Book: Текущий момент и другие пьесы



Текущий момент и другие пьесы

Виктор Шендерович

Текущий момент и другие пьесы

ДВА АНГЕЛА, ЧЕТЫРЕ ЧЕЛОВЕКА (2001)

комедия

Спасибо Владимиру Владимировичу Путину.

Весной 2001 года он с группой товарищей избавил меня от еженедельной трудовой повинности по написанию про­граммы «Куклы». Образовался внезапный досуг, и я начал шарить по закромам собственного компьютера, перебирая обломки текстов, не доведенных до ума.

И наткнулся на полуторастраничный диалог, лежавший в запасниках с неведомых времен — диалог человека с анге­лом смерти. Сценка была вкусная, в ней чудилось развитие, но развития не было еще довольно долго, и я брел наощупь.

И, кажется, выбрел: в пьесе появился первый поворот, а за ним открылся вполне драматический пейзаж...

Пьесу я понес, разумеется, в «Табакерку». Разумеется, — потому что студия Табакова была мне родным домом, страшно сказать, с осени 1974 года: в золотые руки Олега Павловича я попал десятиклассником.

С тех пор я был в этом любимом подвале и студийцем, и педагогом, и даже пожарным (надо было кормить ново­рожденную дочку, а государство рабочих и крестьян готово было платить мне деньги только за сидение у брандспой­та).

Потом сменилась парочка эпох, и наконец в 2002 году список моих «табакерских» профессий продлился словом «драматург». Как Максудов из булгаковского «Театрального романа», я стоял перед афишей, где мое имя маячило акку­рат между Томасом Манном и Федором Достоевским. Не­плохо устроился.

Пьесу поставил неистовый и конфликтный Валерий Сторчак, кое-что на финишной прямой доводил до ума сам Табаков... Спектакль идет одиннадцатый сезон — милости просим!

Если вы живете ближе к другому концу страны, то ми­лости просим в Петропавловск-Камчатский — там теперь тоже есть «Два ангела». Свои ангельские пары завелись за это десятилетие в Днепропетровске, Одессе, Йошкар-Оле... В польском Калише звонок в квартиру гражданина Пашкина звонит мелодией гимна СССР, а ангел смерти оказывается женщиной предпенсионного возраста. Всякое бывает...

Смотреть спектакль легко — ты плывешь по реке пас­сажиром.

Чтение пьесы — дело другое: ты сам на веслах. Зато есть счастливая возможность двигаться в своем темпе и причаливать в лучших местах. Так что милости про­сим к Ивану Андреевичу Пашкину, по адресу: Москва, Пятая Прядильная улица, дом три, квартира сорок — там сейчас такое начнется!


Действующие лица


ПАШКИН Иван Андреевич, человек

Некто СТРОНЦИЛЛОВ

Нотариус

Врач

Санитар

Ликвидатор


Первый акт


Ночная квартира. ПАШКИН лежит на кровати, на гру­ди клавиатура компьютера, курит, шарит по интерне­ту; потом снимает трубку и набирает номер.

ПАШКИН. Леха! Ты корм уже взял? Собачий, «какой» — ты спишь, что ли? На том свете выспишься! Сам ты дурак. И баран к тому же. Ты корм взял? Вот и баран. Догово­рился или бабки отдал? И не отдавай. Потому что я на­шел по восемьдесят пять центов — и их склад! В интер­нете, где. А ты где нашел? Темный ты, Леха. Конкретный валенок! Третье тысячелетие, а ты газеты читаешь. За­будь! У кого сайта нет, того, считай, вообще не существу­ет. А так! Завтра даешь им отбой. Конец связи. Спи!


Вешает трубку, встает, бредет в кухню; наливает чай. В это время и раздается нежный звонок в дверь.


ПАШКИН (подойдя к двери). Кто?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (жарким шепотом). Я.

ПАШКИН. Танька, ты, что ль?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ. Я. Открывай.

Жилец открывает дверь. За дверью стоит мужчина в строгой одежде, в шляпе.

МУЖЧИНА. Пашкин Иван Андреевич?

ПАШКИН. Да.

МУЖЧИНА (поет из «Пиковой дамы»). «Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь...» (Снимая шляпу.) Стронциллов Агриппа Семенович. Не советую.

ПАШКИН. Что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Пытаться закрыть дверь. Я войду? (Отодвига­ет Пашкина, проходит в квартиру и останавливается, осматриваясь.) Так. Примерно то, что я и предполагал.

ПАШКИН. Э! Что за дела?

СТРОНЦИЛЛОВ. Дела серьезные. Уж мне можете поверить.

ПАШКИН (неуверенно). А ну давай отсюда.

СТРОНЦИЛЛОВ (отсмеявшись вполне искренне). Смешно.

ПАШКИН. Вы кто?

СТРОНЦИЛЛОВ. Я скажу, скажу. Не все сразу.

ПАШКИН. Я сейчас вызову милицию!

СТРОНЦИЛЛОВ. Господи! Везде одно и то же... У вас пятьде­сят первое отделение?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ (садясь на стул). Телефон 165-01-18. Дежур­ный сегодня — старший лейтенант Кожухов. Не стесняй­тесь, прошу вас.

ПАШКИН (с трубкой в руках). Я звоню.

СТРОНЦИЛЛОВ. Я вижу.

ПАШКИН. В чем дело?

СТРОНЦИЛЛОВ. Перепись населения.

ПАШКИН. Какая перепись?

СТРОНЦИЛЛОВ. Практически всеобщая. Учет, контроль. Ста­тистика...

ПАШКИН. Какая статистика? Ночь!

СТРОНЦИЛЛОВ. Самое время. Вы сядьте... (Вдруг, резко.) Сядьте!

Пашкин садится.

СТРОНЦИЛЛОВ. И трубочку положите. Себя же задерживаем, гражданин. Ну вот, другой разговор. Начнем. Значит...


Стронциллов одним пальцем нажимает клавишу на клавиатуре компьютера, и на экране загорается фото­графия Пашкина и его анкетные данные...


СТРОНЦИЛЛОВ. ...Пашкин Иван Андреевич? На меня посмо­трите, пожалуйста. На меня, говорю, посмотрите! Ага. От­лично. А то, бывает, человек давно переехал, а мы вместо него — другого.   Непорядок. Ну что же, приступим.


Щелкает мышью, и из принтера начинают лезть рас­печатанные листы бумаги.


ПАШКИН (уставившись на экран). Что это?

СТРОНЦИЛЛОВ. Это — наш сайт. (Забирает первые несколь­ко листов из принтера.) Так! родились вы, стало быть, в Москве, 6 мая 1954 года... Хороший был денек, да?

ПАШКИН. Я не помню.

СТРОНЦИЛЛОВ. Бром надо пить, для памяти. Хороший был день, можно сказать, прекрасный: солнечный, плюс двад­цать, по области до двадцати трех, ветер юго-восточный, умеренный. Ну ладно. (Пишет.) Значит, одна тысяча девятьсот пятьдесят четыре (стучит по клавиатуре) — тире... Сейчас какой год?

ПАШКИН. Что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Какой у нас сейчас год?

ПАШКИН. Две тысячи... А почему тире? Не надо тире!

СТРОНЦИЛЛОВ. Что вы так испугались?

ПАШКИН. Ничего я не испугался! Не надо тире!

СТРОНЦИЛЛОВ. А запятую можно?

ПАШКИН. А что после запятой? Что вы хотите написать?

СТРОНЦИЛЛОВ. Не волнуйтесь так. Ничего особенного не напишу. Всё как у всех.

ПАШКИН. Это не перепись.

Пауза.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну да. Некоторые действительно догады­ваются сами. А ведь есть такие, которым и за ночь не растолкуешь. Вы уж простите мне этот спектакль. Ин­струкция. Они там (указывает наверх) требуют подго­тавливать человека, примирять его сознание постепен­но... А я считаю, ложь унижает. Правда?

ПАШКИН (автоматически). Правда.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну вот и славно. Тем более — что за нее цепляться, за жизнь? Такая гадость. Значит, на чем мы остановились? Годы жизни. Одна тысяча девятьсот пять­десят четвертый.

ПАШКИН. Нет! Не пишите ничего! Пожалуйста!

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну вот, опять.

ПАШКИН. Вы шутите. Это шутка!

СТРОНЦИЛЛОВ. Иван Андреевич, я все-таки не понял — что мы с вами решили? Будем по инструкции подготавливать сознание. до второго пришествия — или приступим? (Пауза.) Приступим. Для начала — необходимые фор­мальности... Фамилия, имя, отчество, адрес, годы жиз­ни... (вписывает) — готово... Вероисповедание?

ПАШКИН. Что?

СТРОНЦИЛЛОВ. В бога верите? Если да, укажите, в какого,сколько лет...

ПАШКИН. Я верю.

СТРОНЦИЛЛОВ (терпеливо). В какого, сколько лет...

ПАШКИН. В Христа. Недавно.

СТРОНЦИЛЛОВ. Католицизм, протестантизм, ортодоксаль­ная церковь, адвентизм?

ПАШКИН. Что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Иван Андреевич, давайте как-то соберемся. У меня опросный лист на сорок пунктов — эдак мы до утра не закончим, а вы не один.

ПАШКИН. Послушайте.   Простите, я забыл, как вас зовут.

СТРОНЦИЛЛОВ. У меня нет имени.

ПАШКИН. А вот вы говорили...

СТРОНЦИЛЛОВ. Я шутил.

ПАШКИН. Как же мне к вам обращаться?

СТРОНЦИЛЛОВ. Не надо вам ко мне обращаться. Отвечайте на вопросы — и всё.

ПАШКИН. Давайте поговорим.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не вижу предмета для разговора.

ПАШКИН. Но ведь речь идет о моей жизни!

СТРОНЦИЛЛОВ. Жизнь ваша, Иван Андреевич, тут уже ни при чем. Это было ваше личное дело, как жить; мы не вмешивались — хотя, не скрою, от увиденного не в вос­торге. Кто в 65-м году украл блок марок?

ПАШКИН. Блок марок?

СТРОНЦИЛЛОВ. У Пети Коняева, в Трехпрудном переулке, на дне рождения, с открытой полки.

ПАШКИН. О Господи!

СТРОНЦИЛЛОВ. Господь не крал марок, Иван Андреевич. Это вы ерунду говорите. Марки украли вы. Да? (Пашкин кивает.) Да. Красивые были, серия «Вооруженные силы СССР», если я не ошибаюсь... Я не ошибаюсь?

ПАШКИН. Нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Восемь штук, с зубчиками. А похвастаться перед одноклассниками нельзя. Тоска... Но, я думаю, это ведь мелочи, правда? Босоногое детство?


Пашкин кивает.


А кто настучал старшине Зуеву на товарища по взводу? В учебке, в 73-м? Кто сказал этой скотине, что курсант Кондратьев (берет очередные листы из принтера, чи­тает) «критическими высказываниями подрывает обо­роноспособность подразделения»?

ПАШКИН. Не я.

СТРОНЦИЛЛОВ. Что?

ПАШКИН. Я.

СТРОНЦИЛЛОВ. Никогда не врите мне больше.

ПАШКИН. Я заблуждался. Но я осознал.

СТРОНЦИЛЛОВ. А-а, ну да: вы самосовершенствовались.

Пашкин кивает.

Росли над собой.

Пашкин кивает.

Работа души?

Пашкин неопределенно кривится.


А кто подсиживал товарищей по работе? Кто устраивал частную лавочку из госфондов? Кто в 81-м году сделал ребенка гражданке Антиповой и запугал эту дуру, чтобы денег не платить? Кто всемерно одобрял и поддерживал политику партии и правительства?

ПАШКИН. Это все делали.

СТРОНЦИЛЛОВ. И каждый ответит за себя!

ПАШКИН. А Антипову я чего-то не помню... (Встречает гла­за Стронциллова.) Вспомнил.

СТРОНЦИЛЛОВ. Дрянь вы, Иван Андреевич.

ПАШКИН. Дрянь. Ничтожество!

СТРОНЦИЛЛОВ. Вы обманывали женщин, детей и целые кол­лективы трудящихся.

ПАШКИН. Да, да! Я жил в грехе, вы еще не все знаете.

СТРОНЦИЛЛОВ. На это — даже не надейтесь. Итак...

ПАШКИН. Стыд, стыд! Иногда просыпаешься среди ночи и ду­маешь: Господи, как я жил, что делал?

СТРОНЦИЛЛОВ. И что отвечает Господь?

ПАШКИН. Он простит меня! Простит! (Истово крестится.) Господи! Виноват! Исправлюсь!

СТРОНЦИЛЛОВ. Куда вы всей пятерней-то?

ПАШКИН. А что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Пальцев сколько должно быть?

ПАШКИН. Где?

СТРОНЦИЛЛОВ. В кресте! (Пауза.) Иван Андреевич! Прошу вас отныне не упоминать более имени Господа. Вам не­долго осталось, потерпите.

ПАШКИН. Не говорите так! Пожалуйста...

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну что же. С вероисповеданием в общих чертах ясно — идем дальше.

ПАШКИН. Не надо дальше! Помогите мне! Я хочу очиститься!

СТРОНЦИЛЛОВ. Ваши желания совпадают с нашими воз­можностями. Чистилище ждет вас.

ПАШКИН. Кто?

СТРОНЦИЛЛОВ. Да вы, Иван Андреевич, Данта не читали.

ПАШКИН. Не читал. А у вас есть? Я прочитаю — верну!

СТРОНЦИЛЛОВ. Давайте вернемся к опросному листу.


Забирает из принтера оставшиеся листы, аккуратно складывает их и прищелкивает держателем для бумаг.


СТРОНЦИЛЛОВ. Семейное положение: разведен; имеется сын. Так?

ПАШКИН. Так.

СТРОНЦИЛЛОВ (изучая бумаги). Алименты вы платили ма­ленькие, Иван Андреевич. Утаивали доходы. Собствен­ного сына обворовывали. Просто чудо, что вы за чело­век.   были.

ПАШКИН. Не говорите так! Пожалуйста!

СТРОНЦИЛЛОВ. Тише вы...

ПАШКИН. Дайте мне шанс. Я хочу исправиться, я хочу при­носить пользу людям.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не морочьте мне голову! Вы хотите жить. Просто — жить! Жрать, пить, трахаться с соседкой и смо­треть футбол. Нет?

ПАШКИН. Да. Грешен.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ничего не грешен! Все этого хотят. Только не надо мне про пользу людям, я зверею от этого. У вас коньяк есть?

ПАШКИН. Коньячок-то? Господи, да... (Осекается под взгля­дом Стронциллова.) Есть. Найдем! (Роется в холодиль­нике.) Вот. Только армянский. Годится? Или я сбегаю за французским? У нас внизу круглосуточный...

СТРОНЦИЛЛОВ. Сидеть!

Пашкин садится.

Давайте армянский.

ПАШКИН. Он хороший, пять звезд. А закусить? Сыр есть, я щас мигом нарежу.

 СТРОНЦИЛЛОВ. Сядьте вы. Сядьте!


Пауза. Стронциллов наливает обоим.


СТРОНЦИЛЛОВ. Ну, со свиданьицем.

ПАШКИН (осторожно). Будем здоровы.


Пьют.


СТРОНЦИЛЛОВ. Не хочется, значит.   со мною?

ПАШКИН. Не хочется.

СТРОНЦИЛЛОВ. Зря. Там любопытно.

ПАШКИН. Где?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну вообще. За пределом.

ПАШКИН. Расскажите.

СТРОНЦИЛЛОВ. Сами увидите.


Пашкин наливает себе стакан коньяка и выпивает.


СТРОНЦИЛЛОВ. Здоровье вы не бережете, Иван Андреевич. А впрочем, что уж теперь.


Пашкин начинает тихонечко выть.


СТРОНЦИЛЛОВ. Ну, ну... Что вы, как маленький.

ПАШКИН. Почему я?

СТРОНЦИЛЛОВ. Что?

ПАШКИН. Почему — меня?

СТРОНЦИЛЛОВ. Странный вопрос. И даже глупый, пожалуй. Нипочему. Компьютер выбросил ваш номер, вот и всё. Божья воля.

ПАШКИН. Это нечестно. Вон, старики живут, бабки... Вон их сколько, ползают у подъезда, бери любую...

СТРОНЦИЛЛОВ. Невозможно. Есть квоты на поколения. Компьютер выбрал вас — значит, пора. Бояться не надо.

ПАШКИН. Что со мною будет?

СТРОНЦИЛЛОВ. Англичане называют это: присоединиться к большинству. Одним словом, с вами будет то же, что со всеми. После завершения необходимых формальностей здесь появится ангел-ликвидатор. Существо неприятное, но квалифицированное. Будет больно, но недолго. Потом тело ваше останется здесь, а душу он заберет с собой.

ПАШКИН. А я? Где буду я?

СТРОНЦИЛЛОВ. Как вам сказать.   Чувства ваши исчезнут. Время застынет эдаким студнем, пространство съежится до нейтрона.

ПАШКИН. А нейтрон — это сколько?

СТРОНЦИЛЛОВ. Это, Иван Андреевич, практически с гуль­кин хер. И там, внутри, будете вы — в виде некоторой субстанции. Представили?

ПАШКИН . Нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Уж и не знаю, как вам доступнее объяснить.

ПАШКИН. Но я буду? Я — где-то — буду?

СТРОНЦИЛЛОВ. Как файл — в сжатом виде. Теперь ясно?

ПАШКИН. Не очень. А скажите, вообще: с компьютером этим.   с Божьей волей.   нельзя что-нибудь сделать?

СТРОНЦИЛЛОВ. А зачем?

ПАШКИН. Вам незачем, а мне бы хотелось.

СТРОНЦИЛЛОВ. Что: так охота — здесь? В этой нравствен­ной грязи?

ПАШКИН. Да. Очень.

СТРОНЦИЛЛОВ. С Божьей волей ничего сделать нельзя.

ПАШКИН. Но попробовать-то можно? Один разик.

СТРОНЦИЛЛОВ. Интересно, и кого же вы предлагаете изъять вместо себя?

ПАШКИН. Господи!.. Да хоть кого.

СТРОНЦИЛЛОВ. Конкретнее.

ПАШКИН. Да вон же, говорю, бабульки! Они еще при цариз­ме родились, у них чувства исчезли давно, вы придете — они и не заметят...

СТРОЦИЛЛОВ. Сейчас все брошу и пойду искать бабулек.

ПАШКИН. Хорошо! Чтобы далеко не ходить, возьмите вот этого.   из сто второй.

СТРОНЦИЛЛОВ. Почему его?

ПАШКИН. А почему нет? Такая тварь. Живет не прописан­ный, баб водит каждый вечер, черте чего из-за стенки слышно. Три года сидел, а как освободился, родную тет­ку выселил в Мытищи...

СТРОНЦИЛЛОВ. Как звать?

ПАШКИН. Толиком.

СТРОНЦИЛЛОВ. Мне фамилия нужна. И данные.

ПАШКИН. Это — момент. (Снимает трубку, начинает на­бирать номер.) Что у него на конце?

СТРОНЦИЛЛОВ. Вам виднее.


Пашкин угодливо смеется и набирает последнюю цифру.


ПАШКИН. Алло! Анатолий? Простите, что поздно звоню — это из сто третьей, сосед ваш. Анатолий. ой, простите, я даже фамилии вашей не знаю... (Пишет рукой в воз­духе, и Стронциллов, поняв, отдает ему ручку.) Ага! А по отчеству? Вот спасибо. (Записывает.) Анатолий Петрович, тут такое дело. У вас день рождения — ког­да? Понял. Не юбилей случайно? А сколько? Вот и ла­душки. Угадали: подарок хочу сделать. Почему ночью? А вот, поверите, не мог уснуть — как бы, думаю, не про­пустить, поздравить соседа... Спокойной ночи! (Вешает трубку.) Только группу крови не сказал.

СТРОНЦИЛЛОВ. А не жалко его?

ПАШКИН. Толика-то? Ну жалко, а что делать?

СТРОНЦИЛЛОВ. Понятно. Угу... (Раздумывает.) Еще вари­анты есть?

ПАШКИН. В смысле, на убытие?

СТРОНЦИЛЛОВ. Да.

ПАШКИН. В этом доме?

СТРОНЦИЛЛОВ. Желательно.

ПАШКИН. Из сто тридцать пятой. Имени не знаю, знаю номер машины. «Жигуль», под окном стоит, и каждую ночь — сигнализация! Иногда несколько раз за ночь. Ветер на нее подует или птичка покакает, и сразу: уи-и-и, уи-и-и. энь-энь-энь-энь... а-а-а-а, а-а-а-а! А у самого — окна на другую сторону, и спит, сволочь!

СТРОНЦИЛЛОВ. За это, конечно, надо убивать.

ПАШКИН. Нет, ну зачем убивать. Но если все равно кого-то полагается — на убытие, то. Только хорошо бы — вме­сте с машиной.

СТРОНЦИЛЛОВ. Прекрасный план!

ПАШКИН. Нет, правда?


Пауза.


СТРОНЦИЛЛОВ. Ну вы и дрянь...

ПАШКИН. Нет!

СТРОНЦИЛЛОВ. Дрянь! Тварь мелкая! Одного дня нельзя та­кого терпеть на Земле!

ПАШКИН (бухаясь на колени). Простите меня! Простите! Я не хотел!

СТРОНЦИЛЛОВ. Встать! Сидеть!


Пашкин отползает и садится.


Стронциллов расчищает место на столе и снова берет листы.


Пашкин Иван Андреевич. Годы жизни.   Вероисповедание. Краткая биография... Ненавижу!

ПАШКИН. За что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Я — не вас. Вы — частный случай... Я чело­вечество ненавижу.



ПАШКИН. Вообще, да. Вообще мы тут, конечно.   Выпьем?


Стронциллов кивает после паузы. Пашкин наливает в два стакана — и немедленно выпивает свой.


СТРОНЦИЛЛОВ. Как вы за жизнь цепляетесь, Иван Андрее­вич, неловко смотреть.

ПАШКИН. Да... Вам чего... Вы ж небось бессмертный.

СТРОНЦИЛЛОВ. А вот не в свое дело вы не лезьте! Бессмерт­ный. Временно.

ПАШКИН. Как это?


Стронциллов выпивает свой стакан. Некоторое время после этого они рассматривают друг друга.


Слушайте, вы кто? СТРОНЦИЛЛОВ. Спокойно! Я ангел. ПАШКИН. А крылья? Где крылья?

СТРОНЦИЛЛОВ. Отпали в процессе эволюции. Я ангел-на­местник по Восточному административному округу Мо­сквы. Курирую таких вот, как ты, моральных уродов.

ПАШКИН. Дать бы тебе в рыло напоследок.

СТРОНЦИЛЛОВ. Дурак ты... «Напоследок». У тебя, может, все только начинается. А перспективы — неясные. Такие не­ясные, что не приведи Господи. Тебе меня любить надо, а не в рыло. Я тебе пригодиться могу.

ПАШКИН. Говори... те.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ишь ты, какой шустрый. Проехали! (Закусы­вает.) А квартирка у вас ничего. И планировочка улуч­шенная.   Сколько квадратов?

ПАШКИН. Сто двадцать пять.

СТРОНЦИЛЛОВ. И почем метр?

ПАШКИН. А что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ничего, так... Интересно, откуда столько де­нег у бывших строителей коммунизма.

ПАШКИН. Заработал.

СТРОНЦИЛЛОВ. В процессе приватизации Родины?

ПАШКИН. Коммунизма все равно не получалось.

СТРОНЦИЛЛОВ. Коммунизм... Вы воду за собой спускать на­учитесь сначала. Что молчишь?

ПАШКИН. Так.

СТРОНЦИЛЛОВ. Выпьем?

ПАШКИН. Выпьем.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну... Понеслась душа в рай?

ПАШКИН. За то, чтоб не в последний.


Выпивают.


Расскажите: что — там?

СТРОНЦИЛЛОВ. Вообще интересуетесь, Иван Андреевич — или, как всегда, хлопочете конкретно насчет себя?

ПАШКИН. Насчет себя.

СТРОНЦИЛЛОВ. Молодец. Не соврал. (Вздыхает.) Насчет вас — не скрою, вопрос в первой инстанции решен отри­цательно. Перспективы, как я уже сказал, неясные.

ПАШКИН. Что это значит?

СТРОНЦИЛЛОВ. Будут рассматривать персональное дело. Взвешивать все «за» и «против».

ПАШКИН. Кто?

СТРОНЦИЛЛОВ. А?

ПАШКИН. Кто будет взвешивать?

СТРОНЦИЛЛОВ. Там есть кому. Ну, и решат. Если решение первой инстанции подтвердится, душа ваша поступит в отдел исполнения. У вас, конечно, будет право касса­ции, но на этом этапе лично я вам помочь уже не смогу.

ПАШКИН. А до этого?

СТРОНЦИЛЛОВ. Что?

ПАШКИН. До этого — сможете?

СТРОНЦИЛЛОВ. В принципе это вообще не мое дело. Я, види­те ли, технический работник: пришел, оформил докумен­ты, вызвал ликвидатора, передал душу по инстанции. Но, чисто теоретически, возможности, конечно, есть.

ПАШКИН. Я прошу вас...

СТРОНЦИЛЛОВ. Я же сказал: чисто теоретически! А вас, на­сколько я понимаю, интересует практика?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ. Практика в вашем случае такая, что помочь очень сложно. Защите практически не за что зацепиться. Даже луковки нет.

ПАШКИН. Кого?

СТРОНЦИЛЛОВ. Луковки.

ПАШКИН. У меня внизу круглосуточный...

СТРОНЦИЛЛОВ. Сядьте! Что ж вы, и Достоевского не читали?

ПАШКИН. Расскажите про Достоевского. И про луковку.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну... Жила одна баба, злющая-презлющая. И померла. И поволокли ее черти в ад. А ангел ее храни­тель, озадаченный, стоит и думает: как бы душу ее спа­сти? Подумал — и говорит... (Вздыхает, глядя на Паш­кина.) Поздно пить боржом.

ПАШКИН. Так и сказал?

СТРОНЦИЛЛОВ. Вот так и сказал. Ладно! Давайте лучше по­фантазируем... пока время терпит. Вы — не торопитесь?

ПАШКИН . Нет-нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Тогда... (Наливает.) Ну? Погнали наши го­родских?

ПАШКИН. За мир во всем мире. Пьют.

СТРОНЦИЛЛОВ. Значит, Пашкин Иван Андреевич...

ПАШКИН (тактично). Вы хотели пофантазировать.

СТРОНЦИЛЛОВ. Да. Представьте себя ангела, Иван Андрее­вич. Рядового ангела, вроде меня. Представили?

ПАШКИН. В общих чертах.

СТРОНЦИЛЛОВ. А конкретней и не надо. И вот он мотает­ся по белу свету столетия напролет, исполняя волю Бо­жью. А воля Божья — это такая штука, что увидеть — не приведи Господи. То есть, может, первоначально внутри была какая-то высшая логика, но в процессе сюжета всё расползлось в клочья и пошло на самотек. Вы же сами ви­дите. Убожество и мерзость. Твари смердящие в полном шоколаде, праведники в нищете. Дети умирают почем зря. Смертоубийство за копейку; за большие деньги — массовые убийства. Или война за идею — тогда вообще никого в живых не остается. И на всё это, как понимаете, воля Божья.   Хорошо ли это?

ПАШКИН. Не знаю.

СТРОНЦИЛЛОВ. А вы не бойтесь, Он не слышит.

ПАШКИН. Как это?

СТРОНЦИЛЛОВ. А так — не слышит. Вы Всевышнего с гэбухой своей не путайте. Он прослушкой не занимается. И потом, это раньше: Каин, Авель, Авраам, Исаак — и все под кон­тролем. А теперь вас тут шесть миллиардов, поди уследи.

ПАШКИН. За мной уследили.

СТРОНЦИЛЛОВ. Так это я же и уследил. Выборочное под­ключение к линии жизни. А сам Господь давно ничего не делает. Он свое сделал. Энтузиазм прошел; в человече­стве разочаровался так, что и передать невозможно. Не в коня, говорит, корм. Прав?

ПАШКИН. Не знаю. Наверное...

СТРОНЦИЛЛОВ. Вот то-то. Брат на брата идет, страха истин­ного нет, руки заточены под воровство, двоемыслие ужа­сающее. А кто без двоемыслия — те вообще от конца света в двух шагах. Фанатиков как саранчи. А Он акти­вистов на дух не переносит. Что ортодоксы, что фунда­менталисты. одна цена. Инквизиция — тоже молодцы ребятки, пол-Европы изжарили во имя Отца и Сына.

ПАШКИН. Что же Он не вмешивается?

СТРОНЦИЛЛОВ. Он не милиция, чтобы вмешиваться! Он хо­тел одушевить материю — а дальше чтобы она сама. А материя из рук вырвалась. Он сказал: плодитесь и раз­множайтесь, а кто размножается быстрее всех, знаете? То-то и оно. Крысы и бацилльная палочка. А вы руки пе­ред едой не моете.

ПАШКИН. Я сейчас...

СТРОНЦИЛЛОВ. Сидеть!

ПАШКИН . Сижу.

СТРОНЦИЛЛОВ. После знаменитой европейской чумы 1348 года Господь и захандрил по-настоящему. Сломался ста­рик. Потом дарвинизм пошел — а Он уж сквозь пальцы на это. пускай, говорит, живут, как хотят. А после Первой мировой вообще забил на всё. И то сказать: до иприта и Хиросимы Господь додуматься не смог, это уж вы сами... (Стучит Пашкину пальцем по голове.) Раз­вилась материя.

ПАШКИН. Хиросима — это не мы.

СТРОНЦИЛЛОВ. А кто?

ПАШКИН. Это американцы!

СТРОНЦИЛЛОВ. Пашкин! Господь таких подробностей не различает. Хиросима, Освенцим, Беломорканал — это Ему один черт! Огорчился Он, рефлексировать начал, как последний интеллигент, дела забросил. Атеистиче­скую литературу читает, мазохист. В тоске насчет соде­янного сильнейшей.   Хотел, говорит, как лучше.

ПАШКИН. Кому говорит?

СТРОНЦИЛЛОВ. В том-то и дело — кому! Да кто Ему потом отвечает. Святых набежало ото всех конфессий, отре­зали Всевышнего от рядовых ангелов; все подходы пере­крыли, между собой за ухо Господне воюют. Молитвы идут со всех сторон, сами понимаете, взаимоуничтожа­ющие. отсюда на иврите, оттуда на арабском — прошу представить обстановочку. Лоббирование идет в откры­тую: то харе кришна, а то и аллах акбар. Короче, бардак такой, что ни в сказке сказать. И вот этот ангел.

ПАШКИН. Какой?

СТРОНЦИЛЛОВ. О котором мы с вами фантазируем. Однаж­ды он решает пробиться к Господу и рассказать ему всю правду. с примерами из жизни. Чтобы второе дыхание Всевышнему открыть. Чтобы снова Божья Воля была, а не дрязги межконфессиональные! Чтобы единым ка­мертоном сферы небесные настроить — и человечество в чувство привести. Понимаете?

ПАШКИН. Типа — чтобы порядок был.

СТРОНЦИЛЛОВ. Типа того.

ПАШКИН. И что, получилось.   пробиться?

СТРОНЦИЛЛОВ. Получилось. Пробился.

ПАШКИН. Вы видели Господа?


Пауза.


СТРОНЦИЛЛОВ. Причем тут я?

ПАШКИН. Так ведь...

СТРОНЦИЛЛОВ. Молчать! Ишь, губу раззявил.

ПАШКИН. Так ведь интересно.

СТРОНЦИЛЛОВ. Плевать я хотел на ваш интерес, Пашкин! Ваш интерес я себе представляю. Ада вы боитесь.

ПАШКИН. Боюсь.

СТРОНЦИЛЛОВ. Правильно делаете. Рассказать вам про ад, с картинками?

ПАШКИН. Не надо. Лучше давайте еще — про ангела...

СТРОНЦИЛЛОВ. Не ваше дело.

ПАШКИН. Хорошо. Тогда давайте про меня. Вы говорили — вроде есть возможности.

СТРОНЦИЛЛОВ. Говорил.

ПАШКИН. Так, может.

СТРОНЦИЛЛОВ. Может, может. Не суетитесь, Иван Андрее­вич. Договоримся. Зря я, что ли, битый час политинфор­мацию вам делаю.

ПАШКИН. Спасибо! Вы мне с самого начала понравились.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну, вы субъект! (Смеется.)

ПАШКИН (с готовностью подхихикивая). А то! (Тянется к бутылке.) Еще?


Но бутылка уже пуста. Пашкин ставит ее под стол и ле­зет в холодильник.


ПАШКИН. Шампанского? СТРОНЦИЛЛОВ. Мне — чуть-чуть.

ПАШКИН. Залакировать... (Наливает два стакана, довери­тельно.) Давайте — за дружбу! СТРОНЦИЛЛОВ. Между нами, что ли?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не чокаясь.


Пьет. Включает радио, и в эфир врывается бодрое:

— Не надо печалиться, вся жизнь впереди,

Вся жизнь впереди, надейся и жди!


ПАШКИН. Выключите это! Пожалуйста.

СТРОНЦИЛЛОВ. Извините.


Стронцилллов выключает радио. Пауза.


ПАШКИН. Расскажите мне.

СТРОНЦИЛЛОВ. Про условия содержания? Вот! — взрослый разговор, другое дело. Рассказываю. Решением первой инстанции вам было предписано смотреть вашу соб­ственную жизнь. Многократно, до конца вечности, с за­медленными повторами самых стыдных минут. Испра­вить ничего нельзя, попросить нельзя; закрыть глаза тоже нельзя, только смотреть... Безъязыкий дух в стра­дании. Но я в принципе договорился, и вашу сволочную жизнь вам покажут только один раз, причем самые стыд­ные минуты — на быстрой перемотке. Плюс к этому, по нашей дружбе, я попрошу, чтобы вам давали немного сна.

ПАШКИН. Зачем вы так сказали?

СТРОНЦИЛЛОВ. Как?

ПАШКИН. Про сволочную жизнь. У меня не сволочная жизнь... была.

СТРОНЦИЛЛОВ. А какая же, по-вашему?

ПАШКИН. По-разному было. Но хорошим человеком я тоже бывал.

СТРОНЦИЛЛОВ. Вот интересно. Это когда же?

ПАШКИН (подумав). В детстве.

СТРОНЦИЛЛОВ. Это когда кузнечикам лапки отрывали?

ПАШКИН. Нет. Когда отрывал лапки, я был дурак любоз­нательный. А вот когда мама болела, я посуду мыл. Правда-правда. Мыл посуду и в магазин ходил. Жалко ее было.

СТРОНЦИЛЛОВ. Всё?

ПАШКИН. Нет. Еще за сестру в глаз дал однажды... одному. И другому дал. А еще — когда любил, был ничего себе... дурной. Сам удивлялся.

СТРОНЦИЛЛОВ. Жену любил?

ПАШКИН. Нет, какую жену.   Нет, жену тоже любил, но как-

то уже.   А вот на «картошке» была одна девочка.

СТРОНЦИЛЛОВ. Брагина Ольга?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ. Была, действительно. Что же вы на ней не женились?

ПАШКИН. Не знаю. (Подумав.) Дурак!

СТРОНЦИЛЛОВ. Дурак. (Заглядывает в бумаги, удивленно.) Любила она вас за что-то!

ПАШКИН. А можно мне будет ту «картошку» — без перемот­ки посмотреть? Все как было. С повторами.

СТРОНЦИЛЛОВ. Я попрошу.

ПАШКИН. Только с повторами, ладно?

СТРОНЦИЛЛОВ. Иван Андреевич! Просмотр дней, прове­денных вами совместно с Брагиной Ольгой Владимиров­ной, обещаю регулярный, в режиме реального времени, с многократными повторами.

ПАШКИН. До конца вечности?

СТРОНЦИЛЛОВ. Не меньше.

ПАШКИН. Эх! Ну, тогда... (наливает) можно — и файлом... Пьет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну, вы субъект... Вы даже не представляете, какой вы субъект.

ПАШКИН. Ну почему? Представляю.

СТРОНЦИЛЛОВ. А вот и нет. Вы — субъект договора...

ПАШКИН. Какого договора?

СТРОНЦИЛЛОВ. Сейчас узнаете. Потому что он — уже в подъ­езде.

ПАШКИН. Кто в подъезде?


Стронциллов не отвечает, и через несколько секунд раз­дается звонок в дверь.


СТРОНЦИЛЛОВ. Вы что, не слышите? Звонят.

ПАШКИН. Кто это?

СТРОНЦИЛЛОВ. А вы откройте дверь, Иван Андреевич, и уви­дите.

ПАШКИН. Это — за мной?

СТРОНЦИЛЛОВ. Еще нет. Не заставляйте меня вставать.

ПАШКИН. Да-да. Сейчас.


Открывает дверь. На пороге стоит МУЖЧИНА.


МУЖЧИНА. Доброй ночи!

СТРОНЦИЛЛОВ. Вы пунктуальны.

МУЖЧИНА. Это моя работа.

СТРОНЦИЛЛОВ. Знакомьтесь: Пашкин Иван Андреевич. А это.

МУЖЧИНА. Нотариус. Просто — нотариус.

СТРОНЦИЛЛОВ. Да. Мне говорили, что вы застенчивый. До­кументы готовы?

НОТАРИУС. Бумажка к бумажке.

ПАШКИН. Что это?

СТРОНЦИЛЛОВ. Это, Иван Андреевич, ваше завещание.

ПАШКИН. Нет! Пожалуйста!..

СТРОНЦИЛЛОВ. Да что ж такое! Полночи уже работаем, пора как-то адаптироваться. Что, в самом деле, за детский сад?

ПАШКИН. Я не хочу завещание! Не хочу!

НОТАРИУС. Кончай базар, сука.


Пауза.


СТРОНЦИЛЛОВ. Видите, Иван Андреевич, что бывает. И, за­метьте себе — не в аду, а на земле, в процессе первона­чального накопления капитала.   Читайте!

ПАШКИН. Я.   Я не понимаю. Я не вижу... буквы прыгают.

СТРОНЦИЛЛОВ. Хорошо, можете не читать. Просто подпи­шите.

ПАШКИН. Да как же? Я не понимаю.

СТРОНЦИЛЛОВ. Понимать тут ничего не надо. А просто — вы завещаете мне принадлежащую вам недвижимость, как то: жилую площадь по адресу — Пятая Прядильная улица, дом три, квартира сорок, со всей обстановкой; земельный участок с домом в поселке Фирсановка по Октябрьской железной дороге.

ПАШКИН. Откуда вы знаете? Ах, да. А зачем вам — недви­жимость?

СТРОНЦИЛЛОВ. Вам она уж точно не понадобится: к утру вы будете недвижимостью сами. Хватит болтовни! Вы — под­писываете там, где галочка. Быстро и молча. Затем сюда прибывает ликвидатор, и вы уходите из жизни — по воз­можности легким способом. Вашим посмертным устрой­ством занимаюсь лично я. Райских кущ не обещаю, но вполне терпимые условия обеспечить берусь. Прошу!

ПАШКИН. Но.

СТРОНЦИЛЛОВ. Вам хотелось бы гарантий?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ. Их нет. Только мое слово. Им же уверяю вас, что без моей протекции вашей душой распорядятся по справедливости, то есть очень худо — и остаток вечно­сти вы проведете в сильном дискомфорте. Частично — в компании этого господина.

ПАШКИН. Это — ?..

СТРОНЦИЛЛОВ. Иван Андреевич, честное слово, вы меня уморите... Никакой инфернальщины, нотариус здешний. И еще немало разных документов оформит в полном со­ответствии с законом. У него все впереди.

НОТАРИУС. Давайте перейдем к делу.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ваше дело, милейший, не говорить лишне­го. Можете приступать.

НОТАРИУС. Все уже готово, и я здесь. Но — мне бы тоже хо­телось гарантий.

СТРОНЦИЛЛОВ. Вопрос оплаты с вами должны были обго­ворить.

НОТАРИУС. Его и обговорили. Но, видите ли, деньги — такая тонкая материя.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ничего тонкого в этой материи нет. Вам ну­жен задаток?

НОТАРИУС. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ (после паузы, Пашкину). Иван Андреевич, не в службу, а в дружбу: откройте, пожалуйста, левую дверцу серванта; там у вас в пододеяльниках спрятана пачка долларов США. Отсчитайте скорее, ну, скажем, три тысячи — и отдайте нашему новому другу.

ПАШКИН. Это мои деньги!

СТРОНЦИЛЛОВ. Не будем начинать этот разговор сначала, я устал.

ПАШКИН. Это преступление.

СТРОНЦИЛЛОВ. Правда?

НОТАРИУС. Я сам.


Идет к серванту. Пашкин вскакивает, чтобы прегра­дить ему дорогу — и бессильно опускается на стул.


СТРОНЦИЛЛОВ. Вам будет трудно, Иван Андреевич, если вы как можно скорее не свыкнетесь с мыслью о неизбежном.

НОТАРИУС (уже у серванта). Есть!

СТРОНЦИЛЛОВ. Возьмите три тысячи. НОТАРИУС. Понял. (Начинает отсчитывать деньги.)

ПАШКИН. Что происходит?

СТРОНЦИЛЛОВ. У нас будет время удовлетворить ваше лю­бопытство. (Не оборачиваясь.) Вы захватили пару лиш­них бумажек, господин нотариус.

НОТАРИУС. Не может быть. Ах, да. Вот, тридцать листов, Бен­джамен к Бенджамену, можете пересчитать.

СТРОНЦИЛЛОВ. Мне пересчитывать не надо.

НОТАРИУС. Я готов.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну что, Иван Андреевич? Пора.


Пашкин не шевелится.


НОТАРИУС. Дядя! Завещание подписывать будем? (Стронциллову.) Его вдохновить?

СТРОНЦИЛЛОВ. Тщ-щ... Ну что вы. Дело добровольное.

НОТАРИУС. У меня мало времени.

СТРОНЦИЛЛОВ. Иван Андреевич, мы задерживаем человека.

ПАШКИН. Зачем вам моя квартира?

СТРОНЦИЛЛОВ. Какая вам разница?

НОТАРИУС. Покойник! Автограф давай.

ПАШКИН. У меня ручки нет.

НОТАРИУС. Прошу!


Пашкин медлит.


Где галочка. Здесь и здесь.


Пашкин ставит подпись.


СТРОНЦИЛЛОВ. Ну вот и слава Богу.


конец первого акта

Второй акт


Та же квартира, пару часов спустя. СТРОНЦИЛЛОВ дремлет в кресле; ПАШКИН неподвижно сидит у стола, глядя в одну точку. На столе — следы застолья. За окном начинает звучать сигнализация. Стронциллов просыпается.


СТРОНЦИЛЛОВ. Из сто тридцать пятой, «жигули»?


Пашкин кивает.


СТРОНЦИЛЛОВ (послушав еще). Вот же, действительно, гад.


Пауза.


ПАШКИН. Когда он придет?

СТРОНЦИЛЛОВ. Кто? А-а... На рассвете. Да не бойтесь вы.

ПАШКИН. Расскажите мне еще.

СТРОНЦИЛЛОВ. Про то, что — за пределом?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ. А надо? Успеете еще привыкнуть. Тем более, я же вам пообещал — крайностей с вами не случится. Ада не будет.

ПАШКИН. А что: ад — он какой?

СТРОНЦИЛЛОВ. Кому какой. Босха видели?



ПАШКИН. Кого?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ах ну да. И слава богу, что не видели. Пото­му что нет этого ничего. Кипящей смолы, костров, чер­тей с вилами... То есть — есть, но это уже экзотика. Ту­ристические туры для верующих, наглядная агитация. А вообще все гораздо интереснее.

ПАШКИН. Как?

СТРОНЦИЛЛОВ. Я же сказал: кому как. Шелупонь всякая и мучается по-мелкому, а для VIP-клиентов — отдельное обслуживание. Цезарь, например, в каморке маленькой обитает. Там и правит.

ПАШКИН. Кем?

СТРОНЦИЛЛОВ. В том-то и ад его, что — некем. Таракана­ми руководит. Испанский король Филипп, напротив, во дворце, но пятый век в дыму. Астма у него чудовищная, а дым все валит из-под обоев. И поверите ли: пока все костры, на которых протестантов жарили, по очереди не прогорят, дым не пройдет.

ПАШКИН. Ох ты!

СТРОНЦИЛЛОВ. А вы как думали? Каждому — свое. Мес­салина живет в строгом воздержании, Геббельс — сре­ди евреев. Представляете? Геббельс, а вокруг — свитки Торы, семисвечники, пейсы, маца.

ПАШКИН. Мучается?

СТРОНЦИЛЛОВ. Геббельс-то? Пол грызет.

ПАШКИН. А евреи?

СТРОНЦИЛЛОВ. А они его не видят и не помнят его. Они — в раю.

ПАШКИН. А чего это у вас евреи — в раю?

СТРОНЦИЛЛОВ. Не беспокойтесь, не все. Только те, у кото­рых ад был при жизни.

ПАШКИН. А нотариус? Ваш нотариус — с ним что будет?

СТРОНЦИЛЛОВ. Во-первых, нотариус этот — не мой, а по большому счету — ваш... А будет он, я полагаю, пересчи­тывать деньги. Много денег, мелочью, все время. А вре­мя там не кончается. Уставать будет сильно, но сна не наступит. За этим последят.

ПАШКИН. Кто?

СТРОНЦИЛЛОВ. А вот кто сейчас его курирует, тот и потом последит.

ПАШКИН. Поделом гаду.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не стоит злорадствовать. У каждого свой ске­лет в чулане.

ПАШКИН. У меня нет скелета. У меня и чулана нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Я, Пашкин, про человеческие пороки гово­рю.

ПАШКИН. А-а. Человеческие пороки у меня есть.

СТРОНЦИЛЛОВ. У всех есть. Хотя, конечно, нотариус — осо­бая статья. Он как раз по завещаниям специализирует­ся... Мне его в аренду дали.

ПАШКИН. Кто дал?

СТРОНЦИЛЛОВ. Какой вы, Иван Андреевич, любознатель­ный! «Кто дал»... Кто надо, тот и дал! И не надо так на меня смотреть — что вы, как маленький, честное слово! Да, мы все в контакте — по вертикали, до самого что ни на есть низу. Этажи разные — система одна.

ПАШКИН. То есть Сатана — ?..

СТРОНЦИЛЛОВ. Посол Бога по особым поручениям. (У Стронциллова звонит мобильный.) Пардон. (Всовывает в ухо наушник и нажимает кнопочку.) Алло! «Семнадцатый» на проводе. Да, Пашкина — подтверждаю. Оформляемся помаленьку. (Пашкину.) Вы никуда не торопитесь?

ПАШКИН. Нет!

СТРОНЦИЛЛОВ. Тогда еще посидим. (В микрофон.) К пяти утра прилетайте. (Дает отбой.)

ПАШКИН. Это — ?

СТРОНЦИЛЛОВ. Он самый, ангел-ликвидатор. Да не бойтесь вы! Я должен бояться, а не вы.

ПАШКИН. Чего вам бояться?

СТРОНЦИЛЛОВ. Еще не знаю. По обстоятельствам.

ПАШКИН. По каким обстоятельствам? (Пауза.) Что у вас за обстоятельства? Зачем вам моя квартира?

СТРОНЦИЛЛОВ. Слишком много вопросов. Даже не знаю, с ка­кого начать.

ПАШКИН. Кто вы?

СТРОНЦИЛЛОВ. Это, Иван Андреевич, самый трудный во­прос. Спросили бы вы меня чего полегче.


Включает радио, шарит по эфиру. Звучит обрывочная околесица.


Никогда не понимал, как это устроено.

ПАШКИН. Что?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну вот, я верчу колесико, а оттуда откуда-то — слова, музыка.  У нас там этого никто не понимает...


Замолкает, продолжая шарить по эфиру. Пашкин неот­рывно смотрит на Стронциллова.


Ну хорошо, если вы настаиваете на ответе... В настоящий мо­мент официально я — падший ангел. Слышали про такое?

ПАШКИН. Да.

СТРОНЦИЛЛОВ. Что слышали?

ПАШКИН. Ну... Так, вообще.

СТРОНЦИЛЛОВ. Понятно. Ничего не слышали. Тоже хоро­шо. Потому что все обстоит не вполне так, как описано в художественной литературе. Я, например, не бунтовал против Господа, а пытался исправить положение в рам­ках существующей системы мироздания.

ПАШКИН. Типа перестройка?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну примерно.

ПАШКИН. И что?

СТРОНЦИЛЛОВ. А вот что видите. Низвергнут на Землю на общих основаниях. (Усмехается.) Решаю жилищный во­прос.


Пауза.


ПАШКИН. То есть вы теперь как бы человек?

СТРОНЦИЛЛОВ. Не как бы, а человек. Сдам вас с рук на руки, закрою ведомость — и всё. Конец ангельской жизни. Ли­нию отключат, дар провидения отнимут — и вперед!

ПАШКИН. А жилищный вопрос вы уже решили.

СТРОНЦИЛЛОВ. Интересно! А что мне было делать? Бомжевать на троллейбусной остановке? Вам бы хотелось жить на троллейбусной остановке, зимой?

ПАШКИН . Нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Вот и мне не захотелось.

ПАШКИН. Зимой, конечно, лучше жить здесь.   А летом — на даче в Фирсановке.

СТРОНЦИЛЛОВ. Так получилось.


Наливает в два стакана и один протягивает Пашкину. Тот стакана не берет.


ПАШКИН. Значит, не компьютер.

СТРОНЦИЛЛОВ. Что? А-а. Ну не компьютер.

ПАШКИН. Значит, это вы меня выбрали.

СТРОНЦИЛЛОВ. Началось.

ПАШКИН. Вы?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну я.

ПАШКИН. Дачу я бы вам и так отдал. Она теплая.

СТРОНЦИЛЛОВ. Хватит про это, Пашкин! Сколько можно! Забудьте. У вас впереди — вечность. И благодаря мне не

в самых плохих условиях содержания.

ПАШКИН. Мне хотелось еще — здесь.

СТРОНЦИЛЛОВ. С этим — всё! Здесь буду я! Пейте.

ПАШКИН. Не хочу.

СТРОНЦИЛЛОВ. Хозяин — барин.


Выпивает свой стакан.


ПАШКИН. Только — насчет картошки — прямо сейчас по­просите, а то.   Вы сказали: вам линию отключат.


Пауза.


Нет, вы не думайте — мне вас тоже жалко.

СТРОНЦИЛЛОВ. Иван Андреевич! Насчет Брагиной — всё под контролем, а вот жалеть меня не надо. У меня боль­шие планы на жизнь. (Беря бутылку.) Еще?

ПАШКИН. Давайте.

СТРОНЦИЛЛОВ. На ты?

ПАШКИН. На ты.


Выпивают и целуются.


А как тебя звать-то?

СТРОНЦИЛЛОВ. Это неважно. Так вот, Ваня, на земле я наме­реваюсь жить вполне благополучно. Хотя недолго.

ПАШКИН. Почему недолго?

СТРОНЦИЛЛОВ. А что я тут забыл?

ПАШКИН (тихо). Самоубийство?..

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну уж нет. Как-нибудь по-другому органи­зуем мое возвращение на небеса, не переживай. Вер­нусь из этого штрафбата чистый, как капля божьей росы. Есть наметки. А пока — работать, работать и ра­ботать!

ПАШКИН. Хочешь, я тебя на фирму устрою, на свое место? Я утром позвоню, договорюсь.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не стоит трудов. У меня всё придумано. Пойду в Храм всех святых на Гребешках, церковным ни­щим. Я уже и местечко на паперти присмотрел. Работа — день через два; от паствы — подаяние, от отцов — гонорар.

ПАШКИН. За что гонорар?

СТРОНЦИЛЛОВ. Я же уникальный специалист, Ваня! Там (кивает наверх) все входы-выходы знаю... Я уж мосты навел — буду инструктировать патриархат. Визы в рай, решение кадровых вопросов... Они меня на паперть на руках выносить будут. И на земную жизнь заработаю, и загробную обеспечу.

ПАШКИН. Два в одном, как шампунь.

СТРОНЦИЛЛОВ (доливая в стаканы). Будет им шампунь. Они — там — меня еще узнают! Вернусь в высшие сферы весь в сиянии, вот увидишь.

ПАШКИН. Как же я увижу?

СТРОНЦИЛЛОВ. А я устрою. Как раз тебе кино про кузнечи­ков показывать перестанут. И вообще: договоримся. Тебе амнистию сделаем, а себе я статус мученика орга­низую. И с башкой светящейся — прямо к престолу Божию! Там с ними и поговорим.

ПАШКИН. С кем?

СТРОНЦИЛЛОВ. Мне — есть с кем!

ПАШКИН. Ну ты силен...

СТРОНЦИЛЛОВ. У нас на небесах слабые не выживают.

ПАШКИН. У нас на Земле — тоже.

СТРОНЦИЛЛОВ. А для начала я здесь порядок и наведу. Вре­менный хотя бы, в отдельно взятом районе. Почистить следует крепко, ты прав, дряни всякой развелось. Я и бу­мажки захватил.

ПАШКИН. Какие бумажки?

СТРОНЦИЛЛОВ. Какие надо. Ап! (Достает из портфеля пач­ку каких-то ордеров.) На убытие. С печатями... Только фамилию вписать, и готово дело.

ПАШКИН. Это — ?..

СТРОНЦИЛЛОВ. Это, Ваня, социальная гигиена. Расчистка жизненного пространства. Ну что, кутнем напоследок? Как соседа фамилия?

ПАШКИН. Не помню.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ты записывал.

ПАШКИН. Куда-то делась бумажка.

СТРОНЦИЛЛОВ. Найди бумажку, Ваня, найди. Это животное не заслуживает жизни. Тетку родную выселил в Мытищи! Ищи бумажку, сейчас мы его оприходуем. А потом и тетку.

ПАШКИН. Да Бог с ними...

СТРОНЦИЛЛОВ. Нет никакого Бога, Пашкин! Или все равно что нету. Самим надо, самим... Ищи бумажку!

ПАШКИН. Не знаю я, где она.   Да хрен с ним, пускай живет.

СТРОНЦИЛЛОВ. А обо мне ты подумал? Он буянит, а мне те­перь по ночам не спать? Да, и этого еще не забыть, с сиг­нализацией.   Из какой квартиры «жигули»?

ПАШКИН. Э-э-э.

СТРОНЦИЛЛОВ. Нехорошо придуриваться, Ваня... Из сто тридцать пятой он. Фамилию — завтра в ДЭЗе узнаю, а насчет соседа — не будем откладывать. Дай-ка я поищу листочек. (Роется на столе.) Насвинячил ты, как бо­ров. Как с тобой жена целых пять лет жила? Ага, вот! Ну у тебя и почерк.


Пашкин осторожно заходит сзади, берет с кухонного стола нож и несколько секунд стоит в размышлении.

Потом кладет нож и берет с плиты сковородку. Строн-циллов не видит этих манипуляций, увлеченный запол­нением карточки.


СТРОНЦИЛЛОВ. Соловьев его фамилия. (Вписывает в бланк.) Соловьев Анатолий Петрович! Завтра же и приберем, вместе с автовладельцем. Будут знать. И насчет старух бы не забыть — прав ты был насчет старперок этих, сколько можно кислород переводить? Ладно. Значит, Соловьев. Годы жизни: тысяча девятьсот шестьдесят восьмой — две тысячи... Ну и достаточно, да, Вань?


Пашкин с размаху бьет Стронциллова сковородкой по голове, и тот сползает на пол. Пауза.


ПАШКИН. Ой, бля. Ну, теперь мне точно шандец.


Продолжая бормотать и тихо вскрикивать, Пашкин судорожно роется в ящиках кухонного стола, бежит в ванную, возвращается за ножом, снова бежит в ван­ную, возвращается с веревкой и начинает связывать Стронциллова. У того вдруг звонит мобильный. Паш­кин еще довязывает узел, когда громкая связь включа­ется автоматически.


ГОЛОС. «Семнадцатый», ответьте «Воздуху».


Пашкин берет телефон, прокашливается.


ПАШКИН. Алло. Я «семнадцатый».

ГОЛОС. У вас все штатно?

ПАШКИН. Да.


Стронциллов стонет и открывает глаза.


ГОЛОС. Объект готов?

ПАШКИН. Готов.

ГОЛОС. Я на подлете, буду в расчетное время.

ПАШКИН. В пять утра?

ГОЛОС. Как договаривались.

ПАШКИН. Жду.


Щелкает кнопочкой — и размашисто крестится всей пятерней.


СТРОНЦИЛЛОВ (стонет). Три пальца должно быть, три! В крайнем случае — два. А ты всей жменей, идиот. ПАШКИН. Много — не мало. Лежать. Так! Что я хотел? Да!


Наливает водки, выпивает.


СТРОНЦИЛЛОВ. Зачем ты меня ударил, Ваня?

ПАШКИН. Лежи тихо.


Рвет на мелкие клочки ордера.


ПАШКИН. Ишь, разгулялся...  Толик ему мешает... «Жигули» со старушками...

СТРОНЦИЛЛОВ. Ваня, ты дебил.

ПАШКИН. Неправда. Во-первых, я не дебил, а во-вторых — не Ваня.

СТРОНЦИЛЛОВ. А кто?

ПАШКИН (надевая плащ и шляпу Стронциллова). Конь в пальто! Узнаёшь?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ваня! Прекрати хулиганить.

ПАШКИН (прицепляя телефонную гарнитуру). Ваня те­перь ты. Извини, так получилось. (Открывает папку.) Ваня — а правильнее сказать: Пашкин Иван Андреевич. Родились в Москве, 6 мая 1954 года... Хороший был де­нек, говорят. Так, годы жизни. — годы жизни указаны правильно. Прекрасное досье у вас, всё так подробно за­писано.

СТРОНЦИЛЛОВ. Который час?

ПАШКИН. Правильный вопрос. Половина пятого. Полчаса осталось.

СТРОНЦИЛЛОВ. Развяжи меня. Пожалуйста. Я...

ПАШКИН. Лежите тихо, Иван Андреевич.

СТРОНЦИЛЛОВ. Мне больно... Мне плохо.

ПАШКИН. Кому сейчас хорошо.

СТРОНЦИЛЛОВ. Это же глупо! Тебя же все равно найдут. Обязательно найдут. Но уж тогда — ад по полной про­грамме, из Босха.

ПАШКИН. Я людей не убивал, за что мне ад? А Босха никако­го не было, ты сам сказал. А будешь мне грозить — ёбну еще раз по балде сковородкой, и всё. А рот я тебе сейчас скотчем заклею, чтобы ты лишнего не вякал. (Уходит в прихожую.)

СТРОНЦИЛЛОВ (кричит вслед). Тарантино вы тут насмотре­лись! Ты еще бензином меня облей! И раньше дуракова­тый был, а под утро совсем тупой стал! Ты что, не понял, что я бессмертный?

ПАШКИН (возвращаясь со скотчем). Бессмертный ты вре­менно. А дальше — сам сказал — на общих основаниях. Говорил? Что притих? Когда у тебя связь-то отрубают? С минуты на минуту. И станешь ты человеком. Ненадол­го, минут на десять. А потом — извини.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ты не сделаешь этого.

ПАШКИН. Я и не сделаю. Специальная тварь прилетит через полчаса.

СТРОНЦИЛЛОВ. Все равно: убийца — ты. По всем законам выходит, что ты. И будет с тобой, как с убийцей. С котла­ми, со смолой кипящей, с...


Но договорить не успевает: Пашкин начинает заклеи­вать ему рот скотчем, приговаривая...


ПАШКИН. Я, значит, убийца. А он, значит, ангел! Полный портфель говна с печатями приготовил. Пространство расчищать прилетел, сука! Что ты мычишь? Сказать хо­чешь? Так уже сказал. Наговорил умностей, теперь по­молчи. (Завершив заклейку.) Теперь я рассказываю. Значит, так: вы, Иван Андреевич, пытались оказать со­противление. Не захотели смириться. Пришлось склеи­вать вас подручными средствами.


Стронциллов мычит что-то сквозь скотч.


А-а, страшно умирать? Страшно?


Стронциллов мычит.


А как насчет смирения? Нету? Плохо, Иван Андреевич! Если вы как можно скорее не свыкнетесь с мыслью о неизбеж­ном, вам будет трудно.


Стронциллов мычит.


Вам все равно будет трудно, но если вы не перестанете выть. — я тебя всё-таки сковородкой еще раз ёбну, ан­гел мой. И попадешь ты в ад, в самый натуральный ад, а я еще расскажу, как ты квартирами запасался и смерт­ные квитанции с неба тырил; вот будет потеха, вот тебя встретят, как родного! Да? Хорошо тебе будет? Эй. Ты чего?


Стронциллов лежит обмякший, с закрытыми глазами.


ПАШКИН. Опа! Чувствительные какие пошли ангелы. Э! Цирк тебе тут, что ли? Не надо своим ребятам... (Загля­дывает в зрачки.) И правда, отрубился. Еще мне не хва­тало, чтобы он коней тут бросил. Эй! Ты погоди, ты куда синим становишься? Ты что, человеком стал — и сразу дуба давать? (Всмотревшись.) Ой, я же ему нос скотчем замотал.


Отдирает скотч с лица. Стронциллов судорожно взды­хает, но остается лежать неподвижно. Пашкин, взвизг­нув, бросается к телефонной трубке, и набирает две цифры.


ПАШКИН. «Скорая»? «Скорая», скорее!.. Пашкин, Иван Ан­дреевич... Пациента? Тоже Пашкин Иван Андреевич. Кто пьяный? — мы однофамильцы!.. Лет? — на вид пример­но сорок, а так не знаю. Зачем вам точно, какая вам раз­ница?.. У кого спросить? — он без сознания лежит. Оч­нется — сразу спрошу про возраст. Понятия не имею, что с ним! Задохнулся. Воздух сквозь скотч не проходил. Пятая Прядильная, три, квартира сорок. Корпуса нет, подъезд второй, этаж — шестой. Код: два — четыре — шесть, тремя пальцами сразу!


В изумлении смотрит на три своих сложенных паль­ца, крестится, кладет трубку и садится в изнеможе­нии.


ПАШКИН. Эти едут, тот летит... Сейчас тут народу будет! (Стронциллову.) Кто первый успеет, тот тобой и зай­мется. Извини.


