не имел этого в мыслях, и меня ждет невеста, которая не ведает о моих планах. Вот вам и загадка. Я знаю, вы любитель их разгадывать. Если не сумеете ее разгадать, подождите здесь с четверть часа: я вернусь и все объясню вам. (Уходит.)

Мисс Пру. Ну чего вы его отпустили, батюшка? Уж не могли его женить на мне!

Форсайт. Господи милосердный, это к чему же столько слабоумных?! Ведь он не в себе — того и гляди, бросится!

Мисс Пру. Что же, мне так и оставаться без мужа?! Опять спать с нянькой и быть дитятей до тех пор, пока она жива?.. А я вот не хочу! В голове у меня теперь только мужчины, и я себе какого-нибудь раздобуду, уж так или иначе. Как я подумаю про мужчину, мне прямо худо становится. Коли я останусь без мужчины, пусть лучше просплю до самой смерти. Ведь я, едва глаза протру, уж начинаю томиться и мучиться, а с чего — и сама не знаю! Так лучше мне спать без просыпу, чем от мыслей-то этих чахнуть.

Форсайт. Еще напасть! Видать, и девчонку прихватило. Смотри, отведаешь березовой каши, поганка.

Мисс Пру. А мне наплевать! Хочу мужа, и все! А не достанете мне мужа — я сама о себе позабочусь. Выйду замуж за буфетчика Робина, он говорит, что любит меня. Из себя он казистый — чем мне не муж? Уж он-то на мне женится, еще спасибо скажет, он сам это говорил.

Входят Скэндл, миссис Форсайт и нянька.

Форсайт. Сам говорил? Я его сейчас выгоню за это, плута! Эй, нянька, поди сюда.

Нянька. Чего тебе, батюшка?

Форсайт. Запирай свою барышню и держи под замком, пока я не скажу. Молчи, поганка! (Няньке.) Делай что ведено. Не рассуждай, иди. Да вели Робину приготовить опись белья и столового серебра. Слышала? Иди, когда говорят.

Нянька и мисс Пру уходят.

Миссис Форсайт. Что случилось, муженек?

Форсайт. Не место здесь тебе рассказывать!.. Дай бог, мистер Скэндл, чтоб хоть мы в разуме остались! Боюсь, заразное это помешательство у нас в городе. Ну как Валентин?

Скэндл. Надеюсь, ему снова полегчает. У меня от него поручение к вашей племяннице, Анжелике.

Форсайт. Она ушла с сэром Сэмпсоном и, по-моему, еще не возвращалась.

Входит Бен.

Ах, это мистер Бенджамин! Он нам и скажет, вернулся домой его отец или нет.

Бен. Кто? Мой отец? Вернулся, да не совсем.

Миссис Форсайт. Это как же понять?

Бен. А так. Сбрендил он.

Форсайт. Царица небесная!.. Я так и знал!

Бен. Красотку с собой привел, ту самую, кажется, из-за которой брат Вал спятил. Так и у ней, по-моему, не все дома.

Форсайт. Племяшечка моя бедненькая, и она свихнулась! Ну, теперь, видно, мой черед.

Миссис Форсайт. Да что с ней, не пойму!..

Бен. Вы тут ломайте себе голову, а я двину на Антигуа[210]. Может, не след говорить, только я успею сходить в Ливорно и обратно, а вы все будете попусту гадать да прикидывать. Каким румбом ни плывите — не доискаться вам до сути.

Миссис Форсайт. Очень уж долго этак гадать!

Бен. Тогда слушайте! На стапеле стоит еще одна пара и вот-вот пустится в совместное плавание.

Скэндл. Это кто же?

Бен. Мой родитель и та девица, не упомню, как ее звать!

Скэндл. Анжелика?

Бен. Она самая.

Миссис Форсайт. Сэр Сэмпсон и Анжелика?! Да это невозможно!

Бен. Уж как там ни есть, я-то знаю, что говорю.

Скэндл. Вот это история, черт возьми! Прямо не верится.

Бен. Слушайте, приятель, мне-то все равно, верится вам или нет. Я говорю, что есть, понятно? Они либо поженились, либо скоро поженятся — не то, так это.

Форсайт. Чистое безумие! Неужто и они помешались?..

Бен. Как оно по-вашему, я не знаю, а по-моему, они совсем голову потеряли, так ей приспичило завести мужа, а ему — пару рогов. Иначе зачем им жениться... А вот и они.

Входят сэр Сэмпсон, Анжелика и Бакрем.

Сэр Сэмпсон. Где этот старый ясновидец, дядюшка моей нареченной? Здравствуй, старина Форсайт! Здравствуй, дядюшка! Пожелайте мне счастья, дядюшка, как дядюшка и как астролог. Этот брак не предсказан в ваших календарях. Ярчайшая звезда голубого поднебесья скатилась ко мне в любовной истоме и все такое прочее, и я теперь чувствую себя под знаком зодиака. А вы, старина Форсайт, то есть, простите, дядюшка, — вы человек хоть и старый, дядя Форсайт, а все-таки дожили до моей свадьбы — уж потанцуете всласть! Будет тебе музыка сфер, старый Лилли, пренепременно будет, и ты у нас запляшешь по via lactea![211]

Форсайт. Громы небесные! Неужто вы женились на моей племяннице?

Сэр Сэмпсон. Еще не совсем, дядюшка. Хотя уже близко к этому. На расстоянии поцелуя, как видите. (Целует Анжелику.)

Анжелика. Да, дядюшка, это сущая правда. Надеюсь, вы не откажетесь быть моим посаженым отцом?

Сэр Сэмпсон. Пусть попробует отказаться, я сожгу все его глобусы! Будет он посаженым отцом. Я его сделаю посаженым отцом, а ты сделаешь меня отцом, а я тебя матерью, и мы народим столько сыновей и дочек, что введем в смущение даже еженедельную хронику[212].

Скэндл. Чума его забери! Да где же Валентин? (Уходит.)

Миссис Форсайт. Непостижимо!..

Сэр Сэмпсон. Что вы сказали, тетушка? Непостижимо, говорите? О ни чуточки! Молодые всегда женятся зимой: от стужи защита и грелку вон, а то забралась она в постель, как хозяйка!

Миссис Форсайт. Рада слышать, что в вас столько огня, сэр Сэмпсон.

Бен. Ох, боюсь, не огонь это, одно тление! Таким огнем, поди, другому осветишь дорогу, и все. Девица-то хороша, спору нет, только, будь я лоцманом на твоем судне, отец, ты б ни за что на ней не женился. Ведь это все равно что идти в проливы[213] без провианта.

Сэр Сэмпсон. Да как ты посмел открыть рот, черт возьми?! Твое место в воде, рыба ты бессловесная! Тоже вылез на сушу! Держись за свой штурвал, а меня не поучай!

Бен. Да и вы свой из рук не выпускайте, а то как бы не сбиться с курса на новом-то судне!