Стронциллов лежит неподвижно. Пашкин разрезает на нем веревки — и выбрасывает их вместе со смятым скотчем. Садится, закуривает. Слышно тиканье часов. Включает радио. Шуршит по эфиру. Джазовая кода сме­няется мужским голосом.


МУЖСКОЙ ГОЛОС. Каунт Бейси играл для тех, кто не спит в эту ночь. Без четверти пять в Москве. Скоро утро, а у нас — звонок. Алло! Вы в эфире!..


Пашкин сидит, глядя на часы. Их тиканье становится все громче; потом снова на первый план выходит ра­дио.


МУЖСКОЙ ГОЛОС. ...в этот поздний — хотя почему позд­ний? — в этот уже ранний час специально для Юли из Мо­сквы звучит композиция Эллы Фицджеральд «Спецавиа­почта».


Снова джаз. Потом опять становится слышно тиканье часов. Последняя пронзительная нота композиции, се­кунда тишины и — звонок в дверь.


МУЖСКОЙ ГОЛОС (порадио). Пять утра в Москве.


Пашкин выключает радио, тушит сигарету. Сидит не­сколько секунд. Повторный звонок в дверь. Пашкин начи­нает креститься, смотрит на пальцы, подумав, убира­ет лишние — и кладет правильный крест. Открывает дверь. На пороге стоит мужчина огромного роста.


ПАШКИН (после паузы). «Воздух», я — «семнадцатый». МУЖЧИНА. Допустим. Вы «Скорую» вызывали? ПАШКИН. Да! (Освобождая проход в квартиру, показыва­ет на лежащего.) Вот.


ВРАЧ проходит, за ним проходит стоявший за дверью СА­НИТАР. И они тут же начинают колдовать над телом.

ВРАЧ. Нашатырь! Окно откройте, настежь!


Пашкин открывает окно. Санитар дает Стронциллову понюхать ватку, тот дергает головой.


ВРАЧ. Давно без сознания?

ПАШКИН. Минут пятнадцать.

ВРАЧ. Молодцы! (Санитару.) Строфантин, быстро. (Осма­тривая пейзаж.) Что пили?

ПАШКИН. Коньяк. Шампанское.

ВРАЧ. Вижу. Кроме этого ничего не пили? Антифриз, лаки?

ПАШКИН. Нет.

ВРАЧ. Так держать.


Делают Стронциллову укол в вену.


ПАШКИН. Что с ним?

САНИТАР. Гипоксия.

ПАШКИН. Понял. (Пауза.) Он не умрет?

САНИТАР. Как не умрет? Умрет, разумеется. Но не сегодня.


Хлопочут над телом. Звонок в дверь.


ВРАЧ. Вы сколько бригад вызвали?

ПАШКИН. Я — одну.


Аккуратнейшим образом правильно крестится — и сно­ва открывает дверь. На пороге стоит ЛИКВИДАТОР. По­жилое тихое существо.


ЛИКВИДАТОР. Простите за задержку: склероз! Вместо Пятой Прядильной, три — прилетел на Третью Прядильную, пять, представляете? Тетку какую-то чуть кондратий не хватил. Я что, такой страшный?

ПАШКИН. Честно? Мне — очень страшно.

ЛИКВИДАТОР. «Семнадцатый», меня предупреждали, что ты приколист. Где объект?

ПАШКИН. А вон.


Ликвидатор проходит в кухню, где приходящему в себя Стронциллову меряют давление врачи — и останавли­вается в шоке.


ЛИКВИДАТОР. Это что за балаган?

ПАШКИН (разводит руками). «Скорая помощь».

ЛИКВИДАТОР. Вижу. А зачем?

ПАШКИН. Не знаю. Приехали...

ЛИКВИДАТОР . Кто вызвал?

ПАШКИН. Понятия не имею. Поверите: только что — звонок в дверь. Я думал — вы, открываю... ЛИКВИДАТОР. Кто вызвал реанимацию, «семнадцатый»?

ПАШКИН. Я сам в недоумении. Честное слово. Вот вам крест святой! (Правильно крестится.)

ЛИКВИДАТОР. Я вам что, мальчик, летать туда-сюда?

ПАШКИН. Извините.

ВРАЧ. Это третий ваш вернулся? За добавкой ходил?

ЛИКВИДАТОР. Кто третий?

ВРАЧ. Так! Собутыльники, отойдите от товарища! Ему воз­дух нужен.


Стронциллов открывает глаза.


САНИТАР (врачу). Кириллыч! Вроде он оклемался.

ПАШКИН. Ваня! Живой! Ну, ты нас напугал.

ЛИКВИДАТОР. Добрый вечер, Пашкин Иван Андреевич.


Стронциллов вскрикивает и снова теряет сознание.


ВРАЧ. Черт! Нашатырь! Строфантин!


Снова хлопочут над Стронцилловым.


ЛИКВИДАТОР (посмотрев немного). Угу. Ну, ребята, я вижу, квалифицированные.   Ждать не имеет смысла.

САНИТАР. Вы что, по-русски не понимаете? Уйдите отсюда все!

ЛИКВИДАТОР. Да. Я, пожалуй, пойду.

ПАШКИН (провожая). Извините, так неловко получилось... Я думал — вы, открываю.

ЛИКВИДАТОР. Реаниматоры — бич Божий! Лезут во все щели, не дают работать... (Уже в дверях.) Но докладную я все-таки напишу.

ПАШКИН. А что я? Вы же, извините, опоздали. А эти звонят ровно в пять. Я думал: вы — открываю.

ЛИКВИДАТОР. Я старый ангел, у меня четвертый вызов за ночь, я имею право один раз перепутать адрес! И вооб­ще, я устал. Освещения на улицах нет, номеров на домах нет. Вселенная расширяется все время куда-то. Вы не знаете, когда прекратится этот бардак?

ПАШКИН (радостно). В России — никогда!

ЛИКВИДАТОР. Завтра же попрошусь на пенсию. Вот где мне это всё! (Стучит ладонью по горлу.) Прощайте, голуб­чик. (Уходит.)


Пашкин закрывает за Ликвидатором дверь и аккуратно осеняет себя крестом. Стронциллов стонет и приходит в себя.


ВРАЧ (Стронциллову). Как самочувствие, товарищ?

СТРОНЦИЛЛОВ. Ничего. (Осторожно вертит головой.)

ПАШКИН. Он ушел. Его тут нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Правда?


Начинает рыдать в рукав реаниматора.


ВРАЧ (Пашкину). Так. Ему сегодня пить больше нельзя. И завтра не надо. В постельку — и лежать. (Начинает выписывать рецепты.) Утром сходите в аптеку: корди­амин, валидол. Валериановых капель купите. Жена есть?

ПАШКИН. У кого?

ВРАЧ. У него.

ПАШКИН. Нет. И у меня нет.

ВРАЧ. Тогда сходите сами. А потом — ко врачу, и лучше — оба. Пора следить за организмом, уже не мальчики. По­звонить от вас можно?

ПАШКИН. Да. (Протягивает трубку.)

ВРАЧ (набрав номер). Надя? Матвеев. Я с Пятой Прядиль­ной, тут все нормально, что дальше? Записываю.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ты их вызвал?

ПАШКИН. Нет! Проезжали мимо, зашли на тебя посмот­реть.

ВРАЧ (в трубку). А что там? (Пауза.) Понял, едем. (Пашки­ну.) Водички дадите?

ПАШКИН. Может — ?..

ВРАЧ. Не-ет, воды!

САНИТАР. Замотались немного. Четвертый вызов за ночь.

ВРАЧ (Стронциллову). Ну, счастливо оставаться.

СТРОНЦИЛЛОВ. Как вас зовут?

ВРАЧ. Пожаловаться хотите?

СТРОНЦИЛЛОВ. В судьбе поучаствовать.

ВРАЧ. Спасибо. Но в общем я лучше — сам.

САНИТАР. Его зовут — доктор Матвеев. Алексей Кирилло­вич.

ВРАЧ. Будем знакомы. (Стронцилову.) А вы?..

ПАШКИН. Его зовут — Иван Андреевич.

ВРАЧ. А вас?

ПАШКИН. И меня Иван Андреевич.

ВРАЧ (после паузы). Не пейте сегодня больше, мужики. Сде­лайте антракт. Привет!


Уходит вместе с санитаром. За окнами уже светлеет.


ПАШКИН. С добрым утром.

СТРОНЦИЛЛОВ. Здорово.

ПАШКИН. Какие планы на жизнь?

СТРОНЦИЛЛОВ. Уже не знаю. Вообще-то я планировал пой­ти в милицию, отдать документы на прописку.

ПАШКИН. В аптеку за валерьянкой иди, убогий.

СТРОНЦИЛЛОВ. А потом?

ПАШКИН. Потом — сюда. На троллейбусной остановке не останешься, что-нибудь придумаем. Но завещание я все-таки перепишу, а то ты грохнешь меня по старой дружбе где-нибудь в подъезде.

СТРОНЦИЛЛОВ. С завещанием действительно смешно полу­чилось.

ПАШКИН. Ага. Я чуть не умер, со смеху.

СТРОНЦИЛЛОВ. Зря человека подняли ночью...

ПАШКИН. Кстати, с тебя три штуки баксов.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не стыдно у бомжа просить?

ПАШКИН . Нет.

СТРОНЦИЛЛОВ. Тогда отдам. Посижу немного у церкви — и отдам. Рассола не найдется?

ПАШКИН. Похмеляться надо кефиром!

СТРОНЦИЛЛОВ. Да?

ПАШКИН. Я тебе говорю. (Наливает в чашки кефир.) Будь здоров.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ты тоже не болей. А насчет нотариуса — ты не думай, он свое получит.

ПАШКИН. Типа божий суд?

СТРОНЦИЛЛОВ. Типа того.

ПАШКИН. Долго ждать?

СТРОНЦИЛЛОВ. Не знаю. Он не из моего сектора. Попробо­вать ускорить?

ПАШКИН. Не, пускай живет. С нотариусом мы обойдемся по-человечески.

СТРОНЦИЛЛОВ. Это как?

ПАШКИН. А найдем его и отметелим ногами. Он бабки в зу­бах принесет и обратно в пододеяльник положит.

СТРОНЦИЛЛОВ. Слушай, а чего ты деньги в пододеяльнике держишь?

ПАШКИН. А где их держать?

СТРОНЦИЛЛОВ. В банке каком-нибудь.

ПАШКИН. Пей кефир, лечи голову.

СТРОНЦИЛЛОВ. Я умоюсь?

ПАШКИН. Валяй.


Стронциллов уходит в ванную. Слышен звук льющейся воды.


СТРОНЦИЛЛОВ. А вот ты говорил: дачу бы мне отдал...

ПАШКИН. Не помню.

СТРОНЦИЛЛОВ. Говорил, говорил...

ПАШКИН. Мало ли что. Ты говорил: ты Бога видел.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну, видел один раз...

ПАШКИН. Не свисти.

СТРОНЦИЛЛОВ. Ну, не самого Бога. Но первых заместите­лей — видел. Я им говорю: мне к Самому надо, у меня план спасения Вселенной, а они... А! (Звукльющейся воды.)

ПАШКИН. Что?

СТРОНЦИЛЛОВ (выходит с полотенцем). Ничего! Записа­ли меня на прием, на двадцать третий век. Ну не козлы? Мне крышу снесло, я и сказал всё, что думал, про всю их небесную канцелярию. Ну и вот.

ПАШКИН. Ты забудь про это, а то в дурку попадешь. Луч­ше — оклемайся немного, а потом я тебя пристрою к нам на фирму.

СТРОНЦИЛЛОВ. Не, я в церковь, по профилю.

ПАШКИН. Ну тебя на фиг с твоим профилем! Маньяк. Возь­му тебя на фирму, будешь собачьей едой торговать, как порядочный. Снимешь квартиру, временную прописку сделаем. Паспорт-то у тебя есть?

СТРОНЦИЛЛОВ. Паспортом я запасся.

ПАШКИН. Вот! Будешь нормальным человеком. Человек. это, как его.   — звучит гордо!

СТРОНЦИЛЛОВ (всматриваясь в зеркало). А выглядит — от­вратительно.

ПАШКИН. Не бздо, ангел! Мы тебя в порядок приведем. У меня сестра в Люберцах, у нее племянница по мужу — во такая девка! Мы тебя еще женим.

СТРОНЦИЛЛОВ. Нет; я ведь тут ненадолго, я ж говорил тебе.

ПАШКИН. Ты племянницу не видел. Тебе никакого неба не захочется. Чаю будешь?

СТРОНЦИЛЛОВ. Давай.


Пашкин наливает чаю. Стронциллов вертит ручку при­емника, и в эфир вплывает Армстронг — «What a won­derful world». Дальнейший диалог, до самого конца — идет под его голос.


О! Этого я знаю. Он у нас в раю поет каждую субботу.

ПАШКИН. Да? Слушай, а мне потом в рай — нельзя будет?

СТРОНЦИЛЛОВ. А ты умеешь так петь?


Пашкин хмыкает, потом начинает смеяться. За ним начинает смеяться Стронциллов. Они хлопают друг друга по плечам и коленям и смеются. Потом Пашкин вдруг начинает плакать. Потом успокаивается поне­многу.


ПАШКИН (шмыгая носом). Лимонные дольки будешь?

СТРОНЦИЛЛОВ. Спасибо. (Глядит в окно.) Нет, вообще, при ближайшем рассмотрении, у вас тут — ничего.

ПАШКИН. У нас — замечательно! (Пауза.) Жаль только, что недолго.

СТРОНЦИЛЛОВ. А ты не думай об этом. Живи, пока дают...


За окном начинает работать сигнализация. Несколько секунд они молча слушают ее переливы, затем...


ПАШКИН. Нет, вот сукин сын, а?

СТРОНЦИЛЛОВ. Все-таки за это надо убивать.

ЛУИ АРМСТРОНГ (из радио, громко). О, yes!..


конец


ТЕЗКА ШВЕЙЦЕРА (2002)

комедия

Комедия, написанная в 2002 году, вышла «черной» во всех смыслах слова.

...Во вполне условное людоедское племя приезжает из Ев­ропы миссионер — с Евангелием, лекарствами и желанием убедить этих милых, но неразвитых аборигенов, что есть другой взгляд на назначение человека. Ну, что-то вроде по­сланника ОБСЕ лорда Джадда в путинской Чечне.

Собственно, история этого добросердечного лорда, «со­жранного» с потрохами нашими «федералами», и стала от­правной точкой для буквализации метафоры.

Пьесу я отдал в «Табакерку» (куда ж еще!), и Табаков пригласил на постановку режиссера N.

На читку в театре я пришел в некотором волнении. Я готовил артикуляцию, но артикулировать не пришлось.

— Давайте я прочту вашу пьесу, — предложил режиссер И я согласился: интересно же! Вдруг, думаю, пойму кон­цепцию.

— Я там развил некоторые темы, — предупредил N., и за стеклами очков мелькнуло тайное предвкушение гения, приготовившего человечеству щедрый подарок.

Он начал читать, и очень скоро дошел до монолога, ко­торого я не писал.

Прошло десять минут. N., посмеиваясь в усы от удоволь­ствия, «развивал мои темы» своими словами. Я сидел в ис­парине. Вокруг меня, боясь встретиться со мною глазами, сидели мои добрые знакомцы, артисты «табакерки» — си­дели в гробовой тишине.

Тут самое время заметить, что писал я комедию.

Такого провала у меня не было со времен юношеской по­пытки закадрить в электричке пэтэушницу стихами ран­него Пастернака. Но вместо того, чтобы объявить меро­приятие законченным — или просто выгнать N., я смиренно дождался перерыва и позорно сбежал с читки сам.

Вскоре мне начали звонить артисты — они просили прийти на репетицию и вмешаться, но что я мог сделать? Не должен автор влезать в режиссуру, это сапоги всмятку! Отдал пьесу — терпи.

Я терпел и ждал обещанного Табаковым прогона, чтобы вместе с ним решить судьбу спектакля... Но вместо прогона дождался афишу, где объявлялось о премьере моей пьесы!

Тут уже я стал судорожно звонить Табакову, да только звонить Табакову — это одно, а дозвониться до него — это совсем другое! Табаков в Штатах, Табаков в Хельсинки, Та­баков в Штутгарте, Табаков в Бийске, Табаков отдыхает, у Табакова вечером спектакль, Табаков улетел, но обещал вернуться!

И он вернулся, и за три дня до премьеры плачущий голос кота Матроскина прорезался в моем телефоне сам собой.

— Витёк! — сказал голос. — Я это посмотрел! Витёк! Чем так, лучше никак!

О, как он был прав!

Спектакль по моей небольшой пьесе шел почти четы­ре часа. Стояла смертная тоска; по сцене ходили хорошие актеры, по уши залитые режиссерским цементом. Текст я узнавал не всегда. Опрошенные после прогона костюмерши не смогли пересказать сюжет.

Спектакль Табаков закрыл — при полном моем согласии, разумеется: «чем так, лучше никак».

Виньетку к этой печальной истории дорисовал сам N.

— Слушай! — сказал мне при встрече Александр Анато­льевич Ширвиндт. — Тут ко мне заходил режиссер... фами­лия такая странная, забыл... Он говорит, что ставил у Та­бакова твою пьесу — и так, говорит, остро поставил, что Табаков струсил и отменил премьеру!

От такой трактовки режиссерского провала я онемел.

— Что ты там опять написал? — с тревогой спросил Ширвиндт и, не дожидаясь ответа, добром попросил: — Витя! Отъебись от Родины!

Спустя несколько лет я вернулся к сюжету «Тезки Швей­цера», и вместе с режиссером Владимиром Мирзоевым мы крепко перелопатили мою пьесу для кино. Перелопатили вплоть до пейзажа: тропическое небо над головами героев сменилось на наше, родимое, с овчинку...

Но этот неснятый киносценарий опубликован в другой книге[1], а здесь вас ждет первый, театральный, «африкан­ский» вариант пьесы...


Памяти Александра Володина


Действующие лица


АЛЬБЕРТ, миссионер.

ГОГО, вождь.

ФЕМА, дочь Вождя.

АГУНЯ, теща Вождя.

ПРАВАЯ РУКА, помощник Вождя.

ВУДУ, колдун.

КЕТЧУП

Люди народа Цапли


Первый акт 

1

Тропическая Африка. Сквозь перестук дождя доносятся звуки буксующей машины. Это продолжается почти минуту.


ВОЖДЬ и ПРАВАЯ РУКА.

ВОЖДЬ. Ну что? Едет?

ПРАВАЯ РУКА. Уже не едет. Грузовик застрял. ВОЖДЬ. У гнилого дерева?

ПРАВАЯ РУКА. Ага... Встречать?


Вождь кивает.


С барабанами?

ВОЖДЬ. С барабанами, в раскраске, в кольцах... Ну что я тебе рассказываю?

ПРАВАЯ РУКА. Понял. (Исчезает.)


2

Далекие звуки буксующей машины. Потом — улюлюканье, звуки тамтамов... Потом вой двигателя прекращается; звуки тамтамов всё ближе — и наконец на сцену входит целая процессия. Впереди проносят саквояж, затем — тоже на руках — вносят АЛЬБЕРТА. Навстречу процессии выходят ВОЖДЬ, ВУДУ и ПРАВАЯ РУКА. Из-за плеча Вождя выглядывает ФЕМА.


АЛЬБЕРТ. Благодарю вас. Спасибо! Поставьте меня, пожалуйста, на землю.

Вождь дает знак, и Альберта ставят на землю. На нем жилет с эмблемой ООН.

ВОЖДЬ. Здравствуй, человек.

АЛЬБЕРТ. Здравствуйте! (Здоровается со всеми.) Добрый день.

ВОЖДЬ. Народ Цапли рад тебе. Ты видишь, как мы рады?

АЛЬБЕРТ. Я тоже очень рад, что я наконец здесь.

ВОЖДЬ. Ты искал — нас?

АЛЬБЕРТ. Да!

ВОЖДЬ. Ты нас нашел.


Общее радостное улюлюканье.

АЛЬБЕРТ (он очень взволнован). Я принес вам добрые вести.

ВОЖДЬ. Говори.

АЛЬБЕРТ. Большой мир готов принять вас в свое лоно!


Общее радостное улюлюканье.


АЛЬБЕРТ (он очень взволнован). Я принес вам добрые вести.

ВОЖДЬ. Говори.

АЛЬБЕРТ. Большой мир готов принять вас в свое лоно!

АГУНЯ. Куда?

ВОЖДЬ. Мама, я вам потом объясню. Продолжайте.

АЛЬБЕРТ. Цивилизация постепенно приходит в самые отдаленные уголки; пришла она и сюда. Я привез вам ее прекрасные плоды. Привез много вещей и знаний, которые помогут вам жить лучше.

ГОЛОС ИЗ НАРОДА. Где вещи?

АЛЬБЕРТ. Там, в машине.


Все с шумом срываются и исчезают.


АЛЬБЕРТ. У меня — ключи…

ВОЖДЬ. Это не обязательно.


Слышен треск материи, звон разбитого стекла, вой сигнализации, крики энтузиазма…


АЛЬБЕРТ. Зачем же так? Я же всё это вам и привез!

ВОЖДЬ. Простите их. Бедность, голод…

ФЕМА (высовываясь из-за отцовского плеча). Тяжелый социальный фон!

АЛЬБЕРТ. Что?

ВОЖДЬ. Правая Рука!

ПРАВАЯ РУКА. Я здесь.

ВОЖДЬ. А надо, чтобы ты был там!


Правая Рука исчезает вслед за людьми племени.


Не беспокойтесь. Правая Рука умеет восстанавливать порядок.

АГУНЯ. Это нам только дай.

ВОЖДЬ. Мама! (Альберту.) Прошу ко мне, мой прекрасный белый друг. Можно, я буду называть вас другом?

АЛЬБЕРТ. Да, конечно!

ВОЖДЬ. Прошу!


Направляются к хижине Вождя. Фема тоже хочет войти.


ВОЖДЬ. Фема!

ФЕМА. Да, папа!

ВОЖДЬ. Когда говорят мужчины, женщин нет.

ФЕМА. Я тихонечко посижу… Меня как будто не будет.

ВОЖДЬ. Нельзя


Фема топает ногой и убегает.


ВОЖДЬ. У вас есть дети?

АЛЬБЕРТ. Нет.

ВОЖДЬ. Ну что же… Прошу!


Альберт входит в хижину.


АГУНЯ (вслед). Какой милый.

ВОЖДЬ. Да.

АГУНЯ. Только очень худенький.

ВОЖДЬ. Мама! Можно помолчать? (Входит вслед за Альбертом.)

АГУНЯ. А что я такого сказала?


3




В хижине вождя.


АЛЬБЕРТ. Меня зовут Альберт. (Застенчиво.) Родители на­звали меня так в честь Альберта Швейцера, великого мис­сионера.

ВОЖДЬ. А меня родители назвали Гого. Просто так, чтобы было легче выговорить.

АЛЬБЕРТ. Мы живем на той стороне реки.

ВОЖДЬ (уточняет). Там, где карачуры.

АЛЬБЕРТ. Кто?

ВОЖДЬ. На той стороне реки живут карачуры. Маленькое вредоносное племя. Мы их едим.

АЛЬБЕРТ. Что?

ВОЖДЬ. Мы их едим. А они нас.

АЛЬБЕРТ. Да. Я понял. Я знаю, что вы едите друг друга.

ВОЖДЬ. Это жизнь.

АЛЬБЕРТ. Да, но есть другие возможности. Собственно го­воря, я как раз поэтому сюда и приехал.

ВОЖДЬ. Я вас слушаю.

АЛЬБЕРТ. На той стороне реки, гораздо дальше, чем... э-э- э...

ВОЖДЬ. Карачуры.

АЛЬБЕРТ. Да. Там, еще через несколько лун ходьбы... обитает много разных народов. Мы живем друг с другом в мире — и предлагаем вам войти в нашу семью.

ВОЖДЬ. Это прекрасно.


В хижину всовывается голова Фемы.


ФЕМА. Папа, смотри! (Влезает в хижину вся.) Правда, здо­рово?


На ней — мешок с прорезанными дырками для головы и рук. Альберта она как будто не замечает.


ВОЖДЬ. Очень красиво.

ФЕМА. Я сама придумала! (Кружится и исчезает с визгом.)

АЛЬБЕРТ. В этом мешке была мука.

ВОЖДЬ. А?

АЛЬБЕРТ. Какой милый ребенок!

ВОЖДЬ. Вся в маму.

АЛЬБЕРТ. Кланяйтесь ей от меня...

ВОЖДЬ. Маму съели.

АЛЬБЕРТ. О господи! Карачуры?

ВОЖДЬ. Нет, ее съели свои. У нас тут — бывает...

АЛЬБЕРТ. Примите мои соболезнования.

ВОЖДЬ. Ну что вы. Это было очень давно. И потом — я их всех тоже съел. И детей их съел.

АЛЬБЕРТ. Как?..

ВОЖДЬ. Вас интересуют подробности?

АЛЬБЕРТ. Нет!

ВОЖДЬ. Ну и правильно. Так продолжим. Вы говорите: вой­ти в вашу семью.

АЛЬБЕРТ. Да.

ВОЖДЬ. И большая семья?

АЛЬБЕРТ. Сотни миллионов человек! (Поясняет.) Очень мно­го.

ВОЖДЬ. Заманчиво...

АЛЬБЕРТ. Но войти туда можно только на наших условиях! ВОЖДЬ (вставая). Запомните сами и передайте вашим братьям: Народ Цапли никогда не поддастся на диктат!

(Садится.) Говорите ваши условия.

АЛЬБЕРТ. Прежде всего — прекращение людоедства. В этом давно нет никакой необходимости.

ВОЖДЬ. Пожалуйста, не называйте нас людоедами.

АЛЬБЕРТ. Но.

ВОЖДЬ. Это называется — человекоядение. Древняя, освя­щенная веками традиция. И потом, мы не только людей едим. Рыб едим, птиц, крокодилов. Что поймаем, что и едим.

АЛЬБЕРТ. Но человек — не пища!

ВОЖДЬ (мягко). Вы просто еще не пробовали.

ФЕМА (появляясь снова). Папа! Смотри!


У нее в руках пузырек с зеленкой. Она проводит крышеч­кой по руке — на руке остается зеленая полоса — и виз­жит от счастья. Потом сажает зеленую точку себе на нос, скашивает к точке глаза — и снова визжит.


АЛЬБЕРТ. Это — лекарство. Им мажут царапины, чтобы они быстрее проходили. У тебя есть царапины?

ФЕМА. Ага. Вот! (Показывает.)

АЛЬБЕРТ. Ну-ка, дай сюда пузырек. (Вождю.) Можно?


Вождь кивает. Альберт осторожно смазывает ранку на ее ладони. Фема начинает ойкать; Альберт берет ее за руку и дует на ранку.


Ну-ну-ну, ничего-ничего. Сначала поболит, а потом пере­станет.

ФЕМА. А у меня еще есть царапина. (Задирает платье, де­монстрируя симпатичный животик.) Вот! ВОЖДЬ. Фема!

ФЕМА (возмущенно). У меня царапина!

АЛЬБЕРТ. Где?

ФЕМА. Вот тут. Вот. Помажь. (Альберт осторожно мажет указанное место.) А подуть? (Альберт дует.) Сначала поболит, а потом перестанет?

АЛЬБЕРТ. Да.


Фема глубоко вздыхает и выскакивает из хижины. Аль­берт некоторое время смотрит ей вслед.


ВОЖДЬ (напоминает). Вы приехали сюда, чтобы вывести нас из тьмы веков. АЛЬБЕРТ. Да-да.

ВОЖДЬ (уточняет). На светлую дорогу будущего...

АЛЬБЕРТ. На нее.

ВОЖДЬ. Это трудный путь. Но давайте попробуем.

АЛЬБЕРТ. Благодарю вас!


Протягивает руку. Вождь берет ее в свою и несколько се­кунд щупает, рассматривая.


ВОЖДЬ. Какая у вас мягкая рука...


4


Темнеет. Слышны звуки ночи — скрип стволов, шелест листвы, уханье птицы. Потом — далекие крики травли, потом чей-то смертный крик —похоже, что человече­ский. Потом — светает. И снова крик, но уже — крик младенца.


ЖЕНЩИНА (успокаивая младенца). Это кто плачет? Это Дудо плачет. У Дудо болит животик. Бедный Дудо, бе-едный. У всех детей болят животики, да-да-да. А вот мы погладим животик, погладим, и он не будет болеть, не будет.


От нежных интонаций плач постепенно переходит во всхлипывание, а потом и агуканье.


Ну во-от... Дудо уже не плачет. Дудо проснулся. Это кто от­крыл глазки? Это наш мальчик открыл глазки! Доброе утро! Вот какой мальчик проснулся!


На опушку тем временем начинают собираться люди племени и потихоньку подбираются к коробкам и меш­кам. На охране этого имущества стоит ПРАВАЯ РУКА.


ПРАВАЯ РУКА. Не трогать.

ЧЕЛОВЕК. Да я только посмотреть. ПРАВАЯ РУКА. Руку отъем.

ЧЕЛОВЕК. Ну что ты как не свой! Посмотреть только.

ПРАВАЯ РУКА. Не положено.


Во время этого диалога из своей хижины выходит АГУ-НЯ в майке с эмблемой ООН, разрывает ближайшую ко­робку, вынимает оттуда пачку крупы, расковыривает пальцем дно, пробует.


ПЕРВЫЙ. Агуня, сон — видела?

АГУНЯ. Ну видела.

ПЕРВЫЙ. Расскажи!

АГУНЯ. Ну тебя видела.

ПЕРВЫЙ (недоверчиво). Ладно!

АГУНЯ. Ничего не «ладно». Видела тебя с какой-то бабой.

ЖЕНА ПЕРВОГО. С какой бабой?

АГУНЯ. Не знаю, не разглядела. Завтра разгляжу — скажу.

ЖЕНА ПЕРВОГО. Молодая?

АГУНЯ. Не старая.

ЖЕНА ПЕРВОГО. Ах ты, кабан! (Бьет мужа.)

Потасовка. КРИКИ. Давай-давай!

— Наваляй ему!

— Откуси ему и съешь!

— Вы чего?

— Эй!


Агуня тем временем меланхолически расковыривает дру­гую коробку, вынимает упаковку лекарств и, разодрав ее, начинает грызть таблетку, прислушиваясь к ощущениям. Входят ВОЖДЬ и АЛЬБЕРТ. Свист Правой Руки — и по­тасовка мгновенно прекращается.


ВОЖДЬ. Народ Цапли!


АГУНЯ. Я тут.

ВОЖДЬ. Мама! (Народу.) Я хочу, чтобы вы познакомились поближе с нашим новым другом. Его зовут Альберт. Он хочет почистить наши мозги, заплесневевшие среди этих болот. Сейчас он расскажет вам уйму интересных вещей. Любите Альберта, не обижайте его. (Альбер­ту.) Если что, я здесь. (Уходит вместе с Правой Ру­кой.)

АЛЬБЕРТ. Доброе утро, благородный Народ Цапли! Итак...


В этот момент появляется ФЕМА. На ней очень корот­кая шкурка. Она проходит и садится, вытянув ноги, прямо перед Альбертом.


АЛЬБЕРТ. Начнем сразу с главного. Все мы: я, вы, э-э... (вспоминает) карачуры — и вообще все, которые живут дальше, вниз и вверх по реке; все мы, хотя и очень раз­ные, но — люди! Человечество. Одна семья. Братья!


Он делает паузу, но изумления не следует.


Вам это понятно?

ЧЕЛОВЕК. Чего ж тут непонятного? Ну, братья.

АЛЬБЕРТ (волнуясь). Очень хорошо, что вы понимаете это.У вас тонкие души, открытые навстречу добру!

ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК. Это да.

АЛЬБЕРТ. Много лет назад жил один человек — его звали Христос. Он был послан Богом, чтобы спасти людей. Объяснить им, что надо любить ближнего, как мы лю­бим себя. И вот.


Фема переворачивается на бочок и томно, по-кошачьи, потягивается, не переставая разглядывать Альберта.


И вот Господь.   то есть Христос.   Он пришел в Иерусалим... это такой город...

МУЖЧИНА. Да мы знаем.

АЛЬБЕРТ. Откуда?

МУЖЧИНА (неопределенно). Так.

АЛЬБЕРТ (в некотором замешательстве). Может быть, у вас есть вопросы?

ЖЕНЩИНА. Ага! (Показывает горсти ладоней.) Что это?


В ладонях у женщины — десяток маленьких мыльных брусков.


АЛЬБЕРТ. Это мыло. ЖЕНЩИНА. А зачем?

АЛЬБЕРТ. Я хотел объяснить это позже, но раз вы спроси­ли. Это очень полезная вещь. Только вы напрасно взяли без спросу, я же для вас это и привез. Раздайте всем по брусочку... По одному берите, всем хватит! Теперь смо­трите: перед едой вы трете этим брусочком ладони под струей воды. Вся грязь сходит вместе с водой, и вы едите чистыми руками!


Общее оживление. Все пробуют.


ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА (доставая горсть зубных щеток). А это?.. АЛЬБЕРТ. У вас кусочки еды в зубах застревают? МУЖЧИНА. Да прямо торчат отовсюду, сил нет!

АЛЬБЕРТ. Вот! Тогда что делают? — после еды берут зубную щетку. Одну! Выдавливают немножко пасты из тю­бика. Вот он, тюбик. Выдавливают немножко пасты — и чистят зубы. (Показывает.) З-з-з-з... И полощут водой. (Показывает.) И зубы не болят.


Общий восторг. Народ бросается распатронивать ко­робки — и тут вбегает ЧЕЛОВЕК.


ЧЕЛОВЕК. Карачура поймали! Там, у реки!


Отдышавшись, улюлюкает и исчезает. Все тут же сры­ваются с места — и с улюлюканьем исчезают следом. Мужчины успевают прихватить каменные ножи и то­порики.


АЛЬБЕРТ. Погодите! Что вы собираетесь делать? ФЕМА (истошно). Карачура поймали!


Выдирает из бревна каменный ножик, визжит от сча­стья и срывается следом за всеми, но затем возвраща­ется и начинает судорожно тереть руки мылом, приго­варивая:


Карачура поймали.   Карачура поймали.

АЛЬБЕРТ. Фема!

ФЕМА (демонстрируя руки). Чистые! Я мигом.


Исчезает. На сцене остаются Альберт и Агуня. За сце­ной начинаются звуки расправы.


АЛЬБЕРТ (наблюдая). О господи! Ой! О-о-о... (Закрывает лицо, садится наземь.)

АГУНЯ (сочувственно). Какой нежный! У меня первый муж такой был. первое время. Не мог видеть процесса. Ап­петита лишался. Одни коренья ел. полгода. Потом при­вык. Голод не тетка.

АЛЬБЕРТ. Как это можно, как?

АГУНЯ. Мясо и мясо..


Возвращается ФЕМА, напевая.


ФЕМА. Поймали карачу-ура, поймали карачу-ура. (Выти­рает ладонью рот, выбирает зубную щетку.) Крас­ненькую возьму, хорошо? Значит, так! (Объявляет.) После еды! Тю-юбик, немножко па-асты. Потом. з-з-з-з... И полощем водой. (Альберту.) Правильно я всё делаю?


Альберт валится без сознания.

5

День. ВОЖДЬ и ВУДУ прогуливаются по берегу реки.


ВУДУ. Доброго утра, Гого.

 ВОЖДЬ. И вам того же, Вуду.

ВУДУ. Ну что он — лежит?

ВОЖДЬ. Оклёмывается помаленьку.

ВУДУ. Угу, угу...


ВОЖДЬ. Что говорят духи болота?

ВУДУ. Они ничего не говорят. Но внимательно следят за развитием ситуации.

ВОЖДЬ. Думаю, духам болота не стоит волноваться, Вуду. Всё идет штатно. Пришелец привез много полезных вещей; он готов рассказать, как ими пользоваться... Лекарства, еда, предметы быта…

ВУДУ. Кстати, где они?

ВОЖДЬ. Кто?

ВУДУ. Коробки.

ВОЖДЬ. А-а. Я распорядился перенести всё ко мне. Целее будет.

ВУДУ. Я думаю, часть коробок будет целее, если перенести их ко мне.

ВОЖДЬ. Так говорят духи болота?

ВУДУ. Они.

ВОЖДЬ. Хорошо, надо подумать.

ВУДУ. Не надо думать, надо перенести. И вот еще что беспокоит меня, Гого: пришелец совсем не признает наших основ…

ВОЖДЬ. Если бы он признавал наши основы, дорогой Вуду, у него бы не было зеленки и фестала. Он бы танцевал голый, с кольцом в носу, возле вашей хижины, если бы признавал наши основы.

ВУДУ. Дорогой Гого! Ваши слова изумляют меня. Духи болота могут возмутиться ими не на шутку…

ВОЖДЬ. Пускай духи болота подумают, как нам не сдохнуть от малярии возле наших основ, уважаемый Вуду. Пришелец нам полезен; пускай проповедует, что хочет… пока может. Нам нужны лекарства и керосиновые лампы,  еда и вода, нам нужны средства против москитов и туалетная бумага… Или вам нравится подтираться листвой? Нет? Тогда объясните это, пожалуйста, духам болота. И попросите их не мешать мне!

6


АЛЬБЕРТ стонет и открывает глаза. Он лежит в хижи­не, рядом сидит АГУНЯ.


АГУНЯ. Очухался, красавец.

АЛЬБЕРТ. Кто вы?

АГУНЯ. Ну здрасьте. Сразу видно, что не местный. Я — Агуня, родная теща вождя.

АЛЬБЕРТ. А-а, да. Очень приятно.

АГУНЯ. Еще бы тебе не было приятно. (Нежно.) Я бы тебя съела.


Альберт слабо улыбается в ответ.


Лежи, лежи, малохольный.

АЛЬБЕРТ. Зачем вы едите людей?

АГУНЯ. Так исторически сложилось.


В хижину входит ФЕМА. У нее в руках половинка кокоса. Она не смотрит Альберту в глаза.


ФЕМА (протягивая кокос). Вот. Пей. АЛЬБЕРТ. Что это?

ФЕМА. Пей. Надо.

АГУНЯ. Прибавляющее сил. Не бойся.

АЛЬБЕРТ. Я не боюсь. Я ничего не боюсь.

АГУНЯ. А вот это — зря. Но, если я еще не совсем ослепла, — от этой девочки зла тебе не будет.

АЛЬБЕРТ. Спасибо. (Пьет.) Спасибо, Фема. (Улыбается ей.)

Очень вкусно.

ФЕМА. Ы-ы-ы! (Растопырив пальцы, рычит — и убегает, счастливая.)

АГУНЯ. Ну, малохольный, держись.

АЛЬБЕРТ. Сколько ей лет?

АГУНЯ. Ее глаза видели пятнадцать разливов реки.

7


Спустя пару дней.

Племя отдыхает на опушке. Все в майках с эмблемами ООН. Некто на протяжении всей сцены изводит спичеч­ный коробок: зажигает спичку, дожидается, пока она догорит до пальцев, и с воплем роняет на землю. Потом вынимает следующую.


ПЕРВЫЙ. И чего вчера, этот... — опять бла-бла-бла?

ВТОРОЙ. Ага. Только сначала в зад иглой колол.

ПЕРВЫЙ. Тебя?

ВТОРОЙ. Всех.

ПЕРВЫЙ. И Вождя? ВТОРОЙ. Вождя первого.

ПЕРВЫЙ. Смелый... А потом?

ВТОРОЙ. Потом бла-бла-бла. Сначала про этого... Христа; потом — любить ближнего (хлопает по заднице жену); потом — типа что Земля круглая, как кокос.


Первый ржет в голос. Второй молча достает из мешка глобус, снимает с оси и катит по направлению к Перво­му.


ВТОРОЙ. Вот. Он сказал: это — Земля.

ПЕРВЫЙ. Это? А где мы?

ВТОРОЙ. Я там ногтем процарапал.

ПЕРВЫЙ (рассмотрев). А где карачуры?

ВТОРОЙ (встревожившись). Ой. Не знаю.

ТРЕТИЙ. А еще он картинки показывал.

ПЕРВЫЙ. Интересные?

ТРЕТИЙ. Ага. (Вынимает из-под шкуры выдранный лист, расправляет.) Вот. Лео-нар-до! Человек в разрезе, пред­ставляешь?

ПЕРВЫЙ. Чего там представлять. А там что?

ТРЕТИЙ (переворачивая лист). Там другой, тоже повреж­денный... Как его? (Жене.) Ты учила.

ЖЕНА. Святой Себастьян.

ПЕРВЫЙ (разглядывая Себастьяна). У, крови-то!.. Как ду­маешь, он сейчас живой?

ТРЕТИЙ. Вряд ли.

ПЕРВЫЙ (сглатывая слюну). Жалко...


8

ВОЖДЬ входит в хижину к АЛЬБЕРТУ


ВОЖДЬ. Доброй ночи! АЛЬБЕРТ. Доброй ночи, Вождь!

ВОЖДЬ. Читаете? АЛЬБЕРТ. Читаю.

ВОЖДЬ. Благородное занятие. Я тоже когда-то читал. АЛЬБЕРТ. Как?!

ВОЖДЬ. Как все, в школе. В городе. Папа хотел, чтобы я стал человеком. А потом папу съели, я вернулся сюда. Ну и не до чтения стало. Пока навел порядок, все зубы сточил. Во! (Показывает.) Как движется дело просвеще­ния?

АЛЬБЕРТ. Мы только в самом начале пути.

ВОЖДЬ. Наша благодарность велика. Укрощенный огонь со­гревает людей; лекарства защищают их от лихорадки. Однако скажу вам правду: этого мало. Народ Цапли горд, но многочисленен. Нам нужна одежда, вода, еда. Все время. А то, что вы привезли, уже кончается.

АЛЬБЕРТ. Ну что вы!

ВОЖДЬ. Вы уж мне поверьте. Того, что было в грузовике, в настоящий момент почти нет. И с каждым часом этого становится еще меньше. (В ответ на недоумение Аль­берта.) Да! Мы воруем. Это тоже традиция.

АЛЬБЕРТ. Послушайте!..

ВОЖДЬ. Будем реалистами, мой друг. Тысячелетние привыч­ки не одолеть сразу. Нужно время. Чтобы Народ Цапли дожил до светлого будущего, нам требуется постоянная помощь мирового сообщества. Вы же не хотите нашей смерти?

АЛЬБЕРТ. Ну что вы!

ВОЖДЬ. Я знал, что не ошибся в вас! Спасибо, спасибо, друг!

(О своем.) Какая у вас мягкая рука...

АЛЬБЕРТ (освобождая руку). Но — погодите...

ВОЖДЬ. Не будем ждать. История дает нам шанс. Что это у вас?

АЛЬБЕРТ. Это? Рация.

ВОЖДЬ. Это такая штучка, по которой можно связаться с ми­ровым сообществом?

АЛЬБЕРТ. В каком-то смысле — да. А откуда вы знаете?..

ВОЖДЬ. Дорогой Альберт! Весь этот дарвинизм так обостря­ет интуицию. Свяжитесь поскорее со своей конторой, попросите их прислать нам предметов первой и второй необходимости.

АЛЬБЕРТ. Уважаемый Вождь! Я готов вам помочь, я хочу по­мочь! — но для этого Народ Цапли должен, по крайней мере, перестать всё время воровать и, разумеется. ну вот.

ВОЖДЬ. Прекратить человекоядение?

АЛЬБЕРТ. Да.

ВОЖДЬ. Не требуйте от нас невозможного.

АЛЬБЕРТ. Но.

ВОЖДЬ. Поймите, это наши традиции. Наши предки проли­вали за это свою кровь. Здесь каждый клочок земли про­питан ею.

АЛЬБЕРТ. Сожалею, но тогда у нас ничего не получится. ВОЖДЬ (печально). Это шантаж.

АЛЬБЕРТ. Нет! Поймите — иначе нельзя! Людоедство...


Вождь делает протестующий жест.


Ну хорошо, неважно! Как ни называйте, это несовместимо с цивилизацией!

ВОЖДЬ. Альберт! Давайте поговорим как взрослые люди.

АЛЬБЕРТ. Я не ребенок.

ВОЖДЬ. Вы младенец, Альберт! Вы максималист. Вы хоти­те всего сразу, но чего вы добьетесь? Из-за вашей прин­ципиальности эти несчастные останутся без лекарств и чистой воды. Они будут ползать в трясучке и умолять лесных демонов не забирать их детей. Это будет чудо­вищный откат назад. Через полвека никто тут не вспом­нит, что такое кипяченая вода. Вы этого хотите?

АЛЬБЕРТ. Нет.

ВОЖДЬ. Вы считаете людоедом меня — считаете, считае­те! — но даже не представляете, с кем приходится иметь дело мне! Хотите, я вас познакомлю с нашим колдуном, Вуду, и его друзьями, хранителями заветов?

АЛЬБЕРТ. Не хочу.

ВОЖДЬ (смеется). Ну то-то. Я ведь сдерживаю ситуацию из последних сил. Лет десять назад мы тут ели друг друга поедом, только хруст стоял. В праздники съедали чело­век пять, да жертвы демонам, да в каждое полнолуние — по младенцу. А теперь едим одних карачуров. Это про­гресс.

АЛЬБЕРТ. Хорошенький прогресс.

ВОЖДЬ. Какой есть! Давайте договоримся, Альберт: тер­пение и еще раз терпение. И — компромисс. Если сюда приедет новый грузовик с гуманитарной помощью. — что вы так удивились? Если сюда приедет еще один гру­зовик, мы рассмотрим вопрос о сокращении человекоядения до разумных пределов.

АЛЬБЕРТ. Что вы называете «разумными пределами»?

ВОЖДЬ. Ну, скажем: не есть детей. Или даже — детей и жен­щин. Как договоримся.

АЛЬБЕРТ. Мне надо подумать.

ВОЖДЬ. Думать надо непременно. Но завтра утром мои до­брые соплеменники опять проголодаются...

АЛЬБЕРТ. Хорошо! Я попробую. Но в этом случае вы должны завтра же остановить.


Вождь делает предупреждающий жест, и Альберт с тру­дом выговаривает:


...человекоядение.

ВОЖДЬ (уточняет). В отношении детей.

АЛЬБЕРТ. И женщин.

ВОЖДЬ. Это — два грузовика.

АЛЬБЕРТ. Хорошо.

ВОЖДЬ. Ну вот и славно. (Наливает.) Скрепим договор крас­неньким? (Смеется.) Не бойтесь, это не кровь.


Пьют.

АЛЬБЕРТ. Как вы наложите им запрет на убийство? Я про­бовал рассказывать про Христа, но.

ВОЖДЬ. Какой Христос, Альберт! Сегодня ночью моя ясно­видящая теща, Агуня, увидит во сне духов болота. Духи болота скажут ей, что после приезда двух грузовиков есть детей и женщин — нельзя, и всё.

АЛЬБЕРТ. Это обман.

ВОЖДЬ. Вы хотите сказать, что Агуня не может увидеть во сне духов болота?

АЛЬБЕРТ. Не знаю.

ВОЖДЬ. А я знаю. Она может. Она может увидеть во сне вооб­ще всё, что захочет. И неужели в начале третьего тысяче­летия духи болота не могут наконец сказать ей что-нибудь прогрессивное? Не берите в голову, Альберт. Это мои за­боты. Постарайтесь как можно скорее связаться с боль­шим миром. Два грузовика. Спокойной ночи. (Уходит.)

9

АЛЬБЕРТ ложится, берет книгу, откладывает ее, ле­жит несколько секунд, глядя в потолок. Собирается по­гасить керосиновую лампу, но тут на пороге появляет­ся ФЕМА.


ФЕМА. Здравствуй.

АЛЬБЕРТ. Здравствуй.

ФЕМА (вынимая из-за спины бинокль). Вот. Что это? АЛЬБЕРТ. Где ты это взяла? ФЕМА. Взяла. АЛЬБЕРТ. Где?


Пауза.


В моей сумке.


Фема кивает.


Зачем?


Фема морщит носик.


Этого делать нельзя. Это не твоё.

ФЕМА. Все люди — братья! Ты мне — брат. Это наше общее. Что это?

АЛЬБЕРТ. Бинокль.

ФЕМА. Зачем?

АЛЬБЕРТ. Приближать то, что далеко. И отдалять то, что близ­ко.

ФЕМА. Зачем? АЛЬБЕРТ. Что?

ФЕМА. Зачем отдалять то, что близко?

АЛЬБЕРТ. Я тебе утром всё объясню, ладно?

ФЕМА. Почему утром?

АЛЬБЕРТ. Потому что ночью надо спать.

ФЕМА. Хорошо, спи. Можно, я тут посижу? Меня как будто не будет.

АЛЬБЕРТ. Нельзя, Фема.

ФЕМА. Почему?

АЛЬБЕРТ. Не знаю.

ФЕМА. Тогда можно.

АЛЬБЕРТ. Послушай. Мы обязательно встретимся с тобой завтра — и поговорим. Хорошо?

ФЕМА. Ры-ы-ы!

АЛЬБЕРТ. Ну не сердись.


Закрывает глаза. Фема сидит некоторое время молча, потом осторожно трогает Альберта за плечо.


АЛЬБЕРТ. М-м?

ФЕМА. Как ты узнал, что мы — тут?

АЛЬБЕРТ. Кто? А-а-а... Мне сказали в этом... в обществе «Спа­сем Африку».

ФЕМА. Кто сказал?

АЛЬБЕРТ (почти засыпая). Ну, там... Люди.

ФЕМА. А откуда узнали люди?

АЛЬБЕРТ. Не знаю. Давай спать.


Закрывает глаза, но тут же вскакивает в постели, по­тому что где-то совсем неподалеку начинаются дикие крики, переходящие в звуки расправы.


ФЕМА (виновато). Карачура поймали.

10


Ночь. Совещание у костра.


ПЕРВЫЙ. Мне бы еще этого... фестала. А то пучит всё время.

ВТОРОЙ. Надо меньше есть.


Все смеются.


ТРЕТИЙ (записывает). Фестал. (Перечитывает.) Консер­вы, вода, спички, лампы керосиновые, москитные сет­ки... (Вспоминает.) Жвачка! (Поясняет.) Чтоб изо рта не пахло, ну! Ножей железных...

ПЕРВЫЙ. Майонеза пускай дадут. И зубочисток.

ВТОРОЙ. И эту ещё... барбекю. А то правда — как не лю­ди.

ВОЖДЬ (поднимаясь). Ну? Всё?

ПЕРВЫЙ. Вроде всё.

ВОЖДЬ. Дайте-ка. (Берет список.) Отлично, дальше я сам. Приятных снов...


Все расходятся, кроме Вождя и Колдуна.


Что скажете?

КОЛДУН (изучая список). Майонеза не надо. ВОЖДЬ. Почему?

КОЛДУН. Баловство. А вот бы оружия у них достать, шашек тротиловых.   Сколько бы проблем решили.

ВОЖДЬ (забирая список). Не все сразу. А пока — шашек не шашек, а дыма напустить стоит. (Что-то вписыва­ет.)

КОЛДУН. Что вы вписываете?

ВОЖДЬ. Карманные Библии, уважаемый Вуду. Для всех, вклю­чая вас.

КОЛДУН. Никогда!..

ВОЖДЬ. Да съешьте вы их потом без майонеза! А попро­сить — надо. Знаете, как им будет приятно!

11

Рассвет. АЛЬБЕРТ умывается водой из тазика. Пома­леньку собирается племя.

ЖЕНЩИНА с младенцем на руках, агукает.

ЖЕНЩИНА. Это кто у нас такой проснулся? Это Дудо. Дудо, да-а. Дудо — мальчик! Дудо вырастет большо-ой, воло­сатый, как папа. А где папа? Где папа? На охоте! На охо­те, да! Как папа охотится? У-у-у! У-у-у!

МЛАДЕНЕЦ. У-у-у!

ЖЕНЩИНА. Молодец, Дудо!


Ребенок смеется. Появляется ВОЖДЬ.


ВОЖДЬ. Доброе утро!

АЛЬБЕРТ. Доброе утро!

ВОЖДЬ. Ну, мой друг, ваша рация готова?

АЛЬБЕРТ. Да, но...

ВОЖДЬ. Разумеется! (Правой Руке.) Давай.

ПРАВАЯ РУКА. Агуня! Видела ли ты сегодня какой-нибудь сон?

АГУНЯ. О, да! Я видела сегодня духов болота.


Общий вздох любопытства и ужаса.


ВОЖДЬ (Альберту). А вы не верили.

АЛЬБЕРТ. Ваша теща — очень способный человек.

ВОЖДЬ. Сам удивляюсь. Мама, у меня к вам просьба: рас­скажите свой сон Народу Цапли, но — там, там...


Агуня уходит. Племя за ней.


ВОЖДЬ. Ну, по-моему, пора...

12


Несколько часов спустя. ГОЛОС АЛЬБЕРТА из хижины.


ГОЛОС АЛЬБЕРТА. Я прошу ускорить рассмотрение заявки!


Хрип из рации в ответ.


Я надеюсь, вы понимаете, в какой ситуации здесь находятся люди.


Хрип.

К хижине Альберта, прислушиваясь к его разговору, по­маленьку сходятся люди племени. Один продолжает свои эксперименты со спичками.


Я знаю, что существуют сроки, но прошу вас их максималь­но сократить.


Хрип.


Хорошо.


Хрип.


Хорошо. Когда?


Хрип.

Я очень надеюсь...


Хрип.


Спасибо! Большое вам спасибо! Мы будем ждать! Конец связи.


Хрип.

Альберт выходит из хижины и видит племя почти в пол­ном сборе. Немного в стороне, у дерева, что-то пряча за спиной, стоит ФЕМА.


АЛЬБЕРТ (немного удивившись). Добрый день!

ПЕРВЫЙ. Добрый.

ФЕМА. Здравствуй.

АЛЬБЕРТ. Привет! (Машет ей рукой.)

ФЕМА. Привет! (Так же машет рукой.)


Альберт смеется.


ПЕРВЫЙ. Когда поедет грузовик?

АЛЬБЕРТ. Сначала полетит самолет. А уже потом — от само­лета — поедет грузовик.

ПЕРВЫЙ. Когда?

АЛЬБЕРТ. Через три рассвета.

ПЕРВЫЙ. А второй грузовик?

АЛЬБЕРТ. Они поедут вместе. Сначала прилетит самолет, а потом, от самолета, поедут грузовики. И приедут еще через два-три рассвета. У вас теперь будет совсем дру­гая жизнь: вы не представляете, сколько возможностей откроет цивилизация! Только надо перестать есть лю­дей.

ВТОРОЙ. Что?

АЛЬБЕРТ. Я говорю: весь мир надеется, что со временем вы совсем откажетесь от...   ну, человекоядения.

ВТОРОЙ. А кого ж тогда есть?

АЛЬБЕРТ. Дичь, рыбу. Кроме того, у вас будут каши, овощи, много разных консервов.

ВТОРОЙ. Это не то.

ТРЕТИЙ. Не наш путь.

АЛЬБЕРТ. Но духи болота запретили вам есть карачуров!

ПЕРВЫЙ. Только женщин и детей.

ВТОРОЙ. И потом: это наши духи, наше болото.

АЛЬБЕРТ. Что?

ТРЕТИЙ. Это наше дело.

ЖЕНЩИНА. Зачем вы вмешиваетесь в наши внутренние де­ла?


Четвертый молча заходит в хижину Альберта.


ТРЕТИЙ. Вы живете среди нас — уважайте наши обычаи!

АЛЬБЕРТ (волнуясь). Ваши обычаи? Видите ли...


Четвертый возвращается с рацией.


Эй! Это моя рация! Положите ее, пожалуйста, на место.


Четвертый цокает, глядя Альберту прямо в глаза. Все, кроме Фемы и Жгущего спички, начинают расходиться. Четвертый стоит на месте.


Это моя рация!


Подходит и пытается взять ее из рук Четвертого, но ни рация, ни рука держащего не сдвигаются ни на сан­тиметр.


АЛЬБЕРТ. Прекратите. Что за шутки. Я пожалуюсь вождю.


Четвертый цокает еще раз — и уходит, унося рацию.


Это безобразие! Эй! (Уже сам себе.) Это противозаконно...

13

ФЕМА. Вот! (Вынимает из-за спины большую болотную лилию, вырванную с корнем.) Это тебе.

АЛЬБЕРТ. Спасибо.

ФЕМА (жгущему спички). Уходи.

ЖГУЩИЙ СПИЧКИ (не отрывая взгляда от огня). Тщ-щ-щ...


Пламя в очередной раз доходит до пальцев.


Уй! (Дует на пальцы и делится с Альбертом ощущения­ми.) Вот это да!


Вынимает новую спичку, зажигает ее — и уходит, глядя на огонь.


ФЕМА (тянет Альберта в сторону хижины). Идем... АЛЬБЕРТ. Фема.

ФЕМА. Говорить! Идем. Ты обещал.

АЛЬБЕРТ. Я обещал. Но... Кажется, у меня появились про­блемы. Я должен поговорить с вождем.

ФЕМА. Поговори со мной.

АЛЬБЕРТ. Ну хорошо. Только недолго.


Фема садится на корточки и начинает выть.


АЛЬБЕРТ. Фема! (Приседаетрядом.) Фема, ты что?


Он гладит ее по голове; она припадает к Альберту и при­жимается к нему.


АЛЬБЕРТ (озираясь). Ты что?


Фема продолжает выть.


Ну, что ты? Всё хорошо.

ФЕМА. Нет.

АЛЬБЕРТ. Да, не всё. Почему ты плачешь? Потому что я тебе нравлюсь?


Фема трясет головой, уткнувшись ему в плечо.


Только из-за этого?


Фема отрицательно трясет головой.


Не только?


Входит АГУНЯ. У нее в руках соковыжималка.


АГУНЯ. У-у-у... Малохольный, ты попался.

АЛЬБЕРТ (оправдываясь). Она плачет.

АГУНЯ. А ты?


Альберт не отвечает. Откуда-то начинают доноситься звуки тамтамов.

Фема тычется губами в лицо Альберта — и убегает.


АГУНЯ (вздыхая). Хороший процесс... (Кивая на соковы­жималку.) Я вот про это. Р-раз, и ты уже не фрукт, а за­пивка к мясу. Скажи, чтобы прислали еще таких.

АЛЬБЕРТ. Уже не могу.

АГУНЯ. Отобрали говорилку?

АЛЬБЕРТ. Отобрали.

АГУНЯ. Говорилки, значит, уже нет.


Альберт качает головой.


Малохольный...   А голова — есть?

АЛЬБЕРТ. Есть.

АГУНЯ. А ноги?


Пауза. Агуня вздыхает и уходит. Альберт остается один. Лилия, вырванная с корнем, лежит у его ног. Тем­неет; звуки тамтамов продолжаются.


конец первого акта


Второй акт

1

Звуки тамтамов. Уже ночь, но танец продолжается…

АЛЬБЕРТ идет сквозь племя, вглядываясь в лица.


АЛЬБЕРТ. Простите, я бы хотел видеть Вождя...


Ему не отвечают. Он обращается еще и еще — молчание и танец. В какой-то момент он оказывается центром этого танца, потому что танцуют вокруг него, не вы­пуская из круга. Затем по какой-то невидимой команде круг распадается, и Альберт снова волен идти, куда хо­чет. И он идет, заглядывая в лица. Наконец...


Вы — Правая Рука. (Пауза.) Я вас узнал.


Правая Рука ничего не говорит.


Я ищу Вождя. (Правая Рука не реагирует.) Не знаете, где он?

ПРАВАЯ РУКА. Вождь отдыхает.

АЛЬБЕРТ. Мне нужно с ним поговорить.

ПРАВАЯ РУКА. Он просил не беспокоить.

АЛЬБЕРТ. Я понимаю. Но...

ПРАВАЯ РУКА. Он просил не беспокоить. (Уходит.)


В процессе этого диалога тамтамы стихают, и вдруг ста­новится слышно, как дышит вокруг ночь: звуки дождя, крики птиц и лягушек... Рассветает. Альберт уходит.

2


Глядя ему вслед, на сцене появляется незнакомый человек. Это — КЕТЧУП. Ему под шестьдесят, он одет так же, как остальные люди племени, но что-то выделяет его. Кетчупа окликает ВУДУ.



ВУДУ. Доброго дня, Кетчуп.

КЕТЧУП. Доброго дня, Вуду.

ВУДУ. Надеюсь, духи болота хранят ваше здоровье?

КЕТЧУП. Вполне.

ВУДУ. Я прошу их об этом каждый вечер.

КЕТЧУП. Я вам очень благодарен.

ВУДУ . Вы знаете, как мы ценим вас. Ваши знания, опыт. Но в последнее время Народ Цапли не видит вас в своем кругу во время родоплеменных заклинаний. Что-нибудь случилось?

КЕТЧУП. Вуду! Вы же знаете: я сделал всё, что предписано.

ВУДУ. Разве дело в предписаниях, Кетчуп? Вы что, одолже­ние нам делаете?


Пауза.


Странно. Я думаю, нам придется вернуться к вопросу о...

КЕТЧУП. Вуду!

ВУДУ. Да?

КЕТЧУП. Не надо возвращаться к вопросу. Я прошу вас раз­решить мне участвовать в заклинаниях отдельно от На­рода. Я принесу больше пользы Народу, если буду закли­нать отдельно.

ВУДУ. Вы хитрый человек, Кетчуп. Но есть правила. И вы знаете, что бывает с теми, кто не считает эти правила своими. Знаете?

КЕТЧУП. Да.

ВУДУ. Я очень надеюсь увидеть вас в нашему кругу в бли­жайшее полнолуние. (Уходит.)

3


АЛЬБЕРТ идет через лес. На тропу из засады выскакивает ФЕМА.


ФЕМА. Ры-ы-ы! (Довольная тем, что напугала Альберта, машет ему рукой.) Привет?

АЛЬБЕРТ (машет рукой так же). Привет!


Фема ловит его руку и прижимает к своим губам.


АЛЬБЕРТ. Ты что? Не надо.

ФЕМА. Почему? АЛЬБЕРТ. Увидят.

ФЕМА. Не увидят.

АЛЬБЕРТ. Фема! Ты мне тоже очень нравишься, но... Ты ви­дела только пятнадцать разливов реки, правда?

ФЕМА. Правда. АЛЬБЕРТ. Ну вот.

ФЕМА. Я не понимаю. Христос запрещает любить тех, кто видел пятнадцать разливов реки?

АЛЬБЕРТ (смеется). Нет, Христос этого не запрещает.


Глядя ему вслед, на сцене появляется незнакомый чело­век. Это — КЕТЧУП. Ему под шестьдесят, он одет так же, как остальные люди племени, но что-то выделяет его. Кетчупа окликает ВУДУ.


ФЕМА. Хороший Христос!


Обнимает Альберта и прижимается к его груди. Аль­берт гладит ее по голове, стараясь гладить только по голове. Потом осторожно целует в макушку.


Ой. Еще.


Альберт целует еще, и через несколько секунд процесс становится почти неуправляемым, но Альберт успева­ет.


АЛЬБЕРТ. Так... Стоп! Стоп.

ФЕМА. Не надо стоп.

АЛЬБЕРТ. Фема...

ФЕМА. Я тебе нравлюсь?

АЛЬБЕРТ. Да.


Фема гладит его по лицу, он целует ее пальцы, и...


Что это?


На руке у Фемы — браслет.


ФЕМА. Это...  украшение.

АЛЬБЕРТ. Откуда ты его взяла?

ФЕМА. Взяла.

АЛЬБЕРТ. Где? Фема! Это очень важно. Откуда у тебя этот браслет?

ФЕМА. Обними меня.

АЛЬБЕРТ. Откуда у тебя этот браслет?

ФЕМА. Я не хочу про это говорить.

АЛЬБЕРТ. Откуда у тебя браслет?

ФЕМА. Это...   Томас.

АЛЬБЕРТ. Какой Томас?

ФЕМА. Здесь был. Томас. Два разлива реки назад.

АЛЬБЕРТ. Где он? Где он, Фема?


Пауза.


ФЕМА. Я не ела.


Пауза.


АЛЬБЕРТ. У него была рация?


Фема кивает.


Он попросил о помощи для вас?


Фема кивает.


Так вот откуда ваши координаты...


Фема кивает. Пауза.


Он рассказывал вам про Христа. Он говорил с вами, как с людьми.

ФЕМА. Мы люди.

АЛЬБЕРТ. Вы людоеды. Людоеды! А я идиот. Пусти!


Альберт отлепляет ее руки, отбрасывает Фему от себя и бежит. Фема валится на тропу и воет.

Альберт не двигается. Вождь не двигается тоже. Аль­берт отдает ключи.

4


АЛЬБЕРТ бежит. Потом переходит на шаг; перед опушкой, где отдыхает племя, он выравнивает дыхание и направляется к своей хижине. Спокойно входит в хижину, и тут ритм его существования меняется: Альберт на­чинает бесшумно и судорожно рыться в вещах. Находит ключи от машины.


АЛЬБЕРТ. Вот. (Прячет ключи в карман, садится.) О Господи.



Встает, делает шаг к выходу, и в дверях сталкивается с ВОЖДЕМ.


ВОЖДЬ. Добрый день. Вы куда-то спешили?

АЛЬБЕРТ. Нет.

ВОЖДЬ. Ну и хорошо. Куда вам, действительно, спешить?

Вы меня искали?

АЛЬБЕРТ. Да.

ВОЖДЬ. Какие-то вопросы?

АЛЬБЕРТ. Так... В общем, ерунда… Кто-то забрал у меня рацию.

ВОЖДЬ. Я знаю. И, кажется, вы — тоже всё знаете. Девочка рассказала? Догадались сами? Ну что ж, рано или поздно… Ключи от машины дайте, пожалуйста.



Альберт не двигается. Вождь не двигается тоже. Альберт отдает ключи.


ВОЖДЬ. Это — чистая формальность. Ваша машина давно стала частью пейзажа. Там уже колес не видно. Дожди шли несколько дней подряд… Отсюда вам все равно не выбраться. Кстати, пешком вы тоже уйдете недалеко.

АЛЬБЕРТ. Это нечестно!

ВОЖДЬ. Это жизнь.

АЛЬБЕРТ. Отпустите меня.

ВОЖДЬ. Вы опять ведете себя, как ребенок. Как же мы можем вас отпустить? Вы же остановите грузовик.

АЛЬБЕРТ. Да, потому что там люди.

ВОЖДЬ. Ну вот видите.

АЛЬБЕРТ. Глупо! Как глупо!..

ВОЖДЬ. Ехать к нам? Да, глуповато.

АЛЬБЕРТ. Я не понимаю! Зачем это? Зачем все время лгать и убивать, если можно жить по-другому?

ВОЖДЬ. Мы не хотим жить по-другому! Неужели вы еще не поняли? Мы не можем жить по-другому; мы тысячи лет жили так, и еще много тысяч лет будем жить так же!

АЛЬБЕРТ. Но время изменилось, и…

ВОЖДЬ. В тропиках время не движется, дорогой Альберт; здесь есть только смены сезонов и циклы луны. Если сюда придет Христос, мы съедим Христа; придет Магомет, съедим и Магомета.

АЛЬБЕРТ. Но ведь это невыгодно! Посмотрите немного вперед — рано или поздно всё станет явным. Путь сюда будет отрезан. Запасы закончатся, и вы навсегда останетесь в каменном веке.

ВОЖДЬ. Запасы не закончатся. Знаете, сколько в мире благотворительных организаций?

АЛЬБЕРТ. Нет.

ВОЖДЬ. А я знаю. На начало этого года — две тысячи восемьсот пятнадцать. И у нас есть адреса…

АЛЬБЕРТ. Откуда?

ВОЖДЬ. Из интернета. Юноша, до города отсюда — пять рассветов пути. Там у нас есть друзья — наши братья, извините, по крови... Некоторые учатся в университетах, изучают право и финансы. Потом приезжают на каникулы, едят карачуров и сообщают родне свежую информацию. Так что — как вы говорили? — мы в самом начале пути. За нас не беспокойтесь; подумайте о себе.

АЛЬБЕРТ. О себе — мне уже поздно.

ВОЖДЬ. Ну почему же. Вам можно остаться в живых. Вас интересует эта перспектива?

АЛЬБЕРТ. Да.

ВОЖДЬ. Ну и замечательно! Чтобы остаться в живых, надо стать одним из нас: своих мы уже не едим. Надо принять правила, пройти обряды, немного раскраситься... Сдать

минимальный экзамен по истории племени. Проникнуться нашим патриотизмом.

АЛЬБЕРТ. У вас есть патриотизм?

ВОЖДЬ. У нас только патриотизм и есть! В прошлом — одни титаны тропиков… Придется подучить их биографии. Не надо кривиться! Вы же в детстве учили биографии Генрихов — или кто там у вас? Учили?

АЛЬБЕРТ. Учил.

ВОЖДЬ. Или ваши предки пролили крови меньше наших?

Какая разница? Подучите биографии, научитесь бить в тамтам, начнете играть в коло-бумда. Это наш вид спорта, единственный. Бросание камешков в болото…ну, вас научат. Еще чемпионом станете, хе-хе. Коллективные заклинания в полнолуния, ну и… не стану скрывать… человекоядение.

АЛЬБЕРТ. Нет.

ВОЖДЬ. Это обязательно. Вам не надо будет никого ловить, карачура поймают заранее. Вам помогут. Есть специальное питье перед процедурой: так затуманивает сознание — вы потом и помнить ничего не будете. Съесть надо немного, чистая формальность; ношпы для вас я притырил…

АЛЬБЕРТ. Томас не сделал этого.

ВОЖДЬ. И кому стало лучше? Карачура все равно съели.

АЛЬБЕРТ. Томас был цивилизованный человек. Для него даже не было выбора, который вы предлагаете!

ВОЖДЬ. Дорогой Альберт! Не хочу вас расстраивать насчет вашей цивилизации, но, видите ли, Томас приехал сюда не один... У него был товарищ. Хотите познакомлю?

5


КЕТЧУП в своей хижине. Он пьет и, припав ухом к транзистору, слушает новости.


РАДИО. …ям Чейни, совершающий поездку по странам Ближнего Востока, сегодня провел двухчасовые перегово… (Помехи.) …декс Насдак на нью-йоркской бирже опустился сегодня на три пункта. Однако эксперты не считают это началом тенденции и объясня… (Помехи.)


Кетчуп пьет. Умывает лицо, смотрится в таз с водой, корчит рожу, изображая какой-то ритуальный танец…



КЕТЧУП (отражению). У! У! Э! Э! Э!



Еще пьет и снова приникает ухом к приемнику.


ГОЛОС ИЗ РАДИО. …мнению журнала «People», главным претендентом на «Оскар» этого года будет новый фильм режиссе… (Помехи.) …обычайно теплая погода, установившаяся в Европе в нынешнем марте, значительно увеличила доходы владельцев уличных кафе. (Помехи.) ...сти культуры. Премьерный показ новой коллекции прет-а-порте «весна — осень» дома моделей «Пако Раббан» состоится в Риме в ближай...


Сильные помехи. Кетчуп в ярости колотит приемник.


6


Входят ВОЖДЬ и АЛЬБЕРТ, застигая КЕТЧУПА врасплох.


ВОЖДЬ. Здравствуй.

КЕТЧУП. Здравствуйте, Вождь.

ВОЖДЬ. Что-нибудь интересное?

КЕТЧУП. Простите. (Выключает приемник.)

ВОЖДЬ. Да пожалуйста… Как жизнь?

КЕТЧУП. Спасибо, хорошо.

ВОЖДЬ. Еды, питья хватает?

КЕТЧУП. Да.

ВОЖДЬ. Женщины приходят?

КЕТЧУП. Да.

ВОЖДЬ (Альберту). У нас тут есть такие... Надеюсь, вы еще узнаете. Стоят — пару ракушек. (Кетчупу.) Вот, привел нашего гостя.

АЛЬБЕРТ. Альберт.

КЕТЧУП (помедлив). Кетчуп.

АЛЬБЕРТ. А — ?..

ВОЖДЬ. Его зовут — Кетчуп! Первое время не мог есть без приправы — вот и назвали… Ну, вы пообщайтесь... (Выходит.)


7



Перед хижиной Кетчупа сидят несколько крепких человек из племени и ПРАВАЯ РУКА. При появлении ВОЖДЯ они встают. Вождь кивком головы усаживает их. Его окликает ВУДУ.


ВУДУ. Доброго дня, Гого!

ВОЖДЬ. И вам доброго дня, Вуду!

ВУДУ. Уговариваете?

ВОЖДЬ. Разъясняю положение вещей.

ВУДУ. И в этом разъяснении участвует ваша дочь. Люди все

время видят ее возле приезжего.

ВОЖДЬ. Люди бывают очень внимательны.

ВУДУ. Да! Народ беспокоит, что он разгуливает среди нас, свободно проповедует всякую дрянь и проводит время с дочерью Вождя. Народ думает: может быть, поэтому он

еще не привязан к большому дереву?

ВОЖДЬ. Это духи болота информируют вас о настроениях народа?

ВУДУ. В том числе.

ВОЖДЬ. Передайте им всем, что Вождь Народа Цапли ни на локоть не отступит от заповеданной тропы! Передайте, что правила будут соблюдены в точности. А главное — не

волнуйтесь сами. Вы уже немолоды, а ваше здоровье нам дороже всего на свете. (Правой Руке.) Правда?

ПРАВАЯ РУКА. Еще бы. Такой человек…

ВОЖДЬ. Кстати, о здоровье: не вредны ли для него, в нашем с вами возрасте, половые излишества с молодыми женами ветеранов племени? Что говорят об этом духи болота?

ВУДУ (после паузы). Я благодарен вам за заботу, Вождь.

(Уходит.)

ВОЖДЬ (вслед). Ну что вы. Это мой долг.


Закуривает хорошие сигареты (Правая Рука дает огня).Сделав пару затяжек, Вождь вдруг обращается в пространство.


ВОЖДЬ. Фема!

ФЕМА. Да, папа.

ВОЖДЬ. Разве ты обезьянка? Почему ты прячешься в кустах?

ФЕМА. Я не прячусь. (Выходит.)

ВОЖДЬ. Тебе не холодно?

ФЕМА. Нет.


Вождь пытается ее обнять, Фема отстраняется.


ВОЖДЬ. Но все-таки надо одеться, солнышко. Тут ветер…

ФЕМА. Не хочу. (Пауза.)

ВОЖДЬ. Ты хочешь увидеть его еще раз?

ФЕМА. Да.

ВОЖДЬ. Может быть, ты будешь видеть его еще много разливов реки. Но — есть порядок…

ФЕМА. А если нарушить порядок?

ВОЖДЬ (негромко). Тогда съедят меня. А потом тебя и бабушку.

ФЕМА. Кто?

ВОЖДЬ. Они. Все. Иди домой. Все будет хорошо.

ФЕМА. Правда?

ВОЖДЬ. Я постараюсь.


Фема порывисто обнимает отца и убегает.


ВОЖДЬ (людям). Потом его — домой. И дайте мне знать.

(Уходит вместе с Правой Рукой.)



8


АЛЬБЕРТ и КЕТЧУП.


КЕТЧУП. Как там дела?

АЛЬБЕРТ. Где?

КЕТЧУП. В мире.

АЛЬБЕРТ. Не знаю.

КЕТЧУП. Кто стал чемпионом Франции, не в курсе?

АЛЬБЕРТ. По футболу? Не знаю. Кажется, «Лион».

КЕТЧУП. Надо же. В Париже давно были?

АЛЬБЕРТ. Прошлой весной.

КЕТЧУП. Хорошо там?

АЛЬБЕРТ. Очень.

КЕТЧУП. И здесь хорошо. Красота немыслимая. Запахи фантастические. На закате краски — такие!.. Бабочки на ладони садятся. Можно жить.

АЛЬБЕРТ. Я вижу.

КЕТЧУП. Женщины ласковые. Только чуть-чуть с ними, как с людьми, — такое вытворяют!


Пауза.


Да ладно вам! Что вы смотрите на меня, как на…

АЛЬБЕРТ. Извините.

КЕТЧУП. Вам сейчас тяжело.


АЛЬБЕРТ. Вам тоже непросто.

КЕТЧУП. Я привык. И вы привыкнете.

АЛЬБЕРТ. Нет.

КЕТЧУП. Это гордыня. Вы считаете, что мир рухнет из-за вас. И он так считал. А мир не рухнет. Мир даже ничего не заметит. Ничего не изменится вообще! Съедите вы человекоеда или другие человекоеды съедят вас…

АЛЬБЕРТ. Людоеды.

КЕТЧУП. Это вопрос терминологии.

АЛЬБЕРТ. Это вопрос спасения души.

КЕТЧУП. Тело надо спасать, Альберт, тело! Рассказать вам, что они сделали с Томасом?

АЛЬБЕРТ. Не надо.


Пауза. Кетчуп наливает.


КЕТЧУП. Будете?

АЛЬБЕРТ. Давайте. (Пьют.)

КЕТЧУП. Знаете, какая у меня была тема?

АЛЬБЕРТ. Что?

КЕТЧУП. Тема какая была у меня в университете? «Самоидентификация первобытного человека». Так что в настоящий момент я, можно считать, нахожусь на полевых

работах.

АЛЬБЕРТ. И как работа?

КЕТЧУП. Самоидентифицируюсь помаленьку… Хотите, я станцую вам танец, которым мы, Народ Цапли, приветствуем рождение луны?

АЛЬБЕРТ. Не хочу.

КЕТЧУП. Кстати, знаете, почему мы — Народ Цапли?

АЛЬБЕРТ. Нет.

КЕТЧУП. Это пиар. Раньше мы назывались Народом Удава и очень этим гордились. Значит, танец не хотите? Хорошо, могу исполнить цикл родоплеменных заклинаний. Тоже не хотите. А фокус хотите? Фокус? Ап! (Вынимает из груды листвы мешок.)

АЛЬБЕРТ. Что это?


КЕТЧУП. Это мешок, не найденный туземцами при разделе моего имущества. Но это еще не фокус. Фокус — вот. (Достает АК-74 и два перевязанных изолентой рожка.) Автомат Калашникова. С устройством знакомы?

АЛЬБЕРТ. Слышал.


КЕТЧУП

КЕТЧУП. Русская машинка. Два рожка по тридцать патронов. Лучший двигатель прогресса. Устанавливает светлое будущее за пару дней. Царство Христа, город Солнца, власть красных кхмеров… — без разницы. Но наша с вами беда, Альберт, в том, что рожки — пустые. Томас был против насилия. Он считал, что мир надо менять словом. Его уже ели, а он всё говорил. Этот «калашников» — фикция, психологическое оружие. Почти... Потому что один патрон там есть, в патроннике. Томас был не самым внимательным человеком… Помянем Томаса! (Пьет.) Итак, коллега! Один из нас имеет возможность застрелиться. Или застрелить кого-нибудь по своему выбору. Свобода выбора — ну, вы помните… Какие будут предложения?


 Пауза.


Нет? Тогда есть предложение у меня… Дорогой Альберт, я закончил самоидентификацию. Я животное. Старое больное животное, которое надо пристрелить. Сам я, как выяснилось, не могу. (Протягивает автомат.) Убейте меня, коллега. И съешьте. Это будет даже… элегантно. Ну пожалуйста!

АЛЬБЕРТ. Как вас зовут?

КЕТЧУП (после паузы). Йохан Кирш. Доктор Йохан Кирш.

АЛЬБЕРТ. Йохан, я очень прошу вас — не надо. Пожалуйста, доктор. И послушайте меня. Вы — человек. Человек, попавший в невыносимые условия. Вам надо отдохнуть.

КЕТЧУП. Отличная мысль! Выспаться и на свежую голову

посмотреть, как они будут вас свежевать.

АЛЬБЕРТ. Это будет завтра?


КЕТЧУП. Не знаю, Альберт! Не знаю! Не оставляйте меня здесь одного, пожалуйста! Либо пристрелите, либо зажмурьтесь покрепче и съешьте кусок карачура! Один раз. А там как пойдет. Будем жить здесь вдвоем, как люди. У меня есть радио… Будем разговаривать обо всем, вспоминать… Вы были в армии?

АЛЬБЕРТ. Нет.

КЕТЧУП. В армии… — это давно было — перед отбоем мы вспоминали вслух всё подряд из человеческой жизни: рестораны, кто что когда ел, девушек вспоминали, кинофильмы… Давайте! Скоротаем жизнь…

АЛЬБЕРТ. Я не могу, доктор. Не обижайтесь — не могу.

КЕТЧУП. Если вы твердо решили это, вам лучше застрелиться. Я знаю, что говорю.

АЛЬБЕРТ (виновато). Застрелиться я тоже не могу.

КЕТЧУП. Меня убить вы не можете, себя — не можете; карачура — и того не можете! Так жить нельзя.

АЛЬБЕРТ. Я еще попробую изменить мир словом.

КЕТЧУП. Вы ненормальный. Ну ладно. Эта русская машинка будет со мной. Если вы решите умереть, то, по крайней мере, умрете легко.

АЛЬБЕРТ. Спасибо за предложение. (Шагает к выходу, останавливается.)

Доктор! Главное, помните, что вы — человек. Мне было приятно с вами познакомиться. (Выходит.)


КЕТЧУП (раскланиваясь уже в одиночестве). Знакомство с людоедом — большая честь.


9


Среди леса стоит ЧЕЛОВЕК. У него в руках — очередная горящая спичка. Пока она горит, он вытаскивает зубами следующую, и взяв коробок подмышку, поджигает ее от горящей. Теперь горят две, и он кричит от восторга. Потом крик восторга переходит в крик боли, потому что первая спичка догорает-таки до пальцев.


ЧЕЛОВЕК. Уй! А-а-а! (Изумленно.) Вот это да!



Уходит, глядя на горящую спичку.



10


Вечер. Племя отдыхает у костра. ЮНОША точит каменный наконечник копья.


ЖЕНЩИНА. Твой-то как вырос… Сколько ему?

МАТЬ ЮНОШИ. Еще маленький.

ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА. Не очень-то маленький. Мне шкуру подарил. Смотрит всё время. Такой красавец.



Юноша резко встает и уходит.


ТРЕТЬЯ. Хочешь, я его научу?

ПЕРВАЯ. Чему?

ТРЕТЬЯ. Чего сама умею, тому и научу.

МУЖЧИНА. Ой, бабы…

ТРЕТЬЯ. Завидно — скажи.

МУЖЧИНА (беззлобно). Дура. Лучше бы подымила вокруг — от комарья спасу нет.

ВТОРОЙ. Да-а… Комары у нас — о-о!..

МУЖЧИНА. Комары — они везде «о-о».

ВТОРОЙ. Не-е, наши больше. Таких, как у нас, нигде нет. Просто птицы. И запах вот этот… Нигде такого нет.

ЖЕНЩИНА. Так это ты и пахнешь.

МАТЬ ЮНОШИ. Ой, бабоньки, когда ж нам счастье будет?


11



В хижине Альберта — ВОЖДЬ и АЛЬБЕРТ.


Пауза.


ВОЖДЬ. Вы не оставляете мне выбора.

АЛЬБЕРТ. У каждого свои проблемы.

ВОЖДЬ. Не дерзите. Сколько вам лет?

АЛЬБЕРТ. Тридцать два.

ВОЖДЬ. Негусто… Ну хорошо. Давайте — компромисс…

АЛЬБЕРТ. У нас уже был компромисс…

ВОЖДЬ. Когда? А-а, нет, это была наколка… А компромисс я предлагаю сейчас. Вы не будете есть карачура. Станцуете вместе со всеми танец, исполните обряд, поклянетесь

в верности духам болота… — в общем, всё, что полагается, сделаете… — а мясо я подменю. Съедите кусок кабанины — и всё позади. И будете жить.

АЛЬБЕРТ. Я не буду жить, Вождь… В этом вся проблема. Я не смогу жить по-вашему, даже притвориться не смогу. Не надо подменять человечину — давайте сохранять достоинство. Вы свое, а я — свое.

ВОЖДЬ (вставая). Не пропустите рассвета. У нас тут красивые рассветы, но если вы не передумаете, этот для вас — последний. Спокойной ночи.

АЛЬБЕРТ. Как это будет?

ВОЖДЬ. А-а, перестали геройствовать? (Пауза.) Ничего нового. Сегодня моя ясновидящая теща увидит во сне, как вы разговариваете с духами болота и просите их навести

порчу на племя. Вас свяжут. Вечером Вуду выступит с речью перед Советом племени и расскажет о вашем заговоре. Кстати: время от времени Вуду спит с женой одного ветерана, и ветеран мешается под ногами, — поэтому не исключено, что у вас появится сообщник. Потом будет голосование. Потом вас съедят. Скорее всего, вместе с ветераном. Не доводите до этого идиотизма. У вас есть время до рассвета. Если вам не жалко себя — пожалейте мою дочь.


Вождь выходит. У хижины Альберта сидят ПРАВАЯ РУКА и еще несколько крепких граждан Народа Цапли. При его появлении они встают. В стороне сидит на корточках ФЕМА. При появлении Вождя она бросается к нему.


ВОЖДЬ. Может быть, он еще передумает. (Уходит.)



12



Смеркается. Звучат тамтамы. Племя начинает танцевать свой вечерний танец, а  ФЕМА всё сидит у хижины Альберта.

Потом из хижины доносится стон — сначала сдерживаемый, а потом переходящий в вой.

Фема бросается внутрь. АЛЬБЕРТ лежит, согнувшись калачиком — и воет от страха. Фема ложится рядом, обнимает его и начинает гладить, приговаривая:


ФЕМА. Ну-ну-ну, ничего-ничего… Поболит и пройдет. Поболит и пройдет.


13


ВОЖДЬ идет сквозь вечерние ритуалы своего племени. Возле костра сидит АГУНЯ.


ВОЖДЬ. Мама, почему вы не спите?

АГУНЯ. У меня осталось не так много времени, Гого, чтобы спать.

ВОЖДЬ. Но все-таки — поздно. А вам сегодня еще надо увидеть сон…

АГУНЯ. Не беспокойся, у меня хорошее зрение. Ты помнишь Гулу?

ВОЖДЬ. Да.

АГУНЯ. Я видела ее сегодня. Иногда я вижу сны без твоих указаний, Гого. Она плакала.

ВОЖДЬ. Да. Я тоже вижу ее иногда.

АГУНЯ. Я не знала, что видишь сны.

ВОЖДЬ. Это не сны. Это — …

АГУНЯ. Я понимаю. (Пауза.) Какая длинная получилась у нас жизнь, Гого. Зачем?

ВОЖДЬ (после паузы). Хотите, я принесу вам шкуру? У меня есть теплая шкура.


Агуня не отвечает.


14



Ночь. Далекие звуки тамтамов. АЛЬБЕРТ лежит, глядя наверх. Рядом с ним ФЕМА. Слышно, как где-то неподалеку ЖЕНЩИНА баюкает своего ДУДО.


ЖЕНЩИНА. Дудо вырастет большой… Умный и сильный. Он никого не будет бояться. И всё вокруг будет его любить, и он будет любить — и лес, и реку, и небо… И духи болота его не тронут, и будет Дудо жить долго-долго… И найдет на болоте волшебную траву, и станет быстрым и невидимым, и съест всех карачуров… (Нежно.) Всех-всех…


Пауза.


ФЕМА. Мы не виноваты. Мы просто живем. Мы так живем.

АЛЬБЕРТ. Я понимаю.


Фема всхлипывает и прижимается к Альберту. Он обнимает ее. Далекие звуки тамтамов становятся ближе.


ФЕМА. Вот стану взрослой — и всех их съем.

АЛЬБЕРТ. Не надо. Просто уходи отсюда.

ФЕМА. Не могу.

АЛЬБЕРТ. Почему?

ФЕМА. Здесь моя родина. Я лучше их съем.



Альберт целует ее волосы.


Вот бы договориться с духами болота, чтобы рассвет вообще не наступал…

АЛЬБЕРТ. Ты веришь в духов болота?

ФЕМА. Они существуют. Когда живешь здесь, они существуют.

АЛЬБЕРТ. До рассвета пять часов.

ФЕМА. Что это?

АЛЬБЕРТ. А? Это часы. Они показывают время.

ФЕМА. А время — это что?

АЛЬБЕРТ. Это такая странная штука. Его очень много, а потом всегда не хватает самую малость… Пять часов. Триста минут. (Снимает с руки часы.) Возьми. Будешь обо мне вспоминать. Будешь?

ФЕМА. Угу. (Рассматривая стрелки.) Красиво…


Совсем рядом, из соседней хижины, начинают раздаваться звуки любви.


ФЕМА. Я тоже хочу так.

АЛЬБЕРТ. Нельзя, Фема.

ФЕМА. Можно. Поцелуй меня!



Альберт осторожно целует.


Нет, по-настоящему!

АЛЬБЕРТ. Тебе надо еще немножко подрасти.

ФЕМА. Но тебя завтра съедят.


Альберт молчит.


Значит, ты никогда не поцелуешь меня по-настоящему?


Альберт молчит.


А ты хочешь?

АЛЬБЕРТ. Очень.

ФЕМА. И ты не можешь ради меня съесть немно-ожечко карачура?

АЛЬБЕРТ. Не могу.

ФЕМА. Почему?

АЛЬБЕРТ. Потому что он человек.

ФЕМА. Они не люди. Они нас едят!

АЛЬБЕРТ. Да, но если я съем кого-нибудь из них, это уже буду не я. А ведь ты любишь — меня, правда?

ФЕМА. Правда. Что же нам делать?

АЛЬБЕРТ. Не знаю.


15 



Утро. КЕТЧУП умывается в своей хижине, наклоняется над тазом с водой.


КЕТЧУП (отражению). Доктор Йохан Кирш — ваш вы-

ход!

ГОЛОС ВУДУ. Кетчуп!


Кетчуп выходит из хижины. Там стоит Вуду.

ВУДУ. Кетчуп! Я хочу вас обрадовать.

КЕТЧУП. Я готов принять радость, Вуду.

ВУДУ. Народу Цапли предстоит сегодня избавление от порчи, поразившей его.

КЕТЧУП. Я знаю.

ВУДУ. Но вы не знаете главного. Это предстоит сделать вам…

Так распорядились духи болота, и мы будем внимательно смотреть за тем, как вы исполните их волю.


16 



Тамтамы. Племя собирается. Появляются ВОЖДЬ, ПРАВАЯ РУКА, ВУДУ, АГУНЯ...

Из хижины выходит АЛЬБЕРТ. Рядом с ним — ФЕМА. Приходит  КЕТЧУП, небрежно бросает в листву мешок.


КЕТЧУП. Вождь! Я попробую поговорить с ним еще раз.

ВОЖДЬ. Валяй.


Кетчуп подходит к Альберту.


КЕТЧУП. Здравствуйте, Альберт!

АЛЬБЕРТ. Здравствуйте, доктор. Я — небольшая мишень, но надеюсь, вы не промахнетесь.

КЕТЧУП. Не хочется тратить пулю на интеллигентного человека. Альберт, слушайте, давайте попробуем пристрелить хотя бы одного звероящера. Посмотрим, как разлетятся мозги, а там — как пойдет…

АЛЬБЕРТ. Не надо, Йохан!

КЕТЧУП. Как приятно, когда тебя зовут человеческим именем! Следите за моими руками, Альберт. Когда услышите выстрел, бегите. (Отходит от Альберта.)


ВОЖДЬ. Ну что?

КЕТЧУП. Вождь! Я должен вас расстроить: он не станет людоедом.

ВОЖДЬ. Это называется — человекоядение, Кетчуп!

КЕТЧУП. Вождь! Я должен вас расстроить: он не станет людоедом.

ВОЖДЬ. Это называется — человекоядение, Кетчуп!

КЕТЧУП. Доктор Йохан Кирш, с вашего позволения.

ВОЖДЬ. Что-о?

КЕТЧУП. Виноват, исправлюсь. Хотите, я съем его живь-

ем?

ВОЖДЬ. Тебе надо меньше пить. (Альберту.) Альберт!..

АЛЬБЕРТ. Делайте свое дело, Вождь.


Фема, прижавшись к Альберту, не отрываясь смотрит на отца.


ВОЖДЬ (Феме). Прости.


Фема не отвечает.


ВУДУ. Может быть, как-то уже начнем?

ВОЖДЬ (Альберту). Нет?

АЛЬБЕРТ. Нет.

ВОЖДЬ. Пусть вас утешит то, что вы мне уже отомстили.(Правой Руке.) Давай.

ПРАВАЯ РУКА. Агуня! Видела ли ты сегодня какой-нибудь сон?

АГУНЯ. Ах, да! Конечно, видела. Такой страшный! Рассказывать?

ВУДУ. Конечно, рассказывай, Агуня! Твои сны — вещие, это знают все. Небо говорит с нами через твою спящую голову. Говори!

ВСЕ. Да! Да! Говори!

АГУНЯ. Сегодня я опять видела во сне духов болота. И вот что они сказали мне…


Фема прижимается к Альберту и начинает выть.


АГУНЯ. Они сказали мне: надо отпустить этого человека,Альберта, отпустить сегодня же, иначе Народ Цапли погибнет от болотной трясучки. Весь, до последнего младенца!


Общий вздох ужаса.


Кроме тебя, Вуду! Тебя одного не возьмет трясучка. Ты останешься жить, а через два рассвета сюда придут карачуры и съедят тебя живьем.


Общее возбуждение.


ВОЖДЬ. Мама, вы ничего не путаете?

АГУНЯ. Гого! Если я что-то увидела, меня уже не переубедить.(Негромко.) А ты совсем ослеп, руководитель? У тебя сколько дочерей? Ты хочешь, чтобы она умерла, вождь

идиотов?

ВОЖДЬ. Мама, почему вас до сих пор никто не съел?

ВУДУ. Этого не может быть! Она не могла такого увидеть!

(Приватно.) Ты, гнилая коряга!

АГУНЯ (так же приватно). Тихо, старый пень! Я ведь могу увидеть во сне и тебя! А чтобы рассказать про тебя, мне и духов болота не надо! Увидеть во сне твою биографию?

ВУДУ. Карга! (Вождю.) Ну хорошо. Хотя бы про ветерана она могла услышать то, о чем договаривались?

АГУНЯ. Ой! Чуть не забыла! Милая! Это я тебе, тебе… Я еще чего видела? Уж после того, как духи мне сказали про этого малохольного, они отдельно велели передать тебе,

чтобы ты этому старому хрычу больше не давала. Сиськи отвалятся.


Общий хохот.


ВОЖДЬ. Мама!

АГУНЯ (как бы извинясь). Меня просили передать…

ВЕТЕРАН. Убью козла! Убью!

Потасовка, крики. Ветеран гонится за Вуду — и догоняет уже где-то за кулисами. Часть племени убегает туда же, другая с интересом наблюдает с места. Фема, визжа, целует Альберта.

ВОЖДЬ (глядя, как бьют Вуду, под его ритмичные крики). Ну что же. Раз так… (Альберту.) Друг мой! Народ Цапли давно хотел поблагодарить вас за проделанную работу.

Вы не представляете себе, как мы к вам привязались, но если хотите, то, конечно, можете уйти…

АЛЬБЕРТ. Доктор Йохан Кирш уйдет вместе со мной.

ВОЖДЬ. Про это духи болота ничего не говорили.

АЛЬБЕРТ. Один я отсюда не уйду. (После паузы, извиняясь.)


И все умрут от трясучки.

ВОЖДЬ. Вы делаете успехи. Ну, раз такое дело… (Разводит руками.)

Народ Цапли! Вы слышали, что сказали духи болота?

ВСЕ. Да! Да!

ВОЖДЬ. Вот у нас какие духи. Вот какое болото! Спасибо им, что предупредили. (Альберту.) Ступайте!

АЛЬБЕРТ. Мне бы ключи от машины.

ВОЖДЬ. Разумеется. (Отдает ключи.) Мы вас проводим…

Гостеприимство Народа Цапли известно во всем мире.

ПРАВАЯ РУКА. Скомандовать танец провожания?

ВОЖДЬ. Валяй.

КЕТЧУП. Пошли! Скорее!


Начинается танец.


ФЕМА. А я? А я?

АЛЬБЕРТ. Да! Конечно. Погодите!


Танец разваливается.

АЛЬБЕРТ (Вождю). Вождь… Уважаемый Гого!

ВОЖДЬ. Зовите меня папой.

АЛЬБЕРТ. Я прошу у вас руки вашей дочери.

АГУНЯ. Да чего там рука — бери всю, малохольный!

ВОЖДЬ. Что, так нравится?

АЛЬБЕРТ. Да.

ВОЖДЬ. Отойдем.


Вождь и Альберт отходят.


Так, может, пускай едут, грузовики-то?

АЛЬБЕРТ. Я прошу у вас руки Фемы…

ВОЖДЬ. Это решаемый вопрос. Так — что насчет гуманитарной помощи. Для тестя?

АЛЬБЕРТ. Помощь приедет вместе со спецназом. Вы знаете, что такое спецназ?

ВОЖДЬ. Догадываюсь. Только вы попросите их, чтобы — без крайностей. Без вегетарианства, по крайней мере.

АЛЬБЕРТ (пытаясь вернуть собеседника к теме). Вождь!

ВОЖДЬ. Да, да — Фема… (Вздыхает.)


АЛЬБЕРТ. Вы не беспокойтесь; я понимаю, что она маленькая. Мы подождем. Я даю вам слово. Агуня сказала: Фема видела только пятнадцать разливов реки.

АГУНЯ. Пятнадцать, ровно. А еще в три года ее жизни река почему-то не разливалась… Такой удивительный случай.


Альберт издает дикий крик радости.


Орать-то зачем?

АЛЬБЕРТ. Так тебе восемнадцать?

ФЕМА. Да, а что?


Целует Фему.

АГУНЯ. Гого, уведи куда-нибудь Народ Цапли, на полчасика.

ВОЖДЬ. Мама!

ПРАВАЯ РУКА. Скомандовать танец плодородия?

ВОЖДЬ. Не надо. Они уже и без танца...

АГУНЯ (дождавшись конца поцелуя). Сынок! Если мне приснится, что ты ее обижаешь, я тебя съем. Вы где жить будете?

АЛЬБЕРТ. В Страсбурге.

АГУНЯ. Вот приду в Страсбург — и съем. Веришь?

АЛЬБЕРТ. Да.

АГУНЯ (Феме). Ну! Ступай, нечего тебе с нами делать.

ФЕМА. Бабушка! (Обнимаются.) Папа!

ВОЖДЬ (обнимая Фему). Приезжай иногда, дочка. Вещичек привози. Шоферов побольше.

АЛЬБЕРТ (Феме). Пошли…

ВОЖДЬ. Прощай, тезка Швейцера! Будь здоров, Кетчуп.

КЕТЧУП (Альберту). Все-таки я его пристрелю.

АЛЬБЕРТ. Теперь уже нельзя.

КЕТЧУП. Руки чешутся… И потом, один русский сказал: если в мешке лежит автомат Калашникова, однажды он должен выстрелить.

АЛЬБЕРТ. Берегите патрон, доктор! У нас впереди еще столько попыток сдвинуть время. Столько раз захочется застрелиться… (Всем.) Прощай, Народ Цапли!


Хочет сказать еще что-то, но — не говорит. Они уходят втроем — Альберт, Фема и доктор Йохан Кирш.


ПРАВАЯ РУКА. Скомандовать плач?

ВОЖДЬ. Ну давай. А впрочем… (Безразлично машет рукой.)


Пауза.

НЕКТО ИЗ ПЛЕМЕНИ. Так я не понял, насчет Христа с зубочистками... Это всё у нас будет — или как?


Вбегает человек.


ЧЕЛОВЕК. Карачура поймали! Там, там!..


Племя срывается с места, хватает ножи и с криками исчезает в указанном направлении.

Остаются Вождь, Агуня и убогий, продолжающий одну за другой жечь спички.

За сценой — где-то далеко — начинаются звуки расправы. Агуня отрешенно смотрит туда, куда ушла Фема.Крики стихают.


ВОЖДЬ. Ну, вот. Хоть девочку пристроили. Интересно, она его съест?

АГУНЯ. Разлюбит — съест.

ВОЖДЬ. У него такая мягкая рука… (Вздыхает.) Все-таки

жалко, что он ушел. Эх, мама… Ну ничего. Свет не без

добрых людей. Кто-нибудь до нас ещё доедет.

ЗАЖИГАЮЩИЙ СПИЧКИ (обжегшись в очередной раз). А-а-а!

А-а-а-а!


конец


Март и июнь 2002 года

ПЕТРУШКА (2007)

клоунада для драматического театра

«Петрушку» я написал, в 2007 году.

Написавши, я сделал с нею то, что делают с пьесами авторы: разослал по театрам. Будучи москвичом, я на­чал с театров московских. Я хотел произвести впечатле­ние, и, кажется, произвел достаточно сильное. А именно: почти никто из адресатов мне даже не перезвонил, хотя со всеми я и знаком лично, а с некоторыми дружу многие годы.

Перезвонил лишь один из них (немолодой интелли­гентный классик отечественной режиссуры) и сказал:

— Витя, простите меня, но я на это пойти не могу! У меня театр, семья...

Как будто я прислал ему чемодан тротила с просьбой положить на пути следования какого-нибудь кортежа.

Между тем, я всего лишь написал пьесу.

Конечно, у ее главного героя имеется очевидный поли­тический прототип, но это, ей-богу, не первый случай в мировой драматургии — и театральному успеху отро­дясь не мешало!

«Карьера Артуро Уи», например...

Правда, в Германии при жизни прототипа ту пьесу, действительно, так и не поставили, но ведь мы же не при фашистах живем! Мы же свободные граждане свободной страны!

Или нет?

Я написал пьесу. Всего лишь, но и не менее того.

Ее герой — существо и вправду довольно неприятное, но моей драматургической щедрости хватило на то, чтобы снабдить его человеческими чувствами и рефлек­сиями.

По-моему, Петр Петрович Тишуков получился гораздо симпатичнее своего прототипа.

Впрочем, об этом уже судить вам, читателям этой так и не поставленной клоунады для драматического театра.

Итак, располагайтесь поудобнее. Цирк зажигает огни.


Действующие лица


ПЕТР ПЕТРОВИЧ ТИШУКОВ ПАВЕЛ КАМИНСКИЙ

МАША КАМИНСКАЯ, его сестра

ТОЛСТЫЙ

ДОЛГОВЯЗЫЙ ГЛЕБЫЧ, карлик

ЯСЕНЕВ

МАМА ТИШУКОВА ЖЕНА ТИШУКОВА

ЛАРИСА[2]

ПЕНЬКОВ

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР

Дирижер и музыканты оркестра

Работники манежа

Диктор, ведущая шоу и другие люди в телевизоре


Первое действие

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Дамы и господа! Администрация театра официально уведомляет: ничего из того, что вы увидите, никогда не было. Все это приснилось автору, и театр не не­сет за его сновидения никакой ответственности. Просим отключить свои мобильные телефоны и расслабиться.


Оркестр в ложе играет вступительный марш-увертюру. Дирижер кланяется публике, и свет гаснет.


Барабанная дробь. Луч света находит в темноте ШПРЕХ-ШТАЛМЕЙТЕРА: ап! Еще удар по тарелке, и артисти­ческим движением рук он вбрасывает второй круг све­та — на человека в костюме и галстуке. Свернувшись клубочком, тот спит посреди сцены.


ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР (театральным шепотом представ­ляя спящего). Петр Петрович Тишуков.


Человек постанывает во сне.


ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР   (подмигнув залу,   торжественно и громко). Петр Петрович Тишуков!


Нарастающая барабанная дробь и сильный удар по та­релке.


ТИШУКОВ (вскакивая). А! Что?..

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Итак?

ТИШУКОВ. Что?

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. С добрым утром! Творожок — или молоко с хлопьями? Чай или кофе? Девочку или карту мира?

ТИШУКОВ (помедлив). Умыться.

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Айн момент! Воды Петру Петровичу!


Входят двое с ушатом воды — ТОЛСТЫЙ и ДОЛГОВЯЗЫЙ. С разбегу выливают воду на голову Тишукову и уходят.


ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Еще что-нибудь?

ТИШУКОВ (после паузы). Что происходит?

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Происходит потеха. Можно сказать, цирк!

ТИШУКОВ. Где я?

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Это трудно сказать. Во сне все так бы­стро меняется.

ТИШУКОВ. Но я же проснулся!

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Ну что вы... Это очень длинный сон.


Барабанная дробь с ударом по тарелке.


ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР (объявляет). Сон Петра Петровича!

ТИШУКОВ. Не надо!

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Отчего же?

ТИШУКОВ. Я очень устал.

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР. Как не устать? — столько всего по­зади. Приятно вспомнить!


Медленно стягивает скатерть с маленького круглого столика, и столик оказывается африканским бараба­ном.


ТИШУКОВ. Я не хочу!


Шпрехшталмейстер начинает бить в барабан. Глухой неровный стук.


Я не хочу вспоминать!


Стук продолжается.


Не надо! Я не виноват!


Рука Шпрехшталмйстера застывает в воздухе. Тишу-ков, закрыв уши и съежившись на полу, кричит уже в ти­шине:


Не винова-а-ат!..

ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР (торжественно). Петр Петрович не виноват!


Отступает во тьму. Луч света сгущается на бараба­не, и стук возникает снова сам собой — тот же, глухой и отчаянный. Затемнение. Прерывистый, постепенно затихающий стук. Потом — тишина и темнота. Потом — голоса во тьме:


ГОЛОС МАМЫ ТИШУКОВА. Петя! Давай-ка поднимайся...

МУЖСКОЙ РАДИОГОЛОС (под музыку)...утренняя гимна­стика, музыкальное сопровождение — пианист Родио­нов.

ГОЛОС МАМЫ. Петя, ну сколько можно валяться!

ДЕТСКИЙ РАДИОГОЛОС. «Пионерская зорька»!

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Тишуков! Тишуков, вставай!


Музыка стихает.


МУЖСКОЙ ГОЛОС. Давай-давай, просыпайся. Тишуков, я кому говорю!


Медленно светает.

Тишуков открывает глаза. Над ним стоят трое. Это те двое, что были с ушатом воды (ТОЛСТЫЙ и ДОЛГОВЯ­ЗЫЙ), и ЯСЕНЕВ.


ТОЛСТЫЙ. Петр Петрович! Пора. Родина зовет.

ТИШУКОВ. Кто?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Слушай, он какой-то неадекватный. Может, ну его?..

ТОЛСТЫЙ. А тогда кого?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Кого-нибудь найдем...

ТОЛСТЫЙ. Не, он адекватный. Просто еще не проснулся.

ЯСЕНЕВ. Петр Петрович, ты давай умойся, что ли.

ТИШУКОВ. Вы кто?

ТОЛСТЫЙ. Мы — парки. Ткем пряжу твоей судьбы. Не узнал?

ЯСЕНЕВ. Умойтесь, пожалуйста, поскорее, у нас мало времени.

ТИШУКОВ. Конечно. Я сейчас.


Встает. Его немного шатает. Уходит за кулисы. Звук льющейся воды. Возвращается, на ходу вытирая лицо, выбрасывает полотенце туда, откуда вышел, поправ­ляет галстук.


Я готов.

ТОЛСТЫЙ. К чему именно?


Тишуков нервно смеется, но смех повисает в воздухе, и Тишуков смеяться перестает.


ЯСЕНЕВ. Соберитесь, у нас важное сообщение для вас. При­сядем.


Из-за кулис выходит КАРЛИК, волоча три стула. Ловко расставляет их, на обратном пути успевает быстро об­махнуть ботинки Ясеневу — тот, как собаку, треплет его по голове. Трое садятся. Тишуков озирается. Стула для него нет.


ЯСЕНЕВ. Вы знаете, кто мы?

ТИШУКОВ. Вас знаю.

ЯСЕНЕВ. А эти со мной. Да вы присаживайтесь, в ногах прав­ды нет!


Тишуков шарит глазами, но сесть некуда.


А-а... Ну постойте. Так вот, видите ли, какие сложились об­стоятельства... Видите?

ТИШУКОВ. У кого... сложились?

ЯСЕНЕВ. У страны.

ТИШУКОВ. Ну-у.

ЯСЕНЕВ. Ничего не «ну». Будем смотреть правде в глаза. У страны сложились херовые обстоятельства. Но это не главное. Главное, что херовые обстоятельства сложились у нас.

ТОЛСТЫЙ. И у вас.

ТИШУКОВ. Что?

ТОЛСТЫЙ. Вы же с нами?

ТИШУКОВ. Да.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Или с ними?

ТИШУКОВ. С вами!

ТОЛСТЫЙ (Долговязому). Ну вот. А ты говорил, неадекват­ный.

ЯСЕНЕВ. Собственно, мы так и полагали, что вас не придет­ся долго уговаривать.


Пауза.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Он не понял.

ТОЛСТЫЙ. Понял-понял. Он очень смышленый, хотя и ти­хий.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Это он тихий, потому что смышленый.


Мелодия кремлевских курантов в оркестре — классиче­ский проигрыш и удар часов.


ТИШУКОВ. Речь идет о — ?..

ЯСЕНЕВ. Да. Больше некому. И потом: вы ведь об этом уже думали, не правда ли?

ТИШУКОВ. Думал. Потому что Родина в опасности.

ТОЛСТЫЙ (Долговязому). Вот, уже начал говорить правиль­ные слова.   А ты не верил!

ЯСЕНЕВ. Отлично. Более подробный текст мы подготовим, когда Дед подпишет указ.


Пауза.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Дошло наконец.

ТИШУКОВ. Когда?

ЯСЕНЕВ. Дед подпишет указ, когда мы его перед ним положим. ТОЛСТЫЙ. И дадим ручку. ДОЛГОВЯЗЫЙ. Он очень старенький...

ТИШУКОВ. А он обо мне знает?..

ЯСЕНЕВ. Ну как же! Он вас сам выбрал!

ТОЛСТЫЙ. Когда узнал, что вы существуете

ДОЛГОВЯЗЫЙ. У Деда — дети, внуки.   Он теперь хоть что подпишет.

ЯСЕНЕВ. Ушли на хер.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Уже.


Уходят, переговариваясь:


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Как заволновался, заметил?

ТОЛСТЫЙ. А ты бы не заволновался?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Да меня бы кондратий хватил!

ТОЛСТЫЙ. Не, он хорошо держится, молодец.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Школа!

ТОЛСТЫЙ. А то!


Голоса стихают. Ясенев указывает на освободившийся стул.


ЯСЕНЕВ. Теперь спрашивайте.

ТИШУКОВ (сев). Что я должен делать?

ЯСЕНЕВ. Во-первых, не волноваться. Все под контролем.

ТИШУКОВ. Я никогда не был...

ЯСЕНЕВ. А вот и будете.

ТИШУКОВ. Я думал, что...

ЯСЕНЕВ. Он до сих пор так думает.


Пауза.


ТИШУКОВ. Ни фига себе баян.

ЯСЕНЕВ. Ну, в общем, да. А с другой стороны: почему бы и не вы? Вы умный, смелый.   Честный!

ТИШУКОВ. Я?

ЯСЕНЕВ. Вы, вы! Что вы как маленький. Привыкайте. Вы скоро многое про себя узнаете, из телевизора. А много­го, напротив, никто не узнает. Например, про железную дорогу.

ТИШУКОВ. Какую железную дорогу?

ЯСЕНЕВ. Не валяйте со мной ваньку. Петя! Со мной — не надо.

ТИШУКОВ. Простите.

ЯСЕНЕВ. На первый раз, пожалуй, прощу. Значит, договори­лись: про дорогу никому рассказывать не будем. Вывод активов, кому это интересно?.. Про акционерное обще­ство «Кольцо Нибелунга» тоже никому не расскажем, правда? Оно же закрытое, зачем о нем рассказывать?

Тишуков кивает.

ЯСЕНЕВ. Ну, вот и славно (похлопывает его по щеке)... Пе­тя. Значит, договорились. Освоиться вам помогут, что делать, расскажут. Родина отнесется с пониманием и к ма­териальной стороне вопроса... Не бесплатно же вам этот геморрой, правда?


Пауза.


Молодец. Вот что промолчал — молодец. Хвалю!

ТИШУКОВ. Как это будет?

ЯСЕНЕВ. В соответствии с законом, Петр Петрович! В пол­ном соответствии с законом, только очень быстро, чтобы никто очухаться не успел. Да вот сейчас и начнем!


Под оркестровый проигрыш возвращаются ТОЛСТЫЙ и ДОЛГОВЯЗЫЙ: один с сантиметром на шее, другой с блокнотиком. Начинают измерять и обследовать Ти-шукова — один говорит, другой записывает.


ТОЛСТЫЙ. Сто шестьдесят девять. Восемьдесят два. (Загля­дывает в рот.) Тридцать один. (Берет за пульс.) Семь­десят в минуту. (Заглядывает в глаза.) Глаза серые. (Об­нюхивает.) Потливость средняя. (Наклоняет Тишукову голову, смотрит в темечко.) Водолей. (Берет ладонь.) Линия жизни в норме.


Входит КАМИНСКИЙ. Ему под пятьдесят, одет с демон­стративной небрежностью. На ходу изучает записи в блокноте. На ходу же, привычным жестом, вынимает из рук Долговязого листок, и начинает изучать свежие записи.


ЯСЕНЕВ. Ну хорошо — кажется, процесс пошел. (Протяги­вая визитку.) Здесь мои телефоны. Звонить по любому вопросу. Стесняться не надо. Вы не должны теперь стес­няться.

ТИШУКОВ. Спасибо.

ЯСЕНЕВ. У вас будет возможность выразить мне благодар­ность. А пока что (кивок на Каминского) — поработайте с Павлом Марковичем.


Цокает несколько раз. На цокот выбегает КАРЛИК с порт­фелем и двумя мобгильными телефонами.


КАРЛИК (отдавая мобильные). Сергей Ильич! Звонили из «девятки», со Старой площади два раза и Панфил Ники­тич из управления. В четыре у вас обед в Грановитой палате с Шуйским.

ЯСЕНЕВ. Помню, помню...


Уходят, разговаривая.


КАМИНСКИЙ. Добрый день.

ТОЛСТЫЙ (горячим шепотом, в ухо Тишукову). Это наш де­журный пигмалион, Каминский фамилия, небось слыха­ли?

ДОЛГОВЯЗЫЙ (в другое ухо). Лучший по профессии! Будет делать из вас человека.

КАМИНСКИЙ. Улыбнитесь, пожалуйста. (Пауза.) Ну улыб­нитесь же!

ТИШУКОВ. Зачем?

КАМИНСКИЙ. Просто так.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Типа от любви к людям как бы!


Пошутив, Долговязый сам громко прыскает, тут же получает «вселенскую смазь» от Каминского — и пада­ет на пол. Толстый радостно ржет и тоже получает «смазь». Каждый удар сопровождается ударами цирко­вой тарелки.


КАМИНСКИЙ. Петр Петрович, у нас очень мало времени. А профессия для вас новая, улыбаться придется как бура-тине. Ну! Три-четыре!..


Тишуков не улыбается.


ТИШУКОВ (тихо). Не глухой.

КАМИНСКИЙ. Ладно. Будем тренировать мышцы лица. Те­перь по биографии: она у вас так себе, на троечку. Надо подкорректировать.

ТИШУКОВ. Нормальная у меня биография.

КАМИНСКИЙ. Я в курсе. А нужна выдающаяся! В вас дети должны играть, как в Чапаева! Вы в детстве в кого играли?

ТИШУКОВ. Я?


Сзади появляется МАМА — в халате и бигудях.

МАМА. Пе-тя! Домой.

ТИШУКОВ (отвечая на вопрос Каминского). Не помню.

МАМА. Петя!.. Что ты там делаешь?


Каминский растворяется в полутьме. Оркестр заводит песню «Внимание, на старт!»


ТОЛСТЫЙ (выступая вперед и обретая повадки пятнадца­тилетней шпаны). Принес?


Тишуков мотает головой. Ему сейчас — лет тринадцать.


ТОЛСТЫЙ (Долговязому). Костян, он не принес! ДОЛГОВЯЗЫЙ. Где монета, сопля? (Пауза.) Ты что, сопля, борзый стал? Ты борзый, да?

ТИШУКОВ (тихо). Собаки борзые.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Что?

ТИШУКОВ. Собаки борзые. ДОЛГОВЯЗЫЙ. Что сказал?


Долговязый бьет ему поддыос; через секунду он уже сидит на Тишукове, а Толстый держит Тишукову руки. Долго­вязый сдавливает Тишукову горло.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Борзых лечат. Говори: я говно!


Тишуков хрипит.


Я! Говно!

ТИШУКОВ. Пусти!

ТОЛСТЫЙ. Наварить ему, Костян?

ДОЛГОВЯЗЫЙ (подсказывая Тишукову текст). Я! Говно!

ТОЛСТЫЙ. Наварить?

ТИШУКОВ. Гады!

ДОЛГОВЯЗЫЙ (сдаваливая горло). Я! Говно! ТИШУКОВ (хрипит, задыхаясь). Я.   гов. ДОЛГОВЯЗЫЙ. Не слышу!

ТИШУКОВ. Я. говно.


Пауза. Долговязый отпускает руки с горла Тишукова и демонстративно вытирает их о Тишукова.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ф-фу! (Толстому.) Отпусти его, а то запах­нешь. (Тишукову.) Завтра принесешь монету, говно. И не дай бог!.. Фу-у... (Зажимает нос.)


Толстый радостно ржет. Оба исчезают, как и не было. Тишуков лежит еще несколько секунд, потом садится. Пауза.


МАМА (выступая из полутьмы). Ну вот, ничего не съел. Сколько можно ковыряться?

ТИШУКОВ. Сколько хочу, столько и ем.

 МАМА. Все уже холодное.

ТИШУКОВ. Отстань!

МАМА. Как ты разговариваешь с матерью?


Замахивается, чтобы дать подзатыльник. Тишуков на лету ловит руку и выламывает пальцы.


МАМА. А! Идиот! (Рыдая, убегает. Уже из полутьмы.) За­чем я тебя родила?

ТИШУКОВ (вскакивая, вслед). Я тебя не просил! Я не просил меня рожать!


Из полутьмы возвращается КАМИНСКИЙ.


КАМИНСКИЙ. Ну хорошо: детство, материнская любовь — это мы придумаем. Юношеская романтика — турпохо­ды там, первая любовь, вся херня. — тоже без проблем. А вот давайте мы с вами, Петр Петрович, подумаем, что делать с ГБ.

ТИШУКОВ. С ГБ?

КАМИНСКИЙ. Ну да. Все-таки, знаете, не Оксфорд.   Надо как-то приладить эту страницу вашей биографии к роли будущего лидера страны. Порвавшей, как назло, со сво­им тоталитарным прошлым. Пауза.

ТИШУКОВ. Думаете, я вас не вспомнил?

КАМИНСКИЙ. Думаю, вспомнили. Я уж вас точно не забуду.

148

ТИШУКОВ. Еще бы. Страшно было?

КАМИНСКИЙ. Противно.

ТИШУКОВ. Страшно вам было, страшно... Павел Маркович!

КАМИНСКИЙ. Майор! Если вас до сих пор раздражают ев­реи, это надо скрывать. Теперь уже надо. Но, в сущности, это теперь тоже моя работа — обучить вас нужным сло­вам...

ТИШУКОВ. Я давно не майор, и вы это прекрасно знаете.

КАМИНСКИЙ. А кто же вы теперь? Полковник?

ТИШУКОВ (после паузы). А забавно все повернулось, да?

КАМИНСКИЙ. Обхохочешься. (После еще одной паузы.) Ну что, приступим к созданию светлого образа? Приступим. Значит, так: на Лубянке вы не диссидентов мучили, а ра­ботали на чужбине. Радистка Кэт, профессор Плейшнер, тайные встречи с женой.


В оркестре на два такта возникает тема из «Семнадца­ти мгновений весны»: «Боль моя, ты покинь меня...»


КАМИНСКИЙ. Вот именно. (Оркестру.) Хорош.


Тема, киксанув, прекращается.


Потом — возвращение на Родину, развал великой страны... — вы запоминаете? Развал великой страны. поруганные идеалы, горечь прозрения.   приход к христианству.

ТИШУКОВ. Это обязательно?

КАМИНСКИЙ. Христианство? Разумеется. Будем делать из вас аятоллу, придете и к мусульманству, а пока извольте пару раз в году со свечкой.

ТИШУКОВ. Вы не были таким циником.

КАМИНСКИЙ. Помогли добрые люди. Будем меряться ци­низмом?

ТИШУКОВ. Будем делать свою работу. Каждый — свою!

КАМИНСКИЙ. О-о, входите в образ, хорошо. Значит, в об­щих чертах направление понятно: последний герой, спа­ситель Отечества. Поехали!


Отмашка в оркестр. Оркестр гремит цирковым мар­шем Дунаевского.


КАМИНСКИЙ. Эй, вы, там!.. (Хлопает в ладоши, вежливо.) Без хулиганства! И-и!..


Оркестр гремит маршем «Прощание славянки».

Каминский отступает в тень, потом и вовсе исчеза­ет, — а на сцене начинается клоунада «Спаситель Оте­чества».

И вот уже Тишуков среди народа — на палубе корабля в шапке с якорем, на ферме в белом халате; дярящий де­вочке воздушный шарик; жмущий руки ветерану; «чека­нящий» мячик со спортсменами; стоящий у алтаря со свечкой. «Народом» в поте лица своего работает Тол­стый — работники манежа еле успевают «на подхвате» с костюмами и реквизитом. Не сачкует и Долговязый — он все время выбегает на авансцену и спрашивает у пу­блики: «Who is Пьётр Пьетрович?» А Тишуков все жмет руки, все гладит детей по головам и машет народу. Музыка сменяется скандированием: «Петр Пе-тро-вич! Петр Пе-тро-вич!..»

И вдруг в ритм скандирования, постепенно заглушая его, входит глухой, неровный и отчаянный стук — тот же, что был вначале...

ТИШУКОВ. Что это? ТОЛСТЫЙ. Что?

ТИШУКОВ. Что за стук? ТОЛСТЫЙ. Какой стук?

ТИШУКОВ. Не валяйте дурака! ДОЛГОВЯЗЫЙ. А, да. Стук.

ТИШУКОВ. Что это?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Слушайте, какая нам разница? Давайте луч­ше еще народу помашем — там две бабушки необнятые стоят и солдат подвезли «ура» кричать. Сделайте людям радость.

ТИШУКОВ. Что за стук, ты?.. (Резко рвет Долговязого вниз за ворот.)

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Это с подлодки, Петр Петрович. Подлодка утонула.

ТИШУКОВ. Как. утонула?

ТОЛСТЫЙ. Физически. Вы давеча на кораблике военном ка­тались, помните? В шапочке. Велели повышать обороно­способность. Ну и вот.

ТИШУКОВ. Что?

ТОЛСТЫЙ. Ну что, что. Учения начались наперегонки! А лодка старая, и торпеда старая... Ну и...


Пауза.


Слушайте, вам это надо? Утонула и утонула.

ТИШУКОВ. Как невовремя, а!

ДОЛГОВЯЗЫЙ (осторожно). Я думаю, это американцы.

ТИШУКОВ. Что?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Американцы протаранили нашу лодку! Про­воцируют напряженность! Всем будет лучше, если аме­риканцы.

ТОЛСТЫЙ. Ага! Давайте вдуем американцам! Ну хоть по те­леку.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. По телеку у нас славно получается!

ТОЛСТЫЙ. Я побегу сказать, чтобы вдули?

ТИШУКОВ. Погодите, а — стук?

ТОЛСТЫЙ. А-а. Ну, там такая история... Там живые остались.

ТИШУКОВ. На лодке?

ТОЛСТЫЙ. Ну. Человек двадцать, в пятом отсеке. Ну и стучат по обшивке.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Но мы лучше скажем, что все погибли. Мы их

лучше потом наградим! Так всем будет лучше.

ТИШУКОВ. А... можно спасти?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Да черт его знает.

ТОЛСТЫЙ. Норвеги кричат, сволочи, что могут спасти. На

весь мир третий день кричат. Но я думаю — врут!

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ага! Хотят пробраться к нашей лодке!

ТОЛСТЫЙ. Разведать секреты!

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Спекулируют на крови!