Сэр Сэмпсон. Ах ты, наглый бродяга! Решил над отцом шутки свои морские шутить, сатана проклятый! Ничего, я с тобой рассчитаюсь! Ни гроша тебе не оставлю. Вот скажите, мистер Бакрем, правда ведь, передаточная так составлена, что ему, негодяю, не видать наследства? Ему до наследства вокруг света плыть — не доплыть!

Бакрем. Я сочинил бумагу, как вы велели, сударь. Ни одной законной лазейки не оставил.

Бен. А у тебя, крючок, небось вся душа лазейками да трещинами исщербилась! Кабы выкачать ее насосом, то-то бы вылилось всякой дряни! Говорят, ведьма и в решете может плыть, а ведь черт небось никогда из душонки твоей поганой носа не высунет. Вот и все про тебя!..

Сэр Сэмпсон. Замолчи, окаянец!.. Кого там еще несет?!

Входят Тэттл и миссис Фрейл.

Миссис Фрейл. Ах, сестрица, беда ведь какая вышла!..

Миссис Форсайт. Что случилось?

Тэттл. О, мы — несчастнейшие люди на свете: она и я!

Форсайт. Господи милосердный! Что еще?!

Миссис Фрейл. Мистер Тэттл и я... Бедненький мистер Тэттл и я... Нет, не могу...

Тэттл. Я тоже!.. Бедная миссис Фрейл и я... Мы...

Миссис Фрейл. Обвенчались...

Форсайт. Обвенчались? Как это?!

Тэттл. Скоропостижно... Опомниться не успели, как этот подлец, Джереми, подстроил нам маскарад с ловушкой.

Форсайт. Вы же сами недавно говорили мне, что спешите куда-то — жениться хотите!

Анжелика. Наверно, мистер Тэттл предполагал добиться взаимности у меня. Что ж, я ему признательна.

Тэттл. Вы угадали, сударыня. Только, право, я и в мыслях не имел ничего, спаси бог, предосудительного. Нет, но ведь что за казнь — ни с того ни с сего, неизвестно почему ненароком жениться! Вот уж поистине: не было печали, так черти накачали!

Анжелика. Да, это очень грустно, если у вас друг к другу нет чувства.

Тэттл. Ни малейшего. По крайней мере у меня, я ведь только за себя говорю. Я никогда, черт возьми, никем всерьез не увлекался, а уж ею и подавно. Бедняжка! Мне очень ее жаль. Ненавидеть мне ее вроде не за что, а боюсь, солоно ей со мной придется.

Миссис Форсайт (миссис Фрейл). Пусть он и хлыщ, а все лучше хоть такого иметь, чем быть безмужницей.

Миссис Фрейл (миссис Форсайт). Слава богу, не хуже! Что до меня, я всегда презирала мистера Тэттла и презирать его сильнее могу лишь в качестве мужа.

Тэттл. Стойте, меня осенила блестящая мысль! Что если нам скрыть эту историю, черт возьми! Ужели кто-нибудь из присутствующих пойдет о ней рассказывать?

Бен. Коли вы про меня, приятель, так я могу и выйти.

Миссис Фрейл. Пустые надежды, мой свет. Пастор с этим мошенником Джереми тут же все растрезвонят.

Тэттл. Ты права, душечка, им рта не заткнешь!

Анжелика. О, вы скоро найдете общий язык, а как привыкнете друг к другу, и совсем покойно заживете.

Тэттл. Какой тут покой, черт возьми! Я сегодня глаз не сомкну, ей-богу!..

Сэр Сэмпсон. Ну и речи! Кто ж это спит в брачную ночь? Я старше вас и то не думаю спать.

Бен. Еще одна парочка; как есть два капера[214], погнались за добычей, да налетели друг на дружку. А жалко мне парня, прямо слов нет! Эй, приятель, послушай моего совета: когда начнет она в сторону смотреть — а это будет, по опыту тебе говорю. — так вот, когда начнет она в сторону смотреть, не держи ты ее. Разве ее браком-то свяжешь?! Она, коли не сумеет поднять якорь, с цепи сорвется, попомни мое слово! Э! Глядите! И полоумный пришел!

Входят Валентин, Скэндл и Джереми.

Валентин. Не полоумный, а дурак. И при случае могу расписаться в этом.

Сэр Сэмпсон. Что такое?

Валентин. Сэр, я пришел повиниться перед вами и испросить у вас прощения.

Сэр Сэмпсон. Так ты наконец пришел в рассудок? Очень вовремя, сэр!

Валентин. Я вас обманывал, сэр. Я не был помешан.

Форсайт. Что я слышу?! Не был помешан? Да как же это, мистер Скэндл?..

Скэндл. Сущая правда, сэр. Ни капельки не был. Он притворялся, я свидетель.

Валентин. У меня были на то свои причины. Но вся эта затея была ни к чему. Я теперь убедился.

Сэр Сэмпсон. Милая затея! Обманывать меня, родного отца! И ты еще надеялся от этого преуспеть, каналья!..

Валентин. Да, сэр. Когда отец готовит пагубу сыну, он не вправе рассчитывать на сыновние чувства.

Сэр Сэмпсон. И прекрасно, сэр! Мистер Бакрем, бумага при вас? (Валентину.) Поставьте, сэр, подпись и печать!

Валентин. Поставлю, сэр. Только сперва я хочу спросить кое о чем эту леди.

Сэр Сэмпсон. Извольте сначала узнать, разрешу я или нет. Ему, видите ли, надо о чем-то спросить эту леди! Нет, сэр, ни о чем вы ее не спросите, покуда не испросите ее благословения, сэр. Эта леди вступает со мной в брак.

Валентин. Знаю, сэр, но хочу услышать это от нее самой.

Сэр Сэмпсон. Что ж, выходит, я вру, сэр? Ты не веришь моим словам?

Валентин. Простите меня, сэр, но я еще недавно притворялся безумцем и потому боюсь сам оказаться жертвой шутки.

Сэр Сэмпсон. Ну скажите ему, чтобы он успокоился! Мистер Бакрем, приготовьте перо и чернила.

Бакрем. Они при мне, сэр. И документ тоже. Все под рукой.

Валентин подходит к Анжелике.

Анжелика. Да, конечно, вы не день и не два клялись мне в любви. и, может быть, искренне. И все же вы должны простить меня, если я предпочла исходить из своих интересов, а не из ваших.

Сэр Сэмпсон. Ну как, вы удовлетворены, сэр?

Валентин. Да, сэр.

Сэр Сэмпсон. Что же ваши интриги, сэр? Ваши козни?.. Что они дали, сэр? Теперь вы подпишете бумагу? Приложите руку и печать?

Валентин. Без промедления, сэр.

Скэндл. Ты что же, и впрямь обезумел, черт возьми?! Решил себя погубить?