ТОЛСТЫЙ. Я побегу?

ТИШУКОВ. Куда?

ТОЛСТЫЙ. На телек. Сказать, что спекулируют на крови!

ТИШУКОВ (после паузы). Только ты, что ли, потоньше как-то.

ТОЛСТЫЙ. Чего?

ТИШУКОВ. Улыбку хоть спрячь, урод!

ТОЛСТЫЙ. Обижаешь, командир. Нешто мы ремесла не знаем?


Уходит. Стук продолжается.


ТИШУКОВ. Черт возьми, а!

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Может, водочки?

ТИШУКОВ. Я не пью.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Зря. (Натыкается на взгляд Тишукова.) Я пой­ду?


Тишуков молчит. Долговязый уходит. Звуки ударов.

Затемнение.

В темноте отчаянный ритм ударов по обшивке посте­пенно соскакивает на джазовый ритм.

Светает. Место, где сидит Тишуков, начинает затяги­вать белым театральным дымом; площадка с ним на­чинает медленно подниматься вверх, и дым становится пеленой облаков...

Возле Тишукова, возлежащего на подушках, обнаружива­ется клетка с хомячком, рядом — кальян. Тишуков за­тягивается, прикрывает глаза. Последний «квадрат» темы — и овации.


ГОЛОС ПО РАДИО. Легкая музыка на коротких волнах! Мы вернемся в эфир после краткой сводки новостей.

ТИШУКОВ (хомяку). Я-ша... Скажи: добрый вечер! Доб-рый ве-чер. Не можешь... Эх, Яков Кондратьевич, ничего вы не можете! Хомяк вы, одно слово: хомяк...


Крик из-за кулис, и тут же второй — там кого-то пыта­ют. Тишуков неторопливо курит кальян, потом щелкает пультом. По щелчку в луче света появляется ДИКТОР.


ДИКТОР. Сегодня в Кремле Петр Петрович наградил группу деятелей культуры. Выступая с ответным словом, Федор Достоевский поблагодарил Петра Петровича за высокую оценку его труда и пообещал в дальнейшем писать еще больше.

ТИШУКОВ (радостно). Вот же бляди, а!

ДИКТОР (Тишукову). Не то слово!


Тишуков щелкает пультом, и Диктор исчезает. Крик из-за кулис. Появляется КАРЛИК (тот, что был при Ясене­ве); выволакивает сервированный поднос. Тишуков, как собаку, треплет Карлика по голове, тот на лету целует руку, потом коленку.


Как жизнь, маленький?

КАРЛИК. Теперь хорошо, Петр Петрович. Теперь — просто нет слов! А раньше было очень плохо. До вас то есть.

ТИШУКОВ. Понял, понял. Иди.


Карлик уходит, но Тишуков цокает (точь-в-точь как раньше Ясенев), и Карлик возвращается.


Сюда его давай.


Карлик уходит. Тищуков снова щелкается пультом.


ДИКТОР (появляясь в луче света) ...последнего соцопроса. Более восьмидесяти процентов россиян поддерживают политику Петра Петровича; из них сорок пять заявили, что не представляют себе жизни без Петра Петровича. Не поддерживают политику Петра Петровича пять про­центов россиян, но они об этом еще пожалеют.


Появляется ЖЕНА ТИШУКОВА.


ЖЕНА. Ты обещал Димке сходить в планетарий. ДИКТОР (Жене Тишукова). Не мешайте работать.


Щелчок пульта, и Диктор исчезает.


ТИШУКОВ. Что?

ЖЕНА. Ты обещал Димке сходить в планетарий.

ТИШУКОВ. Когда?

ЖЕНА. В восемьдесят третьем году.

ТИШУКОВ. Обещал — схожу.

ЖЕНА. В каком году?

ТИШУКОВ. Вон из моего сна. (Пауза.) Русского языка не по­нимаешь? Ты, сновидение!.. Пошла вон.

ЖЕНА. Дурак.

ТИШУКОВ. Все это сон. (Хомяку.) Правда, Яков Кондратье-вич?

ЖЕНА. Я от тебя уйду.

ТИШУКОВ. А вот и нет. Спорим?

ЖЕНА. Ну, ты подлец.

ТИШУКОВ. Раньше надо было.

ЖЕНА. Раньше я одна знала, что ты подлец. Теперь все узнают.

ТИШУКОВ (хомяку). Она мне угрожает, хе-хе.

ЖЕНА. Кто тебе угрожает, о господи? Совсем ты рехнулся. Спи дальше, дурак. (Уходит.)

ТИШУКОВ. Никто мне не угрожает. Ни-кто...


ТОЛСТЫЙ и ДОЛГОВЯЗЫЙ ввозят ЯСЕНЕВА. Он примо­тан к носилкам на колесах, во рту кляп.


ДОЛГОВЯЗЫЙ (клоунскимразвязным голосом). А вот и мы-ы-ы!

ТИШУКОВ. А-а, Сергей Ильич! Добрый вечер.


Ясенев что-то мычит сквозь кляп.


Это вы про железную дорогу? Вы что-то говорили про какую-то дорогу, про активы.   Нет? Разве не говорили?

ТОЛСТЫЙ. Я не слышал.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. И я не слышал.

ТИШУКОВ. Говорил-говорил.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. А мы не слышали!

ТИШУКОВ. Так послушаем.


Толстый и Долговязый по знаку Тишукова ставят носилки вертикально, и тот вынимает кляп изо рта у Ясенева.


ТИШУКОВ. Слушаю вас, Сергей Ильич. Да говорите же.

ЯСЕНЕВ (отдышавшись). Сволочь!

ТИШУКОВ. Я прилежный ученик, Сергей Ильич.   Я — от­личник. Дело в том, что... Пошли на хер!


Толстый и Долговязый уходят.


Дело в том, что почти никого не осталось в живых. Как-то все умерли вдруг или исчезли, — вы заметили? И неко­му вспомнить — ни про железку, ни про акционерное общество.   У одного цирроз печени, другой на машине разбился, третий повесился вдруг.   Смертность растет в стране, надо демографией заняться, как вы считаете?

ЯСЕНЕВ. Что ты делаешь?

ТИШУКОВ. Я? Выполняю ваше поручение. Страной руково­жу. И заметьте, все счастливы. (Куда-то вниз.) Эй! Пип-лы! Вы там как?

СКАНДИРОВАНИЕ СНИЗУ. Петр Пе-тро-вич! Петр Пе-тро-вич!

ТИШУКОВ. Во. Видали? И все благодаря вам.

ЯСЕНЕВ. Давай договоримся.

ТИШУКОВ. О чем? Что мне может быть от вас нужно. те­перь... Ну сами посудите! Впрочем...

ЯСЕНЕВ. Да?

ТИШУКОВ. Может быть, буквально одно пожелание.   Если вы не против.

ЯСЕНЕВ. Я слушаю.

ТИШУКОВ (после паузы). Говори: я говно.

ЯСЕНЕВ. Что?

ТИШУКОВ. Я — говно! Ну!

ЯСЕНЕВ. Сволочь!

ТИШУКОВ (похлопывая его по щеке). Сережа... Повторяй за мной.


Ясенев, извернувшись, кусает руку Тишукова.


ТИШУКОВ. Ах, ты!.. (Бьет Ясенева по лицу.)

ЯСЕНЕВ. Гадина!


Тишуков бьет его по лицу еще раз.


ТИШУКОВ. Ко мне!


Вбегают ТОЛСТЫЙ, ДОЛГОВЯЗЫЙ и КАРЛИК. Вставля­ют Ясеневу кляп.


Уберите его!

ТОЛСТЫЙ. Насовсем?

ТИШУКОВ. Что значит «насовсем»? Что значит «насовсем»? Просто я не хочу его видеть, и все! Мне неинтересны под­робности!

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Командир, все путем, сейчас оформим.

КАРЛИК. Чур, я! (Вскарабкивается и садится на грудьЯсе­неву.)

ТИШУКОВ. Не здесь! Фу! Не здесь! Вон отсюда! Вон!..


Трое с визгом и прибаутками исчезают в глубине сцены, с грохотом увозя по пандусу носилки с привязанным. Ба­рабанная дробь с ударом по тарелке.

Тишуков судорожно хватает кальян, сосет его. Откиды­вается на подушки, закрывает глаза. Появляется МАМА.


МАМА. Как дела на работе?

ТИШУКОВ. Все нормально, мам.

МАМА. Ты такой молодец. Звонила тетя Ната, все тобою гор­дятся. Спрашивают, чем ты занимаешься, я говорю: это тайна. Правильно?

ТИШУКОВ. Правильно, мам.

МАМА. Я говорю: он целыми днями на работе.

ТИШУКОВ. Мам, я устал, я отдохну, да?

МАМА. Отдыхай, сынок. Только скажи. У вас там должны знать.   Ты мне скажи, а я никому-никому!

ТИШУКОВ. Что?

МАМА. У Брежнева правда жена еврейка?

ТИШУКОВ. Не знаю. Я правда не знаю, мам. МАМА. Ну отдыхай, отдыхай.

ТИШУКОВ (окликает вслед). Мам!

МАМА. Что, сынок?

ТИШУКОВ. Ты как там?

МАМА. Где?

ТИШУКОВ. Ну-у. Ты же умерла, да? Это же я вроде. вспо­минаю тебя, да? А ты всякие глупости спрашиваешь. Ты лучше скажи: как ты?

МАМА. Ничего. Все ничего. Ноги только болят, а так ничего. Тобою тут все гордятся. Тетя Ната говорит: я так и знала, что он далеко пойдет.

ТИШУКОВ. Ладно. Хорошо.


Закрывает глаза, и Мама исчезает. Тишуков сидит немного неподвижно, откинувшись на подушки с закрытыми глазами, потом открывает гла­за и щелкает пультом.

В луче света появляются ВЕДУЩАЯ ШОУ и ГОСТЬЯ.


ВЕДУЩАЯ ШОУ. Наш следующий гость — Нина Ивановна. От нее недавно ушел муж, и она решила всем об этом рассказать. Аплодисменты!


Аплодисменты, проигрыш музыки в оркестре.


Добрый день, Нина Ивановна! Расскажите, что вы испыта­ли, когда от вас ушел муж? ГОСТЬЯ. Когда от меня ушел муж, я испытала стресс... ВЕДУЩАЯ ШОУ. Вы не могли есть? ГОСТЬЯ. Нет, я ела, но без аппетита. ВЕДУЩАЯ ШОУ. Но вы преодолели свой стресс? ГОСТЬЯ. Да, я его преодолела.

ВЕДУЩАЯ ШОУ. Как вы его преодолели, Нина Ивановна?

ГОСТЬЯ. Мне помогла народная целительница Клава!

ВЕДУЩАЯ ШОУ. Нина Ивановна, сюрприз для вас: мы при­гласили народную целительницу Клаву к нам в студию! Аплодисменты!


Аплодисменты. Тишуков замечает вошедшего КАМИН­СКОГО, убирает пультом звук, и некоторое время Веду­щая и Гостья разевают рты беззвучно...


ТИШУКОВ. Как они это смотрят?

КАМИНСКИЙ. С наслаждением.

ТИШУКОВ. Бараны.


Щелкает пультом, и Ведущая шоу с Гостьей исчеза­ют.


КАМИНСКИЙ. Ну, в общем — наше счастье, что бараны.

ТИШУКОВ. Зачем пришел?

КАМИНСКИЙ. Завтра обращение к народу.

ТИШУКОВ. К какому народу?

КАМИНСКИЙ (на телевизор). Да все к этому.

ТИШУКОВ. А, да.

КАМИНСКИЙ. Там есть одно место, про новые горизонты. Я хотел уточнить.

ТИШУКОВ. Дай сюда. Потом посмотрю.

КАМИНСКИЙ. На восьмой странице, внизу.

ТИШУКОВ. Как Маша?

КАМИНСКИЙ. Что?

ТИШУКОВ. Я спросил: как — Маша.

КАМИНСКИЙ. Сестра? А откуда вы?..

ТИШУКОВ. Профессия...


Пауза.


КАМИНСКИЙ. Мы почти не общаемся. С самого суда.

ТИШУКОВ. Это был — восьмидесятый?

КАМИНСКИЙ. Восемьдесят первый. Второе февраля восемь­десят первого года. Черемушкинский районный. Она даже не навестила меня на поселении. (Пауза, спокой­но.) Я же оговорил Савельева и Брашковича, помните?

ТИШУКОВ. Как не помнить — я тебе текст диктовал.

КАМИНСКИЙ. А, да, правда... Вы писали тексты — мне! Смеш­но все-таки получилось, да? (Пауза.) Так вот... У нее был роман с Брашковичем.


Тишуков, поперхнувшись кальяном, закашливается. Пауза.


КАМИНСКИЙ. А-а, понятно. Она ходила к вам просить за меня?

ТИШУКОВ. За вас. За всех троих.

КАМИНСКИЙ. Ну да. Маша была очень красивая... Черт возь­ми! (Пауза.) Она давно уехала. (Пауза.) А Брашкович по­весился, вы в курсе?

ТИШУКОВ. Не в курсе.

КАМИНСКИЙ. Не отслеживали?

ТИШУКОВ. Было много работы.

КАМИНСКИЙ. Я помню вашу работу.

Пауза.

ТИШУКОВ. Это же все сон, правда?

КАМИНСКИЙ. Что?

ТИШУКОВ. Ну это, все.

КАМИНСКИЙ. Не знаю. Брашкович повесился по-настоящему.

ТИШУКОВ. Каждый решает за себя. Не надо было лезть про­тив государства.

КАМИНСКИЙ. ...рабочих и крестьян?

ТИШУКОВ. Неважно, как это называется! Плевать на слова. Государство! Система должна быть твердой, иначе тут все разнесут в клочья.

КАМИНСКИЙ. Поскольку все это сон, хочу вам напомнить, что про государство и клочья — это я же вам и писал.

ТИШУКОВ. Да?

КАМИНСКИЙ. Ага.

ТИШУКОВ. Какая разница? Неважно, кто что кому писал. Важно, кто что сделал. А я сделаю здесь великую страну!

КАМИНСКИЙ. Про великую страну тоже я писал.

ТИШУКОВ. Слушай, ты чего такой смелый сегодня?

КАМИНСКИЙ. Так сон!..

ТИШУКОВ. Ты уверен?

КАМИНСКИЙ. Почти. Если проснусь в пыточной, значит, не сон.

ТИШУКОВ. Х-хе... М-да. (Пауза.) А я первое время просыпал­ся тут и щипал себя: неужели правда?

КАМИНСКИЙ. И что?

ТИШУКОВ. Ну, что.   Опять просыпался, снова щипал... Весь в синяках страной руководил... Оказалось: правда.

КАМИНСКИЙ. А я уснуть не могу. Вообще.

ТИШУКОВ. Как это?

КАМИНСКИЙ. Так. Не сплю, уже давно. «Макбет зарезал сон».

ТИШУКОВ. Кто? А-а, ну это...

КАМИНСКИЙ. Шекспир.

ТИШУКОВ. Да. Читал.

КАМИНСКИЙ. Не читали.

ТИШУКОВ. Ты знаешь что? — завязывай хамить. А то: сон, не сон, а прищемлю что-нибудь, будет больно.

КАМИНСКИЙ. Хорошо, хорошо... Не буду. (Про кальян.) Мож­но?

ТИШУКОВ. Нужно.


Каминский берет кальян, втягивает. И вдруг снова — глухой отчаянный стук, как ключом по обшивке. И гул глухих голосов, неразборчивый, но отчетливо слыш­ный... Тишуков тихо стонет.


КАМИНСКИЙ. Зуб?

ТИШУКОВ. Причем тут!.. Ты что, не слышишь?

КАМИНСКИЙ (закрывая глаза). Слышу. Ветер.


Стук раздается снова и снова.


ТИШУКОВ. Да нет же, вот!

КАМИНСКИЙ. На поселении ветер гудел над крышей все вре­мя. Такая тоска! Наружу не выйдешь, все забыли... Заме­ло — как не было тебя никогда! Лежишь, воешь тихонеч­ко в тон... Какая демократия? Напиться и бабу. Хотят они урядника — чего мы лезем со своим Руссо? Жан-Жак, бля.


Стук.


ТИШУКОВ. Я не виноват!

КАМИНСКИЙ. А я вас не виню. Я никого не виню. Это надо было пережить. Это даже полезно пережить.

ТИШУКОВ. Все равно бы ничего не получилось! Никого бы не спасли.

КАМИНСКИЙ. Брашкович, дурак, повесился. Не мог потерпеть.

ТИШУКОВ. Я не виноват!

КАМИНСКИЙ. Да ладно. Никто не виноват. Забыли, забы­ли... Надо уснуть, вот что. Надо уснуть.

ШПРЕХТАЛМЕЙСТЕР (появляясь, набирает в грудь воздух, но вовремя переходит на театральный шепот). Ан-тракт!


Глухой мерный стук и гул голосов. Занавес.

Второе действие

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Театр напоминает вам о необходимости выключить мобильные телефоны. (Проникновенно.) Тем более что все это — сон, а во сне не говорят по мобильным телефонам.


Тем временем в зале гаснет свет. Барабанная дробь с ударом по тарелке.


ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР (появляясь в луче света). Сон-воспо­минание! Часть вторая!


Сверху на Шпрехшталмейстера падает петля. Ры­вок — и он с криком и грохотом исчезает в темноте. Через пару секунд на сцене появляются ТОЛСТЫЙ и ДОЛ­ГОВЯЗЫЙ. Они уже не в клоунском наряде, а в хороших ко­стюмах. Долговязый деловито наматывает на локоть веревку.


ТОЛСТЫЙ (публике). А не фиг потому что вспоминать. Раз-вспоминались, меланхолию развели... Айда все вперед! С развалом страны покончено! Уходят в прошлое пре­смыкание перед Западом и разгул олигархии! Россия встает с колен! Ну, в общем, вы в курсе. Ой...


На полу обнаруживается игрушечная нефтяная вышка.


ТОЛСТЫЙ. Вышечка! Нефтяная! (Укого-то из публики.) Не ваша? Ну все равно, уже моя. (Берет вышечку.) Так вот, я говорю, — Россия встает с колен! Или с коленей?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Без разницы. Главное, чтобы вставало.

ТОЛСТЫЙ. О, еще одна! (Спрашивает кого-то из публики.) Не возражаете? (Берет с пола вторую вышечку.)

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Чего это она опять твоя?

ТОЛСТЫЙ. А я просто рядом оказался. Да ты не расстраивай­ся, ты вокруг пошарь — чай не Албания, всем хватит!


Долговязый смотрит вокруг себя, потом вдруг начина­ет принюхиваться.


ДОЛГОВЯЗЫЙ (радостно). Газом пахнет! (Уходит в правую кулису.)

ТОЛСТЫЙ. Так вот я и говорю: Россия успешно возрождает­ся, противостоя распаду западной цивилизации как веч­ный хранитель. этой, блядь, как же ее? — нравствен­ности! И этих еще, сука. духовных начал! (В публику.) У вас духовные начала где хранятся? У меня в оффшоре, под двенадцать процентов. Адресок дать? (Дождавшись согласия, показывает кукиш и радостно смеется.)

ДОЛГОВЯЗЫЙ (возвращаясь с небольшим вентилем в ру­ках). Газопроводик надыбал!

ТОЛСТЫЙ. Ну вот, а ты боялся... Ты рядом еще пошарь — там, может, грибница.


Уходит в левую кулису, унося вышечки. А из глубины сце­ны в правую уже идет Карлик; пыхтя, он волочет за собой связку игрушечных заводиков — с трубами и даже дымом.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Эй!


Карлик не отвечает. Эй, ты! (Цокает.)


КАРЛИК (остановившись, недовольно). Ну что?


Карлик поворачивается. На шее у него, как иконка, обна­руживается портрет Тишукова.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Опа!

КАРЛИК. А ты как думал.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ну как там?..

КАРЛИК. Петр Петрович? Слава богу, все хорошо.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Какие перспективы?

КАРЛИК. Какие еще перспективы?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ну. Вообще.

КАРЛИК. Вообще — Россия поднимается с колен. А что? ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ничего. Так, просто. (Решившись.) Что потом-то? КАРЛИК. Когда?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ну, когда уйдет он. КАРЛИК. Куда это он вдруг уйдет? ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ну не знаю... Типа Конституция... КАРЛИК. О Боге надо думать, а не о Конституции! Бог мило­стив, Россию не оставит. ДОЛГОВЯЗЫЙ. А-а, ты в этом смысле.

КАРЛИК. В этом, в этом. (Идет, останавливается.) Меняю два заводика на газопроводик.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Не хочу.

КАРЛИК. Как знаешь. О Боге думать, о Боге! (Уходит.)

ДОЛГОВЯЗЫЙ (вслед). Ага, щас. Все брошу.


Фанфары.


ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ГОЛОС. Дамы и господа! Петр Петрович Тишуков!


С ударом тарелки в луче света наверху появляется ТИШУКОВ. Он сидит на трапеции. Трапеция спускается, Тишуков сходит и раскланивается с публикой. Над го­ловой — сияющий нимб светодиодного происхождения. В руках — клетка с хомячком.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Здравствуйте, Петр Петрович!

ТИШУКОВ (сходя на землю). Здорово. Чего это у тебя?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Где?

ТИШУКОВ. А в руках.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Вентиль, газовый.

ТИШУКОВ. Почему у тебя?

ДОЛГОВЯЗЫЙ (подумав). Национальное достояние.

ТИШУКОВ. Кто? Ты?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Он.

ТИШУКОВ. А почему у тебя-то?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Охраняю.

ТИШУКОВ. А, это другое дело. Ты хорошо охраняй! Отпечат­ков пальцев чтобы не оставалось.


Долговязый судорожно сглатывает, трет вентилем о штаны, осторожно кладет его на землю и пододвига­ет в направлении Тишукова.


Это в смысле: тебе ничего не надо?


Долговязый кивает.


Никаких интересов, кроме интересов Родины?


Долговязый кивает.


Молодец! Чего бы тебе за это дать?


Вынимает из-за пазухи воздушный шарик, надувает, и шарик оказывается глобусом.


Будешь у нас по внешней политике. Поезжай куда-нибудь, раз­вейся.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Спасибо. (В недоумении вертит глобус.)

ТИШУКОВ. Да на здоровье. (Кивнув на хомячка.) Попрощай­ся с Яковом Кондратьевичем.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. До свиданья, Яков Кондратьевич. Хи-хи.

ТИШУКОВ. Чего смешного нашел?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Хомячок.   Кондратьевич.   Хи-хи.

ТИШУКОВ. Хомячок, хомячок... Иди. Стой! Верни глобус.


Долговязый отдает шарик-глобус, и Тишуков его сдува­ет.


Я, знаешь что, брошу-ка тебя лучше на юстицию. Ты к юсти­ции как относишься?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Положительно.

ТИШУКОВ. Вот и пойдешь на юстицию. Повернись. (Повя­зывает ему повязку на глаза.) Не жмет?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Нет.

ТИШУКОВ. Меня видно?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Ага.

ТИШУКОВ. Ну иди... Фемида!


Дает ему в руки маленькие весы и большой нож — и под­талкивает в сторону кулисы.


ДОЛГОВЯЗЫЙ (радостно). Ага-а! Кто не спрятался, я не ви­новат! У-тю-тю-тю-тю...


Уходит, поигрывая ножом.


ТИШУКОВ (хомячку). Как мне скучно, Яша! Как мне скучно, если бы ты знал. (Сняв свечение с головы, утирает пот платком.) Вчера целый день решали вопросы сельхозтех­ники. Приперли меня на вертолете в какую-то дыру, дали хлеб-соль, и ну водить. Губернатор, охрана, телевидение, от страха мокрое. Я говорю, что написали. Какие-то дота­ции, какой-то парк техники. Жара! Всё покрасили к приез­ду, еле высохло. Повели щупать комбикорм. Запах — не пе­редать!.. Щупаю, головой киваю... Яша, скажи: какого хера я мацал эту дрянь, зачем кивал? Молчишь? Ну молчи.


Отходит к кулисе, мочится вниз.


КРИКИ СНИЗУ. Петр Петрович! Ура-а-а! Петр Петрович, мы здесь!


Женский визг восторга.

Тишуков, не переставая мочиться, машет вниз свобод­ной рукой.


ТИШУКОВ (застегиваясь, хомячку). Видал? И так пять лет. Тебе хорошо: поел — поспал, а у меня крыша едет. Ком­бикорм — ладно! А социальные вопросы решать в пря­мом эфире? Ветеран труда Спиридонова из Воронежа, старая коряга, потребовала горячей воды! Яша, откуда я ей возьму в Воронеже горячую воду? Поставил раком губернатора — там же, в прямом эфире и поставил. Ве­чером спрашиваю: ну как? Отлично, говорят — еще два пункта рейтинга! Спиридоновой привезли от губерна­тора цистерну горячей воды, помоется напоследок.

А мне, Яша, привезли из Академии наук карту звездно­го неба, на утверждение. Внес исправления, подписал. Благодарили! Хоть бы кто мне в рыло дал, а? Во народ. (Вдруг, стремительно развернувшись.) Кто?

ТОЛСТЫЙ (появляясь). Свои...

ТИШУКОВ. Что сказал?

ТОЛСТЫЙ. Извините, Петр Петрович.   Я это.   привез!

ТИШУКОВ. Хорошо. Иди.


Толстый уходит.


Привез, привез! (Хомячку). Только, Яша, чур не завидовать!


Входит ЛАРИСА.


Привет!

ЛАРИСА. Здравствуйте, Петр Петрович.

ТИШУКОВ. Ну? Как дела на молодежном фронте?

ЛАРИСА. В Совете? Ой, у нас теперь так много идей! После встречи с вами все очень довольны. Всем так понравилось!

ТИШУКОВ. Сейчас расскажешь.


Цокает. КАРЛИК выносит подушки и кальян, уходит. Тишуков хлопает по подушкам рядом с собой. Лариса, по­медлив, садится.


Ну? (Кладет руку ей на плечо.) Какие идеи?

ЛАРИСА. Мы хотим... Ой.

ТИШУКОВ (начиная путешествовать рукой). Чего мы хотим?

ЛАРИСА. У меня что-то все спуталось...

ТИШУКОВ. Это ничего, это мы распутаем. (Подвигая каль­ян.) Давай, втягивай.

ЛАРИСА. Что это?

ТИШУКОВ. Это трубка мира. Ты за мир?

ЛАРИСА. Да.

ТИШУКОВ. Тогда надо покурить.


Лариса втягивает из кальяна. Потом втягивает Тишуков. Еще и еще.


Теперь рассказывай.

ЛАРИСА. Что?

ТИШУКОВ. Ну... что-нибудь.

ЛАРИСА. Про Совет молодежи?

ТИШУКОВ. Ага. Про него. (Втягивает из кальяна.) Давно

хотел узнать: как там, в Совете молодежи?

ЛАРИСА. Мы хотим... провести акцию...

ТИШУКОВ. Акцию — это хорошо.

ЛАРИСА. «Юная Россия».

ТИШУКОВ. «Юная Россия» — это отлично!

ЛАРИСА. Да?

ТИШУКОВ. «Юная Россия» — это пять! (Добирается до ее гру­ди.)

ЛАРИСА. Ой.

ТИШУКОВ. Что?

ЛАРИСА. Я даже не знаю.

ТИШУКОВ. Чего ты не знаешь? Спрашивай, я все расскажу.

(Еще втягивает из кальяна.)

ЛАРИСА. Ну... Как себя вести.

ТИШУКОВ. А никак не надо себя вести. Ты отдыхай. Это же сон.

ЛАРИСА. Сон?

ТИШУКОВ. Конечно.

ЛАРИСА (подумав). А это я снюсь или мне?

ТИШУКОВ (водя пальцем по ее губам). Молчи.


Рука ползет от губ вниз.


ЛАРИСА. Мне, наверное, надо ехать. Мама будет беспокоиться.

ТИШУКОВ. Мама будет беспокоиться, если мы с тобой не по­ладим. А если поладим, мама будет рада.

ЛАРИСА. Да?

ТИШУКОВ. Благодарить будет! Расслабься... Если ты рассла­бишься, это будет хороший сон.

 ЛАРИСА. Я боюсь.

ТИШУКОВ. А ты не бойся. Все хорошо... Маша... все хорошо...

(Закрывает глаза.)

ЛАРИСА. Я Лариса.

ТИШУКОВ. Не-ет... Ты уж мне поверь... Ты — Маша... Маша Каминская. Вот и ямочка эта на щеке. Я тебя сразу узнал. Восьмидесятый год. «Добро пожаловать в Мо­скву, Олимпиада». Глупость такая. Нескучный сад помнишь? как я тебе черемуху ломал, дурак. С проку­рором разговаривал про братца твоего.

ЛАРИСА. Я пойду, ладно?


Рука, гладившая тело Ларисы, внезапно хватает ее за во­лосы.


ТИШУКОВ. Зачем ты меня обманывала?

ЛАРИСА. Ой!

ТИШУКОВ. Брашкович, да? Брашкович? Ты, тварь...

ЛАРИСА. Я вас не обманывала! Пустите! Зачем вы обзывае­тесь? Какой Браш.   кович? (Ревет.)

ТИШУКОВ (прижавшись лицом к ее лицу). Я тебя любил! Лю­бил, слышишь! Мне нельзя было, я рисковал из-за тебя, всем, вообще! Ты-ы...

ЛАРИСА. Я не понимаю! Я боюсь!.. (Жалобно.) Отпустите меня.


Пауза. Тишуков отпускает ее волосы.


ТИШУКОВ (после новой паузы). Как в Совете молодежи?

ЛАРИСА. Что?

ТИШУКОВ. Я спрашиваю: почему не представлен план ме­роприятий?

ЛАРИСА. Я не знаю. Я не...

ТИШУКОВ. Что?

ЛАРИСА. Я не отвечаю за план.

ТИШУКОВ. А кто отвечает?

ЛАРИСА. У нас Пеньков.   старший.


Снова плачет. Пауза.


ТИШУКОВ. Пеньков? ЛАРИСА. Да.

ТИШУКОВ. А почему тебя привезли?

ЛАРИСА. Я. не знаю.

ТИШУКОВ. Идиоты. Ладно, иди!


Лариса, шмыгая носом, поднимается, пытается приве­сти в порядок одежду и лицо.


Сны свои никому не рассказывай.

ЛАРИСА. Мои?..

ТИШУКОВ. Да. Мало ли что может девушке присниться. Это­го никому знать не надо... Береги честь смолоду! ЛАРИСА. Я никому не скажу.

ТИШУКОВ. Это правильно. Я знал одну девушку, которая рас­сказывала подружкам свои сны. ЛАРИСА. Я никому не скажу.

ТИШУКОВ. Попрощайся с Яковом Кондратьевичем.

ЛАРИСА (хомяку). До свиданья.

ТИШУКОВ. ...Яков Кондратьевич! ЛАРИСА. Яков Кондратьевич.

ТИШУКОВ. В институте с ним учились.

ЛАРИСА. С кем?

ТИШУКОВ (кивая на клетку). С Яшкой. Игнашов была фа­милия. Умница был.

ЛАРИСА. Он умер?

ТИШУКОВ. Игнашов-то? Нет. Я его в хомяка переселил.

ЛАРИСА. Как — переселил?

ТИШУКОВ. А так. Он буддизмом увлекался, сам техники мне всякие показывал, восточные... Теперь — вот. Живем душа в душу.


Лариса валится в обморок.


ТИШУКОВ (над неподвижным телом). Да самому жалко. Но он же меня шантажировать хотел. Мол, сольет в прессу, как мы там... ну, неважно. (Пауза.) Эх, молодость!..


Хлопает в ладоши, появляется Толстый.


Проводи.


Толстый — заранее полный рот воды — брызжет ею в лицо Ларисе; она открывает глаза. Толстый, подсев, умело закидывает ее себе на плечо.


Приятно было повидаться, Лариса. А план мероприятий — представить завтра же! Передай этому.

ЛАРИСА. Пенькову.

ТИШУКОВ. Да. (Толстому.) Трогай!


Толстый уходит с Ларисой на плече.


ТИШУКОВ. Отдохнул, называется... (Хомячку.) Смешно тебе, да?

ЖЕНА (входя). Ты обещал Димке сходить в планетарий.

ТИШУКОВ. Оставь меня в покое!

ЖЕНА. Ты никогда меня не любил.


Тишуков, вскочив, бросает в нее подушкой.


ТИШУКОВ (через паузу). Закрыли эту тему. Закрыли, все.


Подушку, войдя, поднимает МАМА.


МАМА (жене Тишукова). Знаете, Танечка, Петя такой до­брый. Они с Никиткой в детстве дрались подушками — так Петя всегда давал Никитке себя побеждать. Никит-ка теперь в Госдуме, комитетом руководит. Петя очень добрый!


КАРЛИК ввозит на носилках связанного ЯСЕНЕВА с кля­пом во рту. Тот неподвижен, как кукла.


МАМА (Ясеневу). Он очень хороший. И верный друг! (Ясене­ву.) Правда?


Ясенев не отвечает и не шевелится. Входит КАМИНСКИЙ в ватнике.


МАМА (показывая Каминскому фотографию). А это он с ба­яном. Здесь ему восемь лет — он на баяне играл, у него был талант; все говорили: какой талантливый мальчик!

КАМИНСКИЙ. Да-да, конечно... (ЗабираетуМамы подушку.) Макбет зарезал сон... зарезал сон... Вы знаете? Брашкович повесился! (Ложится, утыкается лицом в подушку.)

МАМА. Ну, повесился, с кем не бывает. Не надо плакать, все пройдет. Всё проходит. (Доставая другую фото­графию, Ясеневу.) А здесь он в пионерлагере, на линей­ке. Не узнали? Да вот же, второй слева!


Ясенев не мигая смотрит в пространство. Глухой стук и глухие голоса — совсем близко.


ТИШУКОВ. Не пускать! Никого не пускать!

КАРЛИК. Я сейчас, Петр Петрович... Я мигом... (Бросается опрометью и кричит кому-то за кулисами.) Не велено!

Назад! (Стук и гул недовольных голосов.) Я кому сказал: назад! И не шуметь тут!


Стук и голоса смолкают. Пауза.


ТИШУКОВ (пораженный). И им тоже скажи, чтобы ушли. КАРЛИК (всем). Пропадите, голубчики, все пропадом...


Все послушно уходят, бормоча каждый свое. Мама уво­зит носилки с Ясеневым.


ТИШУКОВ. Иди сюда.

КАРЛИК. Вот он я, Петр Петрович!

ТИШУКОВ (после паузы). Ты — видел их?

КАРЛИК. Так ведь не слепой я, Петр Петрович. Ростом мал, а глазом и слухом Господь не обделил.

ТИШУКОВ. Они ведь каждую ночь так! Весь этот пятый от­сек... Строятся, устраивают перекличку. Я их всех уже поименно знаю: матрос Попов, матрос Серьга, капитан-лейтенант Жихлов... Жены их приходят, матери... стоят, смотрят.   Я больше не могу.

КАРЛИК. Кто это делает?

ТИШУКОВ. Что?

КАРЛИК. Да ведь не сами же они, мертвецы-то. Кто-то их нанял, ходить к вам. Душу извести, волю стальную ржав­чиной изъесть!


Дробь по тарелке в оркестре — и, с ударом отбоя по та­релке, в луче света появляется ДОЛГОВЯЗЫЙ.


ДОЛГОВЯЗЫЙ (торжествующе). Заговор!

ТИШУКОВ (эхом). Заговор?

КАРЛИК. Доверчив ты, Петр Петрович, а кругом-то умысел лукавый! Предательство по ночам руки врагам лижет... ТИШУКОВ. Ты по-русски фамилию скажи.


Карлик, помявшись, наклоняется к уху Тишукова, но тут Долговязый начинает принюхиваться и вертеть­ся, как собака.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Сейчас-сейчас... Найдем-найдем...


И вдруг, выпрямившись, указующим перстом бросает луч света на другой край сцены.

Удар тарелки! — и в луче обнаруживается ТОЛСТЫЙ. Он стоит, растерянный, ничего не понимая, и щурится от внезапного света; в руках — груда нефтяных вышек.


ТИШУКОВ. Ты?..

ТОЛСТЫЙ (не понимая, о чем речь). Я.

ТИШУКОВ (Карлику). Этот?

КАРЛИК. И этот тоже.

ТИШУКОВ. Надо же. (Вздохнув, Долговязому.) Ну что? Я так думаю: борьба с коррупцией?


Долговязый, широко осклабившись, кланяется Тишукову. Барабанная дробь. Долговязый надевает на глаза повяз­ку и вынимает большой нож. Толстый пятится, нако­нец понимая.


ТОЛСТЫЙ. Петр Петрович!


Тишуков аккуратно затыкает уши бирушами.


ТОЛСТЫЙ. Петр Петрович! За что? Это ошибка! Петр Петро­вич, это клевета! Я...


Долговязый, с завязанными глазами, через всю сцену бро­сает нож. Нож по рукоять входит в Толстого. Толстый падает.


ДОЛГОВЯЗЫЙ (срывая с глаз повязку). Ап!


Раскланивается с публикой. Звук оваций, крики «браво!».


ТИШУКОВ (с жестом руки в сторону Долговязого). Ап!


И на груди Долговязого появляется большая сверкающая звезда-орден.

Удар тарелки.

Оркестр торжественно играет первую строчку из «Вдоль по Питерской»...

Когда проигрыш финиширует наглым звуком тубы, на сцену в тишине выходят несколько РАБОТНИКОВ МАНЕ­ЖА в униформе — и за ноги утаскивают Толстого вон. Один из работников манежа возвращается с ведром опи­лок и начинает деловито присыпать ими лужу крови.

Долговязый тем временем, подойдя, собирает выпав­шие из рук Толстого нефтяные вышечки. Из темноты на него молча налетает Карлик — и, склубившись, они начинают с хрипом возиться в опилках.

Одна из нефтяных вышечек откатывается к ногам Ра­ботника манежа.

Он поднимает ее, затем медленно, торжественно под­нимает другую руку ладонью вверх — и из ладони его на­чинает бить черный фонтан.

Затемнение.

Потом светает. Тищуков в белых гольфах и коротких штанишках, сидит на стуле с баяном. Расчесан на про­бор.

Выходит ВЕДУЩАЯ.


ВЕДУЩАЯ. «Жили у бабуси»! Исполняет учащийся первого класса Петя Тишуков!


Тишуков играет на баяне «Жилиу бабуси...». На лице — тоска и страдание. Потом встает и заученно и неловко кланяется. Снова затемнение.


Оркестр исполняет тему «Время, вперед!» из заставки программы «Время», и в луче света появляется ДИКТОР.


ДИКТОР. Сегодня Петр Петрович Тишуков в своей резиден­ции в Ново-Огарево провел совещание с учителями хи­мии. Президент остановился на проблемах реоргани­зации периодической таблицы Менделеева и обратил особое внимание на необходимость неуклонно повышать валентность цезия.


Неподалеку в кресле обнаруживается КАМИНСКИЙ. Он наливает из бутылки виски и пьет — уже явно не пер­вый бокал.


Учителя поблагодарили президента за заботу и подарили ему на память о встрече колбу с медным купоросом.

КАМИНСКИЙ. «В тот же день Петр Петрович.»

ДИКТОР. Откуда вы знаете?

КАМИНСКИЙ. Давай, давай, гони!

ДИКТОР. В тот же день Петр Петрович передал колбу в ин­тернат для слепоглухонемых детей с задержкой разви­тия... (Снова отвлекаясь от текста, Каминскому.) Слу­шайте, это уже ваще... Это кто это писал?

КАМИНСКИЙ. Тебе какая разница?

ДИКТОР. И правда. Наше дело телячье — где привяжут, там и срём... Дальше читать?

КАМИНСКИЙ. И лишнего не спрашивать. (Наливает еще.)

ДИКТОР. Миль пардон! (Увидев пульт в руках у Каминско­го.) Ну ладно, ну чего вы, все свои.


Каминский щелкает пультом, и Диктор исчезает.


КАМИНСКИЙ. Свои... Кругом свои!


Появляется КАРЛИК с тележкой, груженой золотыми слитками. Пыхтя, он медленно продвигается к проти­воположной кулисе.


Эй, старатель! Не помочь?


Карлик не отвечает. Каминский цокает. Карлик не обра­щает внимания. Озадаченный Каминский цокает гром­че. Тем временем появляется ДОЛГОВЯЗЫЙ — в руках бу­маги, на носу очки. Карлик же уходит, как будто цоканье его не касается.


КАМИНСКИЙ (Долговязому). Забуревает персонал!

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Простите?

КАМИНСКИЙ. Забуревает персонал, говорю! К ноге не идет.


Долговязый не улыбаясь смотрит некоторое время на Каминского, потом снова углубляется в бумаги.


Чего читаем?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Про вас читаем, Павел Маркович.

КАМИНСКИЙ. Что-о?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Так, ничего особенного. Плановая проверка.

КАМИНСКИЙ (мгновенно трезвея). Что за ерунда.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Может, и ерунда. Но лет на восемь наберет­ся.

КАМИНСКИЙ. Вы с ума сошли.

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Я?

КАМИНСКИЙ. Эй! Куда вас понесло?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Я работаю. И мне не надо мешать.

КАМИНСКИЙ. Вы!.. Вы отдаете себе отчет?.. Шутки это вам, что ли? Своим идиотским рвением вы можете нанести вред имиджу государства! Да кто вам позво.


Долговязый берет Каминского за лицо и грубо толкает. Каминский, отлетев, падает на пол. Пауза.


ДОЛГОВЯЗЫЙ. Павел Маркович! Это лирика всё. А мы прак­тики. Вот закон, вот нарушения закона. «Наезжаем» по службе, «отъезжаем» по договоренности... Расценки из­вестны. (Пауза.)

КАМИНСКИЙ (не вставая с пола, тихо). Сколько?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Трешка.

КАМИНСКИЙ. Чего?

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Да уж не тысяч! Мы с вами не ларек крышуем, Павел Маркович, побойтесь бога. Дело государственной важности, особо крупные размеры... Трешка налом — и никакого ущерба имиджу государства! Я ж России не враг. Пять дней вам хватит?


Уходит. Каминский сидит неподвижно. Возвращается КАРЛИК — уже без тележки золота, но с маленьким островом на веревочке — дом, бассейн, пальмы…


КАМИНСКИЙ (поднимаясь). Здравствуйте...

КАРЛИК. Здорово, соколик.

КАМИНСКИЙ. Запамятовал.   Как вас по имени-отчеству?

КАРЛИК. Да мы по-простому. Глебыч, и все!

КАМИНСКИЙ. Да неловко... КАРЛИК. Ловко-ловко! Глебыч!

КАМИНСКИЙ. Глебыч... А что у нас вообще слышно?

КАРЛИК. Вообще — Россия встает с колен.

КАМИНСКИЙ. Это я знаю. Это я, Глебыч, сам и писал. А кон­кретнее?

КАРЛИК. А конкретнее — плохо твое дело, Каминский. Бог — он все видит!

ГОЛОС ТИШУКОВА. Глебыч! Зайди.

КАРЛИК. Пора мне. (Сворачивает остров и прячет во вну­тренний карман.) Кто в Бога не верит, пропадет! Истин­но говорю.


Освещается та часть сцены, где уже стоит Тишуков, — туда и переходит Карлик.


КАРЛИК. Здесь я, Петр Петрович, вот он я!


А Каминский остается стоять неподвижно, глядя, как по авансцене медленно проволакивают за ноги тело ТОЛС­ТОГО. Потом свет в этой части сцены гаснет.


ТИШУКОВ (после паузы, кивая вслед телу). Ошибочка вы­шла, Глебыч.

КАРЛИК. Приходят?

ТИШУКОВ. Каждую ночь, как по расписанию! Матрос По­пов, матрос Серьга, капитан-лейтенант Жихлов. Стоят, смотрят. Матроса Корнеева сестра повадилась вопросы задавать. Хамит мне в лицо. Мать старшины Гущина со­шла с ума — верни ей сына да верни. Я пытаюсь разгова­ривать — не слышит. Фотографию тычет...

КАРЛИК. Спрятаться бы вам.

ТИШУКОВ. Что?

КАРЛИК. Спрятаться. В другую судьбу уйти! Сбить со следа их всех. Уснуть, а проснуться потихонечку в другой судь­бе. Они придут, а вас и нет.

ТИШУКОВ. Спрятаться — это... вообще неплохо бы.

КАРЛИК. Я и слово тайное знаю.


Пауза.


ТИШУКОВ. Опасно это, Глебыч. Путешествия эти. (Хомя­ку.) Правда, Яша? (Снова Карлику.) Тут ведь никогда не знаешь наверняка.   Вдруг проснешься, а ты никто!

КАРЛИК. Так не бывает.

ТИШУКОВ. Еще как бывает.

КАРЛИК. Все равно — кто-то... Ну хоть шахтер или, там, тад­жик на стройке.

ТИШУКОВ. Это и есть никто.

КАРЛИК. Так не насовсем же, Петр Петрович! Со следа сбить.

ТИШУКОВ. Опасно... (Пауза.) Ах, как я в детстве хорошо спал, Глебыч! Сны такие — просыпаться было жалко! Днем то­ска — мамка, школа, баян этот. Во дворе братья Тюрины, уголовнички... А во сне. Поверишь ли, Глебыч — чечет­ку бил! Еще звук слышал, когда просыпался... Летал над землей буквально, как эти... братья Гусаковы! Помнишь братьев Гусаковых? Э-эх, ты.


Оркестр начинает негромко играть пасодобль.


Во-во! Оно!


Подбумкивая губами, радостно отбивает несколько так­тов ладонями.


А? (Довольный.) Вот так вот! А то еще снилось, что я... (Сме­ется.)

КАРЛИК. Гагарин?

ТИШУКОВ. Не-а. Попенченко!

КАРЛИК. Кто?

ТИШУКОВ. Боксер такой был, Глебыч. Всех клал. Вот пове­ришь, чуть глаза закрою — то чечетку бью, то в рожу коз­лам этим...

МАМА (появляясь). Петя! До-мой...

ТИШУКОВ (после паузы). Значит, спрятаться?

КАРЛИК. Да поглубже, голубчик. А врага того мы найдем, найдем.

МАМА. Петя! Тебе телефонограмма.

ТИШУКОВ. Какая телефонограмма, мама, что за ерунда. (Опомнившись.) Какая телефонограмма?

МАМА. Каминский какой-то сбежал.

ТИШУКОВ. Как сбежал?

МАМА. Я не знаю. Мне позвонили, просили передать, я за­писала: «Каминский сбежал...».


Под барабанную дробь РАБОТНИКИ МАНЕЖА выкаты­вают пушку. В луче света у пушки появляется КАМИН­СКИЙ — в белом цирковом костюме, весь в блестках. Ба­рабанная дробь усиливается волнообразно.

Каминский прощается с публикой и запрыгивает в пуш­ку. Барабанная дробь нарастает. Служитель манежа зажигает фитиль и подносит его к пушке. Выстрел, дым из жерла, удар тарелки — и Каминский возникает в луче света на противоположном балконе, на фоне на­рисованного лондонского Биг Бена.


КАМИНСКИЙ. Ап!


Через секунду оркестр начинает играть попурри на тему английского гимна, а возле Каминского возникают грозди микрофонов. Голоса наперебой: «мистер Камин-ски!», «мистер Камински!»... Подняв руку, он устанавли­вает тишину и начинает нести англоподобное. В этой мешанине, однако, хорошо различимы слова «Russia», «corruption», «Kremlin», «anti-democracy»...

КАРЛИК. Что он говорит?

ТИШУКОВ. Про меня говорит.

КАРЛИК (с восхищением). Как это вы по-английски пони­маете!

КАМИНСКИЙ. Thank you for your attention!


Снова голоса: «мистер Камински!», «мистер Камин-ски!.. »


КАМИНСКИЙ (Тишукову, с прощальным поцелуем). Bye-bye!


Исчезает вместе с лучом света.


ТИШУКОВ. Ишь, какой отчаянный. Чего это он вдруг, как ду­маешь?

ДОЛГОВЯЗЫЙ (входя с листком бумаги). Вот... Полный текст пресс-конференции. (Хочет уйти.)

ТИШУКОВ. Стоять! Ну-кась... «Реванш номенклатуры», «ре­жим личной власти, погрязший в коррупции.» (Карли­ку.) Я ж говорил, про меня. «Шантаж и вымогательство...» (Долговязому, после паузы.) А вот это уже самодеятель­ность... Здесь шантажирую я!


Еще пауза, слышен дальний раскат грома.


Погоди-ка. Может, ты и на меня бумажки собираешь? А?


Начинает надвигаться на Долговязого, тот пятится, растерянный.


В оппозицию собрался? Борьба с антинародным режимом?

Будем меряться бумажками? Ну! Открывай свой покер, валяй до горы! А я свой покажу...

ДОЛГОВЯЗЫЙ. Петр Петрович, да вы что? Да я же...


Гром гремит совсем близко. Долговязый вдруг срывается с места, хватает портфель Тишукова — и с портфелем в зубах начинает ловко карабкаться наверх по пожар­ной лестнице у кулисы.


ТИШУКОВ. Ага-а!.. Глебыч!


Карлик, метнувшись за кулису, выволакивает динамо-машину с черепом и костями — и начинает крутить ручку. Вой машины. Долговязый уже скрывается за верх­ним порталом, когда Тишуков, надев резиновые перчат­ки, присоединяет большие клеммы к опорам лестницы, по которой лезет Долговязый.

Разряд тока, дым. Страшный крик Долговязого свер­ху.

Через пару секунд на сцену начинает падать пепел. Кар­лик крестится.

Тишуков неторопливо отсоединяет клеммы, присажи­вается на динамо-машину; достает фляжку, наливает.

Пауза.


ТИШУКОВ. А раньше не пил я, Глебыч — ни капли, вообще... Здоровье берег, представляешь? (Пауза.) Какое тут здо­ровье с вами! Чистый террариум...


Жестом приглашает Карлика присоединиться. Не торо­пясь наливает ему.

Разряд молнии за окном — и звуки ливня по крыше и по­доконнику. Карлик крестится еще и еще.


ТИШУКОВ (рассмотрев, как впервые). Ты в Бога веришь, Глебыч?

КАРЛИК. А как же, Петр Петрович! Нам без Бога нельзя.

ТИШУКОВ. А Ему без нас, Глебыч? Ведь скукотища. А так — каждый день спектакль. Ну, помянем. товарища по ра­боте.


Карлик, снова перекрестившись, пьет.


Дай бог, чтоб не последний!


Карлик поперхивается. Тишуков стучит его по спине. Карлик откашливается; они закусывают. Тишуков берет в руки горсть пепла, разминает, смотрит на Карлика.


Ну что? Вопрос с преемником, таким образом, решили.

КАРЛИК. Ой, Петр Петрович, да вы что! Да я и не думал ни­когда. Не надо! Нет, нет. Не по сеньке шапка. Мое дело тихое, православное.   За Русь молиться буду.

ТИШУКОВ. Ты чего так разволновался, Глебыч? Я про тебя и не думал в эту сторону.

КАРЛИК (после паузы). А кто? (Еще пауза.) Просто интерес­но.

ТИШУКОВ. Да я же, Глебыч. Я, кто ж еще. Сам себе и преемлю.

КАРЛИК. А вот и правильно! Я всегда говорил.

ТИШУКОВ. На Западе, конечно, начнут рожу кривить.

КАРЛИК. Зато на Востоке как обрадуются, Петр Петрович!


Из оркестра начинают доноситься разрозненные звуки тубы и контрабаса.


ТИШУКОВ. Да! Тяжела ты, шапка Мономаха, но делать нече­го! Шапку, Глебыч, мы тоже в оффшор кинем, так оно на­дежнее. Камешков оттуда только наковыряем. (Пауза.) Черт возьми, и не уйти ведь по-хорошему! Обложат, как за­йца. И эти тоже. россияне. Ну что я могу поделать, если им меня нужно? Прямо извелись все. Ну, нате вам меня.

КАРЛИК. И слава богу, и слава богу!

ТИШУКОВ. Ладно, иди.

КАРЛИК. В надежных руках страна!

ТИШУКОВ. Иди прочь, говорю! И аппарат забери.

КАРЛИК (укатывая прочь динамо-машину). От всей Рос­сии спасибо!


Уходит. Пауза.

ТИШУКОВ (вдруг, в ложу оркестра, откуда продолжают­ся бессмысленные звуки тубы и контрабаса). Слушай­те, кончится это когда-нибудь или нет? Что ж такое? Сы­грайте что-нибудь человеческое!


Застигнутый врасплох ДИРИЖЕР неловко давит сигаре­ту в стакане и встает.


ДИРИЖЕР. Извините, Петр Петрович, у нас это. состава нет.

ТИШУКОВ. Как нет?

ДИРИЖЕР. Ну так... Разъехались.

ТИШУКОВ. В отпуск?

ДИРИЖЕР. Типа того. Только насовсем. Вот, туба и контра­бас только и остались. Тренируются теперь.

ТУБА И КОНТРАБАС (хором). Добрый день.

ТИШУКОВ. Чего это они все так, разом? Не спрашивали?

ДИРИЖЕР. Спрашивал. Говорят: разонравился репертуар. (Пауза.) Если честно, я тоже не в восторге.

ТИШУКОВ. Что ж вы сами не уехали?

ДИРИЖЕР. Да мне уж поздно... У меня скоро двойная тактовая.

ТИШУКОВ. Чего?

ДИРИЖЕР. Забыли... Ай-яй-яй... Двойная тактовая черта, ко­нец пьесы! И место давно ждет, возле родителей, на Ми­усском... А потом: я пожилой человек, я здесь и не такой цирк видел. Тут до вас смертельных номеров было — пу­блика не выживала, не то что артисты! Так что я уж на Ро­дине руками домашу. Кстати — голова я садовая! — вам же письмо просили передать. С оказией, авиапочтой...


Вынимает из фрака бумажный самолетик, пускает его к ногам Тишукова и удаляется восвояси. В луче света возникает КАМИНСКИЙ. Он сидит в кресле, в шелковой пижаме, и курит сигару.  Когда Тишуков нако­нец расправляет лист, Каминский начинает говорить.


КАМИНСКИЙ. Решил все-таки написать Вам частным образом. Не чужие все-таки, — можно сказать, товарищи по несча­стью. Коротко о себе. Я получил статус беженца и репута­цию главного борца с вашим дурацким режимом. Переда­вайте привет вашим злодеям — если бы не они, не видать мне этой халявы как своих ушей. Впрочем, все это дела про­шлые и вам хорошо известные. (Затягивается сигаре­той.) Теперь — главное. В настоящее время я прохожу курс лечения в клинике Кавдора в Шотландии. Это старинная клиника. Здесь мне обещали вернуть сон, и я уже делаю успехи. Заведение чудесное, всё на природе, хорошие вра­чи, тактичный персонал... Больных немного, но всё больше тяжелые. В соседней палате лежит какая-то местная стару­ха — она не спит уже пятый век, все время пытается смыть кровь со своих рук.   Вы должны ее помнить.


Пауза. Каминский смотрит на Тишукова, который, под­няв голову от письма, силится понять, о чем речь. Ка­минский, усмехнувшись, продолжает.


Приезжайте, коллега. Забудьте все слова, которым я вас учил: дрянь это все и подлость, вы же сами понимаете. Пора подумать о здоровье. Давайте к нам в клинику — заодно и Россия дух переведет, а то гнилью несет уже до Ламан-ша, постарались мы с вами, нечего сказать. Я перегово­рил с врачами — совсем вылечить вас они не обещают, но с острой фазы снимут непременно. Если надумаете — я пишу на их бланке, там наверху все координаты. До сви­данья или прощайте, — как пожелаете. Павел Каминский.


К нему подходит ЖЕНЩИНА в больничном белом халате, наброшенном на плечи; волосы собраны в узел. Ставит на столик стакан чая и лекарство на блюдечке, целует в голову. Каминский целует ей руку — и после паузы за­канчивает.


Постскриптум. Меня нашла моя сестра, Маша. Если только все это не сон.


Женщина поворачивается к Тишукову, распускает узел на голове, и каштановые волосы рассыпаются по пле­чам. Немедленно сверху спадает трапеция — и Маша, подхватив ее, легко перелетает на другой край сцены, навстречу Тишукову. Он отбрасывает письмо, делает шаг к ней навстречу — и...

Маша проходит как будто сквозь него — и исчезает, а Тишуков натыкается на входящего ПЕНЬКОВА.


ТИШУКОВ (отпрянув). А! Вы кто?

ПЕНЬКОВ. Я Пеньков.

ТИШУКОВ. Пеньков?

ПЕНЬКОВ. Вы меня не помните. Ну конечно — нас было так много... Здравствуйте, Петр Петрович!


Протягивает руку. Тишуков кричит от ужаса.


ПЕНЬКОВ (растерянно). Что?

ТИШУКОВ. Татуировка!

ПЕНЬКОВ (глядя на свою руку). Ну да.

ТИШУКОВ. Якорь...

ПЕНЬКОВ. Ну да. Я ж на флоте служил.

ТИШУКОВ (после паузы). Я тебя не узнаю.

ПЕНЬКОВ. Я Пеньков.

ТИШУКОВ. Не помню. Матрос Попов, матрос Серьга, капи­тан-лейтенант Жихлов. Ну, все равно. Я не виноват, Пеньков, не виноват! Это само получилось, понимаешь?

Меня так завертело, я и понять ничего не успел.   Сон какой-то, и проснуться нельзя.   И потом: все равно бы никого не спасли!

ПЕНЬКОВ. Петр Петрович!

ТИШУКОВ. А может, и нет! Может, и не Петр Петрович! Мне бы только проснуться по-человечески, понимаешь, Пеньков? Где-нибудь. у синего моря, чтобы песочек, и небо. и чтобы никто не знал, где... Глебыч и слово тайное знает! Карлик мой, Глебыч. Он обещал. Мне про­снуться надо! Проснуться! Ты ведь сон, Пеньков. Ты не знал? Дурачок. Ну и снись кому-нибудь другому. А я вот сейчас — р-раз! — и все. И нет никакого Тишукова... Ищи ветра в поле!

ПЕНЬКОВ. Да как же это... Петр Петрович!

ТИШУКОВ. Назад! Тш-ш-ш... (Залезает в сундук.) Всем при­вет! Айн, цвай, драй!


Закрывает крышку сундука.


ПЕНЬКОВ (после паузы, подойдя к сундуку и прокашляв­шись). Петр Петрович! Я не сон. Я Пеньков из Совета мо­лодежи. Мне Лариса передала, чтобы я принес план ме­роприятий. Мы давно его написали, честное слово! Мне ж никто не сказал, что надо вам его передать... (Пауза.) Вы простите, я не знал, что нельзя с татуировками. Я све­ду, я завтра сведу! (Осторожно стучится в сундук.) Петр Петрович!


Помедлив, осторожно поднимает крышку. Заглядывает внутрь.


Во я попал...


Выходят РАБОТНИКИ МАНЕЖА — и ловко разбирают сундук. Внутри пусто.


РАБОТНИКИ МАНЕЖА (демонстрируя стенки сундука). Ап!


Вновь вступают туба и контрабас — на сей раз звуки складываются в какую-то грустную мелодию, и под эту мелодию по сцене в странном замедленном танце прохо­дят и, прощаясь с публикой, исчезают за кулисами пер­сонажи этой пьесы — ШПРЕХШТАЛМЕЙСТЕР, ЯСЕНЕВ, ТОЛСТЫЙ и ДОЛГОВЯЗЫЙ, КАМИНСКИЙ, МАША, ПЕНЬ­КОВ. Толстый захватывает с собой клетку с хомячком, напоследок предлагая и ему помахать лапкой публике. Входит МАМА, в руках у нее — клетка с большой игуаной.


МАМА (игуане). Это ничего, Петя, это ничего. Игуана так игуана. Всякое в жизни бывает, мало ли куда занесет человека? Мы с отцом твоим одно время в Воркуте жили. Света не видели вообще — окно снегом как замело раз и навсегда, так и все! И снег-то черный от угля. А тут у тебя и светло, и просторно. Я тебе яблочек нареза­ла. Съешь дольку? Вот какой красавец! Ты ешь как сле­дует, а то не вырастешь. (Встревоженно.) Это я, Петя. Ты меня узнаёшь? Ты мигни, если узнаёшь. Ой, мигнул, узнал! Ты такой молодец, тут тобой все гордятся. Тетя Ната говорит: я так и знала, что он далеко пойдет!


Кормит игуану яблочком.


ДИРИЖЕР (из ложи оркестра, публике). Н-да. Чего толь­ко не приснится этому автору! Мрак какой-то. Натрес­кается водки в одиночестве и ну галлюцинировать. Нет бы в хорошей компании накатить валерьянки, комнату проветрить — и баиньки на бочок. Совсем ведь другое приснится! Как раз то, чего нужно людям! Нет, ей-богу: жизнеутверждающий финал — как же без него? Повер­нуть сюжет в хорошую сторону — это ведь никогда не поздно! Я про жизнь не говорю, но хотя бы драматургию. Правда? Так что — тс-с... Пока автор не видит... (Доста­ет пластинку и вынимает ее из конверта.) Извините, что под «фанеру» — состав разъехался... Но запись класс­ная! Вам понравится.


Поднимает пластинку и, держа ее на пальцах, как офи­циант блюдо, делает дирижерский жест другой рукой. Звучит тот же пасодобль, который звучал раньше.


ДИРИЖЕР (проникновенно). Дамы и господа! Только один раз! Петр Тишуков!


На площадке наверху вдруг распахивается пейзаж — си­нее море, пальмы... На этом фоне в изящном эстрадном прикиде а-ля «латинамерикана» — жилетка, лаковые ботинки, канотье — стоит Тишуков.

Дирижер провоцирует аплодисменты в зале, и Тишуков начинает бить чечетку под пасодобль. Это продолжает­ся до тех пор, пока аплодисменты не перейдут в овации. Входит КАРЛИК со скипетром, сопровождаемый двумя мрачноватыми РАБОТНИКАМИ МАНЕЖА. Сразу видно, что это охрана. Останавливается и некоторое время слушает чечетку. Потом Работник манежа вынимает из конверта пластинку, передает Карлику, и тот лома­ет ее об колено.

Музыка прекращается. Синее небо с пальмами меркнет.


КАРЛИК. Стало быть, теперь так!


Кивок работникам манежа, — и те уводят Маму от клет­ки с игуаной.


МАМА. Погодите, он еще не поел... Яблочко, яблочко ему пе­редайте.

КАРЛИК (после паузы, игуане). Ну что, Петя? Как жизнь? (Смеется, довольный.) Пе-тя!.. Не ожидал? Не ожида-ал... Ну ничего: стало быть, теперь вот так! Скажи: добрый день! Добрый — день, ну? Что же ты замолчал.   Петя?


Цокает игуане. Потом поворачивает голову к зрителям и начинает цокать им — безо всякой улыбки, с нараста­ющим раздражением.

А Тишуков на площадке наверху снова начинает бить че­четку — без музыки, самозабвенно, легко и счастливо. Он прощается с нами — и продолжает бить чечетку до тех пор, пока не гаснет луч света на его руке в белой пер­чатке, держащей канотье.


Август 2007 года

ПОТЕРПЕВШИЙ ГОЛЬДИНЕР (2010)[3]

комедия и немножко себе мелодрама


Работа под заказ — занятие почтенное.

Позвонил Геннадий Хазанов: есть идея!

При встрече мне была передана пьеса Джеффа Бэрона «Приходящий мистер Смит». Должен сразу признаться, что я ее так и не прочитал до конца — успел затормозить вовремя, в отличие от персонажа, который чуть не зада­вил насмерть человека...

Я так и не узнал, чем там закончилось: бродвейское раз­витие сюжета в любом случае отвлекло бы меня от соб­ственной драматургической тропинки, и я не стал риско­вать.

Чужие сюжеты перекатывал в массовом порядке еще отец наш Шекспир, — так что не англосаксам жаловать­ся! Тем более что, взявши с поклоном благодарности исхо­дное событие, я поменял не только коллизию, но и пол пер­сонажа.

Ноувы, — «шел в комнату, попал в другую»... — напи­санное мной мало соответствовало ожиданиям Геннадия

201

Викторовича: характер героя поволок меня за собой; коме­дия, картина за картиной, неотвратимо сползала в мело­драму.

Автор, как известно, ни в чем не виноват — литерату­ра дело живое! Татьяна вышла замуж за генерала, а про­тивный комедийный старик Гольдинер при ближайшем рассмотрении оказался лирическим героем, человеком, за­служивающим любви...

Премьера пьесы состоялась в Одессе, в Русском драма­тическом театре. Главную роль сыграл замечательный ар­тист Олег Школьник — она оказалась как будто специаль­но написанной для него!

«Шел в комнату, попал в другую.»

Попал — или хотел попасть?

Всем уехавшим и оставшимся...


Действующие лица


ГОЛЬДИНЕР

МИССИС УОТСОН

Действие происходит на Брайтон-Бич, США, в начале XXI века.

Первый акт

Сцена первая


Небольшая квартира на Брайтоне. Лето.

У открытого окна, сидя в инвалидном кресле, дремлет

ГОЛЬДИНЕР.

Из плеера, стоящего на подоконнике, громко звучит пес­ня «Потолок ледяной, дверь скрипучая.» Грохот поезда, как будто он проходит прямо по голове, потом звонок в дверь. Гольдинер дремлет. Еще один зво­нок. Поет Хиль, грохочет поезд. Входная дверь приоткрывается.

ГОЛОС. Mister Goldiner! Is anybody at home?


МИССИС УОТСОН заходит в квартиру, останавливается, осматривается.


МИССИС УОТСОН. Mister Goldiner!


Проходит вглубь квартиры, видит спящего, некоторое время смотрит на него и еще раз коротко оглядывает обстановку. Потом подходит к спящему и трогает его за плечо. Тот открывает глаза и страшно орет. Миссис Уотсон, отскакивая, тоже кричит.


ГОЛЬДИНЕР. Что? Что?

МИССИС УОТСОН. Shit! ГОЛЬДИНЕР. А! А-а-а! МИССИС УОТСОН. Don't worry


Все это время из плеера громко поет Хиль, и, перекры­вая его голос, они кричат почти одновременно, причем она — по-английски.


ГОЛЬДИНЕР. Вон!

МИССИС УОТСОН. Mister Goldiner!

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Please don't worry!

ГОЛЬДИНЕР. Кто вы?

МИССИС УОТСОН. My name is missis Watson!

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. My name is missis Watson!

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Shit!


Подходит к плееру и выключает его. Становится вдруг совсем тихо.


МИССИС УОТСОН (раздельно, после паузы). My name — is — missis — Watson.

ГОЛЬДИНЕР (после паузы). Май нейм — из — Гольдинер.

МИССИС УОТСОН (после паузы). Fine.

ГОЛЬДИНЕР. Как вы... Хау ю... здесь... хиар?

МИССИС УОТСОН (догадавшись). How did I get here? The door was open. (Показывает на дверь.) The door!

ГОЛЬДИНЕР. Чертова Фира, бакалейная башка!

МИССИС УОТСОН. Fi-ra? I think it's pretty unwisely...

ГОЛЬДИНЕР. Черт побери ваш собачий язык! Я не понимаю по-английски!

МИССИС УОТСОН (с тревогой в голосе). You don't understand English?

ГОЛЬДИНЕР. Инглиш — нихт!

МИССИС УОТСОН. Really?

ГОЛЬДИНЕР. Риали, риали. Вот ни с гулькин хер!

МИССИС УОТСОН. Goolkin herr? Oh wonderful! But why? Could I ask you, mister Goldiner, how could it possibly happen that you have been living in our wonderful country for such a long time and still don't understand English at all?

ГОЛЬДИНЕР (в бешенстве). Инглиш — найн! Инглиш генук!

МИССИС УОТСОН. Oh, what a pity...

ГОЛЬДИНЕР. Что вам тут надо? Уот — ю... Ох, за что мне эти цоресы? Уот ю.   здесь? Хиар?

МИССИС УОТСОН (догадавшись). Why am I here? (Вынима­ет какие-то бумаги.) I've come here in accordance with a court decision.

ГОЛЬДИНЕР. Я никуда отсюда не уйду! Уберите ваши бума­ги! Я инвалид, я старый человек, меня нельзя волновать! Я заплачу! Из-за ста долларов выбрасывать человека на улицу! Что вы мне суете ваши бумажки! Нахер мне сдался ваш седой орел! Я не понимаю! Что вы улыбаетесь? Тупая, как все американцы. Не понимаю, андерстенд? (Сам слы­шит, что сказал.) О! Андерстэнд! Ай донт андерстэнд!

МИССИС УОТСОН. Это я уже давно поняла, мистер Гольди-нер. Что вы не андерстэнд.


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Что происходит?

МИССИС УОТСОН. Давайте попробуем по-русски. Меня зовут миссис Уотсон.

ГОЛЬДИНЕР. Врете.

МИССИС УОТСОН. Ну, знаете!

ГОЛЬДИНЕР. Миссис Уотсон не говорят по-русски!

МИССИС УОТСОН. Некоторые говорят, как видите.

ГОЛЬДИНЕР. Кто вы?

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер! Если вы попробуете помолчать, у нас появится шанс.

ГОЛЬДИНЕР. Хорошо. (Через секунду.) Ну?

МИССИС УОТСОН. Недолго вы продержались. So... Меня зо­вут миссис Уотсон.

ГОЛЬДИНЕР. Это я уже слышал!

МИССИС УОТСОН (терпеливо). Это фамилия мужа.

ГОЛЬДИНЕР. Если у вас муж Уотсон, так можно вламываться в чужой дом?

МИССИС УОТСОН. Я не вламывалась в ваш дом, мистер Гольдинер! Дверь была открыта! Вы спали!

ГОЛЬДИНЕР. Хочу и сплю!

МИССИС УОТСОН. Я пришла по приговору суда...

ГОЛЬДИНЕР (показывая кукиш). Вот вам! Никуда не уйду!

С места не тронусь! Меня голыми руками не взять, у меня есть адвокат Нухимзон!..

МИССИС УОТСОН. Fuck!

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. А-а, поняли.

ГОЛЬДИНЕР. Я двадцать лет в Америке. Главные слова уже понимаю.

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер! Никто не собирается вас выселять. По крайней мере, не я...

ГОЛЬДИНЕР. Тогда что вы тут делаете?


Пауза.


МИССИС УОТСОН. Я была за рулем того «форда»...


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. А-а!.. Так это ты...

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер! Раз уж мы разговари­ваем по-русски, давайте обращаться друг к другу на вы.

ГОЛЬДИНЕР. На вы? Ты меня задавила!

МИССИС УОТСОН. Я спасла вам жизнь, мистер Гольдинер! Я жала на тормоз так, что было слышно на весь Манхеттен. А вы продолжали идти! На красный свет! Вас что-то сильно заинтересовало на той стороне.

ГОЛЬДИНЕР. Да! Меня заинтересовало!

МИССИС УОТСОН. Ну, вот мы и встретились.

ГОЛЬДИНЕР. Мерзавка!

МИССИС УОТСОН. Называйте меня миссис Уотсон.

ГОЛЬДИНЕР. Чтоб ты сдохла со своим драндулетом!

МИССИС УОТСОН. Это был «форд фокус», четвертого года вы­пуска.

ГОЛЬДИНЕР. Чтоб ты сдохла со своим драндулетом четвер­того года выпуска, идиотка!

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер! Мой ай-кью — сто со­рок. А ваш?

ГОЛЬДИНЕР. У меня нет ай-кью! У меня перелом ноги, тре­щина в ребре и ушиб всей левой стороны.

МИССИС УОТСОН. Простите. Я ведь действительно тормози­ла изо всех сил.

ГОЛЬДИНЕР. Ну хорошо. Извинилась — и вали отсюда!

МИССИС УОТСОН. Я бы с наслаждением покинула ваш госте­приимный дом, мистер Гольдинер, но это невозможно.

ГОЛЬДИНЕР. Что невозможно? Ты с ума сошла? Вон из моей квартиры, нахалка! Что ты на меня уставилась?

МИССИС УОТСОН. Я жду, когда вы... замолчите.

ГОЛЬДИНЕР. Я не буду молчать! Это моя квартира! Хочу и раз­говариваю! В чем дело?

МИССИС УОТСОН. Я уже говорила.

ГОЛЬДИНЕР. Ну?

МИССИС УОТСОН. Я пришла по приговору суда...

ГОЛЬДИНЕР. Ваше сраное правительство велело задавить меня насмерть?

МИССИС УОТСОН. Наше замечательное правительство, ми­стер Гольдинер, тут вообще ни при чем! Правительство в нашей замечательной стране не принимает судебных решений.

ГОЛЬДИНЕР. Не морочьте мне голову своей сраной Амери­кой! Сколько можно болтать ерунду! Ближе к делу. Ну?

208

МИССИС УОТСОН (после паузы). Последняя попытка. Десять секунд молчания, мистер Гольдинер! Сраная Америка постаралась для вас. Суд города Нью-Йорк приговорил меня к общественным работам. Я буду ухаживать за вами восемьдесят часов.

ГОЛЬДИНЕР. Вы?

МИССИС УОТСОН. Я.

ГОЛЬДИНЕР. За мной?

МИССИС УОТСОН. Exactly.

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Все-таки вам надо подучить язык. Вдруг

в следующий раз вы попадете не под мою машину.

ГОЛЬДИНЕР. Вон отсюда!

МИССИС УОТСОН. Вы не только не андестэнд, мистер Гольдинер. Вы еще и не копенгаген. Я не могу уйти. Вот реше­ние суда. Мы, американцы, законопослушные люди.

ГОЛЬДИНЕР. Вы кретины! Убирайся вон, убийца!

МИССИС УОТСОН. На всякий случай должна вас предупре­дить, мистер Гольдинер, что клевета тоже предусмотре­на в законе и может стоить вам нескольких тысяч дол­ларов.

ГОЛЬДИНЕР. Я же говорил, что вы кретины! У меня нет не­скольких тысяч долларов, я могу говорить все, что хочу!

МИССИС УОТСОН. Уверяю вас: после описи вашего имуще­ства эта скромная сумма найдется. Вот, например, этот дивный фарфоровый горнист.

ГОЛЬДИНЕР. Поставь горниста на место!

МИССИС УОТСОН. Поставь-те. На вы, мистер Гольдинер, на вы!

ГОЛЬДИНЕР (показывая кукиш). Вот тебе на вы!

МИССИС УОТСОН. Вы возмутительный старик, мистер Гольдинер. Но все это, слава богу, не имеет ко мне отношения. Ничего личного. Nothing personal, как говорим мы в этой чудесной стране, приютившей себе на голову миллионы неблагодарных идиотов со всего света. Вы потерпевший, я ответчица, вот решение суда. Я проведу здесь восемьде­сят часов — десять недель, по четыре часа каждую среду и субботу. Я буду приносить вам продукты и совершать уборку, а потом покину это жилище навсегда. И буду счастливо жить в благословенной Америке, а вы остане­тесь здесь, посреди вашего протухшего Брайтона.

ГОЛЬДИНЕР. Замолчите!

МИССИС УОТСОН. Ну что же. По крайней мере, на вы...

ГОЛЬДИНЕР. Я не желаю вас видеть. Я имею право, это моя квартира!

МИССИС УОТСОН. Пожалуйста, пишите отказ. Я не возражаю.

ГОЛЬДИНЕР. И что?

МИССИС УОТСОН. Ничего. Я уйду.

ГОЛЬДИНЕР. И вам ничего не будет за то, что вы на меня наехали?

МИССИС УОТСОН. Кроме вашей благодарности за то, что я почти успела затормозить.

 ГОЛЬДИНЕР. Мерзавка!

МИССИС УОТСОН. Старый идиот.

ГОЛЬДИНЕР. Что-о?


Пауза.


МИССИС УОТСОН. Мне остаться?

ГОЛЬДИНЕР. Да!

МИССИС УОТСОН. Я буду ходить по вашей квартире, мистер Голь-динер. маячить перед глазами. трогать вашего горни­ста.  действовать на нервы.   копаться в холодильнике.

ГОЛЬДИНЕР. Отлично!

МИССИС УОТСОН. И так — восемьдесят часов.

ГОЛЬДИНЕР. С перерывами.

МИССИС УОТСОН. Все равно — это, наверное, очень утоми­тельно в вашем возрасте.

ГОЛЬДИНЕР. Засуньте себе мой возраст — знаете куда? Я вас всех переживу, у меня отличное здоровье!

МИССИС УОТСОН. Ну, это вы еще не жили в квартире, где я навожу порядок.

ГОЛЬДИНЕР. Настоящая американская сучка!

МИССИС УОТСОН. Так я остаюсь?

ГОЛЬДИНЕР. Да!

МИССИС УОТСОН. Ну что же. Будем приводить приговор в ис­полнение.

Сцена вторая


Та же квартира.

Грохот поезда.

Из плеера, стоящего на подоконнике, громко звучит песня «Это время гудит — БАМ!»

У открытого окна в инвалидном кресле, лицом к двери, сидит ГОЛЬДИНЕР. В дверях, с пакетами в руках, стоит МИССИС УОТСОН.



ГОЛЬДИНЕР (перекрикивая песню). Нравится?

МИССИС УОТСОН. Нет!

ГОЛЬДИНЕР. Я специально включил! К вашему приходу!

МИССИС УОТСОН. У каждого возраста — свои удовольствия, мистер Гольдинер!


Проходит на кухню, ставит пакеты. Песня звучит еще не­которое время. Потом Гольдинер выключает плеер. Пауза.


МИССИС УОТСОН. Как вы себя чувствуете?

ГОЛЬДИНЕР. Отлично.

МИССИС УОТСОН. Фира давно заходила?

ГОЛЬДИНЕР. Не ваше дело.

МИССИС УОТСОН. Конечно, не мое. Просто она не закрывает холодильник.

ГОЛЬДИНЕР. Бакалейная башка!


Пауза.


МИССИС УОТСОН. Кстати, ее построили?

ГОЛЬДИНЕР. Фира сама кого хочешь построит.

МИССИС УОТСОН. Да я про магистраль вашу. «От Байкала до Амура».

ГОЛЬДИНЕР. Вам-то что?

МИССИС УОТСОН. Так, интересно.

ГОЛЬДИНЕР. Построили!

МИССИС УОТСОН. И что, помогло?

ГОЛЬДИНЕР. Очень даже помогло!

МИССИС УОТСОН. Мои поздравления.

ГОЛЬДИНЕР. Что вы там смеетесь? Вот что вы нашли смеш­ного?

МИССИС УОТСОН. Тут и искать не надо. Сидите возле чужого океана на чужой шее — и крутите по целым дням совет­ские песни. Crazy...

ГОЛЬДИНЕР. Не ваше дело, что я кручу! И не смейте смеять­ся! Что вы вообще понимаете?

МИССИС УОТСОН. Про вас — всё.

ГОЛЬДИНЕР. Вы ничего не понимаете, кроме своей спеси!

МИССИС УОТСОН. Это у меня спесь?

ГОЛЬДИНЕР. А у кого же!

МИССИС УОТСОН. Знаете что?

ГОЛЬДИНЕР. Что? Что?

МИССИС УОТСОН. Ладно, мистер Гольдинер. Вас поздно пе­ревоспитывать, и это не входило в приговор.

ГОЛЬДИНЕР. А я вам скажу. Вы ничего не понимаете! Вы ни­чего не знаете, у вас нет родины.

МИССИС УОТСОН. Stupid!

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Дурак.

ГОЛЬДИНЕР. Ага-а, обиделись! А не надо обижаться, я ста­рый человек, я говорю правду.

МИССИС УОТСОН. Правду?

ГОЛЬДИНЕР. Да!

МИССИС УОТСОН. Давайте лучше помолчим, мистер Гольдинер. У меня много работы.

ГОЛЬДИНЕР. А я хочу говорить!


Миссис Уотсон пожимает плечами.


Я обмолчался тут! Я буду говорить!


Миссис Уотсон пожимает плечами.


Безобразие!


Миссис Уотсон становится к раковине.


И буду слушать, что хочу! Это моя жизнь!


Миссис Уотсон не отвечает.


Приперлась в чужой дом и заводит свои порядки! Хамка!


Миссис Уотсон не отвечает.


Как вас там?


Миссис Уотсон не отвечает.


Как вас зовут?

МИССИС УОТСОН (после паузы). My name is missis Watson.

ГОЛЬДИНЕР. А имя у вас есть? Нормальное русское имя?

МИССИС УОТСОН. Вам непременно русское, мистер Гольдинер?

ГОЛЬДИНЕР. Человеческое!

МИССИС УОТСОН. В этом нет необходимости, в нашем слу­чае. Миссис Уотсон.

ГОЛЬДИНЕР. «Миссис Уотсон»! Как этот Уотсон вас терпит!

 МИССИС УОТСОН. Мистер Уотсон свое уже оттерпел.


Поворачивается от раковины, вытирая полотенцем большой кухонный нож. Гольдинер отъезжает на инва­лидном кресле на пару шагов. Миссис Уотсон ставит нож в сушку.


Мы давно в разводе, мистер Гольдинер.

ГОЛЬДИНЕР. Я его понимаю.

МИССИС УОТСОН. Это как раз — вряд ли. (Пауза.) Он оказал­ся гомосексуалистом.

ГОЛЬДИНЕР. Вот! Все американцы...

МИССИС УОТСОН. Не все. (Пауза.) И это не имеет значения.

ГОЛЬДИНЕР. Имеет-имеет! Вы тут все порченные! Нахапали денег со всего света, устроили бордель и всем указывае­те, как жить... Лицемеры!

МИССИС УОТСОН. Кто вам указывает? Какой бордель?

ГОЛЬДИНЕР. Настоящий бордель! Навезли негров...

МИССИС УОТСОН. Это называется: афро-американцы, ми­стер Гольдинер!

ГОЛЬДИНЕР. Это они в телевизоре афро-американцы! А так— обычные негры! Я всю жизнь боролся за их свободу, а они ездят на лимузинах! Ведут себя нагло, ни одного слова непонятно вообще.

МИССИС УОТСОН. Где они ездят? На Брайтоне?

ГОЛЬДИНЕР. Еще не хватало, чтобы они сунулись сюда!

МИССИС УОТСОН. Слушайте, мистер Гольдинер, вы просто чудовище.

ГОЛЬДИНЕР. Тот был болван — всех разбомбил, теперь вы­брали другого, и снова гордятся! Из каждой дырки тор­чит по флагу! Помешались на своем патриотизме — Америка, Америка! «Наша за-ме-ча-тельная страна»!.. А человеку податься некуда.

МИССИС УОТСОН. А вы пробовали?

ГОЛЬДИНЕР. Мне нечего пробовать! Я сижу тут у окна це­лую вечность, а мне по голове ездит метро! И на эту пы­точную комнату уходит весь вэлфер. А они там болтают о ценностях демократии.

МИССИС УОТСОН. Да кто вас сюда звал? Сидели бы у себя в Жмеринке.

ГОЛЬДИНЕР. Сама ты Жмеринка!


Несколько секунд говорят почти одновременно.


МИССИС УОТСОН. Нет, просто поразительное хамство!

ГОЛЬДИНЕР. Там была великая держава!

МИССИС УОТСОН. Ах, великая!

ГОЛЬДИНЕР. А здесь — царство доллара...

МИССИС УОТСОН. Ах, доллара!

ГОЛЬДИНЕР. ...и ничего святого!

МИССИС УОТСОН. А у вас есть святое?

ГОЛЬДИНЕР. У меня — есть!

МИССИС УОТСОН. Как интересно! Вы верите в бога?

ГОЛЬДИНЕР. Я не знаю никакого бога! Это все ерунда! Мы верили в другое.

МИССИС УОТСОН (понимающе). А-а-а.

ГОЛЬДИНЕР. Ничего не «а-а»! Верили! И клали свои жизни!

МИССИС УОТСОН. То-то вы положили свою жизнь на Брай­тоне.

ГОЛЬДИНЕР. Вы ничего не понимаете! Они все испортили, эти дураки! Это была грандиозная идея!

МИССИС УОТСОН. Уничтожить миллионы людей? Отличная идея!

ГОЛЬДИНЕР. Это было такое время! Страна была в опасности.

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер! Меня приговорили к уборке вашей квартиры, но я не обязана слушать эту коммунистическую ересь.

ГОЛЬДИНЕР. Сама ты ересь! Соплячка! Мы победили Гитле­ра!

МИССИС УОТСОН (задохнувшись от возмущения). Всё! Ни слова больше. (Начинает судорожно оттирать что-то с кухонного стола.)

ГОЛЬДИНЕР. А-а, нечего возразить! То-то.

МИССИС УОТСОН (продолжая оттирать). Пошлый, само­надеянный, глупый старик!

ГОЛЬДИНЕР. Хамская безродная космополитка!


Миссис Уотсон перестает оттирать стол. Пауза.


МИССИС УОТСОН. Ну? И кто победил Гитлера?

ГОЛЬДИНЕР (неуверенно). Мы.


Пауза.


МИССИС УОТСОН. Все-таки вы очень смешной.

ГОЛЬДИНЕР. Ничего смешного.

МИССИС УОТСОН. Очень смешной, очень! Понабивали вам в голову всякой ерунды. Уже век прошел, жизнь поме­нялась, все другое — время, континент. А вы все повто­ряете, как.

ГОЛЬДИНЕР. Как попугай. Вы хотели сказать: как попу­гай.

МИССИС УОТСОН. Ну, в общем... Я же не сказала!

ГОЛЬДИНЕР. Хотели.

МИССИС УОТСОН. Ладно, мистер Гольдинер. Мы слишком разные люди. Правда. Мы только будем раздражать друг друга. Давайте сделаем вид, что нас тут нет.

ГОЛЬДИНЕР. Я — есть!

МИССИС УОТСОН. Fine... И я есть, но — отдельно от вас. Две функции. Вы смотрите в окно, я убираю квартиру.

ГОЛЬДИНЕР. Что я там не видел, в окне?

МИССИС УОТСОН. Это меня не касается.

ГОЛЬДИНЕР. Не касается.   Вы бы посидели тут с мое!


В паузе по эстакаде с грохотом проходит метро.


МИССИС УОТСОН. Да. Я бы, пожалуй, спятила.

ГОЛЬДИНЕР. Так я и спятил.


Пауза.


МИССИС УОТСОН. Хотите сока?

ГОЛЬДИНЕР. Апельсиновый?

МИССИС УОТСОН. Да.

ГОЛЬДИНЕР. Свежий, с мякотью?

МИССИС УОТСОН. Свежий, с мякотью.

ГОЛЬДИНЕР. Не хочу.


Миссис Уотсон наливает сок и ставит на подоконник.


МИССИС УОТСОН. Очень вкусный и прохладный.

ГОЛЬДИНЕР. Жуткая духота. И дрянной кондиционер. Лия мечтала купить нормальный кондиционер и человече­ские шторы вместо этих железяк.   Оказалось: чтобы по­менять этот гроб, надо добывать разрешение. И этот долг за квартиру.   Они присылают какие-то бумажки.

МИССИС УОТСОН. Да. Бюрократия тут.  (Пауза.) И вид из окна, конечно...

ГОЛЬДИНЕР. Вид из окна я уже однажды поменял. У меня окна выходили на улицу Поля Лафарга.

МИССИС УОТСОН. Кто это?

ГОЛЬДИНЕР. Я знаю? Какая теперь разница. Теперь — вот. Магазин «секонд-хенд люкс», метро по голове, шаурма в нос и Шафутинский в уши.

МИССИС УОТСОН. Ну, не только.   Вот, про магистраль — это ведь тоже оттуда?

ГОЛЬДИНЕР. Оттуда! Этот Рома затарил меня за полцены. Я столько не проживу — все послушать, что он мне втюхал.

МИССИС УОТСОН. Вы в Америке — двадцать лет?

ГОЛЬДИНЕР. Как одна копеечка. Можете себе это представить?

МИССИС УОТСОН. Могу. Я тут гораздо дольше.

ГОЛЬДИНЕР. Что вы сравниваете? Вас привезли сюда жить, а меня умирать. А я все никак. Даже вы не помогли с ва­шим бешеным драндулетом.

МИССИС УОТСОН. Я тормозила, честное слово. Черт, зачем я вообще поехала в этот день!

ГОЛЬДИНЕР. Я тоже задавал себе этот вопрос.

МИССИС УОТСОН. Не надо было мне и соваться на это интер­вью.

ГОЛЬДИНЕР. Вы еще и журналистка.

МИССИС УОТСОН. Нет; интервью — это когда устраиваешься на работу. Мне очень нужна была эта работа!

ГОЛЬДИНЕР. А что за работа?

МИССИС УОТСОН. Ацтеки.

ГОЛЬДИНЕР. Кто?

МИССИС УОТСОН. Я занимаюсь ацтеками. Появилось хоро­шее место, Аssistant Professor... И главное, вышла вовре­мя, но этот трафик у моста... Вырвалась и нажала на газ, как дура.

ГОЛЬДИНЕР. Какая скорость была у вашего ацтека?

МИССИС УОТСОН (после паузы). В полиции сказали: пятьде­сят миль в час.

ГОЛЬДИНЕР. А по-русски?

МИССИС УОТСОН. Восемьдесят километров.

ГОЛЬДИНЕР. Эти цифры стоило написать на моей могиль­ной плите.

МИССИС УОТСОН. Я тормозила и сигналила, но вы шли прямо под колеса, на красный свет! Шли и смотрели куда-то...

ГОЛЬДИНЕР. Я увидел женщину. На той стороне улицы. Она была похожа на Лию в молодости. Только ее зачем-то по­красили в фиолетовый цвет и прокололи ноздри. (Пау­за.) Это была реклама помады.

МИССИС УОТСОН. Она была красивая? Лия.

ГОЛЬДИНЕР. Очень! В сорок девятом году не прокалывали ноздрей. Их только иногда рвали... (Пауза.) Это Липскер во всем виноват!

МИССИС УОТСОН. Кто?

ГОЛЬДИНЕР. Сема Липскер, из отдела стандартизации! Мы с ним работали на одном заводе. Теперь — вот: торчим на одной набережной. Проел мне плешь с этим ковбоем.

МИССИС УОТСОН. Каким ковбоем?

ГОЛЬДИНЕР. Голым! Он сказал: вот ты тут сидишь, а жизнь проходит мимо! Посреди Манхеттена стоит голый ков­бой в одной шляпе. Ты обязан это увидеть! Стоит голый и играет на гитаре.

МИССИС УОТСОН. Правда, стоял. Много лет, на Таймс-сквер...

ГОЛЬДИНЕР. Но зачем?

МИССИС УОТСОН. Не знаю.

ГОЛЬДИНЕР. Нет, я спрашиваю: зачем мне было на это смо­треть? Мало я видал идиотов в шляпе? Он мне говорит: ты удивишься. Тоже идиот! Я вот этими глазами видел Маленкова с Кагановичем! Я видел пятилетку в четыре года — что меня еще может удивить? Но главный идиот — я, потому что я все-таки поперся на ваш Манхеттен!

МИССИС УОТСОН. В первый раз?

ГОЛЬДИНЕР. Что я, по-вашему, дикарь? Манхеттена не ви­дел? «В первый»... Во второй! В первый раз меня по нему специально провезли, когда мы ехали из аэропорта. Ат­тракцион! «Папа, смотри, вот она, Аме-ерика!» Человеку тридцать лет, а лицо такое, как будто ему дали петушка на палочке!

МИССИС УОТСОН. А ваш сын...

ГОЛЬДИНЕР. Он работает в синагоге. Ходит нечесаный и все время разговаривает с богом. Наверно, это очень важ­ный разговор, — он почти не отвлекался от него, даже когда умирала его мать. (Пауза.) Я не успел понять, ког­да это с ним случилось. Был обычный поц.

МИССИС УОТСОН. Поц?

ГОЛЬДИНЕР. Ну, это значит: юноша! Обычный советский юноша. Девушки, стройотряд, комитет комсомола. А по­том у них наступила свобода, и этот шлемазл сошел с ка­тушек.

МИССИС УОТСОН. Шле-мазл?

ГОЛЬДИНЕР. Это не переводится. Шлемазл — это шлимазл! Он, видите ли, ощутил себя евреем!

МИССИС УОТСОН. Тогда ему надо было ехать в Израиль...

ГОЛЬДИНЕР. Так он туда и ехал! Но в Вене он ощутил себя умным евреем и уехал сюда. Через год приехали мы — Лия хотела быть рядом... Рядом мы будем на кладбище, если только он вспомнит, где нас закопал. Он приезжал раз в неделю и сидел со скучным лицом. Ровно час, по часам! И слава богу, что только на час, потому что я не выдерживал и начинал кричать... Лия плакала... Ай!


Машет рукой и отворачивается. Пауза.


МИССИС УОТСОН. Давно вы один?

ГОЛЬДИНЕР. Осенью — два года. Шестого октября.

МИССИС УОТСОН. Простите, а... — внуки?

ГОЛЬДИНЕР. Он тут родил троих от какой-то местной еврей­ки. Она ходит в платке, дети в кипе. Говорят по-англий­ски. Никакого отношения ко мне это не имеет. Я для них, как марсианин.

МИССИС УОТСОН. Мы все друг для друга, как марсиане. (Па­уза.) Суп будете?

ГОЛЬДИНЕР. Какой суп?

МИССИС УОТСОН. Вкусный.

ГОЛЬДИНЕР. Буду. Не смогли меня задавить, теперь кормите. МИССИС УОТСОН. Ну вот и замечательно. Да... Меня зовут Джейн.

ГОЛЬДИНЕР. Джейн Уотсон.

МИССИС УОТСОН. Женя Ровинская. (Усмехнувшись.) Rowin-sky!

Сцена третья



Звуки и голоса с лестничной клетки.


МИССИС УОТСОН. Осторожнее, мистер Гольдинер... Опирай­тесь сильнее.

ГОЛЬДИНЕР. Она будет учить меня осторожности! Я очень осторожен, я всю жизнь был настороже.

МИССИС УОТСОН. Поворот... Отлично!


Появляются в дверях квартиры. Гольдинер — с косты­лем.


ГОЛЬДИНЕР. И сразу к причалу!


Миссис Уотсон подвигает к окну кресло; Гольдинер са­дится.


ГОЛЬДИНЕР. Уф-ф...

МИССИС УОТСОН (возвращается со сложенным инвалид­ным креслом, ставит его у дверей). Отлично! Вы сегод­ня — гораздо лучше.

ГОЛЬДИНЕР. Я вообще великолепен.

МИССИС УОТСОН. И очень, очень скромны...

ГОЛЬДИНЕР. Вы тоже пользовались успехом на набережной!

МИССИС УОТСОН. Да-а... Ваша набережная — это, конечно...

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Аттракцион.

ГОЛЬДИНЕР. ВДНХ!

МИССИС УОТСОН. Что?

ГОЛЬДИНЕР. Азов не знаете, молодежь! Выставка достиже­ний народного хозяйства! Шубы, жены, дочери... МИССИС УОТСОН. Что-то вроде Пятой авеню.


Наливает и ставит перед Гольдинером чашку с соком.


ГОЛЬДИНЕР. Не знаю, не бывал. (Пьет.) М-м-м. А что, на вашей Пятой авеню есть океан и пивной бар с настоя­щей воблой?

МИССИС УОТСОН. Нет.

ГОЛЬДИНЕР. Так что вы сравниваете? Нет, здесь роскошная жизнь, когда становится можно дышать. А какие люди! Через дом отсюда живет Элла, она бывший концертный администратор из Москвы! Она знает Кобзона!

МИССИС УОТСОН. Кого?

ГОЛЬДИНЕР. Вы тут в своей провинции совсем оторвались от культурной жизни! Кобзон! Это не объяснить, это надо видеть. Он до сих пор поет, хотя все с ним пять раз попрощались.

МИССИС УОТСОН. Cool! Круто.

ГОЛЬДИНЕР. А старичок в клетчатой рубашке, у шашлыч­ной — это, чтоб вы знали, капитан ядерной подвод­ной лодки. Не надо крика! — эта страница биографии у него в прошлом. Теперь сидит на набережной, читает «Новое русское слово», следит за дебатами в Конгрес­се... Если что не так, обещает таки всплыть возле Ман-хеттена!

МИССИС УОТСОН. Предупредите меня, — я на это время отъ­еду к маме в Нью-Джерси.

ГОЛЬДИНЕР. Хорошо, только чур — больше никому!

МИССИС УОТСОН. Done! Идет! А этот язык — мать и дочка у кафе — это был идиш?

ГОЛЬДИНЕР. Ида Исаковна? В инвалидном кресле? Идиш, он самый.

МИССИС УОТСОН. Такая вредная бабушка: при всех выгова­ривать дочери!

ГОЛЬДИНЕР. Было время испортиться характеру.

МИССИС УОТСОН. И татуировка на руке — какой-то панк, а не бабушка! (Смеется.)

ГОЛЬДИНЕР. Это номер.

МИССИС УОТСОН. Что?

ГОЛЬДИНЕР. Эта татуировка — из Освенцима.

МИССИС УОТСОН. Ой. Простите.

ГОЛЬДИНЕР. Просить за это прощения, Женя, надо не вам... (Пауза.) Да, тут у нас ноев ковчег, миссис Уотсон. Немнож­ко Одесса, немножко Батуми, немножко Освенцим.

МИССИС УОТСОН. Странное место. Правда, странное.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Такое вот кино в доме престарелых. Пока­зали немножко океана напоследок.

МИССИС УОТСОН (после новой паузы). А у вас недавно был день рождения. Угадала?

ГОЛЬДИНЕР. Нет.

МИССИС УОТСОН. А с чем вас поздравила эта пара?

ГОЛЬДИНЕР. Какая пара?

МИССИС УОТСОН. На набережной.

ГОЛЬДИНЕР. Концевичи?

МИССИС УОТСОН. Не знаю. Ему лет под семьдесят, в трени­ровочном костюме и кепке «Сан-Диего», она — в красном платье. И вообще, вся такая.   большая.

ГОЛЬДИНЕР. Концевичи!

МИССИС УОТСОН. И с чем они вас поздравляли?

ГОЛЬДИНЕР. Не знаю.

МИССИС УОТСОН. Вас поздравляют просто так?

ГОЛЬДИНЕР. А что такого? Хороший день, приятная встреча.

МИССИС УОТСОН. С Концевичем.

ГОЛЬДИНЕР. А что? Он местная знаменитость, сын имеет ма­газин, сам пишет в русской газете статьи на исторические темы... Разоблачает Сталина... Бесстрашный человек!

МИССИС УОТСОН. Вы что-то от меня скрываете...

ГОЛЬДИНЕР. Что мне скрывать, я весь как на ладони!

МИССИС УОТСОН. Ну хорошо, хорошо... Обед через пять минут?

ГОЛЬДИНЕР. Через три. Пять — я не выживу.

МИССИС УОТСОН. Yes, sir!


Начинает хлопотать на кухне. После паузы: А-а, это тот самый Концевич?


ГОЛЬДИНЕР. Какой?

МИССИС УОТСОН. Ну, вы мне рассказывали в прошлый раз... У которого все хорошо.

ГОЛЬДИНЕР. Этот-этот.

МИССИС УОТСОН. Вам он не особо нравится, я заметила.

ГОЛЬДИНЕР. Как может нравиться человек, у которого все хорошо? Его ненавидит весь Брайтон.


Миссис Уотсон смеется.


Причем, еще знаете что? — он еще обязательно заметит, что у вас все плохо, и громко посочувствует! Ему от этого особенно хорошо.

МИССИС УОТСОН (смеясь). Бедный Концевич! Да, меня тоже все с таким удовольствием жалели. когда мы развелись с Майком. А стоило завести нового бой-френда — сразу начались гадости за спиной.

ГОЛЬДИНЕР. «Бой-френд»... Выдумали тоже!

МИССИС УОТСОН. Хорошее изобретение. Промежуточный этап.

ГОЛЬДИНЕР. Этап — это другое... А это разврат! Любишь — иди в ЗАГС.

МИССИС УОТСОН. Куда?

ГОЛЬДИНЕР. Ну не знаю, куда вы тут идете, когда женитесь...

МИССИС УОТСОН. Когда женимся, мы тут идем к лоеру. Неко­торые — в церковь. А потом, на всякий случай, все равно к лоеру. А некоторые живут просто так.

ГОЛЬДИНЕР. Не страна, а сумасшедший дом!

МИССИС УОТСОН. По крайней мере, честно.

ГОЛЬДИНЕР. И кто он, ваш новый бой-френд?

МИССИС УОТСОН. Мужчина. (Пауза.) Ну, он дилер... Торгует недвижимостью.

ГОЛЬДИНЕР. Я ему почти подхожу.

МИССИС УОТСОН (смеется). Что вы! Вы молодец! Уже гораз­до лучше, правда! И все-таки — с чем вас поздравляла эта пара на набережной?

ГОЛЬДИНЕР. Концевичи?

МИССИС УОТСОН. Да.

ГОЛЬДИНЕР. Какая разница! Он уже небось удавился.

МИССИС УОТСОН. Когда?

ГОЛЬДИНЕР. А вот только что.

МИССИС УОТСОН. Почему?

ГОЛЬДИНЕР. Не знаю. Но мне так кажется, что — удавился.

МИССИС УОТСОН. Вы целый день интригуете, мистер Гольди-нер!

ГОЛЬДИНЕР. С чего вы взяли? Хороший день, ветерок с океа­на, не жарко.   Почему бы Концевичу не удавиться?

МИССИС УОТСОН. Ух, ну вы злой!

ГОЛЬДИНЕР. Я добрый: пускай живет.

МИССИС УОТСОН. Приятного аппетита.

 ГОЛЬДИНЕР. Спасибо. И вам.


Несколько секунд едят.


МИССИС УОТСОН. Буддисты утверждают...

ГОЛЬДИНЕР. Кто?

МИССИС УОТСОН. Буддисты. — что у человека несколько воплощений, и он все время учится. И пока не научит­ся — не перейдет в следующий класс. Так и будет рож­даться одним и тем же. Так что у Концевича еще есть шанс, воплощений через пять.

ГОЛЬДИНЕР. Вы мне будете рассказывать про воплощения! Чтобы дожить до моих лет, — это безо всяких буддистов извертишься так, что мама не узнает! Мой родной ге­ройский дядька Моисей в сорок первом остался в Киеве, в подполье — так он при фашистах воплотился в грузин­ского князя-белогвардейца. Ни одного слова не знал по-грузински, а воплотился, что делать. Вы бы его видели, этого князя... Горный еврейский орел!

МИССИС УОТСОН. Wow!

ГОЛЬДИНЕР. Я тоже был в подполье.

МИССИС УОТСОН. Как? Вы?..

ГОЛЬДИНЕР. Нет, я не пионер-герой Валя Котик. Я ушел в под­полье после войны. Я стал — Семенов.

МИССИС УОТСОН. То есть как?

ГОЛЬДИНЕР. Так! По паспорту. Семенов Владимир Михай­лович. Вульф Мойхелевич — это же было невозможно! Люди думали: над ними издеваются. Зачем огорчать со­ветский народ, ему и так было непросто... Стал — Влади­мир Михайлович.

МИССИС УОТСОН. А почему Семенов?

ГОЛЬДИНЕР. А почему нет? Все лучше, чем Гольдинер. В Харь­кове, в пятьдесят первом году. МИССИС УОТСОН. В Харькове? ГОЛЬДИНЕР. Это такой город. МИССИС УОТСОН. Я знаю.

ГОЛЬДИНЕР. Ой, что вы тут знаете, кроме этой игры с пал­кой?

МИССИС УОТСОН. Кое-что знаем... (Спохватившись.) С ка­кой палкой?

ГОЛЬДИНЕР. С палкой, которой пытаются попасть по мячику!

МИССИС УОТСОН. Это называется бейсбол.

ГОЛЬДИНЕР. Это называется маразм, миссис Уотсон! Со­бирается стадион идиотов и три часа ждет, чтобы кто-нибудь попал палкой по мячику.

МИССИС УОТСОН. Дикий народ, мистер Гольдинер! Как вы их тут терпите.

ГОЛЬДИНЕР. А что делать? Они приехали раньше.

МИССИС УОТСОН. It's true... Это правда! Ну что: схожу в мага­зин? Как всегда: бородинский хлеб, помидоры, творог?

ГОЛЬДИНЕР. Только если утренний. А в бакалею не ходите.

МИССИС УОТСОН. У Фиры бывают ваши любимые шпроты, как в СССР.

ГОЛЬДИНЕР. Я их разлюбил! И нечего вам там делать, в этой бакалее.

МИССИС УОТСОН. Ну хорошо. (В дверях.) А в Харькове я — родилась.

ГОЛЬДИНЕР. Когда?

МИССИС УОТСОН. За год до отъезда. I will be back! Я скоро.


Миссис Уотсон уходит. Гольдинер подвигает к себе теле­фон, смотрит в окно, провожая ее взглядом, и набирает номер.


ГОЛЬДИНЕР. Товарищ Липскер? Из партбюро беспокоят. (Пауза.) Алло! Сема, ты что там онемел, шуток не по­нимаешь? Это Гольдинер. Ну? Как дела у голых ковбоев? Что вообще слышно?.. Про меня? Фира рассказала? Ин­тересно, откуда она знает? Ну, раз ты все равно все в кур­се... Да! Ее зовут миссис Уотсон. Что значит «из наших»? Ну из наших. Но — миссис Уотсон! Нет, совсем не старая, совсем! Познакомились на Манхеттене. Ее сразу ко мне потянуло! Она не смогла затормозить, Сема! Бывают та­кие обстоятельства, что я тебе рассказываю. Как, как. Что ты спрашиваешь... Ночи, полные огня, Сема! Годы, конечно, уже не те, немного устаю после третьего раза. Но что я могу поделать, если меня любят красивые жен­щины! Приходится терпеть... Что значит «осторожно», Сема? Вот ты сам думаешь, что ты говоришь? Хорошо, я буду осторожно! Устану, позову тебя на помощь. Пока! (Отжимает кнопку.) Идиот!


Ищет другой номер в записной книжке, напевая.


ГОЛЬДИНЕР. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Один. Девятьсот семнадцать. Два, два, три. (Набира­ет номер.) Алло! Роза Наумовна дома? Я подожду... Чего же не подождать, жизнь такая длинная. Нет, вы зовите, зовите! (Поет.) Алло! Роза? Это Гольдинер. Как Наум-чик? Кушает? Ну слава богу. А что вообще слышно? Про меня-я? И что говорят?.. Правда? Да! Ее зовут миссис Уотсон, Роза. Что значит «из наших»? Роза, ты из англо­саксов? Нет? Так она не из ваших!


За спиной Гольдинера стремительно возникает МИССИС УОТСОН. И застывает в дверях.


ГОЛЬДИНЕР. Она — миссис Уотсон! Ее зовут — Джейн... Да, говорит по-русски. Не знаю, откуда! — выучила, чтобы разговаривать со мной о любви! А тебе кто рассказал? Фира, по секрету? А-а, ну, Фира — это кремень. Я говорю: Фира когда кому-то рассказывает, — это только по секре­ту! Весь Брайтон в курсе. Ты еще никому не говорила? Все уже знают? Тогда слушай — ты же увидишь вечером на набережной Концевича? Концевича! У которого все хорошо! Он будет играть в шахматы, белыми, испанскую партию. Он больше никакой не знает, Роза! Слушай, что я тебе говорю! Ты подойдешь и между прочим — между прочим, Роза! — скажешь, что целый день мне звонила, а я заперся с миссис Уотсон и не беру трубку. Я скоро умру, Роза, мне нужны положительные эмоции! Потом расскажешь, какое у него было лицо.


Оборачивается, видит миссис Уотсон. Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Роза, знаешь, я, кажется, не скоро умру. Я умру прямо сейчас.


Кладет трубку. Телефон почти тут же начинает зво­нить. Пауза.


МИССИС УОТСОН. Возьмите трубку, мистер Гольдинер. Вас, кажется, опять хотят поздравить.


Гольдинер сидит не шевелясь.

 Миссис Уотсон начинает смеяться.

Телефон звонит.


Ой! А я-то думаю: что они смотрят? Смотрят и шепчутся. Зоопарк! Эта Фира... (Смеется.)

ГОЛЬДИНЕР. Я предупреждал: не ходите в бакалею!

МИССИС УОТСОН (сквозь смех). Она. просила учитывать разницу в возрасте. и вас. не пе-ре-гру-жать! Все очень переживают. Вы же теперь секс-символ Брайтон-бич! Великий и ужасный человек. с большой палкой. Ой! Ну хорошо. Great... Вот вам сдача и творожок для укре­пления потенции. Ромео. Ой, я умру. До новых свида­ний. Счастливо оставаться, мистер Гольдинер!

ГОЛЬДИНЕР. Время еще не закончилось.


Телефон перестает звонить.


МИССИС УОТСОН. Что?

ГОЛЬДИНЕР. Сейчас только без четверти два.


Пауза.


МИССИС УОТСОН. Перестаньте валять дурака, мистер Голь-динер!

ГОЛЬДИНЕР. Если вы уйдете, я подам на вас в суд. У меня есть адвокат Нухимзон.

МИССИС УОТСОН. Зря я тормозила.

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Какая же вы гадость, мистер Гольдинер. И какая же я дура!

ГОЛЬДИНЕР. Время еще не кончилось! Вы не выполняете усло­вий.

МИССИС УОТСОН. Ах ты мерзкий, вреднючий, старый.


Свист и грохот поезда. Он грохочет полминуты, и все это время миссис Уотсон говорит.


...и чтоб ты околел вместе со своим зоопарком!


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Все?

МИССИС УОТСОН. У меня еще семь минут.

ГОЛЬДИНЕР. Уходите. Вон отсюда сейчас же.


Миссис Уотсон, помедлив секунду, уходит. Пауза.

Начинает звонить телефон. Гольдинер не берет трубку.

Телефон замолкает, потом начинает звонить снова.

Гольдинер не шевелится.

Медленно меняется свет за окном.

Смеркается...

Звуки жизни за окном, потом снова — настойчивый зво­нок телефона...

Гольдинер, не шевелясь, сидит у окна.


КРИК С УЛИЦЫ. Дядя Вульф! Дя-дя Ву-ульф!

ГОЛЬДИНЕР (в окно). Что?

КРИК С УЛИЦЫ. Тетя Роза велела передать!

ГОЛЬДИНЕР. В другой раз!

КРИК С УЛИЦЫ. Не-ет! Она сказала, это сро-очно! Она ве­лела передать, что Концевич, когда услышал, забыл, как ходит конь!

ГОЛЬДИНЕР. Хорошо!

КРИК С УЛИЦЫ. За-был, как ходит ко-онь!

ГОЛЬДИНЕР. Я понял!

КРИК С УЛИЦЫ. Это был джоук? А в чем там цимес? Дядя Ву-ульф!..

Гольдинер садится, обхватывает голову руками, заты­кает уши.

За окном темнеет окончательно. И пока не становится совсем темно, Гольдинер сидит неподвижно.


конец первого акта

Второй акт


Сцена четвертая

Звуки Брайтон-Бич: Шуфутинский, какой-то рок из про­езжающей машины, голоса.

МИССИС УОТСОН, в черных очках, пискнув замком ав­томобиля, проходит через авансцену. Бросив взгляд на окна, заходит в дверь дома.

Через минуту выходит на улицу, набирает номер на мо­бильном.

В пустой квартире Гольдинера звонит телефон. С грохо­том проходит поезд. Телефон звонит в пустой кварти­ре.

Миссис Уотсон, постояв немного, складывает мобиль­ный и уходит. Звонки в квартире прекращаются.


ГОЛОС. Две недели спустя.


В квартире долго звонит телефон. Опираясь на палочку, выходит ГОЛЬДИНЕР. Берет трубку.


ГОЛЬДИНЕР. Алло. Да, я. Вернулся. На Гавайях! Что ты спра­шиваешь, ты же все знаешь. Да, сердце. Врачи говорят «азохнвей», Сема. По-латыни! Что ты спрашиваешь? Пе­рестань говорить глупости, — что у нас впереди? Гроб у нас впереди, остальное сзади, включая геморрой. Из­вини, Сема, я не про тебя, я вообще! Вообще! Надо ино­гда иметь мужество смотреть правде в глаза. Извини. Спасибо тебе, что позвонил. Да. Я держусь, Сема, какие варианты... Держусь! Пока.


Кладет трубку. Сидит некоторое время, глядя в окно. Потом сам набирает номер, шевеля губами.


Прости, дурацкий вопрос. Какой сегодня день? Точно? Спа­сибо.


Кладет трубку. Сидит, глядя в окно. Потом снова на­бирает номер.


Прости, я тут вспомнил... Анекдот в тему. Умирает старый еврей... Что ты смеешься, это еще не весь анекдот! Какой ты знаешь? Нет, это другой! Это другой анекдот и дру­гой еврей. Умирает другой старый еврей. — их много, Сема! наберись терпения... — умирает и слышит с кух­ни запах гефелте фиш. Зовет внука, говорит: попроси у бабушки кусочек для меня. Внук уходит, возвращается и говорит: «бабушка сказала — это на потом.» (Смеет­ся.) На потом! (Всхлипывает.) Ой... Помнишь юбилей завода? «Какого». Нашего с тобой, Сема — «Энерго-тяжмаша»! Семьдесят восьмой год. К нам в партком тог­да пришел жаловаться на жизнь освобожденный комсо­мольский секретарь. Из турбинного цеха, — помнишь? здоровый такой... — Рыжиков, правильно! Всем в празд­ничном заказе дали палку колбасы, а ему — только гречу и томаты. Так он потом до обкома дошел. Чуть из партии не вышел от обиды... Кто-то съел его колбасу, Сема! За два года до коммунизма. Не дождался... «Это на потом»!

(Смеется.) Если бы ты знал, как я боялся коммунистов! Да вот со страху и вступил, что ты спрашиваешь? Потом еще больше испугался, и очнулся уже в парткоме. Страш­но, а что делать? Обратной дороги нет... Ой, Сема, что ты говоришь! Колбаса была два раза в год, а тоска все вре­мя... Жизнь пошла на ерунду, товарищ Липскер, вот что я вам скажу, как партиец партийцу. Ты помнишь слово «Пленум»? Сема, ты можешь сказать: зачем нам в Харь­кове нужна была эта латынь? Ночью в больнице проснул­ся — влезла в голову фамилия «Самора Машел». Влезла и крутится, как турбина... Са-мора Ма-шел! Ну и слава богу, что не знаешь. А я полночи ворочался — кто это, зачем мне? Ужас.


Звонок в дверь.


Прости, не могу сейчас говорить! Я позвоню.


Кладет трубку, быстро, как только может, идет к две­ри, открывает. Никого. Выходит за дверь, оглядыва­ется, поднимает с пола скрученный в трубку ворох ре­кламной продукции. Возвращается в квартиру, вертит в руках листок.


«Опытный венеролог в Бруклине». Это то, что мне сейчас нужно.


Бросает рекламные проспекты за холодильник. Подхо­дит к коробке с лекарствами на столе. Что-то находит, пьет.

Подходит к коробке с кассетами, перебирает. Вставля­ет одну в плеер, садится рядом, лицом к окну, нажимает «play».


ПЕСНЯ ИЗ ПЛЕЕРА.

«...чудо-остров,

жить на нем легко и про­сто,

жить на нем легко и просто,

Чунга-Чанга!

Наше сча­стье постоянно,

жуй кокосы, ешь бананы.»


Гольдинер перематывает кассету. Наугад включает снова.


ПЕСНЯ ИЗ ПЛЕЕРА.

«И вновь продолжается бой!»


ГОЛЬДИНЕР. Твою мать!


Ударяет по клавише, долго перематывает, включает. Из плеера звучит музыка из к/ф «Дети капитана Гран­та». Гольдинер слушает.

Дверь открывается, входит МИССИС УОТСОН. Слушает до конца увертюры.


МИССИС УОТСОН. Добрый день.


Пауза. Гольдинер останавливает кассету.


МИССИС УОТСОН. Дверь была открыта.

ГОЛЬДИНЕР. Добрый день.

МИССИС УОТСОН. Среда.   Простите, что задержалась.

ГОЛЬДИНЕР. Ничего.

МИССИС УОТСОН (кивнув на плеер). Что это было?

ГОЛЬДИНЕР. Дунаевский. Исаак Осипович. «Дети капитана Гранта», увертюра.

МИССИС УОТСОН. Да-да! У мамы была пластинка. Такая — ...

ГОЛЬДИНЕР. Виниловая.

МИССИС УОТСОН. Да.

ГОЛЬДИНЕР. Фирмы «Мелодия».

МИССИС УОТСОН. Откуда вы знаете?

ГОЛЬДИНЕР. Других фирм не было. (Пауза.) Спасибо, что вы пришли, но знаете — надобности нет. Я уже вполне справляюсь сам.

МИССИС УОТСОН. Вы были в больнице...

ГОЛЬДИНЕР. Да. Легкий ремонт кузова. Все олрайт.

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер, дорогой, не мешайте мне быть законопослушной американкой. Еще две недели.

ГОЛЬДИНЕР. Две с половиной.

МИССИС УОТСОН. Тем более.


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Миссис Уотсон, я сам себе противен, честное слово.

МИССИС УОТСОН. И я. Разоралась, как больная корова.

ГОЛЬДИНЕР. Да, вы знаете много русских слов...

МИССИС УОТСОН. Сама не пойму — откуда вылезло? Well...

Простите меня, и забудем об этой ерунде. Это мой хенди.   телефон.   Звоните в любое время!


Пишет фломастером на холодильнике.


ГОЛЬДИНЕР. Одно хорошо: Концевич забыл, как ходит конь!

МИССИС УОТСОН. Какой конь?

ГОЛЬДИНЕР. Белый! Он всегда играет только белыми.

МИССИС УОТСОН. Надеюсь, он все-таки не удавился.

ГОЛЬДИНЕР. Глупо. Простите.

МИССИС УОТСОН. Ну что вы! Это был чудесный сюжет. Я схо­жу в магазин?

ГОЛЬДИНЕР. Только не в бакалею.

МИССИС УОТСОН. О my god! Что еще вы успели про меня рас­сказать?

ГОЛЬДИНЕР. Я не успел. Я попал в больницу. И Фира покля­лась памятью покойной Лии, что ляжет костьми у вас на дороге, но остановит мучительное убийство старого спя­тившего Гольдинера.

МИССИС УОТСОН. И что теперь?

ГОЛЬДИНЕР. Что, что... Лежит костьми, прямо в бакалее! Не споткнитесь.

МИССИС УОТСОН. Я постараюсь.


Миссис Уотсон уходит.


ГОЛЬДИНЕР (рассмотрев себя в зеркало). Старый ты дурак, Гольдинер!


Звонит телефон.


Алло. Да. Глава компартии Мозамбика? Кто? И что?! Кто у тебя спрашивал, Сема?! Кто — у тебя — это — спраши­вал? Я в гробу видал этого Самору Машела! Я вторую неде­лю пытаюсь выбросить его из головы! Забери его обратно! Вместе с компартией Мозамбика! Со всем прогрессивным человечеством! Повесь трубку и сделай вид, что ты мне не звонил! (Бросает трубку.) Я пропал! Снился мне один

Самора — теперь будет сниться вся компартия Мозамби­ка! Нет, вы видели это справочное бюро? Идиот!


Сцена пятая


Из плеера на подоконнике негромко звучит тема Дэйва Брубека «Take Five». МИССИС УОТСОН убирается в кварти­ре Гольдинера, стараясь, чтобы движения уборки попада­ли в ритмический рисунок. Постепенно это превращается в танец...

В какой-то момент она валится в кресло и смеется сво­ей удавшейся игре.

Тема заканчивается, и Миссис Уотсон выключает плеер. Возвращается к уборке.


ГОЛОС ФИРЫ (сулицы). Вульф! Ты живой? Ву-ульф!

МИССИС УОТСОН (в окно, негромко). Добрый день, Фира. Все в порядке, он отдыхает.

ГОЛОС ФИРЫ. Я знаю этот отдых! Оставьте его немедленно в покое! Он старый человек!

МИССИС УОТСОН. Ну, не такой уж старый...

ГОЛОС ФИРЫ. Бесстыжая нахалка! Так знайте же — ...


Миссис Уотсон закрывает окно, но слова все же слышны, и отвернувшись от окна, она артикулирует их в точности.


...я поклялась памятью его несчастной жены Лии, что лягу костьми, но не допущу позорной смерти этого спятивше­го старика от распущенной американской девки!


Миссис Уотсон отсчитывает: раз-два-три, и заканчи­вает синхронно с голосом Фиры.


Тьфу!

МИССИС УОТСОН. Yes, we did it! Yes, yes!


Меняет диск, выбирает трек — и возвращается к уборке. Звучит голос Билли Холидей — «I am fool to want you»... Миссис Уотсон открывает комод, чтобы протереть дверцу — и на пол к ее ногам россыпью вываливаются фотографии из целлофанового пакета. Она поднимает их и начинает рассматривать черно-белые карточки. Из спальни появляется ГОЛЬДИНЕР. Несколько секунд она не видит его, продолжая рассматривать фотогра­фии.


ГОЛЬДИНЕР. О чем она поет?

МИССИС УОТСОН. О любви. О чем еще можно петь?

ГОЛЬДИНЕР. О-о! О чем только мы не пели.

МИССИС УОТСОН. Простите, я протирала пыль, и ...

ГОЛЬДИНЕР. Дела давно минувших дней. Смотрите, если ин­тересно.

МИССИС УОТСОН. Интересно. (Пауза.) Это сын?

ГОЛЬДИНЕР. Нет, это я. После эвакуации.

 МИССИС УОТСОН. Худо-ой...

ГОЛЬДИНЕР. Кормить начали чуть позже... Это свадьба. Лия...Что делает с человеком время — вы этого еще не видели.

МИССИС УОТСОН. А вот это точно сын!

ГОЛЬДИНЕР. Да, Алик. В пионерлагере. Смешной, да?

МИССИС УОТСОН. Симпатичный.

ГОЛЬДИНЕР. Это в маму.

МИССИС УОТСОН. Простите... — он вас навещает?

ГОЛЬДИНЕР. Да, по часу в неделю. Он отличный сын. Один раз даже привез своих детей. Это был цирк. Они называ­ли меня «грэндпа».

МИССИС УОТСОН. Дедушка.

ГОЛЬДИНЕР. Я догадался.

МИССИС УОТСОН. Хотите чаю?

ГОЛЬДИНЕР. Когда я не хотел чаю? (Садится к столу.) Что ваши ацтеки?

МИССИС УОТСОН. Ацтеки — замечательно! Я получила работу.

ГОЛЬДИНЕР. Поздравляю.

МИССИС УОТСОН. Теперь я должна, наверное, принести жерт­ву богу Солнца!

ГОЛЬДИНЕР. Если вы выбрали меня, то предупреждаю, что радости от этого богу будет мало. Меня столько раз кла­ли на алтарь, что крови почти не осталось. Лучше расска­жите: как дела с бой-френдом?

МИССИС УОТСОН. Дружим помаленьку...

ГОЛЬДИНЕР. Он вас любит?

МИССИС УОТСОН. Вульф Мойхелевич!

ГОЛЬДИНЕР. А что я сказал? Ну, простите! Знаю, знаю: «при-вайс»...

МИССИС УОТСОН. Privacy. Ничего страшного, спросили и спро­сили. Все нормально.   Встречаемся.

ГОЛЬДИНЕР. У нас в институте была дискуссия: мешает ли любовь строительству коммунизма?

МИССИС УОТСОН. И что решили?

ГОЛЬДИНЕР. Решили — не мешает, если это любовь к партии. Но мы как-то умудрялись совмещать. Мы тогда вообще относились ко всему страшно серьезно: любовь — одна, партия — одна... Всё до гроба! Нет, вы не смейтесь — это была серьезная идея, этот коммунизм! И самим страш­но, и весь мир дрожал! Есть что вспомнить на старости лет. А сейчас — растащили страну на кусочки, у каждого свой гешефт, и болтают всякую ерунду.

МИССИС УОТСОН. Гешефт — ?..

ГОЛЬДИНЕР. Гешефт, миссис Уотсон, это то, что вы тут на­зываете «коррупция».

МИССИС УОТСОН. Понятно. А я думала: вы за Путина.