Валентин. Я обманут в своей мечте, а тот, чьи надежды разбиты, не дорожит ничем. Я всегда ценил деньги лишь за те радости, которые они мне доставляли, но единственной моей радостью было угодить этой даме. Каких только тщетных попыток я ни делал, пока наконец не убедился, что одна лишь моя погибель будет ей в утеху, а посему решил подписать передаточную. Дайте же сюда бумагу!

Анжелика (в сторону). Как великодушен!

Бакрем. Вот передаточная, сэр.

Валентин. А где обязательство, на основании которого я должен подписать ее?

Бакрем. Оно у вас, сэр Сэмпсон.

Анжелика. Оно у меня, и я поступлю с ним точно так, как со всем, что во вред Валентину. (Рвет бумагу.)

Сэр Сэмпсон. Что такое?

Валентин. Что я вижу?!

Анжелика (Валентину). Обладай я вселенной, и тогда бы я не была достойна такой великодушной и преданной любви. Вот моя рука, а сердце мое всегда было ваше, только его терзало желание удостовериться в искренности ваших чувств.

Валентин. Я вне себя от изумления и радости, но принимаю на коленях подаренное мне блаженство!..

Сэр Сэмпсон. Как прикажете понимать эти каверзы?

Бен. А так: опять ветер переменился. Пожалуй, отец, придется вам отправиться со мной в плавание!

Анжелика. Раз уж я сыграла с вами шутку, сэр Сэмпсон, хочу дать вам совет, как избегнуть ее в другой раз. Научитесь быть добрым отцом, без этого не жениться вам вторично. Я всегда любила вашего сына и ненавидела вас за черствость. И вот я решила до конца испытать Валентина: вас я тоже испытала и теперь знаю обоих. У вас столько же пороков, сколько у него добродетелей, и я затрудняюсь сказать, что меня больше радует — наше с ним счастье или возможность вас проучить,

Валентин. Не будь мое счастье безмерно, я б еще больше возликовал от столь приятной неожиданности.

Сэр Сэмпсон. Крокодил, вот ты кто![215]

Форсайт. А и впрямь, сэр Сэмпсон, так все вдруг, точно затмение какое!

Сэр Сэмпсон. Вы темный старик и впридачу дурак, да и я не лучше. А ваши звезды — лгуньи. Я готов проклинать их, пока жив, а заодно и себя, и вас, и всех на свете! Ведь как обманули, обошли, прельстили, и кто — баба! Тошно и подумать! (Уходит.)

Тэттл. Коли джентльмен так огорчен потерей жены, я могу уступить ему свою. (Джереми.) А, ты здесь, приятель! Я по гроб жизни обязан тебе своим счастьем!

Джереми. Десять тысяч извинений, сударь! Уж такая оплошность вышла. Сами видите, барин-то мой никогда не был помешанным, даже в мыслях того не имел. Потому и получилось.

Валентин. Примите мою благодарность, Тэттл. Вы чуть было не помешали мне попасть в рай, но сами волей судьбы попали в чистилище. И поделом.

Скэндл. Я слышу, музыканты настраивают скрипки. Их позвал сэр Сэмпсон — играть на своей свадьбе. Как же не воспользоваться их услугами, когда все так славно обернулось! И хоть сейчас утро, давайте потанцуем.

Валентин. С превеликой охотой, дружище. Я за все, что сегодня будет способствовать нашей радости и веселью.

Скэндл. Зови же их, Джереми!

Анжелика. Конец всем притворствам, Валентин! И если моя прежняя холодность к вам сменится беспредельной нежностью, не подозревайте меня в лицемерии.

Валентин. Мне не страшны подозрения, ибо я намерен любить вас такой безграничной любовью, что ваша нежность растворится в моей. Ваша любовь лишь в том случае покажется чрезмерной, если не хватит моей.

Анжелика. Не спешите давать обеты. Сами знаете: вам легче залезть в долги, чем их выплатить.

Валентин. Потому я и отдаю себя на вашу волю — делайте со мной что хотите.

Скэндл. Музыканты ждут.

Все танцуют.

(Анжелике.) Сударыня, вы дали нам пример редкой справедливости: наказали жестокого отца и наградили верного любовника. Но вы сделали и еще одно доброе дело, за которое благодарю вас я. Я был противником женщин, вы ж обратили меня в свою веру. Я перестал думать, что женщины, подобно Фортуне, слепо раздают свои милости — и тем, кто их не стоит, и тем, кто в них не нуждается.

Анжелика. Вы возводите на женщин жестокую напраслину. Обвиняете нас в несправедливости, дабы скрыть, что сами небогаты достоинствами. Каждый из вас хочет добиться любви, да не каждому хватает выдержки ее дождаться. Почти все мужчины — притворщики и повесы. Они делают вид, что поклоняются нам, а у самих ни веры, ни усердия. Лишь немногие, подобно Валентину, готовы пойти на муки и пожертвовать выгодой ради любви! Восхищаясь мною, вы спорите против тех, кто утверждает,

Что редкость в век наш лицемерный

С душою женщина и рыцарь верный!

Все уходят.

ЭПИЛОГ,

КОТОРЫЙ ЧИТАЕТ МИССИС БРЕЙСГЕРДЛ В ВЕЧЕР ОТКРЫТИЯ НОВОГО ТЕАТРА

По воле Провиденья нынче тут

Актеров неприкаянных приют;

На улице-то непогода злая,

А здесь театр, хоть на манер сарая[216].

Обмозговав все, что случилось с нами,

Я вспомнил, как, играючи словами

И мудростью пугая лицедеев,

Поэты бодро корчат книгочеев.

Любовь девиц корыстно благосклонных,

Естественно, нуждается в дублонах,

Что ж не спроворить сотенку-другую,

Расхожею ученостью торгуя?!

Нам возвестили умников глаголы

О мудрецах Пифагорейской школы[217].

(Кажись, латиняне иль греки те же...)

А мы и рот раззявили, невежи!

Так нам поэты рассказали в прозе

Об этом... как его?.. Ме-там-пси-хо-зе[218],

Переселены: душ, увы, бесплотных,

В рогатый скот или в иных животных,

А много лет спустя, спьяна иль сдуру,

Вдруг снова в чью-то человечью шкуру...

Актеров душам уподоблю смело:

Из зала в зал они, как те из тела в тело!

Мудрец был Аристотель, но, похоже,

Живет его душа в ослиной коже

Иль, не сыскав для помыслов прокорму,

Вселилась в тело щеголя, как в форму!

Мы игрывали в театральных храмах,

В отличнейших трагедиях и драмах,

А нынче здесь, вот в этом корте крытом,

Над комедийным корчимся корытом!

Здесь было много чемпионов ярых,

Здесь взвизгивали дамы в шароварах,

А нынче — ни мяча и ни ракетки,

Но метки шутки и намеки едки!

И этот корт нам в непогоду сладок,

Ведь, истинно скажу вам, непорядок,

Сменив с пяток сценических площадок,

Вернуться вспять к навозу прежних грядок!

Зависим мы от вашего каприза, —

Страшусь я неприятного сюрприза,

Ведь прогореть способна антреприза!