ГОЛЬДИНЕР. Я за Путина! Потому что — так им и надо! Ой, Женя, все это — агицин паровоз.

МИССИС УОТСОН. «Агицин паровоз!» Бабушка так говорила!

ГОЛЬДИНЕР. У вас была правильная бабушка.

МИССИС УОТСОН. Бабушка была чудесная... А что за паровоз?

ГОЛЬДИНЕР. Не знаю. Я не думаю, что это вообще паровоз... Я ведь тоже слышал это от бабушки. Я думаю, это что-то такое безнадежное.   Как строительство коммунизма.

МИССИС УОТСОН. Да, бабушка так говорила, когда расстраи­валась. Она умерла здесь, только не в Нью-Йорке, а под Чикаго, на «Диване». Там есть улица — Дивон, так наши ее переименовали в Диван.   Там много с Украины.

ГОЛЬДИНЕР. А бабушка откуда родом?

МИССИС УОТСОН. Не знаю.

ГОЛЬДИНЕР. Тульчин, Гомель, Мозырь, Слоним, Шклов?..

МИССИС УОТСОН. Не знаю. Родители уже из Харькова.

ГОЛЬДИНЕР. А-а, вы говорили. тогда. Хороший город. Меж­ду прочим, был столицей Украины! Не тянет на родину?

МИССИС УОТСОН. Нет. Какая родина? Я ее не помню. Родите­ли уехали, когда мне не было года.

ГОЛЬДИНЕР. В каком году?

МИССИС УОТСОН. В семьдесят девятом.

ГОЛЬДИНЕР. Да, в семьдесят девятом уже помаленьку выпу­скали.

МИССИС УОТСОН. Так они не собирались ехать! Там такая дурацкая история. Отцу кто-то привез отсюда книгу — даже не Оруэлл, и не Солженицын. Я забыла назва­ние — какая-то запрещенная книга! Кто-то ее увидел и — «стукнул». Отец так говорил. А отец был инженером на заводе — смешное такое детское название было у этого за­вода... Вроде «тяп-ляп»... «Тяж-маш», вот!


Гольдинер роняет из пальцев чашку.


МИССИС УОТСОН. Ничего, ничего, я уберу!

ГОЛЬДИНЕР. «Энерго... тяжмаш».

МИССИС УОТСОН. Exactly! Точно! Вы знаете этот завод?

ГОЛЬДИНЕР. Да. Там работал.   один мой знакомый.

МИССИС УОТСОН. Ну вот. Отца вызвали в какой-то их совет­ский офис... Он так странно это называл — Контора. «Вы­звали в Контору». И потребовали сказать, откуда книга. Он, конечно, не сказал. И тогда был скандал. И какой-то мелкий партийный босс на этом заводе. — как это на­зывалось? партийный глава?

ГОЛЬДИНЕР. Партийный организатор. Парт-орг.

МИССИС УОТСОН. Да. Парторг! Отец его показывал, этого че­ловека.

ГОЛЬДИНЕР. На фотографии?

МИССИС УОТСОН. Нет, сам. Так смешно показывал: малень­кий, скрюченный от страха.   Все боялся, что из-за отца эта Контора накажет его самого! Он был. — я опять за­была это смешное слово.

ГОЛЬДИНЕР. Парторг.

МИССИС УОТСОН. Да, — в том цехе, где работал отец. И этот человек требовал отца судить, написал какое-то ужасное письмо в газету, про диверсантство.

ГОЛЬДИНЕР. Диверсию. Идеологическую диверсию. Это так называлось...

МИССИС УОТСОН. Да, наверное. И вот после этого письма...


Грохот поезда заглушает ее часть ее рассказа. Наконец снова становится слышно.


Выгнали беременную... Отец еле устроился дворником — за это еще надо было кого-то благодарить... Такая странная у вас была страна! А потом его вызвали в эту Контору и велели уезжать. Он не хотел, он был очень proud... — гордый! Но уже появилась я.

ГОЛЬДИНЕР. Был. Вы сказали: был...

МИССИС УОТСОН. Отец умер три года назад.


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Его бы все равно выгнали. Ничего нельзя было сделать. Это была такая система, вы даже не можете себе представить.

МИССИС УОТСОН. И слава богу, что не могу. (Пауза.) Знаете, я ведь почти благодарна этому негодяю! Как здесь гово­рят: every cloud has its silver lining. У каждой тучи есть серебряная подкладка.

ГОЛЬДИНЕР. Нет худа без добра.

МИССИС УОТСОН. Да, наверное... Представляете? — какой-то трусливый подлец в Харькове, тридцать лет назад. — и вот я американка! Кормлю белок в Сentral Park, живу в свободной стране! (Пауза.) Отец, конечно, сильно то­сковал на этом «Диване». Там действительно — тоска. Потом мы переехали. Но они сюда так и не вросли. «Плавильный котел». Вот — не расплавились! А тут, знаете ли, очень чувствуют чужих... Rules... Правила! Тут надо жить — по правилам.

ГОЛЬДИНЕР. Я всегда жил по правилам.

МИССИС УОТСОН. Вы — тут. А мама у себя в Нью-Джерси

до сих пор наряжает елку на Новый год! Перед соседями неловко.

ГОЛЬДИНЕР. А почему нельзя наряжать елку на Новый год?

МИССИС УОТСОН. Можно, но как-то странно... Есть Рождест­во...


Пауза.


Ну вот. Взяла — и все на вас вывалила. Тут это не приня­то. (Улыбается.) Rules! «How are you — гте!», «How are you — fine!»...

ГОЛЬДИНЕР. У меня в школе был дружочек — Лева Файн.

МИССИС УОТСОН. Файн — значит «отлично»!

ГОЛЬДИНЕР. Они не успели уехать из Харькова до немцев.

Их выдали соседи. (Пауза.) Почему, чтобы выжить, надо стать негодяем?

МИССИС УОТСОН. А что, если бы соседи не выдали Леву Файна, их бы убили?

ГОЛЬДИНЕР. Не знаю. Не знаю! (Пауза.) Как ваша фами­лия? Та.   Вы говорили.

МИССИС УОТСОН. Ровински.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Джейн Ровински. Вот как, значит, получи­лось. А отец, по имени — ?

МИССИС УОТСОН. Марк.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Какая странная штука жизнь, Евгения Мар­ковна!

МИССИС УОТСОН. Ой! Евгения Марковна... Как будто и не я. Как замечательно!..

ГОЛЬДИНЕР. Я немножко устал... Я пойду еще полежу, ладно?

МИССИС УОТСОН. Все ОК?

ГОЛЬДИНЕР. Все хорошо. Вы — идите...

МИССИС УОТСОН. Хотите, я оставлю вам диск с этой певицей?

ГОЛЬДИНЕР. Да, да.

МИССИС УОТСОН. Вот он, на подоконнике. До субботы.

ГОЛЬДИНЕР. До субботы.


Миссис Уотсон уходит.


ГОЛЬДИНЕР (после паузы). Ничего нельзя было сделать. Все равно ничего нельзя было сделать...


Шестая сцена


Грохот поезда. Когда он заканчивается, становится слышно, как по карнизу стучит дождь. С улицы входит Гольдинер. Он с палочкой. Снимает плащ и шляпу, стряхивает воду за порог. С трудом сни­мает ботинки, надевает домашние туфли. Вынимает из пакета продукты, ставит в холодильник^ Включа­ет чайник и начинает накрывать на стол — чашки, са­хар, какая-то коробка с пирожными... Звонок в дверь. Гольдинер открывает.

Входит МИССИС УОТСОН.


МИССИС УОТСОН. Здравствуйте!

ГОЛЬДИНЕР. Я почти успел. Снимайте плащ — и прошу к сто­лу.

МИССИС УОТСОН. Спасибо. Только я бы сначала...

ГОЛЬДИНЕР. Сегодня ничего не надо делать. Просто посиди­те тут... Правильные ацтеки по субботам не работают!

МИССИС УОТСОН. Что ж вы раньше не сказали? Дорогой ми­стер Гольдинер — я с удовольствием посижу с вами про­сто так, только сначала схожу в магазин.

ГОЛЬДИНЕР. Никаких магазинов! У меня полный холодиль­ник еды.

МИССИС УОТСОН. Конкурирующая Фира?

ГОЛЬДИНЕР. Причем тут Фира! На меня теперь большой спрос. Все старушки Брайтона хотят увидеть это чудо. Снимайте плащ, чайник уже вскипел.

МИССИС УОТСОН. Хорошо. Спасибо.

Садятся, пауза.

ГОЛЬДИНЕР. Ну? Как дела в Америке?

МИССИС УОТСОН. Все хорошо.

ГОЛЬДИНЕР. Статуя на острове — стоит?

МИССИС УОТСОН. Стоит.

ГОЛЬДИНЕР. Ну и слава богу. (Пауза.) Здесь тоже все как обычно.   На набережной обсуждают выборы на Украи­не. Внизу в видеосалоне — свежие поступления с Родины: группа «Бретельки» и кино про Колчака. В продуктовом появилась новая продавщица из Кишинева — очень сим­патичная; говорят, даже моет руки. (Пауза.) Это пирож­ное называется «картошка», вы обязаны попробовать.

МИССИС УОТСОН. Картошка?

ГОЛЬДИНЕР. Да.

МИССИС УОТСОН. Спасибо.


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Ну, что... Приговор приведен в исполнение?

МИССИС УОТСОН. Что? А-а, да... Последний день.

ГОЛЬДИНЕР. Как я удачно вышел тогда на Манхеттен...

МИССИС УОТСОН. «Every cloud...» В каждом плохом — как вы сказали?..

ГОЛЬДИНЕР. Нет худа без добра.

МИССИС УОТСОН. Точно! Мне было приятно с вами познако­миться.

ГОЛЬДИНЕР. И мне. (Пауза.) Знаете, я перед вами очень ви­новат.

МИССИС УОТСОН. Ну что вы, я давно забыла! Выбросьте из головы эту ерунду, все хорошо!

ГОЛЬДИНЕР. Да. Вы здесь...

МИССИС УОТСОН. Я здесь.


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Хотите на прощанье один анекдот из прошлой жизни? Вам как специалисту по ацтекам это надо знать.

МИССИС УОТСОН. Конечно, давайте!

ГОЛЬДИНЕР. Это было довольно давно. Я работал в одной организации. Мелким начальником, ерунда. И пришел к нам по распределению, после института, молодой специ­алист.   Его звали.   (Пауза.) Вот черт возьми — забыл!

МИССИС УОТСОН. Неважно, как звали... И что?

ГОЛЬДИНЕР. Как неважно! Весь анекдот в имени. (Пауза.) Забыл! Да что же это, только что помнил.

МИССИС УОТСОН. Не расстраивайтесь, Вульф Мойхелевич: вспомните — позвоните мне и расскажете! У вас же есть мой телефон.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Непременно расскажу... Вы пейте чай, осты­нет.

МИССИС УОТСОН. Спасибо. Все очень вкусно.


Пауза.


ГОЛЬДИНЕР. Что слышно в научных кругах? Как ведут себя ацтеки?

МИССИС УОТСОН. Ужасно! Давно хотела вам на них пожало­ваться. Сжигают книги, кроваво воюют, играют в фут­бол.

ГОЛЬДИНЕР. Все, как у всех.

МИССИС УОТСОН. Не совсем. В футбол они играют — камен­ным мячом. А победителя кладут на каменную плиту на вершине пирамиды, красят тело синим мелом, вырезают у него сердце и кладут сердце в специальный каменный сосуд, а тело сбрасывают вниз.

ГОЛЬДИНЕР. И что победитель? Относится с пониманием?

МИССИС УОТСОН. Да. Ведь иначе не взойдет солнце.

ГОЛЬДИНЕР. А-а... Ну, это другое дело. Надо — значит надо! Тоже ничего нового. Зачем вам ацтеки, Женя? Плюньте на ацтеков! Вот вам мы — изучайте! Хорошо сохранив­шиеся останки. Некоторые даже разговаривают. Образ­цы вымирающей цивилизации. Столько было крови — какие там ацтеки!

МИССИС УОТСОН. Вы замечательный, Вульф Мойхелевич! Я давно хотела вам сказать. Вы никакой не вымираю­щий. С вами интересно разговаривать. Мне ни с кем не было так интересно разговаривать с тех пор, как умер мой отец. Что с вами?

ГОЛЬДИНЕР. Ничего, все в порядке. Вы — не волнуйтесь из-за меня. Все идет своим чередом. Знаете, я когда-то прочел в газете. давным-давно. это был отчет о пуске электростанции. «Оператор повернул рубильник, и ток медленно побежал по проводам». Так смешно было! А те­перь не смешно. Потому что ток не бежит, Женя. Даже медленно. Поворачивай рубильник, не поворачивай. Не бежит. И я скажу вам как старый ацтек — пора свора­чивать лавочку.

МИССИС УОТСОН. Это решать не нам.

ГОЛЬДИНЕР. А кому? Вы мне еще расскажите про бога.

МИССИС УОТСОН. Про бога я ничего не знаю.

ГОЛЬДИНЕР. А я знаю! Я знаю, что если он есть, то он хуже Гитлера! Потому что тот был сумасшедший, — а что в голове у этого? Нет. Знаете, как-то надежнее ду­мать, что его нет. Если все это мы делаем сами, то туда нам и дорога — и даже, знаете, не жаль. Поверьте ста­рому ацтеку. (Пауза.) Но это не означает, что можно плевать в душу хозяину дома! — если до конца света вы не успеете съесть пирожное «картошка», я вам этого не прощу!

МИССИС УОТСОН. Вы невозможный человек, мистер Гольдинер!

ГОЛЬДИНЕР. Я — прошлогодний снег, миссис Уотсон! Вете­ран дурацкого труда, хромой старпер из Харькова. И ска­жите еще спасибо, что не из компартии Мозамбика. Одна надежда на этих.   У кого там воплощения?

МИССИС УОТСОН. У буддистов.

ГОЛЬДИНЕР. Только я забыл условия этой туристической по­ездки.

МИССИС УОТСОН (усмехнувшись). Нужно все время учить­ся.

ГОЛЬДИНЕР. Да. Учиться, учиться и учиться. Где-то я это уже слышал. Ладно — встретимся через пару воплощений, разберемся.

МИССИС УОТСОН. Sure... Непременно встретимся. Пауза.

ГОЛЬДИНЕР. Ну.   У вас, наверное, дела...


Еще пауза. Встают.


ГОЛЬДИНЕР. Привет Америке. Вы сейчас — домой? К другу? К ацтекам?

МИССИС УОТСОН. Домой... Пройдусь напоследок по набереж­ной...  подышу...  повидаю Концевича...

ГОЛЬДИНЕР. Привет ему от меня. И узнайте у капитана под­лодки, скоро ли ядерный удар.

МИССИС УОТСОН. Обязательно. Ну! (Подаетруку.) Good luck... До свиданья...

ГОЛЬДИНЕР. Все возможно, Евгения Марковна.


Подает ей руку. Миссис Уотсон, помедлив секунду, обни­мает Гольдинера и целует его в щеку.


Жалко, Фира не видит.


Миссис Уотсон машет рукой и уходит. Гольдинер садится к окну, и через какое-то время медлен­ным взмахом руки провожает гостью. Потом берет губ­ку, подходит к холодильнику и, глядя вбок, тщательно стирает написанный там номер телефона. Смотрит на стол, на ее чашку. Начинает медленно убирать со стола. Ставит на подоконник блюдо с пирожными, бе­рет в руки лежащий на подоконнике пластмассовый ква­дратик.


Ну вот, забыла диск... Забыла.


Ставит диск, и из плеера начинает звучать песня «Every-time we say goodbye...» Гольдинер, слушая, садится в кресло. Декорация квартиры медленно раздвигается, и Гольди-нер оказывается сидящим на пустой закатной набереж­ной на берегу океана...Крики чаек.


конец

ВЕЧЕРНИЙ ВЫЕЗД ОБЩЕСТВА СЛЕПЫХ

(редакция 2011 года)

комедия

— Алло

— Доброе утро, Виктор, — сказала трубка. — Это Эльдар Рязанов.

Вам утром звонил Эльдар Рязанов? И мне раньше не зво­нил. Поэтому я, разумеется, сразу проснулся.

— Виктор, — сказал из трубки приятный голос Эльдара Александровича. — Я прочел вашу пьесу. Хорошая пьеса. Как вы смотрите на то, чтобы я снял по ней кино?

О-о-о-о, какое начало дня! Я смотрел положительно.

— Замечательно, — сказал Эльдар Александрович, дру­гого ответа и не ожидавший. — У меня сейчас как раз пере­рыв между большими картинами, а у вас небольшая пьеса, я посчитал — мы уложимся за двенадцать съемочных дней. Группа у меня прекрасная.

Через минуту мы уже обсуждали распределение ролей.

— Там у вас пара антогонистов, — говорил Рязанов, — я предлагаю: Янковский и Стеклов. Вы как относитесь к Ян­ковскому?

Как я отношусь к Янковскому? О-о-о...

— А к Стеклову?

...В постели, не открывая глаз, с трубкой у уха лежал человек. Он лежал, постепенно увеличиваясь в размерах. Это был не хрен с горы, как еще недавно, а — автор сцена­рия к новому фильму Эльдара Рязанова! Из трубки в ухо ле­жащему медленно стекал мед с молоком...

— Супружеская пара, — говорил трубка голосом всена­родно любимого режиссера, — я думаю: Гундарева — Каля­гин. По-моему, это будет хорошо... Как вы считаете?

Я не заставил себя уговаривать. Я согласился на то, что­бы роли в моей пьесе играли Гундарева и Калягин. Я был удивительно покладистым в то утро.

— А старушку сыграет Ахеджакова, — продолжал Ряза­нов. — Вы не имеете ничего против Ахеджаковой?

Я не был против и Ахеджаковой! Моя толерантность не знала пределов.

Рязанов продолжал фантазировать еще минут десять. К концу разговора фильм, в сущности, был уже готов, оста­валось его снять за двенадцать съемочных дней с гениаль­ными актерами...

— Да, — сказал классик уже на выходе из разговора, — и последнее: у вас есть пятьсот тысяч долларов?

— Что? — не понял я.

— Пятьсот тысяч долларов, — просто повторил Ряза­нов. — Это смета.

Пятисот тысяч долларов у меня не было.

— Странно, — удивился Рязанов. — Вы же на телевиде­нии работаете.

— Да.

— И у вас нету полмиллиона долларов? Мне стало стыдно.

— Ну хорошо... — смилостивился классик. — Виктор, да­вайте договоримся так: как только у вас будет полмиллио­на — дайте мне знать. Мы снимем замечательное кино!

Этот разговор произошел в 1994 году.

Спустя шестнадцать лет пьесу прочитал Александр Ширвиндт. Прочитал — и удивился дате написания. И впрямь: многое из того, о чем фантазируют запертые в подземелье герои, в начале девяностых было чистой игрой ума. Какой всемирный джихад? Кто знал, как выглядит Бен Ладен?

Я просто валял ваньку и писал ученические прописи в аб­сурдистской школе маэстро Мрожека, но время — мастер корректировать смыслы.

Худрук Московского театра Сатиры предложил остано­вить тот же поезд метро в современном тоннеле и набить поезд поплотнее. Персонажей стало чуть ли не вдвое боль­ше, больше стало и сюжетных поворотов, что и понятно: в девяностых в Москве не было ни гастарбайтеров, ни мо-бгильных телефонов, ни партии «Единая Россия»...

А природа смешного осталась прежней, — да и куда ж она денется?


Действующие лица


ОЧКАРИК

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ

МУЖЧИНА, который куда-то спешил

ДАМА ЕЕ МУЖ

ПАРЕНЬ и его ТЕЛКА

БАБУШКА С МАЛЬЧИКОМ ДЕДУЛЯ

ДЕВУШКА С РЮКЗАЧКОМ ЮНОША В НАУШНИКАХ СЕРЬЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ ГАСТАРБАЙТЕР, в оранжевом жилете

БОМЖИК НЕМОЙ

ВОШЕДШИЕ НА СТАНЦИИ

Первое действие

Вагон метро, пассажиры.

Поезд замедляет ход и останавливается, наступает ти­шина. Некоторое время все сидят молча. Только слышно, как долбит в наушниках у ЮНОШИ — он пританцовывает, сидя на месте. ПАРА продолжается целоваться.


ДАМА. Кошмар какой-то.

ЛЫСЫЙ. Ровным счетом ничего ужасного.

ДАМА. У тебя всегда все в порядке!

Пауза.

ОЧКАРИК. Кажется, приехали?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. М-да. Глуповато.

ОЧКАРИК. А! Все это глуповато вообще. (Допивает пиво из горлышка.)

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да вы философ...

ОЧКАРИК. Я лузер.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ну, «виннеры» все наверху. (Пауза.)

А сколько вам лет, простите? ОЧКАРИК. Да.   возраст Христа, практически.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ну, это не возраст. И потом, он при жизни тоже был лузером.

ОЧКАРИК. К-хе.

ПАРЕНЬ (оторвавшись от процесса, осматривается). Не понял. Что встали?

ТЕЛКА. Сере-еж.


Утягивает Парня обратно в поцелуй.


ОЧКАРИК. Вообще-то я.   Смеяться не будете?

ГРАЖДАНИН. Постараюсь.

ОЧКАРИК. Я — драматург.


Гражданин в плаще все-таки усмехается.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Простите.

ОЧКАРИК. Да самому смешно. Лезет из головы, а я записы­ваю... Они говорят: так не бывает... А так бывает! Про­сто еще не было.

ДАМА. Почему мы стоим?


Пауза.


ОЧКАРИК. А вы?..

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я — так... Лицо без определенных занятий. В прошлой жизни — бизнесмен.

ОЧКАРИК. А в позапрошлой?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. В позапрошлой жизни я был читате­лем Ленинской библиотеки.

ОЧКАРИК. Опа! Слушайте, там ничего не было написано: по­чему в 2011 году в Москве будут останавливаться в тон­неле поезда метро?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. За книги, в которых об этом писали, давали пять лет лагерей. В «Ленинке» их не было.

ОЧКАРИК. Ну вот мы и стоим. Кстати, неплохое начало для сюжета!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не новое. Тут главное: что дальше?

ОЧКАРИК. А вот и посмотрим. Ну! Сограждане! Поезд даль­ше не пойдет, просьба освободить вагоны! БОМЖИК (просыпаясь). А?

ОЧКАРИК. Спи, дядя, пока спи. Все только начинается. Экс­позиция!

БОМЖИК. Кто? (Пауза.) Какая станция?

ОЧКАРИК. Станция «Тоннель».

БОМЖИК. Мне. это. плохо.

ОЧКАРИК. А кому сейчас хорошо?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ (кивнув на целующихся). Вот этим.

ОЧКАРИК. Ну-у... Это ненадолго. (Девушке с рюкзачком.) Правда?


Девушка с рюкзачком начинает старательно набирать номер.


ДЕВУШКА С РЮКЗАЧКОМ. Мам, алло! Не волнуйся, я задер­живаюсь. Нет, мам. Нет! Все в порядке! Я позвоню.

МАЛЬЧИК (из коляски). Бабушка, а почему мы стоим?

БАБУШКА. Скоро поедем!

Очкарик заглядывает в коляску.

ОЧКАРИК. Какой продвинутый мальчик!

МАЛЬЧИК. Сам ты продвинутый.

ДАМА (Парню). Мы вам не мешаем?

ПАРЕНЬ. Не-а.


Целуются.


ДАМА. Ни стыда, ни совести!

МУЖЧИНА. Эй! Нажмите там кнопку.

ОЧКАРИК. Вы — мне?

МУЖЧИНА. Ну да.

ОЧКАРИК. Меня зовут не «эй».

МУЖЧИНА. Какая разница, как вас зовут? Кнопку нажмите.

ОЧКАРИК. Зачем?

МУЖЧИНА. Кончайте валять дурака! Спросите: долго еще будем стоять?

ОЧКАРИК. У кого спросить?

МУЖЧИНА. У машиниста!

ОЧКАРИК. Он-то откуда знает?

МАЛЬЧИК. Я хочу писать!

МУЖЧИНА. Черт возьми! Вам что, трудно нажать кнопку?

БАБУШКА. Надо было пописать у тети Любы.

МАЛЬЧИК. У тети Любы я не хотел писать!

ОЧКАРИК. Вы настаиваете?

МУЖЧИНА. Да!

ОЧКАРИК. Хорошо. Пожалуйста.

МУЖЧИНА. Теперь спросите.

ОЧКАРИК. Видите ли, у меня нет вопросов к машинисту.

ПАРЕНЬ. Облом иваныч... Стоим. Не, правда: что за дела?

ДАМА (Лысому). Сделай же что-нибудь!

МУЖЧИНА. Чего вы улыбаетесь?

ОЧКАРИК.А что?

МУЖЧИНА. Не надо тут улыбаться.

ОЧКАРИК. Почему?


Мужчина, не отвечая, подходит к точке экстренной свя­зи и нажимает на кнопку.


МУЖЧИНА. Алло! Алло, машинист! Почему стоим? Алло!

БОМЖИК. Сударь, не кричите так... Голова болит.

ДАМА. И спросите, когда поедем!

БОМЖИК (держась за голову). Ну зачем кричать? Как это все неинтеллигентно.

ОЧКАРИК. А вдруг он умер?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Неплохо!

ОЧКАРИК . А?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Класс!

ОЧКАРИК. Вам вправду понравилось?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Как пассажиру — не очень. Но сам ход мысли.

МУЖЧИНА. Кто умер?

ОЧКАРИК . Машинист.

ДАМА. Что вы себе позволяете!

ОЧКАРИК. А что? Дело нехитрое: вот у дедушки спросите...

ДЕДУЛЯ. Чаво?

ОЧКАРИК. Ничего-ничего, дедушка... Отдыхаем!

МУЖЧИНА. А помощник машиниста — тоже умер?

ОЧКАРИК. Ну что вы! Помощник жив. Он сидит в кабине и рыдает над телом учителя. Тот был ему как отец. Подо­брал на улице, дал в руки профессию. Передавал секреты мастерства...


Девушка с рюкзачком смеется.


ДАМА. То, что вы говорите — возмутительно!

ОЧКАРИК. Извините меня. Машинист жив. Помощник не плачет. Я пошутил.

ДАМА. Глупые шутки!

ОЧКАРИК. А сидеть с важным видом под землей — не глупо?

ДАМА. Так, ну это уже слишком! (Мужу.) Мужчина ты или нет?

ЛЫСЫЙ. Почему это заинтересовало тебя именно сейчас?

ДАМА. Потому что ты позволяешь всяким наглецам разгова­ривать со мной в таком тоне!

ЛЫСЫЙ. Дорогая, он не собирался с тобой разговаривать во­обще.

ДАМА. Ну, знаешь!..

МУЖЧИНА (в динамик). Алло! Машинист! Алло! В чем дело? Долго еще будем стоять? (Пауза.) Немедленно ответьте! Отвечайте, когда вас спрашивают! Козлы!

ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА. Сам ты козел!

ОЧКАРИК. О! Вы были правы: он жив!

МУЖЧИНА. Ах, ты!.. (Ожесточенно жмет на кнопку.) От­вечай, гад!

ОЧКАРИК. Да он, вроде, ответил.


Мужчина бьет кулаком по динамику. Потом еще раз.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. В борьбе человека с прибором пока побеждает прибор.


Мужчина бьет по динамику в третий раз.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Чистый дарвинизм!

ПАРЕНЬ. Прости, руки заняты. Который час?

ЛЫСЫЙ. Начало десятого.

ПАРЕНЬ. Блин! — пролетаем с квартирой. Пролетаем кон­кретно.

ТЕЛКА. Сережа!

ЛЫСЫЙ. Съемная, на час?

ПАРЕНЬ. Ага.

ЛЫСЫЙ. Понимаю.

ДАМА (с подозрением). Что ты там понимаешь?

ТЕЛКА. Ну Сере-еж...


Снова уходят в поцелуй. Мужчина трижды бьет кула­ком по динамику.


МУЖЧИНА. Отвечай, тварь!

ОЧКАРИК (Мужчине). Слушайте, вот я смотрю на вас, смо­трю.  У меня такое ощущение, что вы куда-то торопитесь.

МУЖЧИНА. Не ваше дело!

ОЧКАРИК. Конечно, не мое. Просто интересно: куда? (Пау­за.) Может, оно того не стоит?

МУЖЧИНА. Помолчи, умник.

ОЧКАРИК . Молчу.


Несколько секунд наблюдает за тем, как жмет на кноп­ку Мужчина.


ОЧКАРИК. Между прочим, один раз вы уже не прислушались к моим словам — и что же? Поезд как стоял, так и стоит, а вас публично назвали козлом.

МУЖЧИНА. Чего тебе надо, ты?

ОЧКАРИК. Ничего.

МУЖЧИНА. Ну и молчи в тряпочку.

ОЧКАРИК . Молчу.


Мужчина жмет на кнопку под приветливым наблюдени­ем Очкарика.


МУЖЧИНА. Кончай смотреть!

ОЧКАРИК. Говорить нельзя, смотреть нельзя... Да вы тиран!

МУЖЧИНА. Чего тебе надо, ты?..

ОЧКАРИК. Вы уже спрашивали.


Мужчина жмет на кнопку.


ОЧКАРИК. Господи боже мой! Ну не будьте же вы... травояд­ным! Вы можете жать на эту кнопку или на голову дедуш­ке — скорее не поедем!

ДЕДУЛЯ.Чего?

ОЧКАРИК. Кочумай, дед, все замечательно! Граждане! Ну да­вайте поговорим как люди, а? Все равно же сидим тут.


Пауза.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Это называется — некоммуникабель­ность.

ОЧКАРИК. Знаю! От нее, злодейки, все беды. Нет бы выго­вориться, излить душу, разрыдаться на плече. Всем бы полегчало. Вот, например: куда так торопится этот чело­век?

МУЖЧИНА. Какая тебе разница?

ОЧКАРИК. Просто интересно!

МУЖЧИНА. Ничего не бывает «просто».

ОЧКАРИК. Да? Тогда я открою вам тайну. Я из органов.

ДАМА. Прекратите! Прекратите паясничать, слышите? А вы прекратите целоваться!

ПАРЕНЬ. А вы не смотрите.

ДАМА. Я сама знаю, куда мне смотреть!

ПАРЕНЬ. Ну смотрите.

ДАМА. Хулиган!

МУЖЧИНА. Козел ты, а не работник органов.

ОЧКАРИК. А может быть, я и то и другое?

МУЖЧИНА. В органах не держат болтунов.

ОЧКАРИК. Откуда вы всё знаете?

МУЖЧИНА. Да уж знаю!

ОЧКАРИК. Хорошо. Но вы помните? — отказ от помощи следствию — усугубляет... Итак, первая версия: этот че­ловек спешит к возлюбленной! Кто «за»?


Лысый встает и, рассмотрев Мужчину поближе, качает головой. И снова садится.


ДАМА. Ты сошел с ума.

ЛЫСЫЙ. И давно.

ОЧКАРИК. «За» — никого! (Мужчине.) Да, вы не похожи на

Ромео. Хотя убить можете.

ДАМА. Вы, молодой человек, не из органов! Вы, наверное, из цирка.

ОЧКАРИК. В некотором смысле.

ДАМА. Но здесь — не цирк!

ОЧКАРИК. А что же здесь?

ДАМА. Здесь — метро!

ОЧКАРИК. Простите, мадам. Метро — это такой вид транспор­та. А мы сидим, как тушканчики, под землей, и понятия не имеем, когда увидим свет божий. Так что это — не метро.

ДАМА. А что же?

ОЧКАРИК. А вот поживем — увидим. Может быть, как раз и цирк. Может, чья-то лабораторная колба. А может, мо­гильник.

МАЛЬЧИК. Бабушка, а что такое могильник? Пауза.

БОМЖИК (просыпаясь). Господа, а мы где?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Знаете, этот вопрос мы как раз об­суждаем.

НЕМОЙ. Ы-ы-ы...


Все оборачиваются на Немого.


НЕМОЙ. Ы-ы-ы...

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. О господи.

НЕМОЙ. Ы-ы-ы-ы!

ОЧКАРИК. А вы говорите: некоммуникабельность. Что, то­варищ?

Немой мычит, указывая на вагон. Да, не едем! Стоим!


Немой мычит.


Не знаю. Никто не знает!

ДЕВУШКА С РЮКЗАЧКОМ. Мама, я еще в метро. Поезд стоит.

Не знаю, мама. Просто стоит, ничего не случилось! Нет.

Мама, перестань придумывать! Все хорошо. Я позвоню.

МУЖЧИНА. Слушайте, в чем дело? Нам всем надо куда-нибудь поскорее, а мы сидим и слушаем этого балабола! Придумайте что-нибудь!

БОМЖИК. М-м-м.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я уже придумал. Вам надо отойти в сторону.

МУЖЧИНА. Вот еще.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ну, дело хозяйское.

БОМЖИК. М-м-м-м...

МУЖЧИНА (отпрыгивая в сторону). Эй!

ДАМА. Его сейчас вырвет!

ЛЫСЫЙ. Ты, как всегда, права.

ОЧКАРИК. Дядя! Стой! Не высказывайся на людях!

БОМЖИК. Га-а-а...


Общее смятение.


МАЛЬЧИК. Дядю стошнило!

ОЧКАРИК. Ну вот. А вы говорите — метро.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Надеюсь, этот поворот сюжета при­думали не вы?

ОЧКАРИК. Жизнь богаче.

МАЛЬЧИК. А я хочу писать!

БАБУШКА. Терпи!

МАЛЬЧИК. А я не могу.

БАБУШКА. Ты уже взрослый, а взрослые терпят.

МАЛЬЧИК. Я маленький! Я сейчас описаюсь!

ДАМА. Безобразие! Господи, ну почему я должна находиться среди этой мерзости? ЛЫСЫЙ. Мы все здесь находимся.

ДАМА. Мне плевать на всех! Меня бесит твое вечное сми­рение!

ЛЫСЫЙ. Что поделать, дорогая. Все сущее — разумно. ДАМА. Кто тебе это сказал?

ЛЫСЫЙ. Гегель.

ДАМА. Твой Гегель — идиот! Мне надоело! Зачем я вообще не осталась дома?

ЛЫСЫЙ. Я задавал себе этот вопрос весь вечер.

БОМЖИК. Извините, господа. Курский вокзал, беляш с мя­сом.   Га-а-а!..

ДАМА. Да уберите же его отсюда!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Куда?


Гастарбайтер в оранжевом жилете встает, берет свой совок и молча начинает убирать за Бомжиком.


ДАМА. И вот еще здесь!


Гастарбайтер убирает там, где показала Дама.


ЛЫСЫЙ. Спасибо.

ГАСТАРБАЙТЕР. Ни за что! (Возвращается на свое место в углу.)

ОЕРЬЕЗНЫЙ. Какого черта я залез в эту дыру, а?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не знаю.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Оставил машину у метро, понимаешь? С утра в городе задница.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ага. А вечером здесь.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Долбаная страна.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Вы тоже заметили?


Серьезный внимательно смотрит на Гражданина в пла­ще.


ОЧКАРИК. Господа! Вернемся к поиску истины! Куда торо­пится самый нетерпеливый из нас? Первая версия — жених — не набрала необходимого большинства голо­сов...

МУЖЧИНА. Ты что, больной?

ОЧКАРИК. Это — откуда посмотреть... Если с вашей калан­чи, то конечно.

МУЖЧИНА. Сам ты каланча!

ОЧКАРИК. Отличный ответ! Итак, версия вторая: вы шпион и торопитесь на явку.


Пауза. Все смотрят на Мужчину.


ОЧКАРИК. Хорошо! Вы не шпион. Вы член ордена милосер­дия и спешите к одинокой больной бабушке, жертве трех режимов. Угадал?

МУЖЧИНА. Кретин!

ОЧКАРИК. Действительно. Как я мог такое про вас поду­мать! Все бабушки мира перемрут, прежде чем вы о них вспомните. (Девушке с рюкзачком.) Правда?


Девушка смотрит на Очкарика, потом на Мужчину — и вдруг кивает. И прыскает со смеху.


МУЖЧИНА. У тебя все?

ОЧКАРИК. Какое там «все», полный коробок версий! Вы биз­несмен и опаздываете на деловой ужин. Вы — язычник и торопитесь на вечернее жертвоприношение. Вы, нако­нец, верный коммунист-ленинец, и вас ждут товарищи для празднования годовщины Первого съезда РСДРП...

А?

МУЖЧИНА (Очкарику). Козел. Ну ты козе-ел...

ДЕВУШКА С РЮКЗАЧКОМ. Съезда — кого?

ДЕДУЛЯ (вдруг очнувшись). А! РСДРП — это я помню. Вот так — Ильич, вот так оппортунисты, за углом — царская охранка...

Пауза.

ОЧКАРИК. Ты какого года, дедушка?

ДЕДУЛЯ. Года не помню. (Осматривается.) А я где?

ОЧКАРИК. Это метро.

ДЕДУЛЯ. Метро — помню. Имени Кагановича Лазаря Мои­сеича. А наверху сейчас кто?

ОЧКАРИК. Наверху, дедушка, буквально все, кроме нас.

ДЕДУЛЯ. Нет, главный сейчас — кто?

ОЧКАРИК. Дед, давай хотя бы здесь не про него, а?

ДЕДУЛЯ. Хорошо. (Пауза.) А я кто?

ЛЫСЫЙ. Вы что, ничего не помните?

ДЕДУЛЯ. Как не помнить, сынок! Я все помню! Вот так — татары, так наши. Потом князь Боброк как ударит из засады! Два дня стерво оттаскивали... Эх, молодость... (Блаженно улыбается и засыпает.)


Пауза. Потом Очкарик осторожно теребит его за плечо.


ДЕДУЛЯ. А?

ОЧКАРИК. Дедушка, вспомни еще чего-нибудь.

ДЕДУЛЯ. А я где?

ОЧКАРИК. Это метро, имени Лазаря Моисеича.

ДЕДУЛЯ. А сейчас что?

ОЧКАРИК. Сейчас вечер.

ДЕДУЛЯ. Утро — помню. Стрелецкой казни. Вот так я, так — царь Петр Алексеич. (Пауза.) Его потом табакеркой уби­ли.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Точно — его?

ДЕДУЛЯ. Ага. Он курил, а эти подошли и — опа. Их потом повесили всех за одно место. Вот так Пестель висел, вот так Бестужев, вот так Рюмин. Память-то, слава богу, не отшибло.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А не жалко?

ДЕДУЛЯ. Кого?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Этих, которые висели.

ДЕДУЛЯ. Так с нами же иначе нельзя, сынок!

МУЖЧИНА. Правильно! Вешать умников.

ОЧКАРИК. А-а, спасибо, что напомнили! Мы же еще не вы­брали правильную версию!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Простите, что вмешиваюсь, но на­счет бизнесмена — это не канает. Бизнесмен — здесь, среди нас?

ОЧКАРИК. А у него вчера «Лексус» угнали.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Вместе с ботинками?


Все внимательно смотрят на ботинки Мужчины.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. И потом: лицо...


Все переводят взгляд на лицо.


ОЧКАРИК. Хорошо! Беру свои слова назад. (Мужчине.) Ви­дите, я умею признавать ошибки! (Гражданину в пла­ще.) Стало быть: либо язычник, либо коммунист.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Вот, другое дело...

МУЖЧИНА. Вы что, из одного дурдома сбежали?

ОЧКАРИК. Увы. Те, которые сбежали из этого дурдома, дав­но живут в нормальном мире!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А вот тут вы ошибаетесь. Там тоже дурдом, и тоже метро, просто другая ветка.

ОЧКАРИК. Тем более, — стало быть, и бежать некуда! Сидим тут.

ДАМА. Вы, наверное, считаете себя здесь самым умным! ОЧКАРИК. Ну что вы, как можно. ДАМА. Я же вижу!

ОЧКАРИК. Что?

ДАМА. Считаете себя самым умным.

ОЧКАРИК. Ну, если вы настаиваете...

ДАМА. Нахал! Вместо того чтобы что-нибудь сделать, сидите тут нога на ногу и поливаете всех грязью.

ОЧКАРИК. Мадам! Я могу не сидеть нога на ногу — и даже готов пройтись мимо вас туда-сюда по вагону, но это ничего не изменит. А грязи не было, — я лишь отвечал на реплику нашего нетерпеливого товарища по несча­стью, насчет дурдома. Видите ли, мы с коллегами при­держиваемся того прискорбного мнения, что вся наша жизнь — довольно клинический случай... Но, я вижу, вы не согласны?


Дама хмыкает.


ОЧКАРИК. Нет уж, не увиливайте, скажите прямо: вы отка­зываетесь считать себя членом нашей дружной спятив­шей семьи?

ДАМА. Хватит кривляться!

ОЧКАРИК. Да! Ощущение своего превосходства — характер­ный симптом.

ДАМА. Вы абсолютно аморальный тип! Ваше присутствие оскорбительно для нормальных людей. И не впутывайте нас в свою компанию!

ОЧКАРИК. Мадам! В эту компанию нас привела сама Судь­ба! Всесильные Парки сплели нити наших жизней...

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!

ОЧКАРИК. Как вы сказали?

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!


Пауза.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Простите, вы не могли бы пояснить свою мысль чуточку доступнее?

МУЖЧИНА. Могу. Вы сами по себе — мы сами по себе. Ясно?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Предельно. Но от вас я такого не ожидал... Уж вы-то точно... ку-ку.

МУЖЧИНА. Кто ку-ку?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Вы.

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля! Я совершенно нормален.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не хочется вас огорчать, но только что, на наших глазах, вы били кулаком по этому куску пластмассы, требуя от него ответа.

МУЖЧИНА. Ты тоже козел, понял?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Негусто с аргументацией.

ОЧКАРИК. Кстати, зря вы упорствуете. Сознались бы, в са­мом деле — куда торопитесь? И вам бы полегчало, и лю­дей бы не мучили. Все свои... Правда, дедушка?

ДЕДУЛЯ. Так точно, ваше императорское величество! (Ози­рается.) Ась?

ОЧКАРИК. Я говорю: правда, торопиться некуда?

ДЕДУЛЯ. Парамонов я!

ОЧКАРИК. Орел!

МУЖЧИНА. Козлы!

ОЧКАРИК. В самом деле, господа: чего мы там не видели, на­верху? Ваше мнение, коллега?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я-то никуда не спешу...

ОЧКАРИК. Виват! Ставлю на голосование вопрос о сохране­нии статус-кво!

ДАМА. Глупо!

ЛЫСЫЙ. Перестань.

ДАМА. Не лезь, я знаю, что говорю!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Простите, а вы — что там забыли? ДАМА. Нормальную жизнь!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ту, где вам плевать на всех?

ДАМА. Да!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. У вас чудесное представление о нор­ме. (Лысому.) Что говорит об этом Гегель?

ЛЫСЫЙ. Гегель молчит в тряпочку, уже лет тридцать.

ДАМА. Ах вот как?

ЛЫСЫЙ. Но если ваш вопрос касается и меня, то лично я там, наверху, видел практически все — и даже много лишнего. Так что я тоже никуда не спешу.

ОЧКАРИК. О! Еще один наш! И Парамонов тоже «за»... Он точно все видел. Подними руку, дедуля! Руку! Четверо! Милая девушка, надеюсь, вы не против нашей интелли­гентной компании?

ДЕВУШКА. Не против.

ОЧКАРИК. Это пять! (Серьезному.) Товарищ! Родина зовет!

СЕРЬЕЗНЫЙ. В чем дело?

ОЧКАРИК. Все нормально, товарищ. Я только хочу узнать: вы «за»? Или, не дай бог, из несогласных?

СЕРЬЕЗНЫЙ (испуганно). Я «за»! Вы что? Я только «за»!

ОЧКАРИК. Это — шесть!


Осторожно стучит по плечу Юноши в наушниках. Тот открывает глаза и сдвигает одно «ухо».


Сэр, ничего, что мы тут еще посидим?


Юноша, не выходя из ритма, кивает, показывает боль­шой палец, надевает наушник и забывается снова.


Это — семь! Гости нашей столицы! Вы, несомненно, рады возможности углубить контакты с москвичами.


Гастарбайтер низко кланяется.


Это восемь! Товарищ с прессой.   Товарищ с прессой! Вы как насчет продолжения диспута?


Человек с газетой продолжает с сумрачным видом чи­тать свою газету. Очкарик машет руками перед его ли­цом.


Товарищ с прессой! Ау!


Человек с газетой поднимает голову и смотрит на Оч­карика. Потом аккуратно откладывает газету и выни­мает из ушей бируши.


ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Слушаю вас. ОЧКАРИК. Вы с нами?

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ (озираясь). А почему стоим?

ОЧКАРИК. Вы выиграли участие в эксперименте!


Человек с газетой медленно обводит взглядом пассажи­ров.


Надеюсь, вы проявите гражданскую позицию и не уйдете от обсуждения происходящего!

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. А что происходит?

ОЧКАРИК. В том-то и дело, что этого никто не знает!


Пауза. Человек с газетой снова обводит пассажиров тре­вожным взглядом.


ЛЫСЫЙ. Кажется, нашего полку прибыло. Сидел человек, читал, никого не трогал. Зачем вы вернули его к жиз­ни?

ОЧКАРИК. Тут интереснее! Он с нами, и это — большинство! Плюс мальчик.

МАЛЬЧИК. Я хочу писать!

ОЧКАРИК. Хорошо, мальчик против. Нам подлогов не нуж­но, у нас не выборы. Большинство «за» по-честному! (Не­мому.) Поднимите руку. Руку! Вот. Плюс эти двое... про­сто у них руки заняты.

ДАМА. Да они же... Нет, ну это вообще срам!

БАБУШКА. Ребятки, потерпели бы до дому? Ей-богу, а?

ТЕЛКА. Да нету никакого дома!

ПАРЕНЬ. Сколько можно терпеть?

ТЕЛКА. Он же стоит!

ДАМА. Какая гадость!

ЛЫСЫЙ. Дорогая, она имела в виду поезд!

ПАРЕНЬ. Ну ладно, хорош глазеть, не в кино!

ДАМА. Хочу и буду!

БАБУШКА. Петя, отвернись!

МАЛЬЧИК. Почему?

БАБУШКА. Тебе рано!

МАЛЬЧИК. Мне в самый раз!

БАБУШКА. Ты хотел писать.

МАЛЬЧИК. Я хочу и писать, и смотреть!

БАБУШКА. Нечего там смотреть!

МАЛЬЧИК. Это тебе нечего...

БАБУШКА. Ах ты дрянь такая! Закрой глаза, кому говорят!

МАЛЬЧИК. А тетя смотрит! ЛЫСЫЙ. Ей уже можно.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Петя, это не Дисней. Глазки вылезут.

ОЧКАРИК. Отвернись на полчасика, бабушка тебе потом все

перескажет. ЛЫСЫЙ. Полчаса? Вы их переоцениваете.

ОЧКАРИК. Вы не верите в нашу молодежь!

ЛЫСЫЙ. Не верю. Пять минут, от силы.

ОЧКАРИК. Не меньше двадцати минут!

ЛЫСЫЙ. Пари?

ОЧКАРИК. Коньяк.

ЛЫСЫЙ . Идет.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я разобью.

ЛЫСЫЙ. Засекаю время.

ДАМА. Поздравляю, ты докатился!

ЛЫСЫЙ. А чего сидеть без дела, дорогая?

ТЕЛКА. О-о-о...

БОМЖИК. М-м-м.

ДАМА. Какая мерзость!

ОЧКАРИК (Парню). Дружище, в нашем деле главное — не торопиться!

ЛЫСЫЙ. Не слушайте ничьих советов, молодой человек! Время — деньги! Главное — не держите в себе.

БОМЖИК. Га-а-а...

ЛЫСЫЙ. Да я не вам!

МУЖЧИНА. Козлы! Стадо козлов!


Гастарбайтер встает, берет совок и начинает убирать за Бомжиком.


ДАМА. Гадость, гадость!

ГАСТАРБАЙТЕР. Выпил — назад отдал. Зря ел.

ДАМА. Уйди, неместный!

МАЛЬЧИК. Я хочу писать.

БАБУШКА. Перестань позорить бабушку!

БОМЖИК. Тысячу извинений, сударыня. Общепит зае.   э-э-э.

ДАМА. А-а-а! Кончится это когда-нибудь или нет?

ОЧКАРИК. Мы как раз поспорили об этом с вашим мужем.

ДАМА. Размазня он, а не муж! Нашел себе приятелей!

ОЧКАРИК. Каждому свое, мадам. У нас пари, у них — либидо наружу пошло, вы с язычником силой воли подгоняете поезда...

ЛЫСЫЙ. Кстати, о поезде, соратники! А?

ЮНОША В НАУШНИКАХ (про свое, звучащее в наушниках).

О-па! Главная тема пошла...

ЛЫСЫЙ. Да! Стоит и стоит. Что бы это все-таки значило?

(Гражданину в плаще.) Как вы думаете?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я думаю: а вот не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? (Очкарику.) А? Как вы считаете?

ОЧКАРИК. Я считаю: именно так!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Дымом дымится дорога, вы заметили?

ОЧКАРИК. А то!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Гремят мосты, все отстает и остает­ся позади.

ОЧКАРИК. То-то я смотрю: никого вокруг!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. И вот, значит, остановился пора­женный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что, думает он себе, значит это наво­дящее ужас движение?

ОЧКАРИК. И что же оно значит?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А в том то и дело, что ни черта не по­нятно! Дай, говорит, ответ, Русь!

ОЧКАРИК. И что?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Что, что... Не дает ответа!

ОЧКАРИК. И вам не дает?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не-а.

ОЧКАРИК. Надо же! И мне не дает.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Будем ждать.


Пауза.


ЛЫСЫЙ. Все это очень занимательно, господа, и все-таки: как же это получилось, что Русь мчится, а мы стоим?

ОЧКАРИК. Ваша гипотеза?

ЛЫСЫЙ. Я не знаю.

ОЧКАРИК. А вы?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. И я не знаю.

МУЖЧИНА. Да ладно! Ученые! Гипотеза... Сломался к чер­товой матери, совок вонючий, и вся гипотеза! Бьет ногой по двери.

ОЧКАРИК (Гражданину в плаще). Нет, он не язычник. Он таки коммунист. (Мужчине.) Слушайте, из вас можно и нужно делать гвозди! Ну почему, если поезд остановил­ся, где ему не положено, то он непременно сломался? Все может быть гораздо интереснее!

МУЖЧИНА. Глупости!

ОЧКАРИК. Знаете, я не удивлюсь, если окажется, что вы до сих пор живете по Птолемею, в центре мироздания... Оч­нитесь, товарищ! Ваша чугунная логика давно не пля­шет! Мир огромен и непостижим! Уже сто лет кратчай­шей между двумя точками может оказаться кривая! МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!

ОЧКАРИК. Господи боже мой! Ну хорошо. Скажите, что де­лают там эти двое?

МУЖЧИНА. Они трахаются.

ОЧКАРИК. Чрезвычайно поверхностное наблюдение! (Вгля­дывается.) То есть они, несомненно, трахаются, но не исключено, что она сейчас переживает тайное перево­площение в рыбу, а он — в тот же самый, заметьте, мо­мент! — просто мстит какой-нибудь блондинке.

ТЕЛКА. А-а-а!

ЛЫСЫЙ. Простите, что отвлекаю, но по-моему там — все!

МУЖЧИНА. Причем тут вообще это?

ОЧКАРИК.Это пример!

МУЖЧИНА. Пример чего?

ОЧКАРИК. Неэвклидовой геометрии бытия!

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!

ОЧКАРИК. Тьфу ты!

МУЖЧИНА. Мы говорили о поезде.

ОЧКАРИК. Но поезд ехал во Вселенной! Как вы не понимае­те: к этой остановке в тоннеле могло привести все, что угодно!

МУЖЧИНА. Что? Что?

ОЧКАРИК. Не знаю. Не знаю!

ДЕВУШКА. Сомалийские пираты захватили танкер.


Пауза. Все оборачиваются на Девушку. Вынув из рюкзач­ка компьютер, она смотрит туда.

ОЧКАРИК. Шесть новостей на Яндексе?

ДЕВУШКА. Ага.

ОЧКАРИК. Умничка!

МУЖЧИНА. Где?

ДЕВУШКА. Что?

МУЖЧИНА. Где сомалийские пираты захватили танкер?

ДЕВУШКА. В Сомали.

МУЖЧИНА. И что?

ДЕВУШКА. Ничего. Живут теперь на танкере.

МУЖЧИНА. Зачем?

ДЕВУШКА. Не знаю.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Про нас ничего нет?

ДЕВУШКА. Вроде нет. «В Париже открылась выставка кар­тин Энди Уорхолла».

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Это не про нас.

МУЖЧИНА. Еще!

ДЕВУШКА. Еще евро упал.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Сильно?

ЛЫСЫЙ. Вам-то здесь какая разница?

МУЖЧИНА. Про метро ничего нет?

ДЕВУШКА. Про метро нет. «В Исландии продолжается извер­жение вулкана Эйяфьятлайокудль».

СЕРЬЕЗНЫЙ. Как?

ДЕВУШКА. Эйяфьятлайокудль.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Ни хера себе.

ДЕВУШКА. Два дня учила.

ОЧКАРИК. Класс! Повтори.

ДЕВУШКА (радостно). Эйяфьятлайокудль!

МУЖЧИНА. Ну вулкан. И что?

ДЕВУШКА. Не знаю. (Читает.) «Облако пепла накрыло Ев­ропу».

МУЖЧИНА. Ну накрыло. Причем тут мы?

ОЧКАРИК. А-а!


Все оборачиваются на Очкарика.


Вот!

ВСЕ. Что?

ОЧКАРИК. Вулкан!

МУЖЧИНА. Говорите.

ОЧКАРИК. Система противоядерной защиты! Она сработа­ла. Она приняла сильный выброс пепла за пуск враже­ской ракеты!

МАЛЬЧИК. Ура-а! Война! Мы идем на войну!

БАБУШКА. Ты же хотел писать!

МАЛЬЧИК. Я хочу писать — и на войну!

ЮНОША В НАУШНИКАХ (не открывая глаз). Пу-у-у! Ч-ч-ч...


Пританцовывает и затихает в кайфе. Пауза.


СЕРЬЕЗНЫЙ. Так, это вы бросьте.

ОЧКАРИК. Я-то тут причем?

ДЕВУШКА. На «Яндексе» про ракету нет, сейчас «погуглю»... МУЖЧИНА. Погодите вы! Сработала система — и что?

ОЧКАРИК. Как что? То, что доктор прописал. Ответный удар, ядерная зима.

МУЖЧИНА. Какая зима?

ОЧКАРИК. Ядерная.


Пауза.

ОЧКАРИК. Я ни в чем не уверен. Но ничего не исключаю.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Так! Всем оставаться на своих местах! ЛЫСЫЙ. Куда ж мы денемся.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Никакой паники! Все под контролем! (В труб­ку.) Алло! Сергея Кужугетовича позовите!


Мужчина встает и вытягивается по стойке «смирно».


Как — нет никакого Сергея Кужугетовича? Алло! Алло!


Гудки.

Пауза. Серьезный сидит несколько секунд, глядя в про­странство.


МУЖЧИНА. Что там сказали?

СЕРЬЕЗНЫЙ. Сказали: уже и Сергея Кужугетовича нет...


Бабушка крестится, Мужчина снимает кепку.


ОЧКАРИК. Я ж говорил: ответный удар.   Там, наверху, уже — всё...

ЮНОША В НАУШНИКАХ (не открывая глаз, про что-то свое). Йе-ес-с!..


Пауза. Потом все разом начинают голосить и двигать­ся. Достают мобильные телефоны и набирают номера.


МУЖЧИНА. Алло! Сергеев!

ДЕВУШКА. Ой. Занято.

МУЖЧИНА. Сергеев! Алло!

ДАМА. Тамара! Тамара, это я! Там наверху все живы?

МУЖЧИНА. Черт, нет связи!

ДАМА. Причем тут ангелы!

БАБУШКА. Алло, Люба!

ДАМА. Что ты ржешь, я из метро звоню! Кончай ржать! У вас

там зима? Я спрашиваю: у вас там — зима?

МАЛЬЧИК. Я хочу писать! ДАМА. Сама ты сошла с ума! Дура!

БАБУШКА. Не слышу! Я ничего не слышу! МАЛЬЧИК (вухо Бабушке). Я хочу пи-исать!

НЕМОЙ. Ы-ы-ы-ы.

ОЧКАРИК. Да! Конец света, товарищ! Ко-нец! (Маша рука­ми крест-накрест.) Все! Больше ничего не будет!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ (Серьезному). Погодите! Но кто-то же там вам ответил.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Да! Кто-то же ответил! Тихо всем! Отставить звонить! Уроды. Расстреляю!


Все замирают, глядя на Серьезного. Тот набирает номер.


Алло! Это я. Сергея Кужугетовича позовите. Я говорю: не­медленно позовите Сер. Как на хуй? Алло! Вы что! Это Санников говорит! Санников! Зам Ситникова! Как обо­их? Вы кто? Представьтесь!


Гудки в трубке.


Сука. Доберусь — ноги вырву.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Зачем? Главное мы выяснили: на­верху есть живые. ОЧКАРИК. Отлично! Значит, еще не зима. Отдыхаем пока.

МУЖЧИНА. Я тебя урою!


Лезет на Очкарика с кулаками, свара, гвалт, их раста­скивают.


ОЧКАРИК. Сограждане! Поиск истины требует терпения и толерантности! Не все сразу! Перестаньте махать ко­нечностями, мужчина, постыдитесь, вы же сапиенс! Ну хорошо, моя версия не прошла, — давайте свою!

ЛЫСЫЙ. Да, кстати!


Пауза. Все смотрят на Мужчину.


МУЖЧИНА. Поломался поезд. ЛЫСЫЙ (разочарованно). Ну-у.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Было.

МУЖЧИНА. Было?

ДЕВУШКА. Было-было!


Все кивают. Последним кивает Немой.


МУЖЧИНА. Тогда не знаю. (Пауза.) Ну-у... кто-то перепилил рельсы.

ОЧКАРИК. Скучно! Слишком прямая связь. Как вы не по­нимаете? — действительность всегда парадоксальнее! Распрягите фантазию — и она приведет вас к месту сама! Продолжаем!

ДАМА. Я запрещаю вам продолжать!

ОЧКАРИК. Ничто не в силах остановить поток истины! Итак. Вчера ночью, за десятки километров отсюда, в районе шлюза, группа кришнаитов праздновала начало очеред­ной калиюги...

МУЖЧИНА. Чего они праздновали?

ОЧКАРИК. Неважно!

МУЖЧИНА. Но я не понял!

ОЧКАРИК. Какая разница! Группа кришнаитов, говорю вам, праздновала всю ночь что-то свое, глубоко личное, и пела! «Харе Кришна, харе Рама.»

МУЖЧИНА. Это такие бритые придурки, да?

ОЧКАРИК. О господи! Да! По-вашему — придурки. А по их версии, вас вообще еще нет на свете.

МУЖЧИНА. Меня нет?

ОЧКАРИК. Вас!

МУЖЧИНА. Во дебилы.

ОЧКАРИК. Не об этом речь. Мы говорим о поезде!

МУЖЧИНА. Причем тут поезд?

ОЧКАРИК. В том-то и дело! Они всю ночь пели, а их сосед, дежурный по шлюзу, ворочался за стенкой. И он не вы­спался! И наутро, с недосыпу, нарушил правила техники безопасности! А? Вот где связь! Произошел громадный сброс воды — сотни тонн воды вырвались на волю и по­неслись по тоннелям.

ДАМА. Да вы что? Вы что!

ОЧКАРИК. Причем тут я? Это дежурный по шлюзу.

ДАМА. Не смейте такое говорить! Это ужасно!

ОЧКАРИК. Я только предполагаю. Хорошо, — если вы на­стаиваете, шлюз отменяется! Кришнаиты одумались, де­журный выспался, и никто не нарушал правил техники безопасности.

МУЖЧИНА. А почему стоим?

ОЧКАРИК. Вот! Это главный вопрос. Давайте фантазировать вместе.

МУЖЧИНА. Хорош уже фантазировать! Достал! Не знаешь — молчи!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Но ведь что-то же случилось. Ведь мы же здесь!

ЛЫСЫЙ. Ага. Кроме этого.


Кивает на Юношу в наушниках. Вытянув ноги, тот с за­крытыми глазами подергивает ступней и бумкает губа­ми в такт невидимой музыке.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да. Этот — где-то снаружи. Везунок...

МУЖЧИНА. Да черт с ним совсем! Почему стоим?

ОЧКАРИК. Мы исследуем этот вопрос, товарищ, мы работаем. Немного терпения, и истина откроется нам в сияющем бле­ске! Итак. Вулкан отпадает, ракетного удара не было, криш­наиты не пели, шлюз в порядке. Остается не так много вер­сий. М-да.   Не хотелось, конечно, о грустном, но.

МУЖЧИНА. Э, ты о чем?

ОЧКАРИК. Да ничего нового, в принципе. Просто, пока мы ехали, мулла Омар покурил травки с Ахмадинежадом, и они объявили всем желающим джихад.

МУЖЧИНА. Какой джихад?

ОЧКАРИК. Обыкновенно какой. С кровью.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А министр транспорта оказался тай­ным исламским фундаменталистом!

МУЖЧИНА. Кем?

ОЧКАРИК. Как вы догадались?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Дедуктивный метод...

ОЧКАРИК. Точно! И вот мы с вами сидим под землей и коро­таем время в ожидании слуг аллаха.

ГАСТАРБАЙТЕР. Брат! Где едем, скажи?


Он стоит у схемы метро.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Мы не едем.

ГАСТАРБАЙТЕР. Спасибо, брат. А где не едем?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Вот здесь.

 ГАСТАРБАЙТЕР. Сюда не едем?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да.

ГАСТАРБАЙТЕР. А восток — так.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да.

ГАСТАРБАЙТЕР. Спасибо, брат.


Снимает оранжевый жилет, расстилает его, как ков­рик, становится на колени лицом на восток, вынимает Коран и начинает молиться.


Аузу билляхи минаш шайтаани р-раджим. Бисмилляхи р-рах-маани р-рахим. Альхамду лилляхи раббиль Галямин. Ар-рахмаани р-рахим. Маалики яумиддин. Иййякя нагбуду ва ийякя настагийн.


Истошный длинный крик Дамы.


(С испугом косясь на Даму.) Ихдина с-сырааталь мустакыйм.Сырааталлязина ангамта алейхим. Гайриль магдуби алейхим валяд-дооллиин.

ДАМА. А-а-а-а!

БАБУШКА. Господи исусе! ГАСТАРБАЙТЕР. Аамин...

МУЖЧИНА. Аллах акбар! Хенде хох! (Поднимает руки.)

СЕРЬЕЗНЫЙ. Ложись!


Общее смятение и крики, перекрываемые криком Мальчика.


МАЛЬЧИК. А я хочу писать!


Гастарбайтер встает с коврика-жилета, озирается в тре­воге.


ГАСТАРБАЙТЕР. Брат, что не так?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да вот, мальчик хочет писать.

ГАСТАРБАЙТЕР. Ай. А дверь закрыт.

ГРАЖДАНИН. Закрыт.

ГАСТАРБАЙТЕР (сочувственно качает головой). Ц-ц-ц...


Дама начинает рыдать. Юноша в наушниках встает, подергиваясь в ритме; не открывая глаз, совершает какое-то па — и снова плавно втекает в сиденье.


ОЧКАРИК (прокашлявшись). Дорогой гость столицы! Не мог­ли бы вы перевести нам содержание вашей молитвы?

ГАСТАРБАЙТЕР. Аллаха прошу.

ОЧКАРИК. Это, к сожалению, единственное, что мы поняли. А о чем конкретно? 

ГАСТАРБАЙТЕР. Всего хорошего.

ОЧКАРИК (пассажирам). Не хочу вас пугать, но с нами по­прощались.

ДЕВУШКА. Алло! Мама! Мама, у тебя там все хорошо? Я в ме­тро, мам! В метро! Мама, погоди! Ты телевизор смотришь? Там что-нибудь говорят? Танцуют? А какой канал? А по второму? (Пассажирам, после паузы.) Там тоже танцуют.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Спроси, что танцуют.

ДЕВУШКА. Что они танцуют, мама? (Пассажирам.) Просто прыгают.


Пауза. Все смотрят друг на друга, потом на Очкарика.


ОЧКАРИК. Ну хорошо. Если не срослось с джихадом, вот вам совсем простенький, семейный вариант: от машиниста ушла жена к другому машинисту, и он протестует.

МУЖЧИНА. Гад, как ты надоел!


Второй сеанс свары — гвалт, крики, Очкарика и Мужчи­ну снова растаскивают. И пока их еще растаскивают, начинает звучать голос Человека с газетой. Со второй фразы монолога его, остолбенев, слушает весь вагон.


ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Нет, не-ет... Не восток уязвит нас, — не восток, разгорающийся чистым светом священной войны против смрада, ползущего из-за океана... Не дети пророка, в гневе отведшие глаза от бледно-зеленого дол­лара, волнами ядовитого смрада покрывшего чужие ему земли... — нет, не они крадутся к русской колыбели! Не они переплели пути наши в удушливой темноте, и выпили электричество из проводов наших, и красным глазом иу­дейского семафора смотрят в неподвижную русскую душу! Стоит поезд, и тьма стоит вокруг него — отравленный ко­кон, спеленутый в тайных комнатах хазарских каганатов, личинка зла, червь, пожравший мышцы потомков Пере­света и Осляби, либеральный блуд, разложивший русскую землю! Но очнется Русь, встанет богатырь новый, стрях­нет морок гиблый, назовет имя тайное — настанет время, прорастет семя.   знамя.   стремя.   вымя!


На последних словах встает, в исступлении трясет га­зетой и падает в обморок. Общий переполох.


КРИКИ. Воды! Врача!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Ноги ему наверх поднимите! Язык прижмите, чтобы не проглотил!

ПАРЕНЬ. Во прикол конкретный. Торчок!

ТЕЛКА. Да ну их, Сере-еж...

ДАМА. Машите на лицо!

Девушка машет на лицо упавшего газетой.

ОЧКАРИК. Только не этой газетой, девушка!

ДЕВУШКА (посмотрев на газету). О господи! (В ужасе от­брасывает газету, отбегает, вытирает руки влажной салфеткой.)

МУЖЧИНА. Что это с ним было?

ЛЫСЫЙ. Обморок.

МУЖЧИНА. А вот... до этого?

ЛЫСЫЙ. До этого — тоже был обморок.


Человек с газетой приходит в себя, садится на полу, при­валившись к сиденью.


ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ.Где я?

ЛЫСЫЙ. В России.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. А вы кто?

ЛЫСЫЙ. Мы россияне.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ (осмотревшись). Так вот вы какие...

БАБУШКА. Ты полежи, милый. Полежи. Все хорошо...

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Дай мне орган.

БАБУШКА. Что?

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Орган мой дай мне.

БАБУШКА. Постыдились бы! Пожилой человек.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Орган мой, патриотических сил, пе­чатный — дай мне!

БАБУШКА. О господи. Вон лежит твой орган.


Человек проходит на четвереньках по вагону, берет газе­ту. Садится, нюхает ее, глубоко вдыхая, и лицо его оза­ряет улыбка.


БАБУШКА. Ты как, болезный?

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Уже лучше.

ДЕВУШКА. Знаете, я ничего не поняла, что он тут говорил.

ОЧКАРИК. Этого никто не понимает. Но многим нравится.


Девушка смеется.


ДЕВУШКА. Вы очень.   смешной.

ОЧКАРИК. Да?

ДЕВУШКА. Я хотела сказать.

ОЧКАРИК. Я понял.   Вы знаете, я.


У Девушки начинает звонить мобильный.


ДЕВУШКА С РЮКЗАЧКОМ. Простите. (Отвечая на телефон­ный звонок.) Алло! Нет, я не ушла из дома. Я еду, мам, я в метро! Нет, я в метро, но не еду! Поезд стоит. Просто стоит, мама. Нет, я не у Леши. Мама, я взрослая женщи­на! У Леши, у Паши, у Даши — это мое дело! Перестань кричать. Я женщина, мама. Да, я забыла тебе сказать: я женщина. Мама, я свободный человек! Я живу, как хочу! Да, я живу в поезде! Перестань реветь! Мама, зайчик мой, со мной все хорошо, ну честное слово... (Гудки в трубке.) Обиделась.

ОЧКАРИК. Не расстраивайтесь.


Пауза.


Давно хотел у вас спросить: а как вообще жизнь?

ДЕВУШКА. Ничего. Но как-то в последнее время — совсем ничего.

ОЧКАРИК. Это бывает. У меня тоже — облом за обломом.

ДЕВУШКА. На работе?

ОЧКАРИК. Ну да... И на работе. Потому что я ее не люблю!

ДЕВУШКА. А что вы любите?

ОЧКАРИК. Я? (Подумав немного.) Жить.

ДЕВУШКА. У меня такое ощущение, что жить я еще не начи­нала.

ОЧКАРИК. Я научу. Это делается — с разбегу!

ДЕВУШКА. Так ведь страшно!

ОЧКАРИК. Ага. Жить страшно, а не жить — глупо.

ДЕВУШКА. Надо бы попробовать.

ОЧКАРИК. Давайте вместе? С разбегу, зажмурившись, с ди­ким криком, а? (Пауза.) Простите.


Пауза.


ЛЫСЫЙ. Да-а... Сильные версии прозвучали! Но неужели это — всё?

ОЧКАРИК. Не знаю. Я иссяк чего-то.

ЛЫСЫЙ. Иссякли вы, конечно, рановато.

ОЧКАРИК. Не стреляйте в тапера... Все, чем мог!

ДЕВУШКА. А мне было очень интересно.

ОЧКАРИК. Правда?

ДЕВУШКА. Мне — очень!

ОЧКАРИК (оживившись). Тут нужен поворот сюжета.

ЛЫСЫЙ. Чисто теоретически, в порядке игры ума. — дол­жен заметить, что самые интересные версии еще не про­звучали...

МУЖЧИНА. Не, вот уроды, а?

ОЧКАРИК. Я весь внимание!

ЛЫСЫЙ. Ну, чтобы далеко не ходить: бактериологическая катастрофа в засекреченном подземном НИИ.

ОЧКАРИК. Крепкая тройка.

ДАМА. Старый идиот!

ЛЫСЫЙ. Заговор диггеров.

ДАМА. Как я жила с этим идиотом!

ЛЫСЫЙ. Находка под шпалами библиотеки Ивана Грозного...

ОЧКАРИК. А вот это уже неплохо!

ЛЫСЫЙ. Атака колумбийских наркодилеров на подземные склады с оружием!

ОЧКАРИК (в восторге). Что ж вы молчали?

ЛЫСЫЙ. Наконец, просто забастовка на метрополитене.

ОЧКАРИК. Ну, это как раз вряд ли.


Девушка смеется.


Последнее усилие!

ЛЫСЫЙ (в неподдельном азарте). Рейдерский захват метро грузинскими ворами в законе! Высадка марсиан на стан­ции «Площадь Ильича»!

ОЧКАРИК. Вау!

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Или к власти пришли кроты.


Пауза.


ОЧКАРИК. Что?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Кроты. Кто заглядывал к ним в душу? Согласитесь: с точки зрения кротов, метро — это оккупа­ция. Кто может поручиться, что все эти годы они рыли свои ходы просто так?

ОЧКАРИК. Опа!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. То-то и оно. И вот наконец... У нас сегодня какой день?

МУЖЧИНА. Среда.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Правильно. А в прошлую пятницу,

ближе к вечеру, они собрались под станцией Лось...

МУЖЧИНА. Почему под станцией Лось?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А они всегда там собираются, ближе к вечеру.


Человек с газетой подползает поближе. За ним переса­живаются поближе остальные.


К этому времени все уже было готово: они давно знали схе­му коммуникаций и заранее отрыли ходы под пересадоч­ные узлы. Оставалось только наметить число...

МУЖЧИНА. Вы говорите о кротах?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да.

МУЖЧИНА. Но... Этого же не может быть!


Пауза. Все уже давно, не отрываясь, смотрят на Граж­данина в плаще.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я вижу, мне придется начать ab ovo...

МУЖЧИНА. Не понял.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Это по-латыни. «Ab ovo» — значит: с самого начала, «от яйца». МУЖЧИНА. Они откладывают яйца?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не отвлекайтесь.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Говорите!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. После войны на одном из засекре­ченных обьектов под Москвой биологи начали выводить особую породу кротов-мутантов для диверсионных це­лей. Кроты были выбраны не случайно. Давно известно, что они — самые жестокие существа на Земле. Встречи в подземных ходах никогда не заканчиваются бескров­но. Львы и волки оставляют побежденного соперника в живых, кроты — никогда. Слепые, в полной тьме, они сражаются до тех пор, пока один из них не умрет.

НЕМОЙ. Ы-ы-ы.

ОЧКАРИК. Погоди, я тебе потом перескажу!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Курировал проект лично Берия. Жи­вотных облучали, воздействуя на генетический код.

ЛЫСЫЙ. Да-да, я, кажется, читал в «Огоньке».

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Не мешайте! (Гражданину в плаще.) Говорите!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Результатов не было. Кроты мерли. В на­чале пятидесятых проект был закрыт, лабораторию разогна­ли: ну, вы помните, лженаука и всякое такое... Помните?


Мужчина неуверенно кивает.


Ну вот. Проект закрыли, а уцелевших животных просто вы­пустили в окрестные поля.

ОЧКАРИК. Роковая ошибка!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да, но кто же мог знать?! Излучение дало результаты через несколько поколений: уже совер­шенно бесконтрольно начали появляться крупные, поч­ти человеческих размеров особи с повышенной агрес­сивностью. Вначале это были одиночные нападения на ночные смены проходчиков метро...

ДАМА. А-а-а.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Но вскоре они прекратились — и пре­кратились, словно по чьей-то команде... Вы догадываетесь?

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ.Да!

МУЖЧИНА . Нет.

БАБУШКА. Не томи.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Облучение дало еще один страшный эффект: у кротов появилась иерархическая структура — вроде той, что существует у крыс и людей. Подчинение всех одному, самому жестокому... У них появилась орга­низация. Теперь почти все, что рождалось в чьем-то под­земном мозгу, могло стать реальностью... Вы слышите?

МУЖЧИНА. Что? Что?!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Показалось.

ПАРЕНЬ. Э, мужик, ты серьезно?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Какие могут быть шутки с кротами.

ТЕЛКА. Сереж, ты чего?

ПАРЕНЬ. Погоди!

МУЖЧИНА. Не мешайте, вы, там! Ну! Говорите!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Они готовились много лет. Они по­сылали наверх разведчиков... Вы заметили? — в послед­нее время в метро стало гораздо больше слепых...

ДАМА. Ах! МУЖЧИНА. Это?..

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да. Они готовились. Они копили силы. И вот, кажется, их час настал. Уже в понедельник гигантские кроты-мутанты были готовы парализовать поезда в тоннелях, но что-то им помешало...

ОЧКАРИК. Я думаю, дождь.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Что?

ОЧКАРИК. В ночь на понедельник шел сильный дождь. Шел — или нет?

МУЖЧИНА. Шел.

БАБУШКА. Не помню.

СЕРЬЕЗНЫЙ. По области, временами. Ветер северо-западный, пять-семь метров в секунду.

ОЧКАРИК. Именно! А кроты ведь переговариваются на вы­соких частотах — и во время дождя ничего не слышат. Особенно при северо-западном ветре.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Об этом я не подумал.

ОЧКАРИК. Но вчера дождь прекратился...

МУЖЧИНА. И что?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Вы еще спрашиваете? МАЛЬЧИК. Дядь, а скоро будут кроты?


Пауза. Где-то внутри состава раздается скрежет.


ДАМА. Я хочу наверх! Немедленно, сейчас же сделай так, чтобы я была наверху!

ЛЫСЫЙ. Крибле, крабле, бумс.

ДАМА. Я не хочу, не хочу, не хочу!

ПАРЕНЬ. Эй, вы чего все, а?! (Телке.) Чего тебе?

ТЕЛКА. Сереж, поцелуй меня вот сюда...

ПАРЕНЬ. В мозг тебя не поцеловать? Ты слушай, чего гово­рят-то!

МАЛЬЧИК. Я хочу писать — и кротов!

БАБУШКА. Я тебе устрою кротов!

ТЕЛКА. Ты меня любишь?

ПАРЕНЬ. Дура!


Телка начинает плакать. Мужчина подходит к кнопке экстренной связи, поднимает руку, медлит. И все-таки решается.


МУЖЧИНА. Алло! Кто-нибудь, ответьте! Ответьте, я прошу вас.


В динамике — тишина.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Похоже, никто не ответит вам боль­ше.

МУЖЧИНА. Но кто-то же там был!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не хочу вас расстраивать, но для того, чтобы назвать вас козлом, необязательно быть ма­шинистом.

ОЧКАРИК. Может быть, все-таки — шлюз?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Давайте наконец назовем вещи сво­ими именами. И шлюз, и ядерная зима, и джихад — все­го лишь наши безобидные фантазии. Бегство от реаль­ности. Все гораздо серьезнее.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Да. Сионизм!

ВСЕ. Да пропади ты пропадом! Отстань! Достал! Сколько мож­но?

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Все кроты — евреи!

ДАМА. Господи, спаси и сохрани! (Начинает истово кре­ститься.)

ЛЫСЫЙ. О, что-то новенькое на шестом десятке... МУЖЧИНА. Что же нам делать?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ждать.

МУЖЧИНА. Чего?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я бы на вашем месте приготовился

к худшему. МУЖЧИНА. А на вашем?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Я готов к худшему с тех пор, как вы­шел наружу из библиотеки.

ДЕДУЛЯ (вдруг, очень громко). Православные! Почему сто­им?

ГАСТАРБАЙТЕР. Извините меня.

БАБУШКА. Тс-с-с!

ДЕДУЛЯ. Чаво такое?

БАБУШКА (шепотом). Кроты.

ДЕДУЛЯ. И чего?


Бабушка машет на него руками и прикладывает палец к губам. Бомжик, очнувшись, подходит к двери и смо­трит сквозь стекло. Потом оборачивается.


БОМЖИК. Сударыня, а что это мы, действительно, в послед­нее время никуда не едем?

ДАМА. Гадость, гадость!

БОМЖИК. Мне самому плохо, зачем кричать-то. Как все не­интеллигентно... (Лысому.) Брат мой, страдающий брат! Разбудишь на конечной? (Ложится.)

НЕМОЙ. Ы-ы-ы!

ОЧКАРИК. Потом перескажу, потом!

НЕМОЙ. Ы-ы-ы!... Ы-ы-ы-ы!

МУЖЧИНА. Он что-то знает.

НЕМОЙ. Ы-ы-ы!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Дайте ему бумагу и ручку!


Девушка достает из рюкзачка блокнот и ручку. Немой пишет. Все напряженно смотрят.


СЕРЬЕЗНЫЙ (читает). «Мне страшно». Твою мать! Всем страшно! Что ты пристал?

НЕМОЙ. Ы-ы-ы!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Отставить «ы»!

НЕМОЙ. Ы-ы-ы.

СЕРЬЕЗНЫЙ. Все под контролем! (В трубку.) Алло! Владимира Владимировича позовите! Нет? Тогда Семена Семеновича! Исаака Абрамовича! Кого-нибудь позовите! Это Санников, зам Ситникова! Вы что там, совсем оборзели? Что за зоо­парк? У нас тут кроты, вызывайте спецназ, я нужен России!

ДАМА. И скажите, что я тут!

СЕРЬЕЗНЫЙ. И она тут! Не знаю, но она — тут!

МАЛЬЧИК. А я хочу писать!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Да обоссысь ты, мальчик! Не до тебя!

БАБУШКА. Не выражайтесь при ребенке!

СЕРЬЕЗНЫЙ (в трубку). Я не вам! Кто пьяный? Сам ты «бе­лочка»! У нас тут кроты! Алло! Вот гад.

МУЖЧИНА. Надо что-то предпринять!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Что?

МУЖЧИНА. Откуда они могут прийти?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Отовсюду. За пределами этого ваго­на — их территория...

ПАРЕНЬ. Слушайте, что за... Берия, шмерия! Вы что? Кроты не ходят! Кроты вот такие вот, маленькие! Этого всего не бывает, что вы тут говорили!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Откуда вы знаете?

ПАРЕНЬ. От верблюда! Кроты не разговаривают на высоких частотах!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А на каких же они, по-вашему, раз­говаривают?

ПАРЕНЬ. Ни на каких они не разговаривают! Они вообще

молчат! МУЖЧИНА. Дурак!

ПАРЕНЬ. А за дурака я тебе сейчас ряшку на куски порву. Хочешь?

МУЖЧИНА. Ты что, тупой? Ты что, до сих пор ничего не по­нял?

ПАРЕНЬ. Я понял! Что вы все обкурились или природой по­врежденные.

ТЕЛКА. Сереж, да ну их, Сереж...

ПАРЕНЬ. Да крыша у меня едет! Жестянка, полная уродов! Кроты — не разговаривают! Не разговаривают кроты!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. То есть вы хотите сказать, что ни­когда не слышали их разговора?

ПАРЕНЬ. А вы — слышали?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А вы слышали, как летит через ночь летучая мышь? Как, невидимая никем, ползет к спящему каравану змея? Как рассекает черную толщу воды акула-убийца? Что мы вообще знаем о жизни за пределами на­шего слуха — мы, стоящие на еле освещенном полустан­ке цивилизации, посреди враждебного мира?

ПАРЕНЬ (перепуганный). Мужик, ты чего?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Он не слышал!

ОЧКАРИК. Какая самонадеянность!

ДАМА. Господи, спаси и сохрани!

ЛЫСЫЙ. Вряд ли Господь начнет спасательные работы с на­шего вагона.


Мужчина пытается закурить.


ДАМА. Здесь нельзя курить!

МУЖЧИНА. Какая разница.


Прикурить не получается. Лысый берет у него из рук за­жигалку и чиркает.


Вам что: совсем не страшно?

ЛЫСЫЙ . Нет.

МУЖЧИНА. Почему?

ЛЫСЫЙ. Реинкарнация.

МУЖЧИНА. А?

ЛЫСЫЙ. Переселение душ. После смерти я превращусь в во­рона и проживу еще триста лет. В полном одиночестве, наконец-то.

МУЖЧИНА. А я?

ЛЫСЫЙ. Вы верите в реинкарнацию?

МУЖЧИНА. Нет.

ЛЫСЫЙ. А во что вы верите?

МУЖЧИНА. Да я, собственно...

ЛЫСЫЙ. Я вижу, вы еще не сформулировали.

МУЖЧИНА. Еще нет.

ЛЫСЫЙ. Тогда вам кранты.

МУЖЧИНА. Какие кранты?

ЛЫСЫЙ. Обыкновенные советские кранты. Отсутствие ре­альности, данной в ощущениях. Вам как коммунисту по­сле смерти больше ничего не положено.

МУЖЧИНА (чуть не плача). Я не коммунист! Что вы при­вязались ко мне! Я на футбол ехал! На футбол! «Спартак» играл, с этими... (Пораженный.) Забыл!

ДАМА. Господи, спаси и сохрани! Господи, спаси и сохра­ни!

МУЖЧИНА. Это я что же: не увижу финала?

ЛЫСЫЙ. Смотря о каком финале речь.


Скрипучий звук проходит по составу.


ОЧКАРИК. Прощайте, сограждане! Простите, если что не так...


Мужчина с криком вскакивает на сиденье, наматывает на руку ремень.


МУЖЧИНА. А-а-а! Нас тут полный вагон мужиков! Нас, это... (Пытается посчитать.) Много! Мы не сдадимся! Каким-то му...

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Мутантам.

МУЖЧИНА. Да! Каким-то животным! Да я им яйца поотшибаю! Да я...

СЕРЬЕЗНЫЙ. А мне всегда нравились кроты!

ЮНОША В НАУШНИКАХ. Йес-с!.. МУЖЧИНА. Что?

СЕРЬЕЗНЫЙ. Что слышите. (Громко.) Я всегда очень уважал кротов! За принципиальность и мужество! Я всегда был на стороне кротов! У меня дома живет хомячок!

ОЧКАРИК. Хомячок не в счет!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Как не в счет! Что вы говорите? Хомячок — тот же крот!

МУЖЧИНА. Да? А они... это...

СЕРЬЕЗНЫЙ. Давно пора посмотреть на вещи шире! Кро­ты — это прекрасно! Неужели не понятно?

ДАМА. Ну, если это нормальные, положительные кроты...

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Если это наши, русские кроты!

СЕРЬЕЗНЫЙ. А какие же они еще? Да здравствует законная власть! Давно пора было восстановить наш справедли­вый подземный порядок!

ОЧКАРИК. Вау! (Аплодирует.)

ДЕДУЛЯ. Вот под кротами еще не жил.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Надо когда-то и начинать.

ДЕДУЛЯ. Главное — чтобы порядок был!

ОЕРЬЕЗНЫЙ. Вот! А тех, которые против законной власти, мы запомним. Всяких там демократов, болтунов, гомосеков, гомосапиенсов.   Да здравствуют кроты!

МУЖЧИНА. Да? А они... это... Ну, с ними нормально будет?

СЕРЬЕЗНЫЙ. А чего плохого? Дисциплина, организация! А с умниками мы щас разберемся!

ДЕВУШКА. Не дам! Не сметь!


Вдруг бросается к Очкарику и прижимается к нему.


ОЧКАРИК. Ой.   (Осторожно обнимает Девушку).

ДЕВУШКА. Я вас всех убью! Только попробуйте подойти!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Молчи, шмакодявка! (Надевает черные очки.) Ну! Да здравствуют кроты!

ДАМА, МУЖЧИНА, БАБУШКА, ДЕДУЛЯ И ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ (сплотившись, нестройным хором). Да здравствуют кро­ты!

НЕМОЙ (в ужасе). Мама-а!


Пауза. Все смотрят на Немого, потом друг на друга.

Гражданин в плаще садится на свое место, осматрива­ет мизансцену.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ (Очкарику). Да! Вы были правы: все бывает. Просто — еще не было.

НЕМОЙ. Ма-ма. Мы-ла ра-му... (Смеется.) Раз-два-три-четы-ре-пять, вышел зайчик погулять!

ОЧКАРИК. Нет худа без добра... Заговорил! (Смеется.)

МУЖЧИНА. Что происходит?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Ничего, ничего. Продолжайте. Вы тут что-то скандировали...

МУЖЧИНА. Я? Скандировал... А что, разве...

ЛЫСЫЙ. Вот это да! Вот это я понимаю!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ (Лысому). Но разве мы с вами увиде­ли что-нибудь новое?

ЛЫСЫЙ. Это правда. Чего только не приходилось скандиро­вать!

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Причем кроты — еще не худший ва­риант, если вдуматься. (Мужчине.) Верно?

МУЖЧИНА. Вот как. Значит, вы нас...

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Простите ради бога, я же не знал, что вы поверите...


Очкарик хохочет в голос.


МУЖЧИНА. Вот, значит, как...


Серьезный стаскивает с носа черные очки.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Черт меня дернул, а?

ОЧКАРИК. А-а-а! Какой класс! (Хохочет.)

ДАМА. Мерзавцы, вот мерзавцы!

ЛЫСЫЙ. Твои молитвы подействовали. (Тоже начинает сме­яться.)

ТЕЛКА. Вот дураки, а? Вот дураки!

НЕМОЙ. Сижу! За решеткой! В темнице! Сырой! Вскормлен­ный! В неволе! Орел! Молодой! (Смеется.)

СЕРЬЕЗНЫЙ. Это была проверка! Вы поняли: это была про­верка! Вы — за кротов!

МУЖЧИНА. Я? ПАРЕНЬ. Я?

СЕРЬЕЗНЫЙ. Ну не я же!

ПАРЕНЬ. Ну, ты... Да я тебя сейчас!..

ТЕЛКА. Не трогай его, рыжий!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Да. Меня трогать — не советую.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ. Орган. Орган мой дайте мне.


Закрывает лицо газетой. Потом на секунду опускает ее и аккуратно вставляет бируши. И снова закрывает лицо газетой.

Девушка, прижимаясь по-прежнему лицом к груди Очка­рика, вдруг с воем начинает колотить по его плечам.


ОЧКАРИК. Ну прости, умничка, прости!

ДЕВУШКА. Дураки-и!..

НЕМОЙ. Люблю! Грозу! В начале мая! Когда весенний! Пер­вый гром! (Обнимает бабушку.)

БАБУШКА (гладя его по голове). Как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом.

ОЧКАРИК (гладя по голове Девушку). Все хорошо.

ДЕВУШКА. «Хорошо-о»... А у меня из-за вас черепок снесло! А-а-а.

ОЧКАРИК. Как звать вулкан?

ДЕВУШКА. Эйя.   фьят.   лайо.   кудль.

ОЧКАРИК. Черепок на месте! (Целует ее в темечко.)

МУЖЧИНА. Я рад, что вам весело.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Извините меня. Но вы же сами...

Ради Бога, простите.

МУЖЧИНА. Послушайте, что я вам скажу. Вас надо расстре­ливать, всех.

ОЧКАРИК. Ну зачем же всех?

МУЖЧИНА. Тебя. Тебя. И тебя с твоим Гоголем.

ЛЫСЫЙ. Гегелем.

МУЖЧИНА. Неважно. Всех умников.

ЛЫСЫЙ. А скучно не будет? Чем займете досуг после расстрела?

МУЖЧИНА. За нас не беспокойтесь.

ЛЫСЫЙ. А если отменят футбол?

МУЖЧИНА. Футбол не отменят.

ЛЫСЫЙ. А вдруг?

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля.

ДАМА. Вам надо сидеть в тюрьме!

ОЧКАРИК. Это невозможно. Меня уже расстрелял ваш това­рищ по разуму. Эй! Слышь, спартаковец! Последняя прось­ба перед казнью: согласись, что весь мир — театр.

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!

ОЧКАРИК. О! Крепкий орешек! Мяч круглый, поле ровное, да?

МУЖЧИНА. Да.

ОЧКАРИК. И все просто?

МУЖЧИНА. Как дважды два.

ОЧКАРИК. Дважды два бывает — одиннадцать.

МУЖЧИНА. Дважды два — четыре!

ОЧКАРИК. Чаще, конечно, четыре. Но иногда бывает — одиннадцать. Болельщику «Спартака» это знать не обя­зательно, просто поверьте на слово! И если поезд остано­вился в туннеле, то скорее всего это, конечно, поломка, но однажды.

МУЖЧИНА. Не надо ля-ля!

ЛЫСЫЙ (жене). Когда станешь вдовой, обрати на него вни­мание. Основательный человек.

МУЖЧИНА. Тебе кажется, ты пошутил?


Пауза. Две группы пассажиров, сплотившись друг напро­тив друга, находятся, в секунде от схватки. Но вдруг — толчок, и медленно, но все быстрее начинают ползти за окнами стены туннеля. И — общий выдох облегчения:

— О господи!

— Поехали!

— Едем!

— Мама родная!

— Слава богу!

— Ой... Правда, едем!

— Боже мой!

— Аузу билляхи минаш шайтаани р-раджим.

— Господи, наконец-то!

— А я хочу писать!

Поезд выходит наверх, на свет божий. Деревья, дома, ве­черние сумерки, небо... Все бросаются к окнам и дверям.


ДЕВУШКА. Ой. Хорошо-то как!

ОЧКАРИК. А почему, собственно, нам должно быть плохо? НЕМОЙ. Мороз и солнце — день чудесный! Еще ты дремлешь,

друг прелестный! Пора, красавица, проснись! ДАМА. Симулянт!

СЕРЬЕЗНЫЙ. Родина! Нигде больше такой нет.

ГАСТАРБАЙТЕР. А меньше есть.

ЧЕЛОВЕК С ГАЗЕТОЙ (торжественно). Здравствуй, Русь!

НЕМОЙ (радостно). «Прощай, немытая Россия!» (Осекшись, оправдывается.) Л-л-Лермонтов...


Мужчина вдруг обнимает Бабушку.


БАБУШКА. Ты чего?

МУЖЧИНА. На второй тайм успеваю!

БАБУШКА. Вот молодец какой!

ТЕЛКА. Сере-еж! Поцелуй меня знаешь куда?

ПАРЕНЬ. Да с удовольствием!


Снова начинают целоваться.


БАБУШКА. Вот и хорошо, вот и на здоровье!

ЛЫСЫЙ. Ну надо же... Мир во всем мире, практически! Бо­лельщик, я прошу о помиловании!

ОЧКАРИК. Да, и я! И меня тоже — не надо расстреливать, ладно? Очень, знаете, вдруг захотелось пожить.

МУЖЧИНА. Ладно, живите.

ОЧКАРИК. Виват, виват, виват! «Спартак» — чемпион! МУЖЧИНА. Ну смотри, парень, никто тебя за язык не тянул...

МАЛЬЧИК. Я описался!

ВСЕ

— Ну наконец-то!

— Слава богу!

— Какое счастье!

— Молодец!

— Так держать!


Общее веселье.


ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. А я ведь завтра улетаю.

ОЧКАРИК. Насовсем?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Не знаю.

ОЧКАРИК. Пересадка на другую ветку?

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да. Решил напоследок прокатиться по своей, родной.

ОЧКАРИК. Так вот почему.

ГРАЖДАНИН В ПЛАЩЕ. Да. Я же сказал: мне сегодня было совершенно некуда спешить.

ОЧКАРИК. Хорошо посидели на дорожку!


Поезд замедляет ход и въезжает на станцию. Двери открываются, и в вагон входят ТРОЕ СЛЕПЫХ — в черных очках, с белыми тросточками. Они садятся и, синхронно поворачивая головы, поочередно рассматри­вают пассажиров.


МЕХАНИЧЕСКИЙ ГОЛОС. Осторожно, двери закрываются.

БОМЖИК (очнувшись, ближайшему Слепому). Любезный, как кстати! Могу ли я попросить у вас водички? Сушняк замучил.


Слепые молча поворачивают головы в сторону Бомжика.


ЮНОША В НАУШНИКАХ. Вот оно, на коду пошло! Народ, за-цени финал!


Выдергивает штекер из своего I-pod — и на весь вагон на­чинает звучать музыка. Поезд трогается. Медленный поворот сценического круга, — и вот уже поезд едет прямо на нас. В кабине машиниста — никого. Зажига­ются фары, и поезд въезжает в тоннель.


конец

ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ (2011)

Одноактовку «Шесть букв по вертикали» я написал в феврале 2011.

На севере Африки, по принципу домино, один за другим валились казавшиеся вечными режимы, в России тоже под­рагивало, но туповатая местная вертикаль держалась вполне бодро — и если бы кто-нибудь в ту пору предсказал при мне декабрьский митинг численностью за сотню ты­сяч человек и журнал «Власть» с бюллетенем «Путин, по­шел на х...» — я бы, пожалуй, покрутил пальцем у виска.

Что-то, однако ж, витало в воздухе, и однажды, как сказал бы Булгаков, «соткались» из этого воздуха на бумаге три персонажа — в ожидании четвертого. Парафраз Бекке-та, только безо всякого Годо, а с ясным, вполне себе русским словом вместо него. Те самые немудреные шесть букв, мате­риализованная метафора.

В марте к этой рискованной шутке присоседилась, в виде первой ступени, русская народная история под названием «Бляха-муха». Этот театральный поклон адресовался уже Александру Вампилову: его «провинциальными анекдотами»

в пору моей юности я засматривался в театре «Современ­ник», и мой мэр Лядичев, конечно, родом из того же партхо­зактива, что вампиловский администратор Калошин...

Дальше все пошло вполне традиционно: написал — на­чал носить по театрам. «Бляха-муха», в неожиданной ком­пании с вампиловской одноактовкой, нашла себе приют в Одесском Русском театре, а вокруг политизированных «Шести букв», как котяры вокруг горячего молочка, начали похаживать несколько московских режиссеров.

Летом 2011 года ставить это было опасно — постанов­ку могли запросто прихлопнуть вместе с театром.

Всю осень пьеса пролежала на столе у N — N думал...

Пока он думал, наступила зима, и зловещий треск, опи­санный в пьесе, раздался наяву. Потом сверху посыпалась предсказанная штукатурка, и в десятых числах декабря 2011-го N довольно меланхолично заметил, что, кажется, ставить пьесу уже поздно.

Конец путинской эпохи стал банальностью.

Спору нет: глуповато во вторник публиковать прогноз погоды на понедельник, написанный в пятницу.

По счастью, театр — не газетная передовица и не бюл­летень ВЦИОМ: ни русский язык, ни российские социальные типажи никуда не исчезнут ни во вторник, ни в среду. Так что — милости просим в осенний пейзаж этой пьесы, плав­но переходящий в пейзаж зимний.

происшествие первое

БЛЯХА-МУХА


Действующие лица


ЛЯДИЧЕВ, мэр города Родичев

ЛЮСЯ, его секретарша

СУШКО, шурин Лядичева, бизнесмен

ТЕЩА ЛЯДИЧЕВА (она же — МАМА СУШКО)

СИМАКОВА, глава комитета по культуре

ХРОНИДА ИВАНОВНА, старушка


Кабинет ЛЯДИЧЕВА. На стене — два одинаковых услов­ных портрета в стиле Магрита: в пиджаках, без лиц. За окном — детали осеннего пейзажа: дорога, дерево, фо­нарь, телефонная будка...

Вода капает в таз с протекающего потолка.

 Жужжит муха.


ЛЯДИЧЕВ (в телефонную трубку). Ты бы хоть не напоми­нала! Еще вчера переслал! Батыю Ильичу, кому! Нет, это его уровень, Симакова, его! Курица ты, ей-богу. Это ж целевая программа, федеральное финансирование! Что ты думала? Не надо тебе думать, Симакова! Тебе не идет! Не обижайся, Симакова, нету времени обижаться, пар­тия зовет. Батый Ильич сказал: лично будет куриро­вать проект! Слушай, что я говорю. Батый велел к вече­ру написать нормальную заявку... Филькину грамоту ты написала, вот что! Батый трясся весь. Изорвал и в меня кидал. Пиши нормальную заявку, Симакова, хорош в «Одноклассниках» сидеть! Десять страниц давай чтобы было, как у людей — ну, там, цели и задачи, хера в ступе, патриотическое воспитание, все как положено. Ты коми­тет по культуре или кто? Что я тебе рассказываю!


Заглядывает СУШКО. Лядичев машет ему рукой:


входи! Давай, Симакова, со дня на день из Москвы приедут... От­куда я знаю, кто! Конь в пальто! Все, конец связи... (Сме­ется.) Сама ты нахалка. Десять страниц чтобы завтра было! (Вешает трубку.) Здорово, интеллигенция!

СУШКО. Ну чего сразу оскорблять-то...

ЛЯДИЧЕВ. Зачем звал, догадываешься?

СУШКО. Как всегда? Хищение по предварительному сговору?

ЛЯДИЧЕВ. Дурак ты все-таки. Не хищение, а праздник для людей!

СУШКО. Совместим, не впервой. Говори.

ЛЯДИЧЕВ. Так ты не в курсе?

СУШКО. Не томи.

ЛЯДИЧЕВ. Х-ха! Сиди ровно. Мы выиграли тендер среди го­родов, претендующих на звание города — родины Бляхи-мухи!

СУШКО. Кого?

ЛЯДИЧЕВ. Бляхи-мухи.

СУШКО (после паузы). Выпить найдется?


Лядичев наливает Сушко коньяку.


СУШКО (выпив). Еще раз скажи.

ЛЯДИЧЕВ. Вот смотри. Великий Устюг — родина деда Моро­за, правильно?

СУШКО. Правильно.

ЛЯДИЧЕВ. Ну вот. А мы — родина Бляхи-мухи.

СУШКО. Не знал.

ЛЯДИЧЕВ. Никто не знал.

СУШКО. А кто придумал?

ЛЯДИЧЕВ. Никто не придумал. Так оно теперь и есть на са­мом деле.


Сушко сам наливает себе снова и выпивает.


СУШКО. А она — кто?

ЛЯДИЧЕВ. Бляха?

СУШКО (кивает). Муха.

ЛЯДИЧЕВ. Врать не буду, — не знал. Вот, справку подгото­вили! «Бляха-муха — междометие неизменяемое»! По­нял?


Сушко неопределенно кивает.


«Синонимы: ёжкин кот, ёканый бабай».

СУШКО. Круто. Ёжкин кот тоже у нас родился?

ЛЯДИЧЕВ. Не знаю.

СУШКО. Надо застолбить. И кота, и бабая.

ЛЯДИЧЕВ. Умный ты, Сережа! Черт, а? Какой умный! СУШКО. Опытный просто.


Выпивают.


СУШКО (кивая на таз, в который капает вода). Слушай, а чего это?..

ЛЯДИЧЕВ. Так осень.

СУШКО. М-м... А если отремонтировать?

ЛЯДИЧЕВ. Пробовали. Не берет.

СУШКО. М-да. Климат...

ЛЯДИЧЕВ. Ну!

СУШКО. Еще?

ЛЯДИЧЕВ. Видимо, да.

СУШКО (наливая). За нас. За родину Бляхи-мухи.

СЕКРЕТАРША (входя). Лев Петрович! Ой, простите.   Ниче­го, что отвлеку? Тут к вам бабушка пришла.

ЛЯДИЧЕВ. Нет у меня бабушки!

СЕКРЕТАРША. С Коминтерна, 13. Насчет батарей.

ЛЯДИЧЕВ. Она уже приходила!

СЕКРЕТАРША. Она тепла хочет, Лев Петрович...

ЛЯДИЧЕВ. Пускай ждет лета.


Секретарша уходит.


ЛЯДИЧЕВ. Во настырный народ, а!

СУШКО. Так она — кто?

ЛЯДИЧЕВ. Откуда я знаю! Ходит и ходит. У них котельная там звездой накрылась, на Коминтерна.

СУШКО. Я — про Муху!

ЛЯДИЧЕВ. А-а, я ж тебе главного не сказал! Вот: «Бляха-му­ха — символ русской удали, задора, бесшабашности, го­товности претерпеть». Понял?

СУШКО. Фигня вопрос. Претерпим.

ЛЯДИЧЕВ. Не то слово! Из Москвы уже звонили, заявку требу­ют. Федеральная программа, соображаешь? — народные гуляния, традиционный фестиваль, звезды эстрады.

СУШКО. Бабло стучится в наши двери, Лев Петрович. Я счи­таю, надо открывать.

ЛЯДИЧЕВ. Держи себя в руках, родственник! Праздник, яс­но? Праздник для народа.

СУШКО. Спокуха! Я полностью контролирую рефлексы. Де­лаем мы, да?

ЛЯДИЧЕВ. Мы — проводим конкурс. А ты побеждаешь.

СУШКО. Все равно же я лучше всех.   Смета?

ЛЯДИЧЕВ. Не горячись. Смета будет.

СУШКО. Цифру скажи.

ЛЯДИЧЕВ. Цифра — прописью...

СУШКО. Сколько хоть знаков?

ЛЯДИЧЕВ. Ну. шесть. семь.

СУШКО. Будет праздник для народа! Ой, будет!

СЕКРЕТАРША (входя). Лев Петрович, я пойду, ладно?

ЛЯДИЧЕВ. Куда?

СЕКРЕТАРША (нежно). Ну Ле-ев Петрович.   Ну я вечером расскажу.

ЛЯДИЧЕВ (поперхнувшись). Иди, иди.

СЕКРЕТАРША. Сюрпризик вам будет...

ЛЯДИЧЕВ. Иди!


Секретарша уходит.


СУШКО. Нинка знает?

ЛЯДИЧЕВ. Жена-то?

СУШКО (кивает). Сестра.

ЛЯДИЧЕВ. Про что?


Сушко кивает вслед Секретарше. А что такое?


СУШКО. Ну ты бое-ец... (Смеется.) Ладно, будь здоров!

Выпивают.

СУШКО. А про шесть ноликов ты ей рассказал?

ЛЯДИЧЕВ. Нинке? Узнает, куда ж она денется. Мы ее в орг­комитет пристроим.

СУШКО. Смотри, чтобы не запила.

ЛЯДИЧЕВ. С какой стати?

СУШКО. Да ей с какой ни дай.

ЛЯДИЧЕВ. Это правда. Шмаляет твоя сеструха из любого положения! На день рождения Клары Цеткин разнесла дом — хуже немецко-фашистской гадины... Про символ русской удали ей лучше вообще не знать. Ты прав: ушлю в Турцию, туркам пускай размеры удали показывает.

СУШКО. Наследственность, Лев Петрович!

ЛЯДИЧЕВ. Знаю.

СУШКО. Это ты только маму знаешь...

ЛЯДИЧЕВ. Кому мама, кому теща.

СУШКО. А не надо было маму сердить!

ЛЯДИЧЕВ. Да ладно, чего я сделал?

СУШКО. Ты, Лев Петрович, практически прилюдно трахнул финалистку районного конкурса красоты. По-человечес­ки я тебя понимаю, но зачем при маме-то?

ЛЯДИЧЕВ. Да она уехала уже! А потом вернулась зачем-то...

СУШКО. Чутье! Больно было? (Пауза). Прости.

ЛЯДИЧЕВ. Это катаклизм какой-то, а не женщина. Торнадо, блядь. Извини.

СУШКО. Да чего там, все свои. Но пьет она как раз в меру. Вот кто был по-настоящему по этой части, так это бабуш­ка Серафима Семеновна, царствие небесное! Механиза­торы с дистанции сходили — одна держала честь колхо­за! Ну, за бабушку...

ЛЯДИЧЕВ. Знаешь что, шурин, — тормози! Праздник еще не начался, а ты уже по грудь в наследственности.

СУШКО. Я свою ватерлинию помню. Когда они распахнутся-то?

ЛЯДИЧЕВ. Кто?

СУШКО. Закрома Родины.

ЛЯДИЧЕВ. Погоди ты с закромами, невменяемый! Я ж тебе говорю: они заявку требуют!

СУШКО. Москва?

ЛЯДИЧЕВ. Ну! Как бы еще не соскочило. Аракчеевский рай­он суетится, гонца в Москву заслали, — тендер, мол, был нечестный.

СУШКО. Твари, а? Нашу бляху-муху хотят поиметь!

ЛЯДИЧЕВ. Нашу бляху-муху мы никому не отдадим. Сами поимеем. И этого еще...

СУШКО. Ёжкина кота.

ЛЯДИЧЕВ. Ну! Обоих.

СУШКО. Бабая не забудь.

ЛЯДИЧЕВ. Всех, всех! У Батыя в администрации корешок си­дит, они еще в ЦК ВЛКСМ вместе передовиц дрючили, — обещал взять под контроль. Но заявку надо сделать, что­бы комар носа не подточил. Я этой заполошной поручил, Симаковой, но ты тоже — давай включай свою молотил­ку! Малая родина там, корни, всякое такое...

СУШКО. Зелень...

ЛЯДИЧЕВ. Ну. Тьфу на тебя! — напомнил. Я, собственно, чего тебя звал-то...

СУШКО. Чего?

ЛЯДИЧЕВ. В прокуратуре бумага на тебя!

СУШКО. Да знаю!

ЛЯДИЧЕВ. Ты о какой знаешь?

СУШКО (после паузы). Говори.

ЛЯДИЧЕВ. Новая легла.

СУШКО. Насчет кредита?


Лядичев кивает.


От этих?

ЛЯДИЧЕВ. Ага. Под выборы...

СУШКО. Грамотно. Так пускай прокуратура их и проверит!

ЛЯДИЧЕВ. Может, их и проверит. А может, не их. Ты ж по­нимаешь, какие времена.


Звонит телефон.


Озираться они начали, воздух нюхать, портреты сравни­вать. А тут прессы понаедет полная кошелка. И из Мо­сквы еще, может.


Звонит телефон. Лядичев кричит в приемную.


Люся! Почему трубку не берешь? А, я ж ее отпустил... Короче, я тут решаю вопросы с народом, мать его, — коммуналка, пятое-десятое, а про это вообще не в курсе! Понял?

СУШКО. Понял.

ЛЯДИЧЕВ (уже снимая трубку). Вот и действуй.

СУШКО. Все будет кока-кола!

ЛЯДИЧЕВ. Иди, ёжкин кот! Алло! Нет, я не вам... Что вы!


Машет на Сушко: иди уже! Сушко не спеша допивает, заедает, уходит.


Да, Батый Ильич! Слушаю. В работе. Заявка уже в работе, Батый Ильич, завтра, как штык! Никаких выходных, какие выходные, что вы... Да. Конечно. Какое дерево? Записал. Простите, вопрос можно? А из Москвы — кто приедет? Вот вы гово... Нет, я просто спросил. Понял, по­нял, — простите! Да, сразу пришлю! До сви...


Гудки из трубки.


(Глядя в запись.) Во дают. (В селектор.) Симакова! Ко мне!


В дверь заглядывает СТАРУШКА.


Ты кто? Че надо! Дверь закрой!


Старушка исчезает. Дверь открывается снова.


ЛЯДИЧЕВ. Закрой дверь, старая...


Входит СИМАКОВА.


СИМАКОВА (обиженно). А-а?

ЛЯДИЧЕВ (машаруками). Ы-ы!.. Симакова! Слушай, сроч­но нужно ее гинекологическое дерево.

СИМАКОВА. Чье?

ЛЯДИЧЕВ. Мое, бля! Бляхи-Мухи! Москва требует.

СИМАКОВА. Гене-а-логическое, Лев Сергеевич.

ЛЯДИЧЕВ. А-а... (Пауза.) Говорила мне мама: учись! Дерево логическое. (Читает свою запись.) Гене-а!-логическое!

Надо же. Гене-а!


Звонит телефон.


Алло! Да, Батый Ильич! Уже работаем в этом направлении. С деревом с этим, да. Кого? Это — вместо дерева? А-а, кроме дерева. Понял. Записываю. Простите, а. я что-то забыл.   — это кто? Хорошо, узнаю.


В дверь заглядывает СТАРУШКА.


Узнаю, Батый Ильич, узнаю сейчас же! Записал. Хоро.


Гудки из трубки. Лядичев вешает трубку.


Твою мать! Уйди! Не видишь: занят!


Старушка исчезает. Лядичев нажимает кнопку селек­тора.


(В селектор.) Симакова, ко мне!

СИМАКОВА. Я здесь, Лев Сергеевич.

ЛЯДИЧЕВ. А, да. Слушай, из Москвы передали: они хотят от нас — креатива!

СИМАКОВА. Вместо дерева?

ЛЯДИЧЕВ. Нет, не вместо! Они хотят дерева — и креатива! Обоих! У нас это есть?

СИМАКОВА. Поищу.

ЛЯДИЧЕВ. Ищи, Симакова! Бери машину — и доставай где хочешь, комитет по культуре недодолбаный!


Симакова хочет что-то сказать — и уходит в рыданиях.


ЛЯДИЧЕВ (кричит вслед). Не найдешь — уволю! Будешь в «Одноклассниках» старость встречать!


Возвращается в кабинет, смотрит на телефон. Телефон молчит.

Вынимает из портфеля банан, садится, начинает чи­стить.

В дверь, невидимая им, снова заглядывает СТАРУШКА.

Осматривается, смотрит на таз, на потолок, откуда капает вода. Входит.

Слышно, как жужжит муха.

Лядичев поворачивается и видит Старушку.


СТАРУШКА (после паузы). Течет, барин.

ЛЯДИЧЕВ. Чего тебе надо?

СТАРУШКА. С Коминтерна-тринадцать я, Лев Петрович.

ЛЯДИЧЕВ. Ну?

СТАРУШКА. Насчет тепла.

ЛЯДИЧЕВ. Бабушка, будет тебе тепло. Погоди. Починят ко­тельную, будет тепло.

СТАРУШКА. Когда, родимый?

ЛЯДИЧЕВ. На днях.

СТАРУШКА. Очень холодно, милок.

ЛЯДИЧЕВ. Бабушка! Здесь не Африка. Ест банан. Пауза.

СТАРУШКА. Устал?

ЛЯДИЧЕВ. Очень.

СТАРУШКА. А ты поспи.

ЛЯДИЧЕВ. Какой спать, дел невпроворот!

СТАРУШКА. Так вот я как раз насчет чего... Вели пустить ко­тельную, Лев Петрович, третью неделю живем, как папа-нинцы. Васюхно говорит: опрессовка труб показала не­готовность, бумагу показывает, а что бумага? Дизеля нет, а Кудимов запил, одна надежда на тебя. Паркет жжем.

ЛЯДИЧЕВ. Где?

СТАРУШКА. На Коминтерна, 13.

ЛЯДИЧЕВ. Где вы паркет жжете?

СТАРУШКА. А в буржуйке! Тем и живы.

ЛЯДИЧЕВ. Дикий народ...

СТАРУШКА. Мы-то?

ЛЯДИЧЕВ. Вы, кто же.

СТАРУШКА. Дикий, сынок. Васюхно в отпуск ушел, а Куди­мов всех в едреный корень шлет.

ЛЯДИЧЕВ. Я-то что могу?

СТАРУШКА. Ты все можешь, Лев Петрович. Дизель нужен. Пришли дизель.

ЛЯДИЧЕВ. Откуда у меня дизель? СТАРУШКА. А позвони.

ЛЯДИЧЕВ. Я звоню! Я целый день звоню! И мне звонят! Ты думаешь, я тут что? — я тут штаны, что ли, просиживаю? Тут дым идет! Тут мне в любую секунду такой дизель за­сунут! (Звонит телефон.) Вот! Опять! Уйди, бабушка! Я понял, я услышал... Я приму меры! Только уйди сейчас, ладно?

СТАРУШКА (напоминает). Дизель.

ЛЯДИЧЕВ. Я понял!

СТАРУШКА. На Коминтерна, 13.

ЛЯДИЧЕВ. Да!

СТАРУШКА. Или пустить котельную. А то бы позвонил Куди­мову, у меня и телефончик есть. Он пьяный страшный очень, а тебя забоится. А Васюхно в отпуск ушел.

ЛЯДИЧЕВ. Бляха-Муха!

СТАРУШКА. А?

ЛЯДИЧЕВ. Символ русской удали! Ёжкин кот! Уйди!

СТАРУШКА (после паузы). Коминтерна, 13.

ЛЯДИЧЕВ. А-а-а!


Старушка уходит. Лядичев хватает звонящую трубку.


Да! Алло! А, это ты... Что? Нет, сегодня — без меня. Дорогая, я занят... Нет, ты не знаешь, чем я занят! Нет! Ты понятия не имеешь, чем я тут занят! Нет тут никакой Люси, Нина! Здесь бабушка! С Коминтерна, дом 13! И ёканый бабай, символ готовности претерпеть! Приезжай, познакомлю! Ага! Маме привет! (Бросает трубку.) Дура!


Часы бьют и делают ку-ку. Тут же телефон звонит сно­ва. Лядичев протягивает руку к трубке — и передумы­вает. Наливает себе коньяк, пьет. Слышно, как жуж­жит муха.

Телефон звонит. Смеркается. Телефон звонит. Лядичев пьет.

Часы бьют восемь раз, восемь раз кукует кукушка в ча­сах... Телефон звонит.

Становится темно.

Луч прожектора шарит по порталу.

Слышен скрежет вагонных сцепок.


ГУЛКИЙ ГОЛОС. Сортировочная, резерв, третий — на вто­рой путь! Зинатуллин, еж твою двадцать, ты оглох, что ль? На второй путь давай!


Луч находит у портала СИМАКОВУ.


СИМАКОВА (обращаясь к зрителям, извиняющимся то­ном). Креатив... (Звонко.) Город Родичев — родина Бля­хи-Мухи! (По бумажке, с выражением.) С незапямят-ных времен жители нашего города отличались русской удалью, задором, бесшабашностью и готовностью пре­терпеть безо всякой необходимости. Именно здесь, на берегах древней Супони, завелся обычай не обращать внимания, класть с прибором и преодолевать, не заморачиваясь. Издревле родичевцы осеняли себя заветным именем и тем спасались от четырех времен года и других несчастий. «Бляха-муха!» — звонко говорили они, и та­тары обходили наш город стороной.


У другого портала в луче появляется ТЕЩА.


ТЕЩА. Губернатору Темучинской области Спиридонову Ба­тыю Ильичу от Козловой У. И. Заявление. Прошу при­нять меры против аморального поведения позорящего звание мэра Родичева Льва Лядичева, приходящегося му­жем моей дочери Нины, являющейся его женой Лядичевой Н. П. Второго мая сего года, будучи находясь в Доме культуры с пятью членами, тоже жюри, он, злоупотребляя неофициальной частью, пытался тайно вступить в связь в гримерной комнате номер шесть полового характера с финалисткой Авдеевой Н., занявшей зря третье место.

СИМАКОВА. Спасительный образ Бляхи-Мухи хранит нашу землю, одолевая покоем своих и навевая ужас на пришлых. Псы-рыцари, идя на Ледовое побоище, хотели испить воды из Супони, но, по преданию, им явилась Бляха-Муха, и оше­ломленные тевтоны ушли восвояси, озадаченные.

ТЕЩА. Будучи застигнут мною на месте преступления, Лядичев Л. П. прекратил попытки вступить в связь с Авдеевой Н. Н. и попытался с криком уйти от ответственности. Буду­чи пойман в углу и спрошен мною по всей строгости, вины своей не осознал и продолжал называть меня идиоткой, пока не потерял сознание, симулируя травму головы. Все это недостойное поведение могут подтвердить сбежавшие­ся на крики, включая финалистку Авдееву, оставшуюся без половой связи. Анализируя сказанное, выражаю уверен­ность, что такой человек не может быть тем, кто он есть!

СИМАКОВА. После Великой Октябрьской Социалистической революции хранимый Бляхой-Мухой город Родичев с уда­лью пережил военный коммунизм, дифтерит и коллекти­визацию. Немало пятилетних планов претерпели родичев-цы, с задором и бесшабашностью выполняя их в четыре года. «Бляха-Муха!» — говорили они, и клали с прибором на блок НАТО и программу Мира и социализма. И сегод­ня, когда неслышными шагами шагает по стране модер­низация, мы издалека приветствуем ее и радостно гово­рим: ёжкин кот! Добро пожаловать, Бляха-Муха!

ТЕЩА (куда-то наверх). Примите меры, Батый Ильич!

СИМАКОВА (тудаже). Так годится, Батый Ильич?


Раскат грома. Теща вскрикивает, Симакова крестится.

Лучи меркнут, и становится темно.

Звук дождя. Потом светает. Уходя на второй план, звук дождя уступает место звуку воды, льющейся в таз.

Звонит телефон. В кабинете Лядичева, глядя то на таз, то на потолок, сидит СТАРУШКА. Слышно, как жуж­жит осенняя муха.

ЛЯДИЧЕВ лежит ничком, лицом на столе.

Телефон перестает звонить, потом начинает снова.

Наконец Старушка берет трубку.


СТАРУШКА (шепотом). Алло! А нет его. То есть как бы и есть, но в общем нет. А не знаю; сама жду. Хронида Ивановна я. Хронида Ивановна, с Коминтерна, 13. А это кто? А ты чего орешь? Ну Спиридонов, — а чего орать-то? А-а, ми­лок, так ты же мне и нужен! Как тебя. Чингисхан, что ли. Ну Батый, какая разница. Батый, родненький, дуба мы даем на Коминтерна, 13. Дуба, говорю, даем... Ди­зель нужен! Опрессовка труб показала неготовность. Что? Да дверь была открыта. Какая разница, милок, как вошла. Ногами, милый! Ты главное позвони кому надо, скажи, чтобы привезли дизель.

ЛЯДИЧЕВ (тихо, пересохшими губами). Вон.   отсюда.

СТАРУШКА. Ой. Живой.

ЛЯДИЧЕВ. Во-он! М-м-м... (Хватается за больную голову.) СТАРУШКА (в трубку). Спиридонов, перезвони позже.

ЛЯДИЧЕВ. Положь трубку.

СТАРУШКА (в трубку). Не забудь про дизель только. На Ко­минтерна, 13! Ой... (Бросает трубку на стол, пятится от Лядичева.)

ЛЯДИЧЕВ (берет трубку). Батый Ильич! Это я. Я вчера до­поздна. работал. Здесь. И не уходил даже. Доброе утро. День, да, вы правы. Разберемся, Батый Ильич... Устра­ним. Работа с населением, конечно. Уже решаем. Да, почти готово! Последние штрихи, так сказать. До обе­да, как штык.

СТАРУШКА. Про дизель скажи.

ЛЯДИЧЕВ (хватаясь за голову). М-м-м.  Да. Хорошо! Буду, да!


Вешает трубку. Пауза.


СТАРУШКА. Лев Петрович, рассолу надо. Без рассолу смерть.

ЛЯДИЧЕВ. Уйди. Христом богом молю. Не доводи до греха.

СТАРУШКА. Куда мне идти, Лев Петрович? Я ж не Амундсен.

ЛЯДИЧЕВ. Кто?

СТАРУШКА. Холодно у нас там. Околеваем.

ЛЯДИЧЕВ. Выдь в приемную.

СТАРУШКА. А ты позвони насчет дизеля, хороший, ладно?

ЛЯДИЧЕВ. Выдь!

СТАРУШКА. Я ненадолго. (Уходит.)

ЛЯДИЧЕВ (в трубку селектора). Симакова, ко мне! Со всем, что у тебя есть! Когда ты заходила? Да, я лежал. Я лежал и думал, Симакова! Я думал: как бы тебя не убить! Давай ко мне.


Берет мобильный, набирает номер.


Люся? Люся, ты совсем ох. У меня тут проходной двор, ты где? Какая личная жизнь, ты с ума сошла? У меня тут. Меня тут. Полчаса тебе! Что ты отработаешь? Как ты от­работаешь, Никанорова? Какой сюрпризик? Кто зайчик? Люся, я не зайчик. Я папа Карло. Я тружусь. Из Москвы едут, а у нас конь не валялся, и старушка по мне тут ползает второй день. С Коминтерна, 13! Никанорова, кончай хихи­кать, приезжай на работу, я тебя.   (подумав) — убью!


Входит СИМАКОВА.


СИМАКОВА. А!

ЛЯДИЧЕВ. Да не тебя, — входи! (Пьет воду.)

СИМАКОВА. Вот. Принесла креатив.

ЛЯДИЧЕВ. Рассол есть?

СИМАКОВА. Нет. Только креатив.

ЛЯДИЧЕВ. Ну давай.

СИМАКОВА. Я подумала: школьные сочинения хорошо пой­дут. На тему «Наша Родина — Бляха-Муха».

ЛЯДИЧЕВ. Так. Еще.

СИМАКОВА. Выставку детских рисунков можно устроить. (Па­уза.) Концерт художественной самодеятельности. (Пауза.)

ЛЯДИЧЕВ. Все? (Пауза.) Я тебе что велел? Ты помнишь, что я тебе велел?

СИМАКОВА. Помню.

ЛЯДИЧЕВ. Что?

СИМАКОВА. Я записала, дословно. Вот: цели и задачи, па­триотическое воспитание.   хера в ступе.

ЛЯДИЧЕВ. Патриотическое воспитание — вижу. Где осталь­ное? Думай, Симакова! Вот садись тут и думай! Чтобы мне слышно было!


Пьет воду. Слышно, как жужжит осенняя муха и капа­ет вода в таз. Сволочь, а?


СИМАКОВА. Кто?

ЛЯДИЧЕВ. Да вот! Всю башку прожужжала.


Наливает воду и пьет. Звонит телефон. Лядичев снима­ет трубку.


ЛЯДИЧЕВ. Да! На работе, Нина, — а где я могу быть? Доро­гая, не сейчас. Какая мама? Что за... Что ты ей объяснила, Нина! Да? Ну и хорошо! Не надо со мной мириться! Вече­ром, вечером! Когда уезжает? Во сколько? Ну и пускай. Я не в этом смысле. Не в этом! Я люблю твою маму! Нина! Да, и она меня, я заметил. Я ее люблю, Нина, но по вечерам! Приезжать ко мне на работу ей — не надо, слы­шишь? Перестань молоть ерунду, никого у меня тут нет!

СИМАКОВА. Да-а?

ЛЯДИЧЕВ. М-м-м... Нина! Все. У меня нет времени. Передай ей, чтобы не. Что значит «она решила»? Нина, останови ее, оста... (Бросает трубку.) Бляха-муха! (Хватается за больную голову.) М-м-м.