Но мы от вас, конечно, ждем поддержки,

Ведь не затем пошли вы на издержки,

Чтоб нас потом в лихой беде покинуть

И, так сказать, из дела душу вынуть!

Мы очень просим вас помочь по силе

Возможности... А то бы не просили!

Ведь лицедеям по колено море,

Пока они у публики в фаворе!

Так поступают в свете

1700

Audire est operae pretium, procedera recte

Qui moechis non vultis.[219]

Horat. Lib. I, Sat. 2

Metuat, doti deprensa.[220]

Horat. Lib. I, Sat. 2

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО

МИСТЕРУ КОНГРИВУ ПО СЛУЧАЮ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЕГО КОМЕДИИ «ТАК ПОСТУПАЮТ В СВЕТЕ»

Хотя, былой источник наслажденья,

Театр — сегодня только развлеченье

И остроумья грубый фарс милей

Толпе сидящих в зале дикарей,

Поэт, ты пишешь, не считаясь с риском,

Лишь для немногих — тех, кто вкусом взыскан.

И все ж хвалу стяжать у них одних —

Задача, Конгрив, выше сил твоих.

Хлыщи, которых ты бичуешь больно,

Твой гений признают непроизвольно:

Попробуй не смеяться, коль смешно?

Легко ль не выпить там, где есть вино?

Ты наделен талантами такими,

Что с жанрами справляешься любыми.

Воспета Арабелла[221] так тобой,

Что сладостней не спеть и ей самой.

Любого, преисполнившись печалью,

Ты взволновать способен пасторалью.

«Пастора»![222] — пастухи твердят в слезах.

«Пастора»! — эхо вторит им в полях.

Когда твоя живописует муза

В бою с коня упавшего француза,

Кому Вильгельм[223], ведя к победе рать,

Дарует жизнь, что вправе был отнять,

Ты говоришь о деле достославном

Стихом, ему по благородству равным.

Твой тонкий вкус и мастерство твое

Комедии вернули роль ее.

Нас научил ты осуждать сурово

То, что мы были восхвалять готовы.

На сцену перенес ты высший свет

И доказал: меж них различий нет —

Играет факт, как лицедей играет,

Хотя второго первый презирает.

Но как твой дар ни многогранен, он

В трагедии особенно силен.

Ты в каждого вселить умеешь жалость,

Чтоб с общей скорбью личная сливалась.

Какой-нибудь забывчивой вдове,

У коей лишь забавы в голове, —

И той не плакать трудно, слыша пение

Твоей «Невесты в трауре»[224] на сцене.

Ты в горе нас ввергаешь и бодришь:

Мы чувствуем, как ты нам повелишь.

Кто наполнял нежней и с большим тщаньем

Сердца друзей сочувствием к страданьям,

Которые для нас измыслил сам,

Солгав лишь в этом — только в этом — нам?

Твори ж, поэт, и дальше нам на счастье,

В нас боль целя и умеряя страсти.

Ричард Стиль[225]

ДОСТОПОЧТЕННОМУ РАЛЬФУ, ГРАФУ МОНТЭГЮ И ПРОЧИЯ[226]

Милостивый государь!


Не знаю, не обвинит ли меня свет в тщеславии за то, что я посвятил эту комедию вашей милости, но уже сама по себе надежда избежать подобного обвинения свидетельствует о некотором тщеславии. Сочинителя, хоть однажды удостоившегося чести беседовать с вами, милорд, вряд ли заподозрят в том, что он без должного рассуждения представил свое детище на суд вашей милости; и все же он заслуживает упрека в излишней самоуверенности, поскольку не боится услышать мнение вашей милости.

Каковы бы ни были недостатки этой пьесы, пока она принадлежит только мне, все они возместятся с того момента, когда она станет также и вашей. И коль скоро посвящение это способно послужить мне защитой, я тем более ценю честь, каковую вы оказали мне, позволив его написать.

Пьеса эта имела успех у зрителей, вопреки моим ожиданиям; ибо она лишь в малой степени была назначена удовлетворять вкусам, которые, по всему судя, господствуют нынче в зале.

Персонажи, выводимые на потеху публике в большинстве наших комедий, так безнадежно глупы, что они, по скромному моему суждению, не смешить должны, а огорчать здравомыслящего и благовоспитанного зрителя. Они скорее вызывают сострадание, нежели презрение, и вместо веселья должны бы пробуждать в нас жалость.

Эта мысль побудила меня задумать характеры, которые будут смешны не в силу своей природной глупости (она ведь неисправима и потому неуместна для сцены), а больше из-за желания во что бы то ни стало выказать свой ум; стремление сойти за умника совсем не есть признак ума. Придумать подобный характер — отнюдь не легкая задача, и вдобавок весьма мало надежды, что он полюбится публике; ибо многие приходят в театр, желая покритиканствовать, а посему высказывают свой суд, еще не разобравши цели. Я недавно имел случай удостовериться в этом; моя пьеса шла уже два или три дня, прежде чем сии поспешные судьи успели порядком разобраться в различии между Уитвудом и Трувитом[227].

Я вынужден просить прощения у вашего сиятельства за уклонение от сути моей эпистолы; однако, не желая быть обвиненным в неуместной дерзости, прошу вашего дозволения разъяснить побудившую меня к этому причину и хоть отчасти найти оправдание тому, что я вверяю свою комедию вашему покровительству. Только при содействии вашей милости те немногие, в чьи творения вложены искусство, страсть и труд, могут рассчитывать на признание; ибо нынче всех сочинителей ровняют продажным словом «поэт».

Теренций, самый безупречный из всех авторов, имел своих Сципиона и Лелия[228], не столько себе в помощь, сколько для поддержания славы; и как ни были велики его собственные заслуги, очевидно, без них ему было не обойтись.

Отточенность его стиля, совершенство языка и правдивость характеров — все эти перлы не способна была оценить основная часть его публики; самые грубые шутки Плавта[229], вызывавшие суровое осуждение Горация[230], были куда более по вкусу толпе: тот, кто пришел посмеяться в последнем акте[231], радуется двум-трем неуместным шуткам, а не искусно построенной развязке.

Как бы ни были совершенны комедии Теренция, ему еще благоприятствовала судьба. Ведь основу для него заложил Менандр[232]; сюжеты Теренция в большинстве своем позаимствованы, а характеры пришли к нему уже готовыми. Он следовал Менандру, но и тот без большого труда создавал свои характеры — ведь они родились из наблюдений Теофраста[233], учеником коего он являлся; а Теофраст, как известно, был не только учеником, но и прямым преемником Аристотеля[234], первого и величайшего учителя поэзии. Все это были великие образцы для подражания. Но еще одно счастливое обстоятельство, и притом немалое, помогало Теренцию совершенствовать стиль своих комедий, служивший им украшением, и правдиво изображать людские нравы, а именно — та свобода, какой он пользовался в общении с Лелием и Сципионом, двумя влиятельнейшими и образованнейшими людьми своего времени. А ведь возможность подобного общения есть единственно надежное средство для создания яркого диалога.

Если окажется, что в какой-то части своей комедии я достиг большей точности в языке и стиле или, по крайней мере, заметно улучшил их по сравнению с написанным мною прежде, я почту себя обязанным с благодарностью и гордостью приписать оное чести общения с вашей милостью и с вашими во всем достойными вас друзьями, в обществе которых я пребывал прошлым летом в поместье вашего сиятельства; ибо как раз после этого и была написана моя комедия. Если же я не преуспел в своем искусстве, остается лишь пожалеть, что обществом лиц, многие из которых вполне подстать Сципиону и Лелию, пользовался тот, кто талантом своим уступает Теренцию.

Мнится мне, что поэзия является едва ли единственным из искусств, не притязающим доселе на покровительство вашей милости. Архитектура и живопись к великой чести нашей родины процветают под влиянием вашим и попечением, меж тем как поэзия, эта старшая из сестер и праматерь многих искусств, отступилась, очевидно, от исконного своего права, пренебрегши своим долгом перед вашей милостью и дозволив другим, появившимся позже искусствам укрепиться в расположении вашем, для которого у нее куда больше оснований. Поэзия по природе своей священна для тех, кто отмечен величием и добротой; меж ними есть род взаимного тяготения, и великие к ней благосклонны. Обращаться к ним — привилегия поэзии, у них же — исключительное право ей покровительствовать.

Сей неоспоримый принцип служит главным оправданием для сочинителей, посвящающих свои творения великим личностям. И все же я хотел бы надеяться, что мое обращение к вам не отмечено искательством, большинству оных сочинений присущим; и коль скоро я сумею отличить вашу милость среди достойнейших, пусть мое подношение займет особое место среди других благодаря чрезвычайному моему почтению к вам и убедит вашу милость, сколь высоко ценит ваше радушие и огромные заслуги вашего сиятельства


покорный и безмерно благодарный слуга

Уильям Конгрив

ПРОЛОГ,

КОТОРЫЙ ЧИТАЕТ МИСТЕР БЕТТЕРТОН

Поэты — вид несчастнейший глупцов:

Рок, с прочими не строгий, к ним суров.

Они — Фортуны всемогущей чада,

Но мать их в дураках оставить рада:

Ей тех милей, кто от нее рожден,

Сыны Природы, дураки с пелен.

Вот этим, как птенцам кукушки злобной,

В ее гнезде, для них чужом, удобно —

Она, все блага отдавая им,

Не оставляет ничего своим.

Поэт есть жертва зрителей столицы:

За карты с ними как бы он садится,

Но даже если первый куш сорвет,

Ему едва ль вторично повезет,

А проиграв однажды, он — банкрот.

Вчера снискав благоволенье зала,

Сегодня автор может впасть в опалу,

И уж тогда его не пощадят:

У нас заслуги прежние не чтят,

А тот, кто уповал на них беспечно,

С Парнаса изгоняется навечно.

Пусть драматург клянется, что убил

На пьесу много времени и сил —

Тем хуже! Он не стоит сожалений,

Коль глупость — плод столь долгих размышлений.

Пусть слово даст, что зла не затаит,

Коль зал иную сцену освистит —

Ложь! Это он, себя спасая, льстит.

Пусть остр его сюжет и мысли новы —

Вздор! Это вкуса признаки дурного...

Извольте же, не будет вам сатир —

К чему они, коль совершенен мир?

Раз оскорбленье видят в поученье,

Цель автора — лишь ваше развлеченье.

А коль показан им дурак иль плут,

Не злитесь: их ведь нет меж вами тут.

Скажу вам покороче: пьеса эта —

Создание смиренного поэта,

Который, как спектакль ни примет зал,

Ваш приговор заранее признал.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА[235]

Мужчины

Фейнелл, влюбленный в миссис Марвуд.

Мирабелл, влюбленный в миссис Милламент.

Уитвуд, Петьюлент — поклонники миссис Милламент.

Сэр Уилфул Уитвуд, сводный брат Уитвуда и племянник леди Уишфорт.

Уейтвелл, камердинер Мирабелла.


Женщины

Леди Уишфорт, ненавистница Мирабелла, который прежде для видимости за ней ухаживал.

Миссис Милламент[236], племянница леди Уишфорт, красавица, влюбленная в Мирабелла.

Миссис Марвуд, подруга мистера Фейнелла, влюбленная в Мирабелла.

Миссис Фейнелл, дочь леди Уишфорт и жена Фейнелла, некогда состоявшая в дружбе с Мирабеллом.

Фойбл, служанка леди Уишфорт.

Минсинг, служанка миссис Милламент.


Слуги, служанки, лакеи, танцоры.


Место действия — Лондон.

Время действия — эпоха, современная автору.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Шоколадная[237]

Мирабелл и Фейнелл встают из-за карт; около них хлопочет служанка Бетти.

Мирабелл. Везет же тебе, Фейнелл!

Фейнелл. На сегодня хватит?

Мирабелл. Как хочешь. Можно еще, чтобы доставить тебе удовольствие.

Фейнелл. Не стоит. В другой раз будешь повнимательнее — отыграешься, а сегодня тебе не до карт — ты думаешь о чем-то другом. Равнодушие партнера к неудаче портит удовольствие от выигрыша. Играть с мужчиной, который безразличен к проигрышу, все равно что завести интрижку с женщиной, равнодушной к своей репутации.

Мирабелл. О, ты привереда и гурман!

Фейнелл. Объясни, откуда эта сдержанность? Ты чем-то расстроен?

Мирабелл. Отнюдь. Просто я нынче серьезен, а ты весел, вот и все.

Фейнелл. Признайся, вчера после моего ухода ты поссорился с Милламент? Фокусы моей прелестной кузины могут вывести из себя даже стоика. Или пока ты сидел у них, явился какой-нибудь хлыщ и был встречен как лучший друг?

Мирабелл. Ты угадал: пришли Уитвуд и Петьюлент. Мало того, изволила пожаловать моя ненавистница — ее тетка, она же — твоя теща, старуха Уишфорт. Теперь тебе ясно?

Фейнелл. Вот что! У этой леди к тебе давняя приязнь и — не без причины. А жены моей там не было?

Мирабелл. Была. А еще миссис Марвуд и несколько дам, которых я не знаю. Увидев меня, они помрачнели и зашептались; потом стали громко жаловаться на ипохондрию и погрузились в молчание.

Фейнелл. Им, видно, не терпелось от тебя избавиться.

Мирабелл. Потому я и решил не трогаться с места. В конце концов старуха прервала тягостное молчание и разразилась филиппикой против долгих визитов. Я сделал вид, что не понял, но тут к ней присоединилась Милламент. Тогда я встал и с натянутой улыбкой объявил, что, по-моему, гостю не так уж трудно понять, когда он становится в тягость. Она залилась краской, а я удалился, не дожидаясь ответа.

Фейнелл. Ты напрасно на нее дуешься, она сказала так лишь в угоду тетке.

Мирабелл. Она сама себе хозяйка и не обязана ходить у старухи на поводу.

Фейнелл. Ну что ты! Она же потеряет половину приданого, если выйдет замуж без согласия тетки!

Мирабелл. В ту минуту мне было бы куда приятней, прояви она поменьше осмотрительности.

Фейнелл. Я понимаю, почему ты им так мешал! Вчера у них был очередной шабаш: они собираются трижды в неделю поочередно друг у друга и проводят дознание, как коронер над трупом[238], только покойника им заменяет чье-нибудь доброе имя. Мы с тобой им не компания: они постановили не принимать в свою секту мужчин. Но во избежание сплетен кто-то предло жил допустить одного или двух. Вот они и выбрали Уитвуда и Петьюлента.

Мирабелл. И кто же настоятельница этой общины? Ручаюсь, леди Уишфорт: она повсюду твердит о своей ненависти к мужскому полу и со всей энергией пятидесяти пяти лет ратует за платонизм и фруктовые наливки. А потомство пусть само печется о себе — ей-то ведь больше не плодиться.

Фейнелл. Не разгадай она, что твое внимание к ней притворно и ты втайне любишь ее племянницу, она, пожалуй, не стала бы такой мужененавистницей. Если бы ты искуснее притворялся, все шло бы в согласии с законами природы.

Мирабелл. Я делал все, что в человеческих силах, конечно, до известного предела. Я льстил ей без зазрения совести и даже взял на душу грех — посвятил ей стихотворение. Мало того, я подговорил приятеля сочинить памфлет, в котором она обвинялась в любовной связи с молодым человеком, а сам вдобавок сообщил ей, что злые языки болтают, будто она вдруг очень располнела. А когда ее свалила водянка, убедил, что в городе ходят слухи, она, мол, лежит родами. Если и этого мало, черт возьми, значит, для ублажения старухи надлежало и в самом деле переспать с ней! Но на это меня уже не хватило. Впрочем, разоблачением я обязан твоей приятельнице и подруге твоей жены — миссис Марвуд.

Фейнелл. С чего вдруг она так на тебя ополчилась? Может, она делала тебе какие-нибудь авансы, а ты пренебрег ими? Женщины неохотно прощают подобное невнимание.

Мирабелл. До недавнего времени она держалась со мной любезно. Но я, признаться, не из числа хлыщей, которые склонны дурно истолковывать воспитанность дамы и полагать, что если она им кое-что позволяет, то, значит, позволит уж все.

Фейнелл. Ты настоящий кавалер, Мирабелл. И хотя у тебя хватит жестокосердия не ответить на страсть дамы, ты достаточно великодушен, чтобы печься о ее чести. Однако наигранное безразличие выдает тебя с головой. Ты отлично знаешь, что пренебрег ею.

Мирабелл. Зато твой интерес к этому делу отнюдь не кажется наигранным. Твои мысли явно больше заняты упомянутой дамой, чем женой.

Фейнелл. Постыдись, дружище! Если станешь отпускать колкости в мой адрес, я вынужден буду тебя покинуть и поискать себе партнеров в соседней комнате.

Мирабелл. А кто там?

Фейнелл. Уитвуд и Петьюлент. (Бетти.) Подай мне шоколаду. (Уходит.)

Мирабелл. Который час, Бетти?

Бетти. Да скоро в церкви венчать перестанут[239], сэр. (Уходит.)

Мирабелл. А ведь в самую точку попала, негодница! (Смотрит на свои часы.) Батюшки! Уже почти час!

Входит слуга.

А, ты вернулся! Ну как, свершилось великое событие? Что-то ты очень скучный.

Слуга. Там столько набежало парочек к Панкрасу[240] — страх, сударь: выстроились друг за дружкой — хоть сейчас в контрданс! Наши-то оказались в хвосте — никакой тебе надежды поспеть. А тут еще пастор хрипнуть стал — мы испугались: а ну как совсем голос потеряет, пока до нас очередь дойдет! Вот и кинулись мы на Дьюкс-Плейс[241] — там их в миг окрутили.

Мирабелл. Так ты уверен, что они обвенчались?

Слуга. Обвенчались и в постель легли, сударь! Сам видел.

Мирабелл. Свидетельство у тебя?

Слуга. Вот оно.

Мирабелл. А что, портной принес платье Уейтвелла и новые ливреи?

Слуга. Принес, сударь.

Мирабелл. Прекрасно. Так вот, возвращайся домой, слышишь, и пусть они там не расходятся до моего приказа. Пусть Уейтвелл навострит уши и ждет, а наша курочка почистит перышки и спешит к Пруду Розамонды[242] — я буду ее ждать там в час дня. Мне надо увидеться с ней, прежде чем она вернется к хозяйке. И если ты не хочешь, чтоб тебе оторвали уши, держи язык за зубами. (Слуга уходит.)

Возвращается Фейнелл, за ним Бетти.

Фейнелл. Видно, тебе повезло, Мирабелл: ты заметно повеселел.

Мирабелл. Я тут затеял одну шутку, пока не могу тебе рассказать. Хорошо, что они сегодня не сходятся на шабаш. Не пойму, Фейнелл, как это ты, женатый, а следовательно — осмотрительный человек, позволяешь жене состоять в их секте.

Фейнелл. Право, я не ревнив. К тому же там все женщины и наши родственницы. А что до вхожих туда мужчин — они не опасны: их никто в грош не ставит.

Мирабелл. Ну, я другого мнения. Если мужчина хлыщ, тут-то и жди сплетен. Ведь у женщины, если она не совсем дура, есть лишь один повод водиться с мужчиной.

Фейнелл. Ужели всякий раз, когда Уитвуд болтает с Милламент, ты ревнуешь ее?

Мирабелл. Не столько ревную, сколько начинаю сомневаться в ее уме.

Фейнелл. Ты несправедлив: ума ей не занимать.

Мирабелл. Она достаточно хороша собой, чтобы внушать мужчинам подобные мысли, и слишком воспитанна, чтоб оспаривать подобные похвалы.

Фейнелл. Сдается мне, что для пылкого любовника ты слишком большой критикан: ты видишь все слабости возлюбленной.

Мирабелл. Для критикана я слишком пылкий любовник. Я люблю ее со всеми недостатками. Больше того, за них-то я и люблю ее. Капризы Милламент так искусны, а может быть, так натуральны, что ничуть ее не портят. В других женщинах манерность отвратительна, ей же она придает обаяние. Признаюсь тебе, Фейнелл: однажды, обиженный ею, я в отместку разобрал всю ее по косточкам; рассмотрел в отдельности ее недостатки, изучил их и даже запомнил на память: реестр был так велик, что рано или поздно должен был побудить меня возненавидеть ее от всей души. Мало-помалу я так привык перебирать в уме погрешности Милламент, что под конец, вопреки моим намерениям, они перестали меня отталкивать. И вот наступил день, когда я мог думать о них без всякого раздражения. Теперь они кажутся мне столь же привычными, как и мои собственные. Похоже, близок день, когда я начну дорожить ими в той же мере.

Фейнелл. Женись на ней, мой тебе совет! Пусть ее прелести будут тебе хоть в половину так же знакомы, как пороки, и, клянусь жизнью, ты обретешь покой.

Мирабелл. Ты так думаешь?

Фейнелл. Ручаюсь своим опытом. Я человек женатый, мне ли того не знать.

Входит рассыльный.

Рассыльный. Не здесь ли находится некий сквайр Уитвуд?

Бетти. Здесь. А вам он зачем?

Рассыльный. У меня письмо от его брата сэра Уилфула. Велено передать в собственные руки.

Бетти. Он в соседней комнате, приятель. Иди вот туда. (Рассыльный уходит.)

Мирабелл. Как! В столицу прибыл глава клана — сэр Уилфул Уитвуд?

Фейнелл. Его нынче ждут. Он тебе знаком?

Мирабелл. Видал однажды. По-моему, он подает надежды со временем стать изрядным чудаком. Кажется, ты имеешь честь быть с ним в родстве?

Фейнелл. Да. Он — сводный брат нашего Уитвуда. Покойница матушка его была сестрой леди Уишфорт, моей тещи. Женись на Милламент и тоже станешь величать его кузеном.

Мирабелл. Что ж, лучше быть ему родственником, чем знакомым.

Фейнелл. Он прибыл в Лондон, чтоб снарядиться в путешествие.

Мирабелл. Господи! Ведь ему же за сорок.

Фейнелл. Неважно. Пусть Европа убедится, что Англия располагает болванами всех возрастов. В этом наша гордость.

Мирабелл. А почему бы парламенту, чтоб уберечь честь нации, не издать закон, запрещающий вывоз дураков?

Фейнелл. О ни в коем случае! От этого был бы один вред. Лучше немного потерять на вывозе, чем пострадать от чрезмерного производства и отсутствия сбыта.

Мирабелл. А что, дурь этого странствующего рыцаря сродни глупостям его здешнего братца?

Фейнелл. Ничуть. Наш Уитвуд так же мало схож с упомянутым рыцарем, как мушмула с диким яблоком, хоть их и можно привить на одной ветке. Первая тает во рту, второе — не проглотишь; в первой — сплошь мякоть; во втором — одна сердцевина.

Мирабелл. Первая сгниет прежде, чем поспеет, а второе — никогда не поспеет: так и сгниет.

Фейнелл. Сэр Уилфул представляет собой странную смесь робости и упрямства. Пьяный, он походит на влюбленное чудовище из «Бури»[243] и ведет себя в том же духе. А его столичный родственник, надо отдать ему должное, не лишен добродушия и не всегда безнадежно глуп.

Мирабелл. Не всегда. Глупость одолевает его в тех случаях, когда ему изменяет память или когда под рукой не оказывается тетрадочки, в которую он заносит чужие мысли. Он дурак с хорошей памятью и пригоршней чужих острот. Он из тех, чью болтовню мы терпим лишь потому, что от нее никуда не денешься. У него одно прекрасное свойство — он не спорщик: так дорожит репутацией человека, наделенного чувством юмора, что готов принимать оскорбление за шутку, а откровенную грубость и брань за иронию или ро-зыгрыш.

Фейнелл. Если ты еще не закончил его портрет, можешь дописать с натуры. Вот он собственной персоной — прощу!

Входит Уитвуд.

Уитвуд. Ну посочувствуйте мне, голубчики! Пожалейте меня, Фейнелл! И вы тоже, Мирабелл.

Мирабелл. Охотно.

Фейнелл. Но в чем дело?

Уитвуд. Мне не было писем, Бетти?

Бетти. Нешто рассыльный не вручил вам только что?

Уитвуд. Ну да, а еще не было?

Бетти. Нет, сударь.

Уитвуд. Какая досада! Ужасная досада! Рассыльный этот — осел, вьючное животное! — принес мне письмо от моего безмозглого брата — тяжеловесное, как речь о добродетелях усопшего или стихотворный панегирик одного поэта другому. Но самое ужасное, что этот эпистолярный опус лишь предшествует появлению своего создателя.

Мирабелл. И такой дурак приходится вам братом!

Уитвуд. Только сводным. Сводным, а не родным, честное слово!

Мирабелл. Что ж, тогда он, возможно, лишь сводный дурак.

Уитвуд. О, это прекрасно, Мирабелл, le drole[244]! Просто прекрасно! Впрочем, хватит про него, черт подери! Как поживает ваша супруга, Фейнелл? Я, кажется, болтаю вздор, а все, чтоб отделаться от мысли об этом ироде. Простите великодушно, что вам, столичному жуиру, я задал столь неуместный и слишком личный вопрос. Право, я говорю, что в голову взбредет, — словно какая-нибудь вековуха на свадьбе. И все же, миссис Фейнелл — редкостная женщина.

Фейнелл. Хорошо, что вы не думаете, о чем говорите, а то ваши хвалебные речи преисполнили бы меня тщеславием или ревностью.

Уитвуд. Во всей столице один только Фейнелл ладит с женой. А ваше мнение, Мирабелл?

Мирабелл. Если вам нужно знать в точности, пойдите, справьтесь у нее самой.

Уитвуд. Послушайте, Мирабелл!..

Мирабелл. Да?

Уитвуд. Примите мои извинения, голубчик. Я что-то хотел спросить, да позабыл...

Мирабелл. Признателен вам от души.

Уитвуд. Уж вы простите: такая стала память — никуда!..

Мирабелл. Остерегайтесь подобных извинений, Уитвуд. Все знакомые мне глупцы непременно жалуются либо на память, либо на сплин.

Фейнелл. Куда вы подевали Петьюлента?

Уитвуд. Он сидит там, считает свои деньги — час назад они были моими. Мне сегодня безбожно не везло.

Фейнелл. Дайте ему обыграть вас в карты: вы ведь всегда побьете его в остроумии. Поскольку вам достался ум, отпущенный на вас обоих, пусть ему хоть в чем-нибудь повезет.

Мирабелл. А по-моему, Петьюлент не склонен считать, что вы острите удачнее его, Уитвуд.

Уитвуд. Перестаньте, прошу вас! Вы сегодня не в духе и готовы спорить но любому поводу. Петьюлент — мой друг и порядочный малый. Он — милейший человек и кое-что знает: честное слово, он не лишен остроумия — надо отдать ему должное. Он мой друг, и мне не след говорить о нем дурно. А если его невысоко ценят в свете, то не стоит его за это обливать презрением. Так что, не обижайте моего друга.

Фейнелл. Но вы же не считаете, что ваш друг — образец воспитанности?

Уитвуд. Нет, конечно, у этого бездельника ужасные манеры, черт бы его подрал: поведение под стать какому-нибудь судебному приставу, что правда, то правда. Очень жаль, честное слово! А так, он вообще энергичен, с огоньком!

Мирабелл. А как насчет храбрости?

Уитвуд. Честное слово, чего не знаю, того не знаю. Но честное слово, если он с чем-то не согласен — никому не даст спуску.

Мирабелл. Даже мужчине, которого побаивается, или женщине, которую любит?

Уитвуд. Тут вы правы: он своих слов наперед не обдумывает. Но у всех свои слабости. Вы к нему слишком строги, честное слово! А я его прощаю: оправдываю все его недостатки, кроме одного или двух. Один у него, без сомнения, есть. Будь он моим братом, я б и тогда его осудил. Тут действительно остается желать лучшего.

Мирабелл. Так поделитесь с нами этой тайной, Уитвуд.

Уитвуд. Нет, уж вы меня простите! Чтоб я выставил напоказ изъян моего друга! Увольте, голубчик, не могу!

Фейнелл. Наверно, ему недостает искренности или еще какого-нибудь пустяка.

Уитвуд. Если бы! Кто же за подобное осудит остроумца? Требовать искренности от острослова не разумнее, чем постоянства от красавицы. В первом случае это свидетельствовало бы о том, что скудеет ум, а во втором — убывает красота.

Мирабелл. Может быть, он, по-вашему, слишком самонадеян?

Уитвуд. Нет, нет! Это всего лишь азарт спорщика и желание неустанно участвовать в разговоре.

Фейнелл. Может, слишком невежествен?

Уитвуд. Что вы — это его счастье! Будь он образованней, как бы он выказал свой природный ум?

Мирабелл. Ну, тогда косноязычен?

Уитвуд. А вы знаете, мне это в нем теперь даже нравится — косноязычие позволяет мне порой выступать при нем толмачом.

Фейнелл. Нахален?

Уитвуд. Нет, не то.

Мирабелл. Тщеславен?

Уитвуд. Нет.

Мирабелл. Ага! Наверно, дело в том, что подчас он сдуру выкладывает всю правду: не хватает ему смекалки придумать что-нибудь похитрей.

Уитвуд. Что? Правду?.. Ха-ха-ха! Ну так вот, слушайте: он вообще не говорит правды. Ясно? Он лжет, как горничная, как привратник у знатной дамы. Вот в чем его слабость.

Входит кучер.

Кучер. Не здесь ли мистер Петьюлент, хозяюшка?

Бетти. Здесь.

Кучер. Три дамы там, у меня в карете, желали бы с ним поговорить.

Фейнелл. Каков Петьюлент, а? Слыхали: целых три!

Бетти. Сейчас я скажу ему.

Кучер. И еще подайте им две чашки шоколада и стакан коричной настойки[245]. (Бетти и Кучер уходят.)

Уитвуд. Не иначе — две досужие шлюхи и сводня, страдающая одышкой. Теперь вы знаете, кто эти дамы.

Мирабелл. А вы, я вижу, на короткой ноге с его знакомыми.

Уитвуд. Дружба, которой не сопутствует доверие, столь же мало привлекательна, как любовь без обладания или вино без здравицы. Так и быть, открою вам всю правду. Он уже неделю нанимает этим шлюхам карету и оплачивает кое-какие их расходы с тем, чтобы они ежедневно справлялись о нем в общественных местах.

Мирабелл. Ну и ну!

Уитвуд. Вот увидите, он не выйдет к ним: мало народу — не перед кем стараться. Это что! У него была выдумка похлеще. Прежде чем он измыслил этот маневр со шлюхами, он сам о себе справлялся, да-да.

Фейнелл. Сам о себе? Растолкуйте, как это?

Уитвуд. Очень просто. Стоит вам сойтись с ним в шоколадной, как он удирает: только вы к нему спиной — его и след простыл! Мчится домой, накидывает капюшон, шарф, прячет лицо под маской, впрыгивает в наемную карету, гонит обратно, и вот — уже справляется у дверей: не здесь ли мистер Петьюлент. Этот трюк я и имел в виду, говоря о его привычке справляться о себе, дожидаться себя и даже порой, не заставши себя, оставлять самому себе письмо.

Мирабелл. Признаться, это уже что-то новое. По-видимому, он и сейчас оказывает себе какую-то услугу: уж больно долго не выходит. Pardon, вот и он!

Входит Петьюлент, за ним Бетти.

Бетти. Вас дожидаются в карете, сударь.

Петьюлент. Знаю, знаю, Иду. Черт-те что! Можно подумать, что я повитуха или сводня! Вламываются, поднимают на ноги — в любой час, в любом месте! Чума их забери! Не пойду! Скажи им, что я не выйду, слышишь? Пусть их пускают сопли, пусть ревут в три ручья!

Фейнелл. Какое бессердечие, Петьюлент.

Петьюлент. А ну их, и все! Не в настроении я!

Мирабелл. Надеюсь, они из простых: ведь с дамами из общества так не поступают.

Петьюлент. Из общества — не из общества, фигу им сушеную! Не в настроении я! Ей-богу, пусть бы они даже были эти... которые... и тогда, коли я не в духе — хотите ждите, а не хотите — проваливайте!

Мирабелл. «Эти — которые»?! Переведите, Уитвуд!

Уитвуд. Императрицы, голубчик. Султанши[246], к примеру сказать.

Петьюлент. Ну вроде Роксоланы[247].

Мирабелл. Помилосердствуйте!

Фейнелл. А Уитвуд говорит, будто это...

Петьюлент. Что он такое говорит?

Уитвуд. Я? Что они — настоящие дамы, только и всего.

Петьюлент. Мало, Уитвуд! Так вот слушайте: это его родственницы. Две кузины, с которыми он вместе ждет наследства, и старуха тетка — охотница до тайных сходбищ, а пуще до кошачьих концертов.

Уитвуд. Ха-ха-ха! Мне было любопытно, как этот плут выкрутится. Ха-ха-ха! Ей-богу, я простил бы ему, скажи он даже, что то были моя матушка и сестры.

Мирабелл. Ну знаете ли!..

Уитвуд. Да-да. Наш плут так прыток и востер, что просто чарует меня. Вы слышите, Петьюлент, голубчик!

Бетти. Они, сударь, разгневались и уехали.

Петьюлент. А, пусть катятся! Злость улучшает цвет лица: будет экономия на румянах.

Фейнелл. Его равнодушие к женщинам — чистый обман. Теперь, ухаживая за Милламент, он сможет божиться, что предпочел ее всем женщинам на свете.

Мирабелл. А ну, кончайте наглое фиглярство! Когда-нибудь я перережу вам глотку за подобные штуки, Петьюлент.

Петьюлент. Пожалуйста — я молчу. Только глоток-то много, не моя одна!

Мирабелл. Или вы про мою, сударь?

Петьюлент. Нет, зачем. Так — ни про кого... Я ничего не знаю... Впрочем, у кого есть дядюшка, а у кого племянник, и порой им случается быть соперниками. Верн