СТАРУШКА (заглядывает в кабинет). Я тут, Лев Петрович.

ЛЯДИЧЕВ. Что тебе?

СТАРУШКА. Звали?

ЛЯДИЧЕВ. Кто тебя звал?


Старушка с поклоном ставит на стол банку рассола.


ЛЯДИЧЕВ. Ой. Бляха-муха...

СТАРУШКА. Ты пей, милый.

ЛЯДИЧЕВ (выпив рассолу). Сиди, грейся. (Машет рукой). Там!


Старушка исчезает. Лядичев пьет рассол. Пауза.


ЛЯДИЧЕВ. Ну что ты смотришь, как муму. Говори!

СИМАКОВА. Я вам не муму.

ЛЯДИЧЕВ. Симакова, говори! Из Москвы же едут! Ну?

СИМАКОВА. Еще можно устроить День задора и бесшабаш­ности.

ЛЯДИЧЕВ. Декаду.

СИМАКОВА. Не переживем.

ЛЯДИЧЕВ. Переживем. Больше на опохмел останется. Даль­ше.

СИМАКОВА. Районные соревнования по удали. Район на район. Еще — фестиваль «Все флаги в гости будут к нам». Спартакиада народов, населяющих город Родичев.

ЛЯДИЧЕВ. Каких народов?

СИМАКОВА. Какие есть.

ЛЯДИЧЕВ. Узбеки есть с чеченами. Ты соображаешь, что го­воришь?

СИМАКОВА. Нет.

ЛЯДИЧЕВ. Ты чего, Симакова?


Симакова начинает рыдать.


Симакова...

СИМАКОВА. Простите, Лев Петрович. Съехала я чего-то... Устала.

ЛЯДИЧЕВ. Кто не устал, Анна Сергеевна? Все устали. Это же дурдом.

СИМАКОВ (сквозь рыдания). Дурдоом! Во дворе яму выры­ли и экскаватор оставили прямо на дороге, все пальто угваздала... Сын школу бросил... Целый день из-за стен­ки — бум, бум. Я ему. по-человечески. А он говорит: мне.   все.   фиолетово.

ЛЯДИЧЕВ. Как?

СИМАКОВА. Фиолетово-о.

ЛЯДИЧЕВ. Пьет?

СИМАКОВ. Нет. Курит.

ЛЯДИЧЕВ. Курить вредно. (Пьет воду, пауза.) Ты посиди тут, Анна Сергевна. Я к Батыю только съезжу.   в Орду. и назад.   Придумаем что-нибудь. Прорвемся.

СИМАКОВА. Хорошо.

ЛЯДИЧЕВ. Ты посиди.


Берет пальто и выходит. Тут же слышен его голос.


ГОЛОС ЛЯДИЧЕВА. Сидеть!

ГОЛОС СТАРУШКИ. А дизель, Лев Петрович?

ГОЛОС ЛЯДИЧЕВА. Сидеть!


Пауза. Симакова, шмыгая носом, приводит себя в порядок. В кабинет входит СТАРУШКА.


СТАРУШКА. Добрый день, голубка.

СИМАКОВА. Здравствуйте. Вы ко Льву Петровичу?

СТАРУШКА. К нему.

СИМАКОВА. Ушел он.

СТАРУШКА. Я видела.

СИМАКОВА. Вернется.

СТАРУШКА. Я подожду...


Старушка садится с краешку стола. Симакова достает из сумочки газетный кулек с табаком и бумажные патроны.


СИМАКОВА. Покурим?

СТАРУШКА. Давай, милая. На пару-то.

СИМАКОВА. Надо позволять себе грешить!

СТАРУШКА. Надо, милая. Ты ж не дева Мария. Погреши.


Пауза.


СИМАКОВА (сворачивая папироску). Мужиков нет, бабушка. СТАРУШКА. Откуда им взяться? Старых-то похоронили, а мо­лодые съехали все. СИМАКОВА. Демографическая проблема...


Закуривают.


СТАРУШКА. Проблема, милая. Дизеля выбить некому! Вот у нас на Коминтерна, 13 — Матюхины к дочери в Питер подались, Куров из шестой ногами болеет, а Кротович в сентябре как принес с работы ящик, так и пьет.

СИМАКОВА. Что за ящик?

СТАРУШКА. А с динамитом. Прапорщик он, в Листвянке у нас...

Защитник Отечества. Хорошая вещь...

СИМАКОВА. Отечество?

СТАРУШКА. Динамит. И в строительство, и на рыбалку. Греть­ся им, жалко, не получается!

СИМАКОВА. Что, холодно тебе?

СТАРУШКА. Так я чего пришла-то ко Льву, милая! Колотун у нас на Коминтерна, 13. Опрессовка показала неготовность.

СИМАКОВА. Это плохо, бабушка. Неготовность — это... Вот я уж даже и готова, а все никак.   (Вздыхает.)

СТАРУШКА. Дизель нужен.

СИМАКОВА. Да уже хоть дизель...

СТАРУШКА. Ты воздействуй на Льва-то.

СИМАКОВА. Я пытаюсь...

СТАРУШКА. Насчет дизеля.

СИМАКОВА. Бабушка, я тут по культуре.

СТАРУШКА. Что?

СИМАКОВА. Я культурой заведую.

СТАРУШКА. И где?

СИМАКОВА. Тут.

СТАРУШКА. Где культура?

СИМАКОВА. Она везде, бабушка. Везде.


Пауза. Жужжит муха, капает вода.


СТАРУШКА. Что мы курим, родная?

СИМАКОВА. Не знаю. У сына нашла, у стервеца.

СТАРУШКА (втянув в себя). Сладенький такой табачок.

СИМАКОВА. Да.

СТАРУШКА. Тепло-о.   Ох ты.   И дизеля не надо.


В звук текущей в таз воды вплетается кукование часо­вой кукушки; свет постепенно меняется...


ГУЛКИЙ ГОЛОС СНАРУЖИ (дробясь). Сортировочная, тре­тий — на четвертый путь! На четвертый! Зинатуллин, еж твою двадцать... тридцать... сорок...


Симакова и Старушка курят... Часы кукуют четыре раза.


СИМАКОВА. А говорят: курить вредно. Ничего не вредно. Вон голову как просветило...

СТАРУШКА. И тепло, главное...

СИМАКОВА. Давай напишем заявление! Про дизель, символ русской готовности! Напишем — и претерпим.

СТАРУШКА. Кому, голубка?

СИМАКОВА. А губернатору!

СТАРУШКА. Прямо вот Батыю?

СИМАКОВА. Ему. Пиши!

СТАРУШКА (прикуривая одну папироску от другой). Руки заняты.

СИМАКОВА. Так я тебе напишу!

СТАРУШКА. Пиши, голубка.

СИМАКОВА (пишет, проговаривая). Гу-бер-натору... Темучин-ской. облас-ти. Спиридо-нову Батыю Иль-и-чу. От! От кого?

СТАРУШКА. Бляха я, Хронида Ивановна.

СИМАКОВА. Как?

СТАРУШКА. Хронида Ивановна.

СИМАКОВА. Нет, фамилия — как?

СТАРУШКА. Бляха. Это по мужу-покойнику. А вообще, Мухи­на я. Бляха-Мухина.


Пауза. Симакова начинает смеяться, затягивается, за­кашливается, не переставая смеяться...


Ты не кури больше, голубка, ладно?

СИМАКОВА. Бабушка, помяни мое слово: будет тебе тепло! Всем районом надышим! Губернатор на ночь ноги расти­рать будет!

СТАРУШКА. Баловства мне не надо.


Входит ЛЯДИЧЕВ и останавливается в дверях. Симако­ва продолжает смеяться. Долгая пауза.


Льву Петровичу! (Поднимает вверх два пальца буквой V.)

СИМАКОВА. А у нас — радость...

ЛЯДИЧЕВ . Вижу.


Вынимает мобильный и набирает номер. В мобильном начинает играть игривая музычка. Поиграв, музычка сменяется автоответчиком.


АВТООТВЕТЧИК (голосом Секретарши). Зайка! Ты позво­нил — мне. Твоя киска сейчас очень-очень занята. Го­вори после гудочка. Чмоки-чмоки.

Короткий гудок.


ЛЯДИЧЕВ (в трубку). Люся, б!..


Мычит, пытаясь найти слова, но не может — с шумом выдыхает и отжимает мобильный.


СИМАКОВА. Нету твоей киски, зайчик. А я — тут...

ЛЯДИЧЕВ. Уходи!


Начинает звонить рабочий телефон.


СИМАКОВА. Не уйду. У меня — кре-а-тив... (Смеется.)

ЛЯДИЧЕВ. Симакова!

СИМАКОВА. А вот я тебе не скажу-у...


Грозит Лядичеву пальцем, смеется. Лядичев хватает трезвонящую трубку.


ЛЯДИЧЕВ. Алло! Да, администрация! Кто говорит?..

СИМАКОВА. Ежкин ко-от! (Смеется.)

ЛЯДИЧЕВ. Кто? (Вытягивается.) Да, слушаю. Мэр! Лядичев Лев Петрович!

СТАРУШКА. Табачку попроси.

ЛЯДИЧЕВ (делая ей страшное лицо). Телефонограмму? — конечно, секундочку, карандашик только возьму. Запи­сываю.   Так.

СИМАКОВА. Лева-а, ты такой забавный.

ЛЯДИЧЕВ (делая ей страшное лицо, записывает). Кого? Понял. Непременно! Со всем нашим гостеприимством.

346

Живыми не уйдут! Нет, это я так. В смысле, накормим-напоим, о чем речь! Записываю! (Записывает.) Как? Понял... Ага... Записал! Кто еще? Кто-о?! (Большая пау­за.) Понял. И вам.


Вешает трубку, садится. Пауза.


СИМАКОВА (поет). Огней так много золоты-ых на улицах

Саратова. ЛЯДИЧЕВ. Песец котенку.

СИМАКОВА (поет). Котенку нашему песец, а я люблю жена­того.

ЛЯДИЧЕВ. Симакова, гусеница обкуренная, это из Москвы звонили!

СИМАКОВА. А мне — фиолетово... (Протягивая папиро­ску.) Будешь со мной?

ЛЯДИЧЕВ. Дура! Ты знаешь, кто к нам едет?

СИМАКОВА. Еканый бабай. (Смеется.)

ЛЯДИЧЕВ. Угадала! К нам едет — Сам!

СИМАКОВА. Прикольно... Который из двух?

ЛЯДИЧЕВ. Не сказали. (Смотрит на два портрета, кре­стится.) Господи, твоя воля!

СИМАКОВА. Так вот, просто, сказали: Сам? (Смеется.) Жесть!

ЛЯДИЧЕВ. Так и сказали! Вот: «Принять по квоте, в рам­ках программы "Город Родичев — Родина Бляхи-Мухи", представителей народов Севера. Один ханты, один ман­си, один селькуп.»

СИМАКОВА. Кто это, Лева?

ЛЯДИЧЕВ. Какая разница? Приедет, увидишь! «Один ненец, один коряк, один эвенк, один карел.» А еще, говорит,

347

может быть, приедет — Сам. Причем так нагло прямо сказал: Са-ам!

СИМАКОВА. Один?

ЛЯДИЧЕВ. «Са-ам» — один не ездит! Нас тут всех раком по­ставят.

СИМАКОВА. Ну наконец-то.


Старушка поднимает пальцы буквой V.


СИМАКОВА (мечтательно). А когда он приедет?

ЛЯДИЧЕВ. Не сказал. (Пауза.) Вот как начнут железнодо­рожный переезд под асфальт закатывать — значит, едет, кормилец, тварь такая! Это верная примета...

СИМАКОВА (смеется). Так это мы же сами и закатаем...

ЛЯДИЧЕВ. И то правда...

СИМАКОВА. Ле-ева, какой ты смешной...


Входит СУШКО и молча кидает под стол спортивную сумку.


СУШКО. Фигня получилась, родственник, фигня получилась... Поговорить надо! (Принюхивается.) Опа-а! Что ж ты мол­чал? Я тебе лучше достану.

ЛЯДИЧЕВ. Говори!

СУШКО. Момент.

Достает из секретера коньяк, наливает стакан, выпи­вает.


Выйдем...


Выходят на ступеньки администрации.


ЛЯДИЧЕВ. Ну!

СУШКО. Фигня получилась, родственник.

ЛЯДИЧЕВ. Это я уже слышал. Говори!

СУШКО. Ну, это.   Пошел я к синим договариваться, как ты велел, по кредиту.

ЛЯДИЧЕВ. К кому?

СУШКО. К синим! В прокуратуру! Чтобы дело закрыли. Ре­шили вопрос по чесноку, занес, сколько сказали, утром звонят, говорят: неси еще столько же. Я говорю: вы чего? Он говорит: газеты читать надо! И ржет, сука. Президент, бляха-муха, объявил борьбу с коррупцией, — нам, гово­рит, теперь за прежнюю ставку рисковать смысла нет! Ну, я пошел с ними поговорить.. Честно, просто хотел поговорить, а ружье у меня в машине с собой было, пото­му что я ж в субботу на охоту собирался, с ребятами.

ЛЯДИЧЕВ. Какое ружье?

СУШКО. Помповое.

ЛЯДИЧЕВ (после паузы). Ну.

СУШКО. Веришь, стрелять не хотел. Подъехал, позвонил, вы­шел этот плешивый: принес, говорит? Я ему говорю: я тебе Сбербанк, что ли? — кредит за час? Он говорит: мое дело предупредить. Либо заносишь вторую половину, либо мы начинаем борьбу с коррупцией. Мы, говорит, за вашей се­мьей давно смотрим и удивляемся. Удивляются они!

ЛЯДИЧЕВ. Дальше.

СУШКО. Что дальше? Сказал, сука, и пошел, бедрами виляя.

Ну, я сознание и потерял.

ЛЯДИЧЕВ. Как это?

СУШКО. Так. Потерял сознание, открыл багажник, взял ру­жье, зарядил картечью и, не приходя в сознание. Не, он живой, Лева, живой! Я чуть вбок взял. Как он пры­гал, сука, ты бы видел! Десять секунд счастья! Я ружьецо у тебя оставил, ага?

ЛЯДИЧЕВ. Что?

СУШКО. Выгони всех к ерпени матери — и перепрячем. За

мной небось едут уже.

ЛЯДИЧЕВ. Твою мать!

СУШКО. Она звонила, кстати. Тоже едет сюда зачем-то.

 ЛЯДИЧЕВ. Это пипец. Я умру сегодня.

СУШКО. Ага. Только перед этим позвони Батыю, а то мне вилы.

ЛЯДИЧЕВ. Шурин, вы на голову долбанутые, вся фамилия! Забирай свое ружье, и нахер отсюда, чтобы я тебя не ви­дел сто лет! Где оно?


Врывается обратно в кабинет.

СТАРУШКА сидит уже в его кресле, покуривая и изучая бумаги. СИМАКОВА поет.


СИМАКОВА. Печальная и-история...

ЛЯДИЧЕВ. Все пошли вон, сейчас же! Во-он!


Входит СЕКРЕТАРША в подвенечном наряде.


СЕКРЕТАРША. А вот и я! Зайка, — сюрпризик!

СТАРУШКА (изучая бумаги). Не пойму я, Лев Петрович, чем вы тут занимаетесь?

СУШКО. Лева, гони их всех, сейчас же — приедут!

СЕКРЕТАРША (интимно, Лядичеву). У меня десять минут, жених копытом бьет.   Попрощаемся, зайчик?

СУШКО. Люся, не время прощаться!

СЕКРЕТАРША (Сушко, нежно). И ты здесь, крокодилло мое?

ЛЯДИЧЕВ. Что-о? Кто-о?

СУШКО. У нее зоопарк, зайчик. Ты не знал? Люся, иди к мужу.

ЛЯДИЧЕВ. Во-он! Все вон!

СЕКРЕТАРША. Ну и дурак.

СИМАКОВА. Его я видеть не должна-а...

СЕКРЕТАРША. Ой, Анна Сергеевна! А я замуж выхожу. А что это вы курите?

СИМАКОВА. Та-ба-чок.

СЕКРЕТАРША (понюхав). Ага, табачок! (Ржет.) У вас тут ве­село.   Ой.   Хоть замуж не выходи.

СУШКО. Лева! Я сейчас буду стрелять.

СТАРУШКА (протягивая косячок). А и стрельни, милый, не отказывай себе. И ты курни на дорожку, молодка.

СЕКРЕТАРША. От винта, пацаны, — у нас девишник!


Прикуривает у Старушки.


ЛЯДИЧЕВ. Я вас очень прошу. Товарищи!

СЕКРЕТАРША. Класс! Торчилово настоящее!

ЛЯДИЧЕВ (в отчаянии). Бляха-муха!

СТАРУШКА. Попрошу без фамильярностей.

СИМАКОВА. Ой, Лева, мне надо сказать тебе важную вещь...

ЛЯДИЧЕВ. Уйди! Уйдите все, Христом-богом молю...

СУШКО. Старая, ты слов не понимаешь, тебе уши прочистить?

СТАРУШКА (Лядичеву). Кто это, милок? мне за дымом не ви­дать.

СУШКО. Ах ты, пигалица...

ЛЯДИЧЕВ. Я вас умоляю... Я — в ногах...


Пытается встать на колени.


СИМАКОВА. Лева!


Виснет на шее у Лядичева и шепчет ему в ухо.


СТАРУШКА (Сушко). Сам ты пигалица, а я ветеран труда. Тут казенное место, а ты по сервантам шаришь, грубости го­воришь. Я на тебя в милицию напишу.

СУШКО. Что-о?

ЛЯДИЧЕВ (Симаковой). Что-о? Кто-о?

СИМАКОВА. Она!

СТАРУШКА (Сушко). А вот ты, например, кто вообще есть?

СУШКО. Я кто? Коряга старая! Я твоя смерть!


Достает из сумки ружье. Женский визг. Лядичев броса­ется к Сушко, Старушка к дверям. Суматоха.


СТАРУШКА (в дверях). Держи крепче нехристя, Лев Петро­вич! Я завтра зайду.

ЛЯДИЧЕВ. Беги, бляха-муха!

СУШКО. Пусти! Убью!


Вырывается от Лядичева, подбегает к окну.


ЛЯДИЧЕВ. Нет!

СУШКО. Да-а! (Палит в окно.)

ЛЯДИЧЕВ. Только не ее!

СУШКО. Ее! (Палит.) Сначала — ее! (Палит несколько раз.) А-а, черт! Ушла! Ушла!


Бросает об пол ружье, оно стреляет еще раз. Секретарша со вскриком падает в обморок к ногам Ляди-чева. Лядичев успевает подхватить Секретаршу и вме­сте с ней оседает на пол.


Не, что за день сегодня, а?


Наливает себе стакан, садится, выпивает. Пауза.


ЛЯДИЧЕВ. Вот. Вот теперь — нам точно пипец.

СИМАКОВА. Левушка!


Рыдая, становится на колени и обнимает Лядичева, на коленях которого лежит Секретарша.


СИМАКОВА (глядя его по голове и целуя). Левушка!


Входит ТЕЩА с тортом и бутылкой вина. Лядичев поднимает голову, видит Тещу.

Пауза.


СУШКО. Мама! Сегодня плохой день, чтобы заводить почту на Яндексе.


Теща надвигается на Лядичева — и в этот момент на­чинают бить и куковать часы.


Под эти удары и это «ку-ку» происходит череда ста­тичных мизансцен — как бы стоп-кадров, знаменующих этапы большого пути: скандал, мордобой, объяснение, примирение, пьянка...

Часы кукуют в последний раз.

Лядичев, Теща, Симакова и Сушко сидят уже вместе над обломками торта. Пустая бутылка под столом, и не одна. Пауза.


ГУЛКИЙ ГОЛОС. Сортировочная, третий — на пятый путь! Зинатуллин, еж твою сто восемьдесят! На пятый!


Пауза. Жужжит муха. Потом жужжание прекращает­ся: муха села в центре стола. Все смотрят на нее. Ля-дичев, не отрывая взгляда от мухи, нащупывает сбоку газету и медленно сворачивает ее.


СИМАКОВА. Лева, нет...

СУШКО. Мочи!


Лядичев метким ударом прихлопывает муху. Симакова в новых рыданиях утыкается ему в плечо.


СУШКО. Живем!


Пауза.


ЛЯДИЧЕВ (неожиданно чистым приятным голосом). «Чер­ный во-орон, что ж ты вье-ошься, что ж ты вьешься надо мной?.. »

ТЕЩА, СЕКРЕТАРША, СУШКО и СИМАКОВА (красиво подхва­тывают вместе с Лядичевым). «Ты добы-ычи не дожде-ошься... Черный во-орон, я не твой!»

Звонок телефона. Лядичев снимает трубку, остальные продолжают петь без слов.


ЛЯДИЧЕВ. Алло! Да, Батый Ильич. Нет. Простите, сейчас не могу. Занят! Мы тут поем.


Вешает трубку и вступает снова.


ЛЯДИЧЕВ. «Что ты когти распускаешь над моею головой?» ВСЕ. «Иль добычу себе чаешь? Черный ворон, я не твой!»


Телефон звонит снова. Лядичев снимает и тут же кла­дет трубку.


ЛЯДИЧЕВ. «Полети в мою сторонку, скажи маменьке моей...»


Сзади, невидимая никем, входит СТАРУШКА с куском ди­намита, от которого идет горящий бикфордов шнур. Входит — и останавливается, пораженная.


ВСЕ. «Ты скажи моей любезной, что за родину я пал.»


Медленно горит бикфордов шнур.

Медленно закрывается занавес.

Происшествие второе

Шесть букв по вертикали

(поклон Самуэлю Беккету)


Действующие лица


ПЕРВЫЙ

ВТОРОЙ

ТРЕТИЙ

ЧЕТВЕРТЫЙ


Начало сумерек.

Тот же условный осенний проселочный пейзаж, что и в первой части, только как бы под другим углом и уже безо всякого кабинета, а просто: кусок веранды, дерево, фонарь, телефонная будка...

Вместо портретов на дереве висят две пустые рамы. Вода капает в таз с карниза. Трое сидят фронтально.

Первый, в кресле-качалке, неотрывно смотрит в бинокль на дорогу.

Второй застыл на стуле с чашечкой кофе в руке. Третий сидит на табурете со стопкой водки. Рядом с ним ящик с рыболовной снастью, на ящике разложена газетка с лучком, хлебом etc. Стоп-кадр, — только мерно течет вода в таз. Наконец фигуры «отмирают»...


ПЕРВЫЙ. Какая гадость.

ВТОРОЙ. Что? ПЕРВЫЙ. Погода.

ВТОРОЙ А-а... Да. И погода тоже.

ТРЕТИЙ. А мне нравится!

ВТОРОЙ. Что тут может нравиться?

ТРЕТИЙ. После дождя хорошо клюет.

ВТОРОЙ. А-а...

ТРЕТИЙ. Ну! Между первой и второй — перерывчик неболь­шой! (Наливает.) Будем! (Выпивает, занюхивает.)

ВТОРОЙ. Разумеется, будем... Куда ж мы денемся.

ПЕРВЫЙ. Это как сказать.

Пауза.

ВТОРОЙ. Какие перспективы, шеф?

ПЕРВЫЙ. Не теребите меня. Придет — скажу.

ВТОРОЙ. Уж пожалуйста. Очень не хотелось бы пропустить...

ПЕРВЫЙ. Не бойтесь. Уж кто-кто, а вы не пропустите!

ТРЕТИЙ. Вы о чем?

ПЕРВЫЙ. Не бери в голову.

ТРЕТИЙ. Хорошо. Только чур без этого...  как в тот раз. Что­бы все нормально было!

ПЕРВЫЙ. А что было в тот раз?

ТРЕТИЙ. Да как обычно... Еле выжили.

ПЕРВЫЙ. Все под контролем.

ТРЕТИЙ. Это другое дело... М-м-м... Лучок — страсть!

ВТОРОЙ. Дядя, а можно не дышать? Как минимум, в мою сторону.

ТРЕТИЙ. Не нравится?

ВТОРОЙ. Нет.

ТРЕТИЙ. Отсядь.

ВТОРОЙ (Первому). Бывает очень трудно, шеф. Очень.

ПЕРВЫЙ. Это Родина.

ВТОРОЙ. Знаю. Причем вроде такая большая, а дышать негде.

Пауза. В таз капает вода.

ПЕРВЫЙ. Как достал этот звук, а?

Пауза.

ПЕРВЫЙ. Вы не помните, как мы тут оказались?

 ВТОРОЙ. Где?

ПЕРВЫЙ (после паузы). Ну-у.  Тут.

ВТОРОЙ. Не помню.

ПЕРВЫЙ. А этот — всегда был?

ВТОРОЙ. Он тут всегда. Это мы недавно.

ПЕРВЫЙ. А-а.   (Пауза.) Лицо знакомое.

ВТОРОЙ. Он к нам за деньгами приходил, два раза в месяц.

Пятого и двадцатого. Много лет. ПЕРВЫЙ. Мы ему что-нибудь должны?

ВТОРОЙ. Нет, просто он так привык... Пятого, потом двадца­того, потом опять пятого. Рефлекс. Собаку Павлова пом­ните?

ПЕРВЫЙ. Не застал. (Пауза.) А он что производил? ВТОРОЙ. Он производил шум. Когда мы не давали ему день­ги, он производил шум. ПЕРВЫЙ. А когда давали?

ВТОРОЙ. Тогда он нас всемерно одобрял и поддерживал. ПЕРВЫЙ. Молодец. Но отчего это вдруг мы — и здесь? ВТОРОЙ. А то вы сами не знаете!

ПЕРВЫЙ. Перестаньте вибрировать. (Кивая на таз, в кото­рый капает вода.) Лучше бы сделали что-нибудь с этим. ВТОРОЙ. Что я могу с этим сделать? ПЕРВЫЙ. Ну позовите кого-нибудь... Кто у нас по ЖКХ?

ВТОРОЙ. Вы его бросили на межнациональные отношения.

ПЕРВЫЙ. Да? (Пауза.) И что он?

ВТОРОЙ. А что ему? Руководит. (Поймав взгляд Первого.)

Очень верное решение, шеф!

Пауза.

ТРЕТИЙ. Урюки тут раньше убирались. Хохлы ремонтирова­ли, а убирались урюки.

ПЕРВЫЙ. Кто? ТРЕТИЙ. Урюки. Семья. ПЕРВЫЙ. Мигранты.

ТРЕТИЙ. Ну да. ВТОРОЙ. И где они?

ТРЕТИЙ. Порезали их. А чего они наш хлеб едят? (Налива­ет.) Ну! Рот фронт! За дружбу народов! (Смеется, вы­пивает.)

ПЕРВЫЙ (Второму). Слушайте, а нельзя его куда-нибудь от­сюда.

ВТОРОЙ. Куда?

ПЕРВЫЙ. Хорошо, — а нас?

ВТОРОЙ. Интересная постановка вопроса. В некотором смыс­ле, хотелось бы.

ПЕРВЫЙ. Чего вам хотелось бы?

ВТОРОЙ. Ну так, вообще... Обсудить перспективы.

ПЕРВЫЙ. Что вы все время дергаетесь?

ВТОРОЙ. Я дергаюсь, потому что нам пришел...

ПЕРВЫЙ. Еще не пришел.

ТРЕТИЙ. Вы там о чем, эй?

ВТОРОЙ. Закусывай, дядя, ты — закусывай...

ТРЕТИЙ. Гадюка тебе дядя.

ВТОРОЙ. Все, что надо, вам сообщат.

ТРЕТИЙ. Знаю я, как вы сообщаете! Бла-бла-бла, а как что-нибудь, так — опа, здравствуй, ваня, жуй опилки.

ВТОРОЙ (Первому). Вы что-нибудь поняли?

Первый пожимает плечами.

ВТОРОЙ. Да... Кризис социума!

ТРЕТИЙ. Чего?

ВТОРОЙ. Ментальный разрыв, говорю!

ТРЕТИЙ. Если что, разорвем и мента.

ПЕРВЫЙ (Второму). А вы говорите: либерализм...

ВТОРОЙ. Ни в коем случае, шеф! Только твердость. Ну, и не­множко углеводородов для настроения.

Смеется. Первый смотрит на него внимательно. Вто­рой осекается.

ВТОРОЙ. Шучу.

ПЕРВЫЙ. Я заметил.

Снова уставляется в бинокль. Пауза.

ВТОРОЙ. А здорово мы тогда этих сделали, да? Как детей.

ПЕРВЫЙ. Да. Технично получилось.

ВТОРОЙ. Было ваше — стало наше!

ПЕРВЫЙ (строго). Народное.

ВТОРОЙ. Ну, в общем, я это и имел в виду... Что там?

ПЕРВЫЙ. Все то же.

ТРЕТИЙ. Нет, ну я не понял: что, кто-то еще придет?

ПЕРВЫЙ. Не то слово.

ТРЕТИЙ. А кто?

ВТОРОЙ. Дед Пихто! Не напрягайся, — держи тему...

ТРЕТИЙ. Учи ученого. (Наливает.) Ну! Вперед, к победе коммунизма! Прости господи! Россия, вперед! (Выпива­ет, занюхивает.)

ПЕРВЫЙ. Вот и славно.

ВТОРОЙ. Повезло нам с населением, да?

ПЕРВЫЙ. А ему-то с нами как.

ВТОРОЙ. Ему вообще счастье!

ТРЕТИЙ. Да мне пофиг — вы, не вы.

ВТОРОЙ. Вот и ладушки.

ТРЕТИЙ. Я в отпуске! Я завтра на рыбалку!

ВТОРОЙ. Счастливый человек. А мы — всё на службе Отече­ству. Ни сна, ни отдыха, правда?

ТРЕТИЙ. Знаем мы вашу службу.

Пауза.

ВТОРОЙ. Что сказал?

ТРЕТИЙ. Я сказал: не надо... это... Читали!

ПЕРВЫЙ. Что вы читали?

ТРЕТИЙ. Ну как вы там... это...

ПЕРВЫЙ. Говорите, говорите.

ТРЕТИЙ. Ла-адно! Не надо тут своим ребятам!..

ВТОРОЙ. Читал он, а?

ПЕРВЫЙ. Может быть, вы читали Ильина?

ТРЕТИЙ. Кого?

ПЕРВЫЙ. Ильина. Нет? Ницше, Хайдеггера? Ну, там, Шпен­глера, что ли... Этого еще...

ВТОРОЙ. Кастанеду!

ПЕРВЫЙ. Ну например.

ТРЕТИЙ. Кого?!

ПЕРВЫЙ. И о чем с вами говорить?

ВТОРОЙ. О чем с тобой говорить!

ПЕРВЫЙ. Не с кем поговорить вообще!

ВТОРОЙ. Жаль, Ганди умер.

ПЕРВЫЙ. Кто?

ВТОРОЙ. Ганди.

ПЕРВЫЙ. Жаль. А кто это?

ВТОРОЙ. Друг Кастанеды.

ПЕРВЫЙ. Вот! С этим бы я поговорил! А приходится со вся­ким мурлом.

ВТОРОЙ. Да он «Муму» не читал!

ТРЕТИЙ. «Муму» читал!

ВТОРОЙ. Вот пойди и утопись на своей рыбалке. Пауза.

ТРЕТИЙ. Зря вы так с народом...

ВТОРОЙ. Опа. Нам угрожают!

ТРЕТИЙ. Я не угрожаю. Я просто... это... посижу так, поси­жу, а потом и встану.

ПЕРВЫЙ. Я не понял... Кто у нас народ?

ВТОРОЙ. У нас — он.

ТРЕТИЙ. У вас — я!

ПЕРВЫЙ (Второму). Надо же, запямятовал. (Третьему.) Де­нег хочешь?

ТРЕТИЙ. Да.

ПЕРВЫЙ. А поработать?

ТРЕТИЙ. Боже упаси.

ПЕРВЫЙ. Да, это он! Узнаю! (Третьему.) Собака Павлова,

держи! — это тебе. (Второму.) Передай.

Передает через Второго пачку купюр.

Второй передает Третьему, отслюнив себе пару бумажек. ВТОРОЙ. Комиссионные... ТРЕТИЙ (пряча бумажки). Другой разговор! ПЕРВЫЙ. Как жена, дети?

ТРЕТИЙ. Все ничего.

ПЕРВЫЙ. Ну слава богу. А то я волновался. (Дает еще де­нег.) Это — детям. Скажешь, от меня.

ТРЕТИЙ. Обязательно скажу! Они у меня такие умницы. А можно, они вас нарисуют, на уроке патриотизма?

ПЕРВЫЙ. Можно.

ВТОРОЙ. Комиссио-онные...

Пытается отслюнить и трижды получает по рукам.

ПЕРВЫЙ (бьет по рукам Второго). Не позволю! Грабить!

Народ!

ТРЕТИЙ. О! Круто! (Аплодирует.) Второй картинно скулит.

ТРЕТИЙ. Вот это я понимаю! Народный.   это.   родитель.   ра­детель! (Наливает стопку, поднимает.) За ваше здоровье!

ПЕРВЫЙ (скромно). Все для человека...

ТРЕТИЙ. Когда выборы?

ПЕРВЫЙ. Когда захотим. ТРЕТИЙ. Я — за вас!

ПЕРВЫЙ. Так другого никого и не будет.

Второй смеется. Первый смотрит на него строго, по­том не выдерживает и сам прыскает.

ТРЕТИЙ. А мне пофиг...

ВТОРОЙ. За это мы тебя и любим, дурачок. Треск, как будто рвется холстина.

ПЕРВЫЙ. Что это?

Громкий треск. Декорация на мгновение накреняется. Все трое теряют равновесие. Вскрики, всплески руками. Через несколько секунд все трое наконец застывают в причудливой мизансцене, переплетясь ногами, держась за стулья и друг за друга. Но бинокль в руке у Первого, ча­шечка кофе в руке у Второго и стопка водки в руке у Тре­тьего — целехоньки.

Пауза. Переглядываются.

ВТОРОЙ. Ого. ТРЕТИЙ. Что это было?

ПЕРВЫЙ. Черт возьми! Это он.

ТРЕТИЙ. Кто? ПЕРВЫЙ. Позвольте.

Извернувшись, смотрит в бинокль.

ВТОРОЙ. Ну?

ПЕРВЫЙ. Да. Это он.

ТРЕТИЙ. Кто?

ПЕРВЫЙ (глядя в бинокль). Надо же, какой.

ВТОРОЙ. Зачем пугать, мне и так страшно!

ПЕРВЫЙ. Пришел все-таки.

ТРЕТИЙ. Да кто пришел-то?!

ПЕРВЫЙ. Он самый. Нам всем.

ТРЕТИЙ. По-русски скажи!

ПЕРВЫЙ (указывая в зрительный зал). Здесь дамы.

ТРЕТИЙ. Где? ПЕРВЫЙ. А вон.

Все трое начинают рассматривать партер.

ВТОРОЙ (кому-то в зале, удивленно). О! сколько лет, сколь­ко зим... (Женщине в зале.) Какие планы на вечер?

ПЕРВЫЙ (Второму). Какие планы? Нам же пришел.

ВТОРОЙ. Ах, да. (Женщине в зале.) Извините, в другой раз.

ТРЕТИЙ. Да кто пришел-то?

Второй шепчет Третьему в ухо.

Третий ржет, осекается, смотрит на Первого. Первый кивает.

ТРЕТИЙ. Что, серьезно?

ПЕРВЫЙ. Когда я шутил?

ВТОРОЙ. Ага. Подкрался незаметно...

ТРЕТИЙ. И что — вот прямо всем?

ВТОРОЙ. Сам-то как думаешь?

ТРЕТИЙ. А он уже вот совсем пришел? Или я успею на ры­балку?

ВТОРОЙ. Достал ты со своей рыбалкой!

ПЕРВЫЙ (смотрит в бинокль). Входит.   Осматривается.

ВТОРОЙ. А это точно — он?

ПЕРВЫЙ. Что я, по-вашему, не знаю, как он выглядит?

ТРЕТИЙ. Я в отпуске! Меня нет! Ничего не знаю!

Накрывается газетой.

ВТОРОЙ (Первому). Дайте посмотреть.

ПЕРВЫЙ. Вы что, мне не верите?

ВТОРОЙ. Как вам не верить! Просто хочу посмотреть.

ПЕРВЫЙ. Подойдет, рассмотрите.

ВТОРОЙ. Это грубо. (Пауза). И что теперь?

ПЕРВЫЙ. Ничего.

ВТОРОЙ. Наши действия?

ПЕРВЫЙ. Вводим в действие план Б.

ВТОРОЙ. А что за план?

ПЕРВЫЙ. Ждем.

ВТОРОЙ. Понял.

Отхлебывает из чашечки кофе. Пауза.

ВТОРОЙ. Как ни в чем не бывало?

ПЕРВЫЙ. Да. Не придавая значения.

ВТОРОЙ. Хорошо.

Достает миниатюрный плеер, включает. Оттуда льет­ся мягкая музыка.

Второй начинает покачиваться под музыку. Через ка­кое-то время, не переставая смотреть в бинокль, начи­нает покачиваться Первый.

Третий смотрит с ужасом.

ГОЛОС ИЗ ПЛЕЕРА (после музыки, бархатно). Релакс FM.

Вечернее настроение.

ВТОРОЙ (Первому). Хорошо, правда?

ПЕРВЫЙ. Да. Вставило.

ВТОРОЙ. Идет он? ПЕРВЫЙ. Сами-то как думаете?

ВТОРОЙ. Не придаем значения? ПЕРВЫЙ. Как ни в чем не бывало.

ВТОРОЙ (Третьему). Что там пишут?

ТРЕТИЙ. Коркина ушла от Маркина.

ВТОРОЙ. Совсем?

ТРЕТИЙ. Совсем.

ВТОРОЙ. Кошмар. К кому ушла, не пишут?

ТРЕТИЙ. К Соркину!

ВТОРОЙ. Потрясающе... Еще какие еще новости?

ТРЕТИЙ. Волнения в Африке.

ВТОРОЙ. Глупо. (Первому). Чего волноваться, если ты все

равно в Африке? (Третьему). Что еще слышно?

ТРЕТИЙ. Потепление, до плюс пятнадцати.

ВТОРОЙ. Когда?

ТРЕТИЙ. Завтра.

ВТОРОЙ. Так далеко — нам уже не надо. Пауза.

ВТОРОЙ. Он идет там или как?

ПЕРВЫЙ. Идет. Просто очень медленно. Чтобы никого не пропустить. Третий вдруг хохочет.

ВТОРОЙ. Что?

ТРЕТИЙ (хохоча, тычет в газету). Анекдот!

ВТОРОЙ. Смешной?

ТРЕТИЙ. Про Америку. Какие они там все козлы.

ВТОРОЙ. А-а. Это смешной, да.

Пауза.

ВТОРОЙ. Нет, все-таки интересно... Ну вот просто любопыт­но.   Что теперь?

ПЕРВЫЙ. Вам же сказано: план Б! Сидим, ждем.

ВТОРОЙ. Признаться, я не хочу.

ПЕРВЫЙ. Кто хочет-то? Надо.

ВТОРОЙ. Мне — не надо.

С хрипом бьют часы — удар и «ку-ку». Пауза.

ВТОРОЙ. А если перевести стрелки?

ПЕРВЫЙ. Куда?

ВТОРОЙ. Назад на пару суток.

ПЕРВЫЙ. И что?

ВТОРОЙ. Как «что»? У нас появится время для маневра! А про­странство у нас уже есть.

ПЕРВЫЙ. Пространства у нас — девать некуда. Хотите сде­лать ноги?

ВТОРОЙ. Разумеется!

ПЕРВЫЙ. Дайте вашу руку, вы честный человек!

Второй протягивает руку Первому, и тот пожимает ее.

Второй пытается отнять руку, но не может.

Дергает несколько раз — безуспешно.

ПЕРВЫЙ. Мы будем вместе до гроба, правда?

Второй еще несколько раз пытается освободить руку,

потом вздыхает.

ВТОРОЙ. Видимо, да...

Первый отпускает его руку.

ПЕРВЫЙ (после паузы, глядя вдаль в бинокль). Вы меня лю­бите?

ВТОРОЙ. Очень. Идет?

ПЕРВЫЙ. Приближается...

Пауза.

ВТОРОЙ. А давайте его не пустим!

ПЕРВЫЙ. Как это?

ВТОРОЙ. Ну не пустим, и все! В конце концов, его нет в спи­ске приглашенных.

ТРЕТИЙ. Да! Правильно! У нас закрытый этот... корпора-тив!

ПЕРВЫЙ. Что у нас? ТРЕТИЙ. Корпоратив!

ВТОРОЙ. Я считаю: нет в списке — гуляй!

ПЕРВЫЙ. Мы у него в списке!

ВТОРОЙ. Ну и что? Нас много, а он один.

ПЕРВЫЙ. Да, но очень большой... Очень.

Пауза.

ВТОРОЙ. Дайте все-таки посмотреть.

ПЕРВЫЙ. Нате.

ВТОРОЙ (посмотрев). Да. Действительно, полный...

ПЕРВЫЙ. Здесь дамы!

ТРЕТИЙ. А меня нет!

ПЕРВЫЙ. Верните прибор.

Отбирает у Второго бинокль, смотрит. Пауза.

ВТОРОЙ. Идет?

ПЕРВЫЙ. Если остановится, скажу.

ВТОРОЙ. Что же делать?

ПЕРВЫЙ. Да все мы сделали уже! Сиди, жди результата...

ВТОРОЙ. Но я же не могу просто так сидеть!

ПЕРВЫЙ. Ну займись чем-нибудь. Трудоголик...

Второй вынимает пилку для ногтей и начинает поли­ровать ноготь.

Пауза.

ТРЕТИЙ. Никто не знает? — конец света, вторая буква «п».

ВТОРОЙ.Какая?

ТРЕТИЙ. Вторая.

ВТОРОЙ. Точно, вторая?

ТРЕТИЙ. Ага.

ВТОРОЙ. А сколько всего букв?

ТРЕТИЙ. Одиннадцать.

ПЕРВЫЙ. Многовато.

ВТОРОЙ (вскрикивает). А!

ТРЕТИЙ. Что?

ВТОРОЙ. Черт, заусенец! (Посасывает палец.) Салфетки нет?

ТРЕТИЙ. Откуда.

ПЕРВЫЙ (не отрываясь от бинокля). У меня пистолет есть.

ВТОРОЙ. Зачем?

ПЕРВЫЙ. Ну вдруг.

ВТОРОЙ. Спасибо.

Сосет палец. Первый смотрит в бинокль, Третий в газе­ту. Пауза.

ПЕРВЫЙ. Апокалипсис.

ТРЕТИЙ. Что?

ПЕРВЫЙ. Одиннадцать букв, вторая «п».

ТРЕТИЙ. Как?

ПЕРВЫЙ. А-по-ка-лип-сис. «Конь бледный.»

ТРЕТИЙ (глядя в клетки кроссворда). Конь не влезает.

ПЕРВЫЙ. А ты — без коня, пешком. А-по-ка-лип-сис!

ТРЕТИЙ (записывает). Влезло. Тютелька в тютельку! Класс!

Пауза.

ВТОРОЙ. Простите... А какой он из себя?

ПЕРВЫЙ. Кто?

ВТОРОЙ. Ну этот... Который нам пришел. Шесть букв.

ПЕРВЫЙ. А-а. Ну такой... Полный!

ВТОРОЙ. Что-нибудь говорит?

ПЕРВЫЙ. Чего ему разговаривать.

ТРЕТИЙ (закрывая газету). Нет! Так нельзя!

ВТОРОЙ.Да!

ТРЕТИЙ. Давайте рассуждать логически!

ВТОРОЙ. Да! Давайте!

ТРЕТИЙ. Во-первых: за что?

ВТОРОЙ (Первому). Да! За что?

ПЕРВЫЙ. Нас? ТРЕТИЙ. Меня.

ПЕРВЫЙ. Тебя — за все!

ТРЕТИЙ. Меня вообще нет! Я в отпуске! У меня рыбалка!

ВТОРОЙ. Счастливчик.   (Первому). Идет?

ПЕРВЫЙ. На нас смотрит.

ТРЕТИЙ. Меня нет!

Резкий зуммер телефона. Пауза. Все смотрят на аппа­рат в будке.

ТРЕТИЙ. Меня — нет!

ВТОРОЙ. Так никого нет... Зуммер продолжается.

ВТОРОЙ. А это вообще не нас.

ПЕРВЫЙ. А кого?

ВТОРОЙ. Не туда попали.

Зуммер звучит еще несколько раз и заканчивается.

ВТОРОЙ (выдыхает с облегчением). Ф-фу...

Тут же начинают протяженно шипеть часы — и снова бьют один раз. После удара раздается «ку-ку».

ВТОРОЙ. Слушайте, нет, ну что это такое!

ПЕРВЫЙ. Лечи нервы.

ВТОРОЙ. Нет, ну так же нельзя! Жили, жили, все вроде ниче­го... И вдруг раз, и нате! Чего это он — вдруг?

ПЕРВЫЙ. Ничего не вдруг! Давно ждали. Все не шел.

ВТОРОЙ. Но как-то не вовремя... Я фьючерсов прикупил...

ТРЕТИЙ. Кого?

ВТОРОЙ. Долго объяснять.

ТРЕТИЙ. А ты продай!

ВТОРОЙ. Кому?

ТРЕТИЙ. Мне.

ВТОРОЙ. Зачем тебе фьючерсы?

ТРЕТИЙ. В хозяйстве пригодится.

ВТОРОЙ. Ты что, не понял? Нам всем.

ПЕРВЫЙ. Здесь дамы.

ВТОРОЙ. Хрен с ними, с дамами! Причем тут теперь!.. И по­том: дамам тоже пришел он же...


Третий вдруг смеется.

ПЕРВЫЙ. Что такое?

ТРЕТИЙ. Про тещу вспомнил. (Смеется.)

ПЕРВЫЙ (Второму). Идиот.

ТРЕТИЙ. Вот бы посмотреть!

ВТОРОЙ. Поторопись.

ТРЕТИЙ. А точно, ей — тоже?

ПЕРВЫЙ. Да! Всем так всем.

ТРЕТИЙ (мрачнея). И мне?

ПЕРВЫЙ . Идиот.

ТРЕТИЙ. Ничего не идиот! Просто — ну вдруг: всем — он, а мне — нет!

Пауза.

ВТОРОЙ. Чего это вдруг тебе — нет?

ТРЕТИЙ. А так!

ПЕРВЫЙ. Тебе — первому!

ТРЕТИЙ. Интересно! Чего это мне первому? Вы бла-бла-бла, вперед-вперед, яхты с мигалками, а мне — первому?

ПЕРВЫЙ. А кто мне все яйца вылизал, чтобы я вперед-вперед?

ТРЕТИЙ (на Второго). Он.

ВТОРОЙ.Я?

ТРЕТИЙ. А кто же?

ВТОРОЙ. Просто я был ближе. Мне деваться было некуда.

ПЕРВЫЙ (Второму). Ты моя радость... (Третьему.) И по­том, я же его пытал.

ВТОРОЙ (радостно). Да! Больно было-о!

ПЕРВЫЙ. Еще бы. Он же у нас это...

ВТОРОЙ. Жертва авторитаризма!

ПЕРВЫЙ. Вот! Он лизал и страдал. А ты сам прибежал

и с поднятой рукой подпрыгивал.

ТРЕТИЙ. Ни фига себе! А кто мне обещал вперед-вперед?

ПЕРВЫЙ. А что я должен был тебе обещать? Назад-назад?

ТРЕТИЙ. Это нечестно!

ПЕРВЫЙ. «Нечестно».   Руки растут из.

ВТОРОЙ (ядовито). Здесь да-амы...

ПЕРВЫЙ. .из бедер! Пальцы заточены под стакан, в голове ботва, а зарплату ему подавай! Всю кормушку выжрали.

ТРЕТИЙ. Я выжрал кормушку?

ПЕРВЫЙ. А кто же?

ТРЕТИЙ. Что ж мне — голодать, когда вы там «вперед-вперед»?

ПЕРВЫЙ. Ну вот и встречай теперь... (Смотрит в бинокль.)

На тебя смотрит.

ТРЕТИЙ. Я маленький человек! Я делал, что все!

ВТОРОЙ.А все?

ТРЕТИЙ. А все делали, что я!

ПЕРВЫЙ (Второму). Это не страна, это детский сад какой-то!

ВТОРОЙ. Стадо баранов. Ильина не читали...

ТРЕТИЙ. Ага! Мы, значит, бараны, а вы, значит, элита!

ВТОРОЙ. Разумеется.

ТРЕТИЙ. Нам, значит, цирк с конями, а вам — список «Форбс»!

ПЕРВЫЙ. Так получилось.

ВТОРОЙ (Первому). Кстати, могли бы поделиться.

ПЕРВЫЙ. Нашли время.

ВТОРОЙ. А что! Вдруг: всем — он, а мне — нет?

Сам нервно смеется. Следом начинает смеяться Первый. Некоторое время они оба смеются, хлопают друг друга по ладошкам и коленям... За этим занятием их застига­ет звук залпа; через секунду раздается взрыв.


Все трое падают на пол. Сверху косо выпадает и засты­вает кусок балки, осыпается штукатурка. Все продолжают лежать. Пауза.

ВТОРОЙ. Коллеги! Предлагаю обсудить создавшуюся ситуа­цию в концептуальном ключе.

ПЕРВЫЙ. Да. Надо признать, положение дестабилизирова­лось. Ваше мнение?

ТРЕТИЙ. Блять! Довели, суки. Довели, а? Поубивал бы.

ПЕРВЫЙ. Это контрпродуктивно.

ВТОРОЙ. А что вы предлагаете?

ПЕРВЫЙ. По-моему, самое время приступить к реформам.

ВТОРОЙ. Сейчас?

ПЕРВЫЙ. Да. Вы как насчет модернизации?

ВТОРОЙ. Я — неплохо.

ПЕРВЫЙ. Думаю, пришла пора задействовать весь потенциал!

ВТОРОЙ. Чей?

ПЕРВЫЙ (на Третьего). Его.

ТРЕТИЙ. Суки!

Новый разрыв. Что-то снова рушится и отваливается...


ПЕРВЫЙ. Да! Инновации. Я думаю, это именно то, что нам сейчас надо. Вы любите инновации?

ВТОРОЙ. Уже да.

ПЕРВЫЙ. Сильно?

ВТОРОЙ. Жить не могу!

ПЕРВЫЙ. Вашу руку!

ВТОРОЙ. Не надо.

ПЕРВЫЙ. Надо. А то знаю я вас...

ВТОРОЙ. Да здесь я, здесь.

ПЕРВЫЙ. Поедем в Давос, засрем им мозги...

ВТОРОЙ. Тут дамы.

ПЕРВЫЙ. Пускай привыкают. Засрем мозги, возьмем креди­тов, проскочим.

ВТОРОЙ. Хорошо бы.

ПЕРВЫЙ. Всегда проскакивали и сейчас проскочим.

ВТОРОЙ. А Давос — это в какую сторону? ПЕРВЫЙ. Неважно. Главное, что — отсюда...

ВТОРОЙ. А куда?

ПЕРВЫЙ (сориентировавшись по солнцу, показывает). Туда.

ВТОРОЙ. А этот — где?..

ПЕРВЫЙ. Этот — там.

ВТОРОЙ. Кто ближе, не посмотрите?

ПЕРВЫЙ (посмотрев туда и сюда). Не Давос.

ТРЕТИЙ. Преступный режим — к ответу!

ПЕРВЫЙ (Второму). Что он сказал?

ВТОРОЙ. Он сказал: преступный режим — к ответу...

ПЕРВЫЙ (Третьему). Все сказал?

ТРЕТИЙ. Нет. Еще это.   Коррумпированное правительство —

под суд!

ПЕРВЫЙ. Это то же самое.

ТРЕТИЙ. Да?

ПЕРВЫЙ. Ага. Просто другими словами.

ТРЕТИЙ. Неважно. Главное, чтобы все знали, а главное — он... (Кричит вдаль.) Я сам по себе! Я не имею никако­го отношения к проворовавшейся клике негодяев! (Сам удивляется.) Опа! Как сказал...

ПЕРВЫЙ. Кто это его научил?

ВТОРОЙ. Я думаю, американцы.

ПЕРВЫЙ. Да?

ВТОРОЙ. Ну а кто же.

ТРЕТИЙ. Свободу узникам совести, то есть мне! Народ про­тестует! То есть я.

ПЕРВЫЙ. Кто он?

ВТОРОЙ. Он говорит: народ.

ПЕРВЫЙ. Опять? ВТОРОЙ. Да.

ПЕРВЫЙ. А мы кто?

ВТОРОЙ. Не будем обобщать. Вы — преступный режим...

ПЕРВЫЙ. Я? ВТОРОЙ. Да.

ПЕРВЫЙ. А вы?

ВТОРОЙ. А я — свободный интеллектуал. Жертва авторита­ризма.

ПЕРВЫЙ. И давно вы свободны?

ВТОРОЙ. А вот как вы меня с финансирования сняли, с тех пор и свободен.

ПЕРВЫЙ. Мало я вас дрючил.

ВТОРОЙ. У меня все записано.


Новый разрыв, еще и еще. Что-то рушится, отвалива­ется, сыплется...

Пауза, тишина.

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Сортировочная, резерв, третий — на пятый путь.

ВТОРОЙ. В каком смысле?

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Зинатуллин, оглох, что ли? Третий — на пя­тый путь!

ВТОРОЙ. Где мы?

ПЕРВЫЙ. Это не Давос.

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Зинатуллин, твою мать, работать будешь?

 ВТОРОЙ. Тут кто-то еще работает, надо же.


Новый разрыв, что-то падает.

ПЕРВЫЙ (Второму). Погляди, этот жив там? Чего-то он за­молчал.

ТРЕТИЙ. Коррупционный режим — к ответу!

ПЕРВЫЙ. Ну слава богу...

ТРЕТИЙ. Долой!

Хрип часов, удар и «ку-ку».

ТРЕТИЙ. Долой! ЧАСЫ. Ку-ку!

ТРЕТИЙ. Долой! ЧАСЫ. Ку-ку!

ТРЕТИЙ. Долой! ЧАСЫ. Ку-ку!

ТРЕТИЙ. Долой! ЧАСЫ. Ку-ку!

ТРЕТИЙ. До.

Закашливается, Второй бьет его по спине. Часы, помол­чав, бьют одно «ку».

ТРЕТИЙ (прокашлявшись). Спасибо.

ВТОРОЙ. Эк тебя... пробило...

ТРЕТИЙ. Который час?

ВТОРОЙ. Не считал.

ТРЕТИЙ. Мне, главное, не опоздать на рыбалку.

ВТОРОЙ. Договорились! Я с тобой.

ТРЕТИЙ. На фига ты мне на рыбалке?

ВТОРОЙ. Будем мотать удочки вместе.

ПЕРВЫЙ. Лежать, тварь!

ТРЕТИЙ и ВТОРОЙ (хором). Лежу.

Переглядываются.


Сильный разрыв совсем близко. Дранка сыплется прямо им на головы. Пауза.

ПЕРВЫЙ. Какая тишина. Прямо как в морге.

ВТОРОЙ. Давно хотел вам сказать: неприятный вы человек!

ПЕРВЫЙ. Я не человек.

ВТОРОЙ. А кто?

ПЕРВЫЙ. Я символ.

ВТОРОЙ. А почему тогда мы лежим?

ПЕРВЫЙ. В настоящий момент я символизирую лежа.

ВТОРОЙ. Что вы символизируете, в настоящий момент, лежа?

ПЕРВЫЙ. В настоящий момент, лежа, я символизирую нашу общую готовность стойко переносить временные труд­ности.

ВТОРОЙ. Это не временные трудности. Это окончательный.

ПЕРВЫЙ. Да! Но я предлагаю сохранять позитивный настрой.

ВТОРОЙ. Как?

ПЕРВЫЙ. Очень просто. Во-первых, ввести расстрел за анти­правительственные настроения.

ВТОРОЙ. А во-вторых?

ПЕРВЫЙ. Во-вторых, повесить оставшихся.

ТРЕТИЙ. А давайте не вставать. Может, он нас не увидит?

ПЕРВЫЙ. Почувствует.

ТРЕТИЙ. Как?

ПЕРВЫЙ. По запаху.

ВТОРОЙ. Да, действительно... Какой гад это сделал?

ТРЕТИЙ. Что вы на меня-то смотрите? Друг на друга смотри­те!

ВТОРОЙ. Да. Это коллективное...

ПЕРВЫЙ. Ага. Бессознательное.

 ВТОРОЙ. Что будем делать?

ПЕРВЫЙ. Предлагаю поискать национальную идею.

ВТОРОЙ. Где?

ПЕРВЫЙ. Тут.

ТРЕТИЙ. У меня нет.

ПЕРВЫЙ. Вы просто плохо искали. Что-то должно нас объеди­нять!

ВТОРОЙ. Запах.

ПЕРВЫЙ. Это само собой. Плюс, я думаю, духовность.

ТРЕТИЙ. Нахер, нахер, я на рыбалку!

ПЕРВЫЙ. Хорошо, духовность — и рыбалка. Здоровый об­раз жизни и твердые нравственные ориентиры! Право­славие надо подтянуть, как вы считаете?

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Зинатуллин! Зинатуллин, твою мать, гони на девятый путь! На девятый!

ПЕРВЫЙ. Да! Традиции и новаторство!


Залп, разрыв.

Мультикультурный подъем!


Треск электричества, свет начинает дрожать.

Дисциплина и духовность!


Свет гаснет. Полная темнота.

ГОЛОС ТРЕТЬЕГО (после паузы). Ни фига себе баян.

ГОЛОС ВТОРОГО. Спички есть?

ГОЛОС ТРЕТЬЕГО. Есть. Сейчас...

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Зинатуллин!

ГОЛОС ТРЕТЬЕГО. Нашел.

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Уроды! Кто вырубил питание?

Третий чиркает спичкой.

ТРЕТИЙ (Второму). Привет.

ВТОРОЙ. Здорово, коли не шутишь.

ТРЕТИЙ. Духовность! Ты там живой?

Пауза. Третий всовывает спичку в темноту.

ТРЕТИЙ. Вот гад, а?

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Даю аварийный.

Свет, потрескивая и дрожа, включается. Первого на сце­не нет.

ВТОРОЙ. Так я и думал. Символ, бля.

ТРЕТИЙ. Во скорость!

ВТОРОЙ. Инновации.   Небось, уже в Женеве.

Зуммер телефона. Еще раз, и еще.

ВТОРОЙ.Это нас?

ТРЕТИЙ. Не знаю.

ВТОРОЙ. Подойдите.

ТРЕТИЙ. Вам ближе.

Второй ползком достигает телефонной будки, снимает

трубку.

ВТОРОЙ. Алло! Да...

Слушает, потом вешает трубку, гудящую короткими гудками.

ТРЕТИЙ. Это был — он? (Показывает на место, где лежал Первый.)

ВТОРОЙ. Да.

ТРЕТИЙ. Что он сказал?

ВТОРОЙ. Он сказал, что верит в разум народа и его добрую волю.

ТРЕТИЙ. Все?

ВТОРОЙ. Нет. Еще сказал: берегите Россию!

ТРЕТИЙ. Кто «берегите Россию»?

ВТОРОЙ. Ну не я же.

ТРЕТИЙ. Я?

ВТОРОЙ. Разумеется вы. Я просто недостоин этой чести. И по­том, мне тоже пора.

ТРЕТИЙ. Погодите!

ВТОРОЙ. Ждать не имеет смысла. (Смотрит в бинокль.) Опа.   Поверите ли, просто совсем никакого смысла тут оставаться. Удачной рыбалки.

ТРЕТИЙ. Стойте! А эта... как же эта?

ВТОРОЙ. Кто?

ТРЕТИЙ. Ну вот мы тут искали.

 ВТОРОЙ. Национальная идея?

ТРЕТИЙ. Да!

ВТОРОЙ. Знаете, я подумал: либо здоровый образ жизни, либо нравственные ориентиры. У вас шенген есть?

ТРЕТИЙ. Нет.

ВТОРОЙ. Тогда вам остаются нравственные ориентиры. (Ука­зывая на тазик и крышу.) Слушайте, как надоел этот звук! Вы бы починили наконец, а? Что за народ... Уползает на четвереньках.


Долгое шипение часов, удар и «ку-ку».

Третий осторожно подползает к биноклю, крестится, смотрит, кричит в ужасе.

ТРЕТИЙ. А-а!

Переворачивает бинокль другим концом, смотрит, вы­дыхает с облегчением, улыбается.

Меня нет! Я — на рыбалке!

Разматывает удочку, развинчивает баночку с нажив­кой, снаряжает снасть. Забрасывает, сидит.

ГУЛКИЙ ГОЛОС. Вань цянь жунь даолянь хань минь! Повто­ряю: вань цянь жунь даолянь хань минь.   Зинатуллин, кунь сяо, тваю мать!

Пауза.

Медленно вплывает звук поземки.

Третий съеживается, закутываясь в малахай.


Сзади незаметно входит ЧЕТВЕРТЫЙ.

Можно даже сказать: подкрадывается.

Огромный небритый детина — впрочем, ничего инфер­нального.

Бесшумно пересекает сцену и тихо садится рядом с Тре­тьим.

Третий поворачивается и наконец замечает Четвертого.


ТРЕТИЙ (после паузы). Добрый день.

ЧЕТВЕРТЫЙ. Разве?

Неторопливо разматывает свою удочку и забрасывает ее.

Пауза.


ТРЕТИЙ. Это — вы?

ЧЕТВЕРТЫЙ. Ну я.

ТРЕТИЙ. А когда?..

ЧЕТВЕРТЫЙ. Так уже.

ТРЕТИЙ. Да? И что?

ЧЕТВЕРТЫЙ (пожимая плечами). Ничего. Всё. (Замечает партер.) О, и вы здесь! Как кстати.

Звук поземки. Сидят. Занавес.


Февраль-март 2011


Примечания

1

Неснятое кино. М.: Corpus, 2010.

2

Роли Ларисы и Маши Каминской исполняет одна актриса.

3

В пьесе использован сюжетный мотив пьесы Джэффа Бэйрона "Приходящий мистер Грин"


home | my bookshelf | | Текущий момент и другие пьесы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу